Гусев, Валерий Кимович (1950) – советский и российский мастер боевых искусств, основатель российской ветви школы боевого ушу «Западный дракон». Единственный человек, осужденный в советское время по уголовной статье «незаконное преподавание карате» (при том что он занимался не карате, а кунг-фу).

Родился в 1950 г. в Калининграде, заниматься кунг-фу начал с 1969 г. в секции китайского учителя Ся Туна. Участвовал в спортивных соревнованиях до 1981 г. В 1983 г. был осужден по уголовной статье 219 «прим» УК РСФСР и отбыл четыре года семь месяцев тюремного заключения.

C 1989 г. – глава судейской Коллегии Всесоюзной федерации ушу, вице-президент Федерации ушу г. Москвы, председатель тренерского совета. Руководитель боевой школы ушу «Западный дракон».

Прусские язычники между тем стойко сопротивлялись попыткам их окрестить. Миссионерская активность вызвала в Пруссии ответную реакцию. В 1224 г. пруссы перешли Вислу и сожгли и разграбили несколько католических монастырей. Походы польских князей против соседей-язычников терпели неудачи, ответные набеги пруссов на пограничные польские земли несли им разорение и грабежи. Князь Конрад Мазовецкий вынужден был откупаться, чтобы хоть как-то обезопасить свои земли от постоянных нападений племен с востока.

Польский князь пробовал даже организовать орден для борьбы с пруссами – так называемый «орден рыцарей Христовых» составили примерно два десятка немецких рыцарей. Однако большую часть времени эти рыцари проводили в укрепленном замке Добжынь: «…и так враждебны были пруссы этим братьям, что редко кто из них отваживался появляться за пределами замка…».

И тогда польский принцепс вспомнил о тевтонцах.

Тевтонский орден, как и прочие католические духовно-рыцарские ордена крестоносцев, появился на Святой земле. Он возник в 1189 г. как братство по уходу за ранеными крестоносцами при осаде Акры во время Третьего крестового похода. Основали его на свои средства незнатные участники похода – горожане Любека и Бремена для оказания помощи бедным и больным немцам. Первое время это госпитальное братство входило в структуру ордена госпитальеров (иоаннитов), а его руководитель был «магистром больницы» (Der Meister des Lazaretes). Но немецкие паломники старались держаться особняком от всех остальных и организовали свой госпиталь для поддержания раненых и больных. Со временем его взяла под патронаж церковь Святой Марии в Иерусалиме. В 1197 г. госпитальным братьям из Акры поручили оборону некоторых приграничных крепостей. Папа Иннокентий III (1198–1216), только что избранный на святой престол, издал буллу (19 февраля 1199 г.) о преобразовании общины при госпитале в монашеский орден. Орден получил устав тамплиеров, а его членов стали именовать «братья немецкого госпиталя Св. Марии в Иерусалиме» (fraters hospitalis sanctae Mariae Theutonicorum Ierosolimitanorum) или, сокращенно, «Тевтонский орден» (Ordo Theutonicorum).

Но после того, как в 1187 г. войска султана Салах ад-Дина (Саладина) захватили Иерусалим, никто из европейских королей уже не стремился участвовать в священных войнах за освобождение Гроба Господня. Затруднения в Святой земле почти сразу обратили внимание тевтонов на борьбу с европейскими язычниками.

Таков был исторический фон, когда в 1210 г. великим магистром ордена был избран 30-летний Германн фон Зальца (Hermann von Salza; ок. 1179–1239) – ловкий, дипломатичный и энергичный политик. Он понимал, что пребывать на Ближнем Востоке крестоносцам осталось недолго, и выбрал иную цель – создать орденское государство в Европе. Уже в 1226 г. Герман фон Зальца перенес деятельность ордена в Восточную Европу.

Сначала фон Зальца принял приглашение короля Андраша Венгерского перебазировать основные силы Тевтонского ордена в Трансильванию, но этот альянс оказался непрочным и недолговечным – король изгнал тевтонцев из своей страны.

И тут зимой 1225–1226 г. к крестоносцам прибыло польское посольство от князя Конрада Мазовецкого, чьи земли безнаказанно грабили язычники. Поляки предложили Немецкому ордену в дар Кульмскую землю[3] и другие прусские территории, которые рыцарям предлагалось покорить и уже самостоятельно держать в узде язычников. Был составлен договор, закреплявший прусские земли за крестоносцами «…со всеми правами и пользованием, …в вечном владении».

Чтобы подтвердить эту договоренность, император Священной Римской империи Фридрих II в марте 1226 г. издал «Золотую буллу», пожаловав ордену все завоеванные им у пруссов или полученные в дар земли. Так начала реализовываться мечта Германа фон Зальца об орденском государстве. Активность ордена переместилась из песков Палестины в леса Прибалтики.

Для начала великий магистр отправил к мазовецкому князю отряд во главе с рыцарем Конрадом фон Ландсбергом для выяснения всех обстоятельств дела на месте. Когда те прибыли к княжескому двору, на Мазовию[4] вновь напали пруссы. Тевтонским рыцарям представилась прекрасная возможность продемонстрировать свои боевые качества: «…пришло войско пруссов и разорило Польскую землю огнем и мечом. С этим войском …собрав вокруг себя множество поляков, мужественно вступили в сражение, но пруссы, оказывая сопротивление со своей стороны (а поляки бежали после первой же стычки), смертельно ранили братьев и, взяв в плен и уведя вождя войска поляков, убили многих людей…».

◾ Петер Янссен. Фридрих II освобождает тевтонских рыцарей. XIX век

12 сентября 1230 г. папа Григорий IX призвал к крестовому походу против пруссов жителей северо-восточных германских земель, а также поляков, померанцев и других славян-католиков. Папа издал буллу, утвердив передачу Тевтонскому ордену и Кульма, и прав на все будущие завоевания в земле язычников. В северных крестовых походах, как и в ближневосточных, крестоносцы получали отпущение грехов. Продолжались они 60 лет.

В 1231 г. ландмейстер Пруссии – главный орденский руководитель на этих еще не завоеванных землях – Генрих фон Балк с небольшим отрядом тевтонцев переправился на лодках через Вислу и добрался до прусского святилища. Крестоносцы окружили капище рвом и валом, повесили на дубе, которому поклонялись язычники, свою хоругвь. Им удалось отбить все атаки пруссов, стремившихся уничтожить дерзких пришельцев. Спустя несколько месяцев на этом месте были заложены замок и город Торн (Торунь). Отсюда рыцари постепенно продвигались вглубь Пруссии.

В 1234 г. Тевтонский орден поглотил остатки малочисленного Добринского ордена, а в 1237 г. – ордена меченосцев. Поглощение ордена меченосцев принесло Тевтонскому ордену земли Прибалтики.

На те земли языческой Пруссии, где сегодня расположена Калининградская область, Тевтонский орден вышел во время Третьего крестового похода. Еще до основания Кёнигсберга тевтонцы построили в стратегически важном месте Помезании замок Эльбинг (1237), ставший базой их экспансии. Выгодное географическое расположение сделало его первым и главным морским портом будущего государства. В 1239 г. крестоносцы взяли прусский замок Хонеда в Натангии и назвали его Бальга. Он стал первым рыцарским замком на территории будущей Восточной Пруссии. Следом ландмайстер фон Балк заложил замки Мариенвердер, Кульм и другие.

Это был убедительный в своей последовательности план: орден шаг за шагом расширял сферу своего влияния до берегов реки Прегель/Преголя, а оттуда – дальше вглубь страны. И каждый такой шаг сопровождался возведением укрепленных замков. Схема поступательного завоевания земель была многократно отработана. Первоначально на границе вражеской территории строился замок, потом на расстоянии дня пути вглубь вражеской территории строился второй замок и т. д. Крепости служили опорными пунктами рыцарей, возводились быстро, так как строились из дерева, а пустоты заполнялись камнями и землей. Так возникла укрепленная сеть замков по всей Пруссии, многие из этих крепостей впоследствии переросли в города. К началу 40-х гг. XIII в. орден прочно закрепился в земле Кульмской и Хелмской, а также в собственно прусских землях: Натангии, Бартии, Вармии, Погезании и Помезании.

◾ Найстарская панорама замка Эльбинга (Эльбонга). 1554 год

На землях Пруссии крестоносцы построили около 90 укрепленных замков. Десять из них хорошо сохранились до нашего времени и восстановлены, 13 находятся в состоянии руин. Еще полтора десятка полностью разрушены.

Необходимость строительства замков на захваченных территориях оговаривал и устав Тевтонского ордена, по которому орденские братья могли ночевать только в замках и нигде более. Так орден мог контролировать соблюдение братьями монашеских обетов и прежде всего обета безбрачия.

Отец этого плана, верховный магистр ордена Германн фон Зальца, намеревался закрепить за орденом обширные владения, обеспечивающие ему и независимость, и перспективы на будущее. Это сегодня для нас понятия «Тевтонский орден» и «Пруссия» слились в единое целое, но так случилось в результате долгого исторического процесса. Завоевание Пруссии было результатом крестовых походов, а на идее крестовых походов строилась вся политическая идеология позднего Средневековья. Экспансия ордена происходила с согласия императора, с благословения папы, то есть пользовалась поддержкой духовной и политической власти своей эпохи.

Практически все современные историки подтверждают, что покорение язычников шло мечом и кровью. Об этом писал еще в 1828 г. кёнигсбергский профессор, историк XIX века Йоханнес Фохт[5], отмечавший, что «меч принудил исконное население Пруссии к повиновению. Орден стал полноправным и единственным правителем и собственником их земель, новые отношения… он строил, руководствуясь своими желаниями, интересами и силой…».

В основе отношений ордена с местным населением лежало право на землю. Орден выступал как неограниченный владелец всей прусской земли (это было зафиксировано сначала в Кульмской грамоте 1233 г., а затем и в договоре с пруссами в 1249 г.). Речь шла не только о крещении, смене религии, – речь шла о потере вождями прусских племен власти и территорий. Все это привело к первому крупному восстанию против крестоносцев.

Это восстание весной 1242 г. явилось ответом на Третий крестовый поход в Пруссию 1239–1240 гг. Основной ареной боевых действий стали Кульмская земля, Помезания и Натангия. Фактическим вождем восстания стал восточно-поморский князь Святополк Великий. Он укрепил свои крепости на берегах Вислы, стал взимать пошлины с судов ордена, а позже приостановил и всю навигацию, отрезав замки крестоносцев от снабжения. Пруссы сначала опустошили орденские владения (Вармию, Бартию, Погезанию и Натангию), захватили и разрушили все орденские замки, только что сооруженные крестоносцами, истребив в них всех рыцарей и христиан. Уцелели только Бальга и Эльбинг. Затем повстанцы разорили Помезанию и Кульмскую землю, где также разрушили все замки и поселки крестоносцев. Устояли три замка – Торунь, Кульм и Реден. Согласно средневековому хронисту и брату-священнику Тевтонского ордена, автору «Хроники земли Прусской» Петру из Дусбурга, «они убили 4 тысячи, так что вся земля Прусская казалась обагренной кровью христианской».

Переломным моментом в борьбе с пруссами стал Четвертый крестовый поход 1246 г. Крестоносцы «вторглись в землю Помезании и, проходя мощным и грозным натиском, за 9 дней и ночей с великим воинством опустошили ее, так что не осталось в ней ни одного угла, где бы они не побывали с огнем и мечом». К 1247 г. Святополк признал свое поражение. К 1249 г. крестоносцы принудили пруссов, племена помезанцев, вармийцев и натангов к тяжелому Христбургскому миру. Орден закрепился в западных землях Пруссии, но тут же столкнулся с новым восстанием (1249–1254).

Пятый крестовый поход 1254–1255 гг. против «вероотступничества пруссов» был организован для покорения Самбии – самой богатой из прусских земель. Поход возглавил богемский король Оттокар II Пршемысл. Именно с его именем связано событие, для нас ключевое, – основание замка, а впоследствии и города Кёнигсберга. Участие самого могущественного правителя того времени придало неотвратимости «блицкригу» ордена.

◾ Вацлав Брожик. Прощание Оттокара. 1874 год

Пршемысл Оттокар II (1233 – 26 августа 1278) – король Чехии (с 1253), герцог Австрии (1250–1276). Один из самых могущественных и богатых монархов своего времени, носил прозвище «Король Железный и Золотой». В 1254 г. по предложению папы римского вышел в крестовый поход на язычников Пруссии. Во время похода в январе 1255 г. заложил крепость Кёнигсберг («Королевская гора»).

В 1255 г. крестоносцы сожгли и сровняли с землей крепость Твангсте, основанную пруссами в VI в. Король Оттокар, искушенный военачальник, оценил перспективы места: возвышенность в нижнем течении реки Преголи, рядом с переправой, в точке пересечения торговых путей, позволяла контролировать всю округу – и торговлю, и перемещения войск.

На этом холме Оттокар и великий магистр Тевтонского ордена Поппо фон Остерна заложили орденскую крепость Кёнигсберг (чеш. Královec), названную «Королевской горой» в честь богемского короля.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Король отдал братьям-рыцарям ордена оставшихся прусских заложников, сам взошел на гору и советовал братьям основать на этом месте замок для защиты истинной веры. Он отдал им совет и план на строительство. Он оставил братьям ордена прекрасные королевские подарки. Посчитав святой обет полностью исполненным, король возвратился в свое королевство. В походе он потерял только несколько своих рыцарей».

ПЁТР ИЗ ДУСБУРГА,Хроники земли Прусской

Как видно из записи хрониста, вождь крестового похода не присутствовал при закладке Замка. Покидая Пруссию в январе 1255 г., он выбрал только место для христианской крепости. Его политические амбиции распространялись гораздо дальше этих провинциальных земель. Поход в Пруссию был для Оттокара Пршемысла лишь эпизодом в борьбе за чешскую или, возможно, за имперскую корону. Со стороны магистра назвать крепость в честь союзника-короля было актом дипломатической вежливости. Так чех Оттокар Пршемысл стал патроном Кёнигсберга, и город всегда чтил его память.

Память об основателе города была закреплена в городском гербе, составной частью которого стала красная «богемская» корона.

Король Оттокар II изображен и на самой древней (1360 г.) из сохранившихся до нашего времени печатей Старого города (Альтштадта) – как рыцарь в доспехах, держащий в руке скипетр с наконечником в форме лилии.

Отреставрированная в 2005 г. скульптура Оттокара на Королевских воротах – единственное его изображение, сохранившееся на территории Калининградской области.

Третье, самое отчаянное, восстание пруссы подняли 20 сентября 1260 г. под началом вождя племени натангов Геркуса Мантоса (немцы называли его Генрихом Монте). Впрочем, вождь – личность легендарная, никаких документальных сведений о нем практически нет, за исключением скупых сообщений вездесущего Петра из Дусбурга.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«После этой сечи наттанги, желая принести жертву богам, бросили жребий среди тевтонов, взятых там в плен, и он дважды выпал одному горожанину из Магдебурга, знатному и богатому, по имени Хиртцхальс; он, оказавшись в такой беде, просил Генриха Монте вспомнить о благодеяниях, какие он не раз оказывал ему в городе Магдебурге, и выручил бы его из этой беды. Услышав это, Генрих, сочувствуя, дважды выручал его. Но когда в третий раз жребий снова выпал ему, он не захотел, чтобы его спасли, но тут же, предлагая себя в добром исповедании жертвой Богу, был привязан к своему коню и сожжен».

ПЁТР ИЗ ДУСБУРГА,Хроники земли Прусской

И вот, согласно этому средневековому хронисту, в январе 1261 г. в битве при Покарвисе (рядом с современным поселком Ушаково) пруссы окружили внушительный отряд крестоносцев и разбили его. Пётр из Дусбурга отмечает, что в этом сражении были убиты многие христиане. Он также упоминает о многочисленных пленниках, среди которых был некий Хиртцхальс. Этот человек хорошо знал Мантоса-Монте во времена его юности.

Мантос еще в детстве был взят в заложники рыцарями тевтонского ордена как сын одного из прусских вождей. Братья ордена рассчитывали, что прусс, воспитанный в католичестве и принявший крещение, возглавит свое племя после смерти отца и будет служить ордену. Но они ошиблись.

И вот когда натанги, готовя жертвоприношения своим богам, выбрали с помощью жребия этого Хиртцхальса, он обратился с просьбой о помощи к вождю. Но Геркус не выручил его.

«Генрих и многие другие после клятвенно утверждали, что, когда этот горожанин, сожженный на коне, испустил дух, они видели, что из уст его вылетел белоснежный голубь», – пишет Пётр из Дусбурга.

После этого язычники осадили Кёнигсберг, но взять крепость не смогли. Война продолжалась еще десять лет и закончилась поимкой и казнью прусского полководца.

В 1994 г. на окраине пос. Междуречье Черняховского района Калининградской области по инициативе литовских общественных организаций был установлен памятник Геркусу Мантосу. Он представлял собою каменного ужа, разрубленного на три части. Надпись (на прусском, литовском, немецком и русском языках) на гранитной плите гласила, что на месте установки памятника в 1273 г. был казнен Геркус Мантос, борец за независимость прусских племен от Тевтонского ордена. Поскольку памятник был установлен литовской стороной самовольно, в нарушение действующего законодательства, то решением местных властей он был демонтирован.

Спорадические вспышки сопротивления пруссов продолжались до 1283 г. Восставшие так и не смогли взять рыцарские замки, и кроме того, в критический момент некоторые вожди перебежали на сторону ордена.

К середине XIII в. Тевтонский орден захватил почти половину всех земель Пруссии и присоединил к своим владениям в Прибалтике еще треть всех земель в Ливонии (владения бывшего ордена меченосцев). К концу XIII в. тевтонцы полностью захватят Пруссию, а в начале XIV в. – польское Поморье. Местное население было истреблено, кто выжил – бежали за Неман, оставшиеся подверглись германизации и были обращены в католицизм.

Завоеванные земли заселили колонисты – выходцы из различных областей Германии. Возникло огромное по меркам средневековой Европы единое орденское государство, включавшее почти все земли Прибалтики (за исключением Литвы). Это государство будет существовать в общей сложности 300 лет, прежде чем окончательно исчезнет с политической сцены Европы.

Под властью тевтонцев оказались два миллиона человек и более пятидесяти городов, которые вели обширную торговлю с Ганзейским союзом. Главными городами были Мариенбург, Кёнигсберг, Торн, Данциг и Кульм. К началу XV в. государство Тевтонского ордена простиралось по всей Прибалтике. Экспансия германцев на Восток была остановлена лишь в 1410 г., когда тевтонцы были разбиты в Грюнвальдской битве поляками и литовцами.

Как приличный средневековый город, Старый город (Альтштадт) получил городские стены. Отрезков стены было два – на востоке и на западе, на юге он был защищен рекой, а на севере – суровым Замком с прилегающими к нему постройками. Стены дополняли башни и городские ворота: западные – Штайнтор (Каменные ворота), восточные – Лёбенихтские, а перед Лавочным мостом (Крэмербрюке) находились Лавочные ворота (Крэмертор).

Большинство новых граждан города переселились сюда из Нижней Саксонии и Вестфалии, были выходцы и из других немецких земель – Померании и Мекленбурга, Силезии. Языком улицы был, по всей видимости, немецкий, но администрация активно пользовалась латынью – официальным языком ордена.

Переселенцы имели статус граждан. Коренные жители края, так называемые «не-немцы» – пруссы, не покинувшие родную землю, не имели права на получение гражданства в немецком Кёнигсберге, а получали только «квартиры» – место жительства – на городской территории, если они состояли на службе при Тевтонском ордене и если их «квартиры» находились в непосредственном владении ордена.

Наряду с Замковой слободой (Бургфрайхайт) к городу прилегали две орденские слободы – Заккхайм и Трагхайм. Там и жили люди, состоявшие на службе у ордена.

Города на землях ордена изначально закладывались для определенного количества граждан. Поэтому их строительство шло быстро и планомерно, в соответствии с типичным для всех восточных немецких поселений планом застройки «шахматная доска». Территория, отведенная под город, равномерно делилась на дворовые участки, и когда на плане все клетки были заняты, город считался как бы построенным. Увеличивать или уменьшать площадь дома за счет соседнего категорически запрещалось. Поэтому все дома были однотипными. Отклонения от плана допускались только если на пути встречалась гора или река.

Нельзя было увеличить и количество граждан города. Вновь прибывающие могли снять жилье или обосноваться у городских ворот, однако гражданских прав они тем самым не приобретали. Для этого необходим был новый правовой акт правителя, т. е. рядом со старым городом необходимо было заложить новый. Такой порядок на землях ордена отвечал представлениям того времени об урбанистике.

Со времени торжественной передачи гражданам города грамоты «хандфесте» прошло всего четырнадцать лет, когда выяснилось, что рядом со Старым городом пора возводить новый. Клетки «шахматной доски» городского плана были переполнены, и люди стихийно начали селиться в восточной части земельных владений Тевтонского ордена. Им тоже нужны были законы, порядки, организация.

Комтур Бертольд Брюгавенский, давший 27 мая 1300 г. этому новому поселению городские права, хотел назвать его без затей: «Нойштадт» (Новый город). Но прижилось другое название – Лёбенихт. В Лёбенихте поселилась «черная кость» – ткачи, мелкие ремесленники и землепашцы. Этот город держался, таким образом, не на торговле и купечестве, а на ремеслах. Лёбенихт был и оставался маленьким городком в тени важного и богатеющего Альтштадта; несмотря на то, что он имел свою администрацию: суд и муниципалитет, он не мог составить конкуренцию Альтштадту и зависел от него в политическом отношении.

◾ Длинный переулок, ведущий к Зеленым воротам. 1864 год

В апреле 1327 г. гроссмейстер Тевтонского ордена Вернер фон Орзельн объявил о даровании городских прав еще одному поселению – Кнайпхофу, который находился на острове, образованном рукавами реки Прегель.

Имя «Кнайпхоф» восходит ко «Книпав» – старопрусскому названию болотистых окрестностей долины реки. Город возник на острове, созданном наносным песком и омываемом Прегелем. Через Кнайпхоф можно было попасть с юга в Старый город. Дорога проходила через Зеленый мост (Грюне Брюке) и Лавочный мост, вокруг которого стремительно росли поселения торговцев.

Кнайпхоф был особым местом: городской церкви у него не было. Ее роль – редкий случай – играл Кафедральный собор. Руководил строительством собора епископ Иоганнес Кларе. Родом он был из Торна (сейчас – Торунь, Польша), но пустил корни в Пруссии, шестнадцать лет прожил в Кёнигсберге в качестве настоятеля и старшего священника собора, прежде чем стал в 1310 г. епископом. Орден передал ему во владение восточную часть острова Кнайпхоф, где он вскоре после 1330 г. приступил к возведению новой епископской кафедры.

Он намеревался возвести церковь-крепость, которая могла в случае надобности выдержать осаду и укрыть жителей: только в грунт под его фундаментом вбили несколько сотен дубовых свай, чтобы болотистая почва острова выдержала этот колосс. Ведь такие соборы строились с мощными стенами и окружались крепостным валом.

Однако епископ не учел фактор соседства орденской крепости. Он уже возвел стены алтарной части, когда вмешался великий магистр Лютер фон Брауншвейг. Церкви-крепости «на расстоянии полета стрелы» от орденской он видеть не захотел. Строительство пришлось остановить до согласования исправленных чертежей. В 1333 г. магистр обязал епископа возвести городскую церковь без укреплений, высота и ширина стен были детально оговорены в договоре (так, кладку стен уменьшили с двух до 1,28 метра). К 1335 г. была готова алтарная часть, и магистра, умершего в том же году, согласно его последней воле похоронили в еще строящемся соборе. Деревянная скульптура на саркофаге Лютера Брауншвейгского сохранялась до 1944 г. В 1344 г. скончался епископ Иоганнес Кларе, и тоже нашел последний приют в кафедрале.

Строительство кафедрала продолжалось пятьдесят лет, для эпохи Средневековья это были рекордные сроки. Собор наряду с орденским Замком стал символом Кёнигсберга. Неф его с 1380-го по 1944 г. (когда собор был частично разрушен в результате бомбежек) не подвергался перестройкам. Длина здания – 88,5 метра, максимальная высота шпиля – 50,75 метра. Самым древним произведением искусства, украшавшим Кафедральный собор, была купель (1300 г., романский стиль), выполненная шведскими каменотесами из готландского известняка. Во время войны она раскололась, и большинство фрагментов крестильной чаши оказались утрачены. В 2006 г. купель была воссоздана калининградским скульптором Фёдором Морозом с использованием сохранившихся деталей.

Официальным окончанием работ считается 1380 г. Храм посвятили «Всесвятейшему мертвому телу Господа нашего Иисуса Христа, всеславнейшей Деве, матери Его Марии, Святому Адальберту, Святой Елизавете и всем другим святым». Со временем упоминать стали только святого Адальберта и Деву Марию.

С 1525 г. с переходом в лютеранство собор стали называть Königsberger Dom. Тогда же со зданием начались проблемы, вызванные теми изменениями, которые были внесены на начальном этапе строительства. В южной стене и в башнях появились трещины. Чтобы они не расползались, пришлось замуровать окна. Именно поэтому у собора и сегодня глухие окна. Но и это не помогло: рухнул свод северного нефа, его пришлось перестраивать.

Так вокруг доминанты – крепости-замка на горе и собора – со временем возник район мелких торговцев и ремесленников, позже появилась и медовая лавка, давшая название Медовому мосту.

До 1724 г. официально название Кёнигсберг носил только замок, хотя задолго до этого горожане объединили под этим именем и три прилегающих самостоятельных в управлении «три города Кёнигсберга».

Вокруг Кафедрального собора селилось духовенство, в Старом городе и Кнайпхофе проживало купечество, а в Лёбенихте – ремесленники и пивовары. Но со временем в состав кёнигсбергских городов стали вливаться близлежащие ремесленные поселения, деревни и слободы. Они и стали центром экономической жизни города.

Пригороды: что такое «ластадия»

Вне города находились предприятия, слишком обширные, чтобы оставаться в черте города, или распространяющие зловоние, шумные или пожароопасные. Это были амбары и мастерские, где работали с открытым огнем, где бондари набивали обручи на деревянные бочки. Инфраструктура Кёнигсберга складывалась в соответствии с требованиями повседневной жизни: в Россгартене (Конском саду) пасли лошадей. Мясники устраивали бойни, канатчики – «репербаны», то есть катальни для производства корабельных тросов, кожевенники – дубильни. Городских пивоварен Кёнигсберг не имел; пиво изготовляли наделенные этим правом горожане на дому, писал в своей книге «История города Кёнигсберга в Пруссии» Фриц Гаузе, известный историограф родом из Кёнигсберга.

Кёнигсберг выполнял функцию главного перевалочного пункта для морских торговых путей на Балтике с одной стороны и речного продолжения – с другой. Отсюда товары переправлялись дальше в Литву. В 1365 г. магистр Книпроде дал Альтштадту, Кнайпхофу и Лёбенихту «складочное право», то есть обязал иноземных купцов переваливать грузы в местных портах и торговать ими, прежде чем товар отправится дальше, в конечные точки средневековой «логистики». С тех пор начался расцвет местных ластадий.

Ластадия – это складской терминал порта. Так назывались погрузочные площадки во многих приморских городах. Однако в Кёнигсберге это слово стало названием квартала.

Обращенные к воде фасады узких многоэтажных, с высокими фронтонами фахверковых складов – так выглядели практически все ластадии приморских городов Балтики.

◾ Почтовая открытка. Ластадия

Остроконечные «клювы»-эркеры под самым коньком двускатной крыши служили единственным украшением множества «шпайхеров» – складов, хранилищ зерна и других сельскохозяйственных продуктов. В этих эркерах, выступающих над фахверковым фасадом, находился подъемный механизм. «Шпайхеры» Ластадии строились высотой в пять-шесть этажей, и груз на верхние этажи поднимали лебедкой вдоль наружной стены здания. Чем выше был склад, тем более он был экономичным, тем больше вмещал товаров, занимая меньший участок земли.

Чтобы как-то различать склады, им давали имена, а на фасаде укрепляли скульптурную шпайхерскую «марку», соответствующую этому имени. Рельефная картинка помещалась выше человеческого роста, ближе к углу здания, где ее не мог повредить поднимаемый лебедкой груз. Эти марки – как оригинальный вид малой городской скульптуры, распространенный в складских районах Кёнигсберга. В Ластадии можно найти Льва, Орла, Слона, Медведей и Оленей, Козла, Быка и Лошадь; были здесь Петух, два Ягненка, Корова и Теленок; Пастухи и Охотники; Пеликаны, Гриф, Аист, Лебеди и Голубь; Налим, Карп, два Кита и Летучая Рыба…

Самая большая из ластадий располагалась в Альтштадте (на месте современного спорткомплекса «Юность»), у изгиба Прегеля, называемого Хундегатт, а ластадия Кнайпхофа располагалась южнее Прегеля по ту сторону Зеленого моста. На территории квартала располагались кораблестроительные доки, столярные мастерские и другие утилитарные постройки. На ластадиях имелись краны для погрузки и разгрузки судов, для монтажа мачт, склады для хранения золы, извести, смолы, другие хранилища; на специальных площадках складировались строительный лес и дрова.

К городским промышленным предприятиям относились строительные и столярные хозяйства, кирпичные заводы – каждый город имел свой собственный, – а также бойни, канатные дворы и кожевенные производства.

В 1944 г. кёнигсбергская Ластадия сгорела в результате бомбардировок. Деревянные фахверковые каркасы складов не устояли перед огнем.

Социальная организация города была такой же, как и в других немецких городах на побережье Балтийского моря. Ее основой были цеховые гильдии, ремесленные объединения. Крупнейшими были торговая (купеческая) гильдия, а также гильдия солодовников-пивоваров. Купцами считались торговцы крупными партиями товаров, которые перевозились по морю на торговых судах. Солодовником в принципе мог стать каждый горожанин, так как за домовладельцем закреплялось право самому варить пиво.

В более поздние времена дома пивоваров приобретались университетскими профессорами и чиновниками, состоявшими на службе у курфюрста. Они надеялись за счет дополнительного дохода от пивоварения пополнить свое скромное жалование. В Средневековье пиво считалось не легким алкогольным напитком, а полноценным продуктом питания. Было четко зафиксировано, кто и в каких объемах имел право производить или продавать пиво; тут Кёнигсберг не отличался от других немецких городов.

Торговля и монополия на «солнечный камень»

Кёнигсберг был задуман торговым городом. В X–XI вв., задолго до прихода крестоносцев, пруссы, жившие в городище Твангсте – предшественнике Кёнигсберга, контролировали торговые пути на реке. Они перегораживали реку лодками, плотами, бревнами, заставляя купцов, чьи ладьи двигались вверх и вниз по течению реки, платить дань. Позднее таможенники Кёнигсберга продолжили эту добрую традицию: они перегораживали течение Прегеля длинными шлагбаумами, пропуская суда в порт после строгого досмотра и уплаты сборов.

Кёнигсберг расположился недалеко от моря и заливов на удобном торговом месте. Отсюда, помимо западных морских путей (Балтийское море, Вислинский залив), шли речные дороги на восток (по реке Прегель), на север и далее по Куршскому заливу в Литву, на юг в Мазурский край. С развитием судоходства и сухопутных дорог торговые связи Кёнигсберга распространились далее: в Англию, Голландию, Скандинавию, Россию, Польшу. Этому способствовало то, что в 1365 г. гроссмейстер ордена Винрих фон Книпроде дал кёнигсбергским городам право закладки судов. На берегах Прегеля появились первые верфи.

Кёнигсберг был одним из крупнейших городов побережья Балтийского моря. Он был намного больше Риги, пользовался особой поддержкой и содействием верховного магистра ордена. Корабли, выходившие из его портов, достигали южного побережья Франции и испанского побережья, перевозя важнейший товар своего времени, нефть и газ Средневековья – соль, единственный доступный способ сохранения продуктов. Все прусские города, как и остальные члены Ганзы, ловили сельдь и торговали ею, экспортировали золу (поташ), смолу (деготь), пушнину (меха). Ввозили соль, сукно, рис, вино.

Иностранным купцам указом 1394 г. было позволено оставаться в городе лишь в летние месяцы, с начала и до конца навигации. Гости не должны были оседать в городе. Торговать между собой им было запрещено, на торговлю чужих с горожанами тоже накладывались ограничения. Нельзя было складировать на зиму не распроданные летом товары. Все было организовано так, чтобы дать кёнигсбергским купцам как можно больше заработать на посредничестве между импортером и потребителем.

Самым крупным коммерческим предприятием средневекового Кёнигсберга было торговое ведомство ордена – «Гроссшэфферай». От крестьян орден в виде налогов получал сельскохозяйственную продукцию, которую и продавал дальше. Средства от продажи шли на содержание рыцарства, замков и на походы. Чем гуще заселялись земли ордена, тем стремительнее росла его экономическая сила. Коммерческие операции требовали организованного исполнительного аппарата, поэтому агенты («лиферы») торгового ведомства ордена действовали во всех балтийских городах и во Фландрии.

Самым крупным источником дохода ордена была торговля янтарем-сырцом. Спрос на него достигал огромных размеров. Поэтому на торговлю янтарем была введена государственная монополия. Это пруссы, возможно, не имели представления, каким богатством владеют. Рыцари знали это хорошо и наладили учет и контроль янтарного промысла.

Если кто-либо из горожан находил янтарь, то был обязан сдать свою находку – за определенную плату – «янтарному фогту». Часть янтаря поставлялась орденом через Львов в страны Востока. Экспортные пути вели в Любек и Брюгге, где находились единственные в своем роде цеха по производству четок из янтаря. Христианская церковь нуждалась в предметах культа (католические четки-розарии охотно делали из янтарных бусин). С 1390-го по 1398 г. годовая поставка янтаря в Брюгге составляла приблизительно 30 бочек.

В XV в. промышленное производство четок, которыми снабжалась вся католическая Европа, было налажено в Данциге (современный Гданьск). На многих картинах старых мастеров, в частности, на полотнах братьев Ван Эйков и Йоса ван Клеве изображены янтарные четки.

Рыцари построили вокруг добычи янтаря целую административную систему. В подчинении маршала ордена находился замок Лохштедт возле Фишхаузена (г. Приморск). Еще в 1264 г. самбийский епископ уступил эту землю ордену. На уступленной территории в конце XIII в. был построен замок Лохштедт (район современного Балтийска), где с 1327 г. разместился бернштайнмайстер. Это был один из монахов-рыцарей, назначенный для контроля за янтарным промыслом. Он обеспечивал доставку всего собранного янтаря в замок и следил за тем, чтобы никто янтарем более не торговал. Все побережье от Пиллау (г. Балтийск) до Раушена (г. Светлогорск) было поделено на отрезки, над каждым поставлен свой руководитель. Под страхом смертной казни было предписано сдавать весь янтарь ордену. Добытый янтарь поступал в распоряжение маршала Тевтонского ордена. Маршал продавал янтарь управляющему торговым домом Тевтонского ордена, а вырученные деньги сдавал в казну. Управляющий как монополист мог запрашивать на мировом рынке янтаря очень высокие цены.

Кроме торговли янтарем, орден контролировал торговлю медью, воском, мехами, зерном и лесом. Остальные источники доходов (пожертвования из Германии, налоги и сборы) не могли полностью покрывать содержание огромной наемной армии, крепостей и замков, а также административный аппарат орденского государства.

Вскоре руководство Тевтонского ордена убедилось в том, что гораздо выгоднее передать все торговые дела в руки купечества, взымая регулярную пошлину и таможенные сборы. Либерализация торговли в Пруссии, как и в других североевропейских странах, привела к созданию Ганзейского торгового союза. В 1339–1340 г. кёнигсбергский Альтштадт вошел в Ганзу. За ним последовали Кнайпхоф и – правда, ненадолго – Лёбенихт.

Следующими по важности предметами кёнигсбергского экспорта являлись зерно и древесина. Древесина шла из Литвы, производившей, кроме того, древесный уголь, поташ, деготь, смолу, сало для производства свеч, пряжу, льняную пряжу, кожи и мед. В обратном направлении – из Кёнигсберга в Литву – поставлялись соль, полотно, сельдь, а также пресноводная рыба.

Устройство экономики средневекового города стало известно из исторических документов – расчетных книг крестоносцев. В Кёнигсберге рыцари снабжались доспехами, провиантом и прочим необходимым перед походом.

Особую известность приобрела расчетная книга графа Генриха Дерби (Генрих Болингброк; будущий король Генрих IV) за 1390/91 и за 1393-й гг. Эти три года Генрих провел в крестовых походах, присоединившись к Тевтонскому ордену в Ливонии и Пруссии. С 11 рыцарями и 27 оруженосцами он прибыл в Данциг (всего на его корабле было 150 человек), чтобы выступить вместе с рыцарями против литовского войска.

◾ Неизв. автор. Портрет короля Генриха IV. XVII век

Как говорится в «Хронике» Джона Кэпгрейва, «в этом году сэр Генрих, граф Дерби, ходил в Пруссию, где с помощью маршала прусского и короля по имени Витовт одержал победу над литовским королем и обратил его в бегство. Он взял в плен троих герцогов, а четверых убил, а лордов, рыцарей и оруженосцев – более трехсот»… Пять месяцев граф со свитой пребывал в Кёнигсберге. Список товаров, занесенный в расчетную книгу, включал в себя столовую посуду из олова и серебра, испанские вина, нидерландские кружева и парижские зеркала.

К началу XV в. государство Тевтонского ордена простиралось по всей Прибалтике. Под властью тевтонцев оказались два миллиона человек и более пятидесяти городов, которые вели обширную торговлю с Ганзейским союзом. Главными городами были Мариенбург, Кёнигсберг, Торн, Данциг и Кульм. Экспансия германцев на Восток была остановлена лишь в 1410 г., когда тевтонцы были разбиты в Грюнвальдской битве поляками и литовцами.

После войны с Польшей экономическая мощь ордена начала ослабевать; упадок повлек за собой рост налогов, а тот, в свою очередь, – сословный конфликт между горожанами и рыцарями. С одной стороны – амбиции ордена, с другой – граждане. В 1440 г. был основан оппозиционный Прусский союз. 24 марта 1455 г. он поднял восстание против ордена. Вождем противников тевтонцев был бургомистр Старого города Андреас Брунау. Он требовал провозглашения свободного города по примеру Данцига. Вспыхнуло восстание, впрочем, скоро провалившееся. Бунтовщики были оттеснены на территорию Кнайпхофа, окружены и сдались в конце концов комтуру (командору) ордена. Восстание Прусского союза было единственным городским вооруженным бунтом в семисотлетней истории Кёнигсберга.

Время ордена уходило, власть рыцарей теряла устойчивость. Крестовые походы закончились, другого оправдания власти крестоносцев не было. В переходный период от Средневековья к Новому времени эта идея изжила себя. Хотелось перемен, и Кёнигсберг поддался новейшим веяниям – учению Мартина Лютера. Его семена упали на плодородную почву. В первую очередь это развитие было связано с личностью Альбрехта Бранденбург-Ансбахского, верховного магистра, отрекшегося от католичества, перешедшего к лютеранскому учению и преобразовавшего владения ордена в герцогство.

В память об этих событиях зал для проведения торжеств и приемов упомянут в описании замка как «Покои московитов». После визита в Кёнигсберг Петра I название было официально перенесено на аудиенц-зал, построенный Фридрихом I. Естественно, что этот зал пользовался популярностью у визитеров из России. Карамзин, к примеру, сообщал:

«В старинном замке, или во дворце, построенном на возвышении, осматривают путешественники цейхгауз и библиотеку, в которой вы найдете несколько фолиантов и квартантов, окованных серебром. Там же есть так называемая Московская зала, длиною во 166 шагов, а шириною в 30, которой свод сведен без столбов и где показывают старинный осьмиугольный стол, ценою в 40 000 талеров. Для чего сия зала называется Московскою, не мог узнать».

В «Зале московитов» с 1924 г. размещались экспозиции Прусского музея.

Альбрехт, заключив перемирие с поляками, на время уехал в родную Франконию. В поисках решения застарелого прусско-польского конфликта он осознавал, что средневековый мир рыцарства стал анахронизмом, что время существования орденского монашеского государства истекло.

Толчком к переменам во взглядах послужило знакомство последнего магистра ордена с идеями Реформации, которая как раз зародилась в Германии. Священник и профессор богословия из Виттенберга Мартин Лютер уже призвал к реформам религиозных догматов, к отъему множества церковных и монастырских земель и замков, к нападению «на пап, кардиналов, епископов и всю остальную свору римского содома».

B Нюрнберге около 1523 г. Альбрехт познакомился со сторонником Лютера, проповедником церкви святого Лоренца Андреасом Осиандером. В 1520 г. этот Осиандер был рукоположен в католические священники, но уже через два года примкнул к движению Реформации. В год встречи с Альбрехтом он уже был одним из ближайших единомышленников «отца Реформации».

Новому движению требовались земли для создания первого в мире лютеранского государства. Альбрехт Бранденбургский как раз владел такой территорией под управлением давно пережившего свой устав ордена. Осиандер немедленно познакомил молодого магистра с Мартином Лютером и его ближайшим сподвижником Филиппом Меланхтоном.

С Лютером Альбрехт и советовался относительно дальнейшей судьбы ордена. При встрече, которая состоялась в ноябре 1523 г. в Виттенберге, Лютер предложил магистру радикальную программу действий – снять рыцарский плащ, провозгласить светскую власть и принять лютеранство как государственную религию. И жениться.

Уже через два года, 8 апреля 1525 г. все так и произошло: Альбрехт Бранденбург-Ансбахский, великий магистр Тевтонского ордена – и горячий (и влиятельный!) сторонник Мартина Лютера, сложил с себя полномочия, отрекся от католической веры и объявил орденскую территорию собственным наследственным герцогством – так возникло первое протестантское государство на свете.

Казалось, протестантизм в качестве «государственной» религии мог утвердиться, например, в Саксонии, где зародилась Реформация. Но нет, первым протестантским политическим образованием стал католический рыцарско-монашеский орден в Пруссии. Все владения Альбрехта приняли лютеранство. Были отменены посты, изменены обряды, богослужения проводились на народном языке. Любая католическая проповедь была запрещена. Герцог ликвидировал все оставшиеся на его территории епископства и монастыри, забрав их земли в пользу государства.

Указом от 26 июля 1525 г. из страны выселялись все нелояльные лица, которые не приняли лютеранства. При герцогском дворе не терпели католиков. Подобным же образом дело обстояло в основанном в 1544 г. университете (Альбертине), где обязательным было принятие присяги на верность «чистому Слову Божьему», т. е. лютеранской вере.

Реорганизованное прусское государство нуждалось в печатном станке. Новые книги должны были объединять сторонников Реформации и учить их, и герцог позаботился об организации книгопечатания в Кёнигсберге. В XVI в. в городе действовало немало типографий, которыми владели выходцы из Германии. Первым кёнигсбергским типографом был Иоганн Вайнрайх (Weinreich), который начал работу в 1524 г. А первой книгой стал евангелический песенник, напечатанный в этой типографии в 1527 г. Его автором был ведущий лютеранский теолог Пруссии Пауль Сператус; настоящая фамилия его была Шпрет – он был родом из Швабии. В Виттенберге он помогал Лютеру собирать евангельские церковные песнопения. Он и сам был сочинителем духовных песен, книголюбом и владельцем немалой библиотеки. По приглашению Альбрехта он в 1524 г. отправился в Кёнигсберг, чтобы стать там придворным проповедником. В 1530 г. Альбрехт возвел своего придворного проповедника в сан епископа.

Книгоиздателем был и Ханс Люффт из Виттенберга, получивший от герцога соответствующую концессию в мае 1549 г. Возле пруда Шлосстайх он открыл филиал своего виттенбергского предприятия – придворную и университетскую типографию. Когда в 1553 г. обе типографии пришли в упадок, герцог пригласил из Нюрнберга в Кёнигсберг печатника Иоганна Даубманна, который до своей смерти в 1573 г. печатал книги на немецком, латинском, польском, литовском и прусском языках.

Андреас Осиандер тоже перебрался из Нюрнберга на главную богословскую кафедру Кёнигсберга и вскоре стал «духовным отцом» нового герцога Прусского, хотя и был младше него годами. Яростный проповедник, он сыграл решающую роль в обращении тевтонских рыцарей в лютеранство.

В недавно основанном университете, в Альбертине Осиандер занял должность профессора богословия, и даже одно время был ректором. В теологии он известен как автор учения о преображающей силе благодати, которая в доктринальных спорах была признана ересью. С критикой взглядов Осиандера выступили почти все видные лютеранские богословы того времени.

◾ Неизв. автор. Портрет Андреаса Осиандера. Гравюра

Когда Осиандер стал проповедовать идеи, расходящиеся с учением Лютера, в его отношениях с герцогом произошло заметное охлаждение. От каких-либо репрессий Осиандера спасла смерть в 1552 г. Помня о былой дружбе, герцог настоял, чтобы проповедника негласно похоронили в Альтштадтской кирхе, несмотря на протесты жителей Кёнигсберга: Осиандер пользовался дурной славой как друг известного авантюриста Павла Скалиха, также находившегося под покровительством Альбрехта.

По городу поползли слухи о том, что по ночам из-под пола кирхи, где покоилось тело Осиандера, слышен скрежет. Кёнигсбержцы говорили, что за грехи его теперь мучают черти. Поскольку перепуганные прихожане перестали посещать кирху, герцог распорядился произвести вскрытие захоронения в присутствии знатных горожан. К удивлению присутствующих, тела Осиандера в могиле не было, а лежал там, по утверждениям очевидцев, истлевший труп колдуна по имени Балтазар, приехавшего в Кёнигсберг в самом начале XVI в.

Могилу закопали, пугающие звуки прекратились, история одного из самых неоднозначных деятелей Реформации, христианского мыслителя и в то же время каббалиста и мистика, проповедника, обратившего в лютеранство магистра влиятельного католического ордена, но осужденного за свои идеи как еретика, на этом закончилась. И все-таки именно благодаря Андреасу Осиандеру реформаторское движение обрело собственный плацдарм в Европе, а тысячи протестантов из многих стран – новую Родину.

Вопросы брака и секса

До Реформации члены ордена давали не только обет целомудрия, но и обет послушания, жили вместе, спали на твердых ложах, ели скудную пищу за общей трапезой, находились в постоянной готовности к военному походу: ложились в постель полуодетые, шпагу держа под рукой.

Обет безбрачия, который принимали тевтонские рыцари, Лютер объявил лицемерной папистской уловкой. Яростный враг монашеских обетов, он вел пылкую кампанию против целибата.

Тем же методом он воздействовал и на Альбрехта Бранденбургского, гроссмейстера Тевтонского ордена. Сначала встретился с ним для личной беседы, а затем 28 марта 1523 г. опубликовал воззвание под красноречивым заголовком «Рыцарям немецкого ордена. Призыв ко избежанию ложного и к достижению истинного христианского целомудрия». Лютер призвал рыцарей отказаться от монашеского безбрачия, обета, который они нарушают, вступая в тайные связи, и жить в супружестве.

«Ваш орден, – утверждал он, – поистине уникален: он одновременно и светский, и духовный, и ни то, ни другое; он обязан владеть мечом против неверных и при этом жить в безбрачии, бедности и послушании, как другие монахи. …Эти вещи не согласуются друг с другом, как показывает разум и повседневный опыт. Следовательно, порядок бесполезен и для Бога, и для мира».

Сам Лютер женился в июне 1525 г., в следующем году его примеру последовал герцог, а затем уговорил и своих монахов-рыцарей. Впрочем, прежде чем откликнуться на настойчивый призыв Лютера, Альбрехт дождался титула герцога Пруссии и тогда уже торжественно сочетался браком с датской принцессой Доротеей, пригласив Лютера на свадьбу. Этот брак означал фактический роспуск тевтонского ордена как монашеского учреждения. Большинство рыцарей получили большие феодальные владения и тоже женились; остальные вернулись в Германию.

Тайна Серебряной библиотеки

Герцог Альбрехт просвещенья дух усвоил с молодости, поэтому отличался интересом и к книгам, и к ученым людям. Практичный и умный, он понимал, что укрепить верховную власть можно с помощью идей. За свой счет герцог посылал способных молодых людей учиться в университеты Германии, Франции, Италии, давал деньги ученым на то, чтобы их произведения увидели свет. В своей столице – Кёнигсберге – он решил создать большую библиотеку.

Книжные знания и всех, кто ими владел, герцог очень ценил. Сам он, став в 22 года великим магистром, не смог продолжить образования (в частности, был очень слаб в латыни, которая в то время считалась языком ученых людей), о чем постоянно сокрушался. Рыцари Тевтонского ордена предпочитали военную науку всем остальным. Сказались 200 лет польско-тевтонских войн: владение мечом ценились гораздо выше элоквенции (красноречия). Но Альбрехт не был «стопроцентным тевтонцем». Он переписывался с Эразмом Роттердамским – а когда начал собирать библиотеку, именно Эразм порекомендовал ему двух своих коллег для покупки книг и для работы библиотекарем и хранителем.

Альбрехт знал толк в книгах, проявлял живой интерес к историческим и генеалогическим научным трактатам и собирал их до конца жизни. Герцог покупал много книг у кёнигсбергских книготорговцев, а также через своих агентов и в Германии, оплачивая затраты на печатание, и вел в связи с этим обширную переписку.

B одном из писем художнику Лукасу Кранаху 29 сентября 1526 г. он излагал свои книжные просьбы: «Дорогой друг! Обращаюсь к тебе с просьбой купить и переслать мне все достойные внимания книги, вышедшие в последнее время, по возможности, переведенные с латинского на немецкий язык… Книги мы оплатим и будем тебе очень благодарны».

Одним из библиотекарей герцога стал Маттиас Мениус, составлявший календари и астрологические предсказания, к тому же крупный астроном. В дворцовом парке он в 1584 г. вместе с помощником астронома Тихо Браге абсолютно точно определил широту Кёнигсберга – 54 градуса и 44 минуты.

Герцог владел так называемой Камерной библиотекой (Kammerbibliothek), или Немецкой библиотекой (Deutsche Bibliothek) – собранием немецких книг богословского и исторического содержания, предназначенным исключительно для личного пользования. Поскольку Альберт едва владел латынью, коллекция содержала немецкие книги и немецкоязычные переводы иностранных текстов. Другие тома были посвящены юриспруденции, географии и медицине. Собрание Альбрехт разместил над воротами Кёнигсбергского замка. Его первым директором был герцогский секретарь Бальтазар Ганс.

В 1529 г. герцог заложил основу замкового книжного собрания, так называемую Серебряную библиотеку.

Но сначала он женился. Когда датская принцесса Доротея в 1526 г. стала герцогиней прусской, идеи Реформации уже захватили ее новый дом – кёнигсбергский Замок. Для религиозного образования своей молодой жены герцог заказывал молитвенные книги. Все они имели высокую ценность и были созданы с исключительным старанием.

Сохранился молитвенник герцогини Доротеи, выполненный в 1536 г. в нюрнбергской мастерской, – самая красивая личная книга из княжеской библиотеки, дошедшая до наших дней. Ее текст напечатан, но все миниатюры и украшения на полях выполнены вручную нюрнбергскими художниками Арнольдом Венком и Николаусом Глокендоном. Миниатюры расписаны вручную, украшены сусальным золотом, книга заключена в драгоценный переплет из черного бархата, усыпанный драгоценными камнями, и снабжена серебряной фурнитурой и застежками. Герцог лично в письмах излагал мастерам пожелания, согласно которым должен был быть изготовлен подарок его жене.

Свое собрание богословских работ – 20 томов – герцог так ценил, что приказал переплести в серебряные оклады, благодаря чему библиотека и стала называться Серебряной (Silberbibliothek). Первоначально только два ее тома имели переплет из тисненого серебра, но после второго брака герцога в 1550 г. с Анной Марией Брауншвейг-Люнебургской их число увеличилось до двадцати. Ядром библиотеки стало приданое, которое привезла в Кёнигсберг Анна Мария, – 27 печатных изданий и одна рукопись, наставления ее матери, герцогини Елизаветы Бранденбургской. Остальные фолианты содержали преимущественно сочинения Мартина Лютера. Самая ранняя антология объединила восемь сочинений Лютера, датированных 1523 и 1524 гг. Прочие представляли собой сборники евангельских текстов, переведенных с латыни на немецкий язык уже известным нам Андреасом Осиандером (1498–1552).

◾ Титул Катехизиса Мартина Лютера. 1536 год

Это собрание считалось произведением книжного искусства: переплеты, инкрустации обложки, украшение страниц миниатюрами… Как писал историк Авенир Овсянов в работе, посвященной утерянным художественным ценностям, серебряные переплеты книг были «с чеканкой и объемной резьбой в виде художественных изображений портретов герцога и герцогини в круглых полях, фигур блаженных и муз, эпизодов из Библии и богатых орнаментов в манере арабески. При этом были использованы гравюры по меди и на дереве, выполненные датским мастером Якобом Бинком. Книги Серебряной библиотеки затем были переданы для золочения. Библиотека, которую по праву можно было назвать и золотой, получила мировую известность. В ее состав несколько позднее вошла и единственная в своем роде книга, написанная на тонких серебряных листах. Она стала главной достопримечательностью обширных замковых художественных собраний».

В ювелирном искусстве Европы XV–XVII вв. задавали моду немецкие мастера. В Германии находились самые крупные месторождения серебряной руды, поэтому в стране возникло множество центров по изготовлению изделий из драгоценного металла.

С начала XVI в. на протяжении полутора столетий нюрнбергская школа славилась искусством обработки драгоценных металлов. В богатом торговом и ремесленном городе работали многочисленные мастерские, число златокузнецов и серебряных дел мастеров в Нюрнберге на протяжении XVI в. составило более трехсот человек. Все они прошли фундаментальную профессиональную выучку, ювелирными навыками и техническими приемами владели в совершенстве.

Герцог Альбрехт охотно приглашал их к себе. Во времена его правления в Кёнигсберге открылись 25 ювелирных мастерских. Он поручал им самые престижные заказы – и эти изделия теперь считаются вершиной художественных практик Кёнигсберга XVI в.

Самым известным из них является меч Альбрехта (Albrechtschwert), который после герцога использовался как прусский меч для коронаций (Preufisches Reichsschwert). Рукоять и ножны меча были изготовлены из позолоченного серебра в мастерской мастера Йобста Фройденера с января 1540 по ноябрь 1541 г. Его богатое украшение включает в себя сцены из Ветхого Завета на ножнах и рукояти и медальон с изображением правителя и его жены Доротеи.

Другой работой Фройденера стал серебряный переплет Библии в переводе Лютера – самый красивый экземпляр Серебряной библиотеки. Переплет был отделан серебряными плакетками, украшен гравированным орнаментом, серебряными застежками и петлями.

Над окладами работали мастера-нюрнбержцы Корнелиус Форвенд и Кристоф Риттер. Они изготовили три книжных оклада, покрытых серебром и золочением, остальные сработаны мастерами Паулем Хоффманом, Герхардом Ленцем и Иеронимусом Кёслером.

Кеслер работал в Кёнигсберге в 1550–1565 гг. Его руке приписывают украшение семи книг. На окладе одного из томов изображены медальоны с портретами герцога и Анны Марии. Эта обложка была выполнена в 1552–1562 гг. для книги «Целебное и полезное объяснение господина Йоганниса Брентьи о катехизме, переведенное на немецкий язык Хартманном Байером».

◾ Обложка книги из Серебряной библиотеки. XVI век

Гравюры, с которых скопированы мотивы этого медальона, как и другие мотивы Серебряной библиотеки, приписывают Якобу Бинку. Этот странствующий немецкий гравер, офортист, живописец, медалист работал при разных европейских дворах, пока герцог Альбрехт не нанял его для создания портрета своей супруги. Бинк переехал в Кёнигсберг с семьей. Изображение герцога в латах и с мечом на плече, изготовленное им, было прозвано «Альбертусом» и стало символом кёнигсбергского университета Альбертина.

Автором еще трех окладов считается Пауль Хоффман, который вместе со своим братом Кристианом прибыл из Базеля и держал в 1538–1559 гг. в герцогском городе ювелирную мастерскую. Одна из его работ – оклад для переплетенных вместе печатных изданий Иоганна Бренца: «Книги об истории апостолов» и «О чудесном воскресении и вознесении на небо господа нашего Иисуса Христа». На нем изображены четыре евангелиста в кельях за созданием Священного Писания, а в центре – медальон с барельефной фигурой воскресшего Христа.

Герхардт Ленц, работавший в Кёнигсберге в 1550–1570 гг., изготовил пять окладов. На одном из них мастер изобразил Мельпомену, музу пения и трагедии, под аркой с балдахином в форме раковины. Оклад украшает без какой-либо связи книгу Дитриха Вейта «Сборник воскресных проповедей для детей и праздники Евангелия на весь год».

Серебряная библиотека 20 августа 1611 г. была передана в Замковую библиотеку, расположенную в северном крыле, и тщательно оберегалась. Пока в 1758–1762 гг. в Кёнигсберге стояли русские войска, книги были увезены в Кюстрин.

Посетивший в 1789 г. Кёнигсберг двадцатитрехлетний Николай Карамзин в «Письмах русского путешественника» тоже отметил: «В старинном замке, или во дворце, построенном на возвышенности, осматривают путешественники цейхгауз и библиотеку, в которой вы найдете несколько фолиантов и квартантов, окованных серебром».

В 1807–1813 гг., когда в Кёнигсберге стояли французы, библиотеку прятали в Мемеле (нынешняя Клайпеда, Литва), а во время Первой мировой войны хранили в Берлине.

С 1924 г. библиотека экспонировалась как часть музея тевтонских рыцарей на территории Кёнигсбергского замка. Она была спрятана в поместье Карвинден во время Второй мировой войны (1939–1945), но где оказалось это уникальное книжное собрание в послевоенное время, сегодня неизвестно даже экспертам. Так, главный печатный орган российских библиотекарей журнал «Библиотека и время» (№ 4 за 2003 г.) опубликовал статью сотрудника Научной библиотеки Калининградского университета И. Ф. Сюбаревой, в которой утверждается, что «в 1945 г. Серебряная библиотека исчезла, и судьба ее до сего дня не известна».

Известно, однако, что по крайней мере 15 томов сохранились до наших дней – 12 из них находятся в библиотеке Торуньского университета имени Н. Коперника и по одному – в Национальной библиотеке Варшавы, в музее Вармии и Мазуров в Ольштыне, в Государственном художественном собрании в замке Вавель в Кракове.

Оказывается, еще в 1947 г. в районе города Пасленк (Пройссиш Холланд), в ста километрах южнее Эльблонга, были обнаружены спрятанные немцами 14 серебряных фолиантов из собрания герцога Альбрехта. Они были переданы на хранение в библиотеку Торуньского университета. В 1949 г., во время переезда университетской библиотеки в новое здание, одна из этих книг была похищена. Позднее, в середине 50-х, другой фолиант был передан Торуньским университетом в Варшаву, в Национальную библиотеку. Сейчас в Торуни хранятся 12 серебряных книг. Местонахождение оставшихся раритетов Серебряной библиотеки неизвестно, возможно, они по-прежнему находятся на территории Калининградской области.

Как появилась первая публичная библиотека в Европе?

Вдохновленный притоком образованных людей в Кёнигсберг, Альберт основал для академиков Замковую библиотеку (Schloßbibliothek) или Новую библиотеку (Neue Bibliothek, Bibliotheca nova), ядро более поздней Государственной библиотеки. Поступивший на герцогскую службу известный немецкий теолог Крот Рубеан из Тюрингии собрал 63 тома преимущественно латинских и греческих авторов. Библиотека росла, ей требовался библиотекарь, и такой нашелся в 1527 г. Феликс Кёниг из Гента, больше известный как Полифемус, был «эффективным менеджером» своей эпохи. Он относился к штату придворных, получал в месяц 40 марок и жил в комнате рядом с библиотекой. К 1529 г. для Немецкой библиотеки библиотекарь купил 68 латинских и греческих книг. Собрание росло, и Полифем снабдил библиотеку систематическим и алфавитным каталогом. Биограф Феликса Кёнига Йозеф Ферстеманн считает, что Полифемус заслужил свое прозвище, потому что ухаживал за книгами так же старательно, как мифический Полифем за своими овцами. Комната библиотеки располагалась рядом со спальней герцога, и Альбрехту было с кем поговорить о книгах.

Эти первые приобретения легли в основу латинского отдела герцогской библиотеки. Через пять лет (в 1534 г.) собранием книг разрешалось пользоваться без каких-либо ограничений княжеским советникам, профессорам и другим образованным людям, включая старших учащихся. Библиотека пополнялась за счет покупок и подарков. В книгохранилище стали поступать книги из ликвидированных монастырей (жертв церковной реформации).

Большая часть коллекции герцога стала основой первой публичной библиотеки в Кёнигсберге (и в Европе), торжественно открытой в 1540 г. и названной Замковой. Она насчитывала 1600 наименований в 800 томах. Библиотека Кёнигсбергского замка стала первой публичной библиотекой в Европе, она старше, чем Бодлеанская библиотека, которая открылась как публичная в 1602 г. К моменту смерти Полифема в 1549 г. библиотека замка насчитывала 2400 произведений в 1200 томах.

В 1544 г. – это год создания Кёнигсбергского университета: герцог Альбрехт пожертвовал университету собственное книжное собрание, а также передал книги из бывших монастырских библиотек, закрытых после роспуска ордена. Впервые книги в орденских описях упоминаются в 1431 г. – 67 томов, а в 1434 – уже 77. Среди них были в основном литургические книги, теологические сочинения, сборники проповедей. Впрочем, собрание украшали и исторический том средневековой энциклопедии «Зерцало Великое», и богато иллюстрированная Der Wälsche Gast («Гость из Рима») Томасина фон Цирклера – первая немецкоязычная дидактическая поэма Средневековья, нравоучительное произведение для молодых дворян, которых оно призывает к куртуазным добродетелям.

В 1557 г. Альбрехт издал декрет, чтобы копии всех книг, напечатанных в Пруссии, были переданы в Библиотеку замка; правило обязательного экземпляра действовало до 1945 г.

В 1583 г. наследники Альбрехта передали в замок личное книжное собрание герцога – Камерную библиотеку, а в 1611 г. – Серебряную библиотеку. К концу жизни герцога Камерная библиотека составляла 500 томов.

Однако после того как в 1618 г. герцогство Пруссия унаследовало маркграфство Бранденбург, Гогенцоллерны сосредоточились на развитии библиотек Берлина вместо Кёнигсберга. Для сравнения: к началу XVII в. библиотека насчитывала несколько тысяч томов. Но с 1621 по 1658 г. в библиотеку было добавлено только 343 тома. И лишь в конце XVII в. в ней появилась коллекция Богуслава Радзивилла.

◾ Виллем ван Хонтхорст. Портрет Богуслава Радзивилла. Между 1656 и 1659 годами

Богуслав Радзивилл (1620–1669) был известнейшим в Европе собирателем книг. В 1668 г. его коллекция из 400 книг была завещана герцогу Пруссии, с условием, что она будет храниться в Кёнигсбергской библиотеке. В Санкт-Петербургской академии наук хранится Радзивилловская (Кёнигсбергская) летопись из 617 красочных миниатюр, названная в честь знаменитого польского рода. Супруги Радзивиллы были похоронены у стен главного храма Кёнигсберга.

Еще одно крупное книжное собрание, достойное упоминания, – Валленродтская библиотека (Wallenrodtsche Bibliothek) в Кёнигсбергском соборе. Она была основана в XVII в. герцогским канцлером Мартином фон Валленродтом (1570–1632). Его первая коллекция в 3000 томов была уничтожена пожаром в 1623 г. Знатный библиофил начал собирать вторую коллекцию, к его смерти она достигла 2000 томов. Когда собрание перешло по завещанию к наследникам, дело продолжил его младший сын, Иоганн Эрнст (1632–1696), который добавил 1000 томов. Внук Эрнст фон Валленродт (1651–1735) пожертвовал еще 2000 томов в 1718 г.

Эрнст Иоганн был образованным человеком, гуманистом. В Университете Кёнигсберга он изучал древние языки и юриспруденцию, много путешествовал и привозил все новые и новые книги. В 1650 г. у библиотеки появилось помещение – башня кафедрального собора Кёнигсберга. Недалеко от собора находился университет. Профессора и студенты Альбертины активно пользовались Валленродтской библиотекой, которая была больше и доступнее университетской. Здесь можно было найти путевые заметки, глобусы, карты, исторические документы. В 1675 г. библиотека стала частью университета Кёнигсберга, и могли посещать ее все без исключения. К середине XIX в. в фондах было около 10 тысяч книг и рукописей.

◾ Валленродтская библиотека

В послевоенное время судьба Валленродтской библиотеки и многих других культурных ценностей, вывезенных после войны из Восточной Пруссии, оставалась неизвестной. Сам факт вывоза был известен, но далее следы терялись.

Часть книг нашлась в начале 80-х: в хранилище трофейных книг в усадьбе Узкое под Москвой было обнаружено около 300 томов. Тогда же эти раритеты были возвращены в Калининград, и сейчас они находятся в университетском Музее Иммануила Канта. Затем свыше тысячи томов «валленродтских» книг обнаружились в Библиотеке Российской академии наук в Санкт-Петербурге. В этом собрании выделяется «Пятиязычная Библия», напечатанная в 1483 г. в Нюрнберге у знаменитого немецкого издателя XV века Антона Кобергера, а также 14 изданий голландской фирмы Эльзевиров. Эти книги – настоящие шедевры полиграфического искусства. И, наконец, совсем недавно, в ходе проведенной Министерством культуры РФ инвентаризации перемещенных культурных ценностей, был выявлен еще один массив «валленродтских» книг. На этот раз в фондах Государственной публичной исторической библиотеки.

В 2005 г., к 750-летию Кёнигсберга-Калининграда Валленродтская библиотека была воссоздана. Мастером-краснодеревщиком Ибрагимовым восстановлен и прежний внешний вид библиотечных комнат.

Университетская библиотека (Universitätsbibliothek) была основана в 1544 г. как небольшая академическая библиотека для Альбертины – нового университета Кёнигсберга. Однако ее надолго затмили Камерная и Замковая библиотеки. Расширяться библиотека начала в эпоху Просвещения за счет частных пожертвований, а не государственной поддержки. В 1765–1772 гг. Иммануил Кант служил здесь помощником библиотекаря.

Университетская библиотека, располагавшаяся в двух комнатах Кёнигсбергского замка, была открыта только два дня в неделю по три часа, а, скажем, на зиму 1772/73 гг. закрылась, потому что библиотекарь не хотел работать в мороз. К 1779 г. собрание рукописей и инкунабул библиотеки расширилось до 14 000 томов. Преобладали исторические труды, а также книги по теологии и филологии. Немецкие и европейские классики впервые начали появляться в собрании во времена главного библиотекаря Георга Генриха Людвига Николовиуса – в самом начале XIX в. Он был библиотекарем только в 1807–1809 гг., но благодаря его эффективному руководству библиотека приобрела 2832 тома.

В 1731 г. на Кёнигштрассе было построено здание для Фридриха Вильгельма I, получившее название «Королевский дом». В 1810 г. дом передали Королевской замковой библиотеке, и она переехала в это помещение. Какое-то время библиотека продолжала по традиции называться Замковой, хотя находилась уже вне замка. В 1821 г. в библиотеку влились книги, уцелевшие от пожара в библиотеке графов Кайзерлингов в городе Раутенберге. В 1828 г. Замковая библиотека объединилась с библиотекой Альбертины и стала Государственной университетской библиотекой.

В 1900 г. в Университетской библиотеке насчитывалось около 300 тысяч книг, и старое здание не отвечало требованиям хранения. Для нее было построено новое здание на Миттельтрагхайм, куда в начале нашего века и переехала Университетская библиотека. Вместе со всеми библиотечными фондами в новом помещении оказалась и Серебряная библиотека. В 1908 г. в Университетскую библиотеку была передана часть уникальной Валленродтской библиотеки.

Библиотека усиленно пополнялась. К 1930 г. в ней было более 500 тысяч томов, 28 тысяч редчайших рукописей, и кроме того, собраны университетские диссертации и нотные альбомы.

◾ Неизв. автор. Государственная университетская библиотека. XIX век

Вторая мировая война превратила Кёнигсберг в руины. Первый удар по библиотеке был нанесен 30 августа 1944 г. во время массированного налета на Кёнигсберг англо-американской авиации. Штурм Кёнигсберга советской авиацией в апреле 1945 г. довершил разрушение библиотеки.

Университет Альбертина: право профессора ловить рыбу

Университет в Кёнигсберге появился в 1544 г. благодаря герцогу Альбрехту и мощной волне Реформации, охватившей Западную Европу. Альбрехт понимал, что путь к государственной самостоятельности ведет через ворота собственной высшей школы. К практическому воплощению идеи приступили 1 января 1540 г. На совещании у герцога решили, что в Кёнигсберге сначала будет открыто подготовительное среднее учебное заведение, так называемый партикуляр, где будут изучать древние языки, основы теологии, права и медицины. Для наиболее способных учащихся учреждались стипендии для продолжения учебы в заграничных университетах.

За организацией партикуляра Альбрехт не забывал о главной цели – учреждении университета. Помощь в подборе преподавателей ему оказали Мартин Лютер и его правая рука Филипп Меланхтон, всячески содействовавшие образованию. Сам Альбрехт был весьма последовательным лютеранином, но чтобы убедить в этом подданных, он должен был опираться на большое количество образованных людей – священников и чиновников.

Именно Меланхтон рекомендовал Альбрехту на должность ректора университета Георга Сабинуса. Сабинус (1508–1560) был родом из Бранденбурга, учился в Виттенберге, с давних пор входил в круг друзей Меланхтона и Мартина Лютера, но был не теологом, а филологом, поэтом (причем лирическим) и профессором ораторского искусства Бранденбургского университета. Выполнял он – негласно – и некоторые дипломатические миссии.

◾ Старое здание Альбертины и могила Иммануила Канта. 1924 год

Когда профессорский состав был укомплектован, Альбрехт огласил 20 июля 1544 г. декларацию об основании университета в Кёнигсберге. Известие об этом было разослано в Польшу, Данию, Швецию, Лифляндию, Силезию, к княжеским и епископским дворам. Торжественный акт открытия Кёнигсбергской академии состоялся воскресным днем 17 августа 1544 г. Под звон соборных колоколов в окружении многочисленной публики герцог Альбрехт ввел в новую аудиторию ректора Сабинуса. Новое, только что построенное здание университета расположилось на восточном конце острова Кнайпхоф.

Первоначально университет назывался «Академия», и только с 1656 г. в память об основателе получил имя «Альбертина». Его история продолжалась четыре столетия (1544–1945). Как и другие университеты тех времен, он состоял из четырех факультетов: философского, теологического, юридического и медицинского.

Философский факультет был «низшим». Он назывался еще «артистическим», т. к. преподавались там artes liberalis (свободные искусства), которые подразделялись на Тривиум («Тройной путь») и Квадривиум («Четырехкратный путь»). «Тривиальных предметов» было три: риторика (с историей), грамматика греческого и латинского языков, диалектика. Квадривиум составляли литература, математика, физика и биология.

Профессорские жалованья устанавливались в соответствии с иерархией факультетов. Ректор получал 361 флорин и 20 грошей в год; первые профессора «высших» факультетов – по 200 флоринов, декан философского факультета – 150 флоринов, прочие профессора – по 100 и 80 флоринов. Плюс надбавки за работу в партикуляре, который продолжал исправно готовить будущие поколения студентов.

Кроме того, Альбрехт дал профессорам право заниматься рыболовством в Прегеле, варить пиво, не платить налогов, а в случае эпидемии чумы или холеры беспрепятственно покинуть город вместе с семьей.

Герцогство действительно очень нуждалось в образованных людях, особенно в профессиональных врачах: первый дипломированный врач появился в Кёнигсберге только в 1513 г. В трудных случаях к состоятельным больным врачей вызывали из-за границы.

Первым профессором медицины стал рекомендованный Лютером Иоганн Бретшнейдер, уроженец Гданьска, учившийся в Виттенберге. Получив в 1543 г. степень доктора медицины, он приехал в Кёнигсберг, сначала преподавал в партикуляре, а затем в университете. Бретшнейдер был автором серьезных научных работ и пользовался широкой известностью как лекарь. Его трактат «Фармакопея» – одна из самых ранних работ подобного рода на немецком языке, где описаны способы выращивания и применения лекарственных растений.

Кроме того, он был личным врачом герцога Альбрехта. Лекции по медицине в основном сводились к толкованию сочинений древних авторов: Аристотеля, Галена, Гиппократа.

Для слушателей лекции были бесплатными; за анатомическую практику взималась плата с лиц, не относившихся к академической корпорации. В обязанности профессоров медицины входило также консультирование больных, надзор за деятельностью аптекарей, бродячих лекарей, цирюльников. Дважды в год профессор должен был выводить студентов на экскурсию за городские стены для практических занятий по ботанике.

Другим университетским профессором стал Андреас Аурифабер – уроженец Бреслау (в настоящее время – польский Вроцлав), выпускник университета Виттенберга, автор работ и переводчик античных текстов медицинской тематики. За четырнадцать лет своего пребывания в Кёнигсберге Аурифабер проявил себя практически во всех значимых сферах жизни города: вместе с Альбрехтом учреждал школы, готовившие молодых людей к поступлению в университеты, выполнял дипломатические поручения при дворе, был профессором университета, дважды избирался ректором, занимался организацией аптек для жителей города.

Свои представления о целительных свойствах янтаря как универсального лечебного средства он изложил в сочинении «История янтаря», содержащем 46 рецептов применения янтаря в медицине и изданном в Кёнигсберге в 1561 г. Его «История янтаря» (Historia succini) писалась в 1549 г., когда город переживал эпидемию чумы. Аурифабер был одним из немногих, кто оставался в это время в Кёнигсберге, чтобы вести медицинские наблюдения, пытаясь найти способы борьбы с болезнью.

◾ Титул книги «История янтаря»

В своей работе Аурифабер произвел первую классификацию янтаря (разделив куски по свойствам и цвету), упомянул о его пользе в медицине. Лейб-медик Альбрехта описал, например, использование янтаря (особенно молочно-белого) «в чистом виде или посредством распыления запаха» в профилактике и борьбе против вирусных эпидемий. Герцог Альбрехт даже обязал включить рецепты с янтарем во все методические рекомендации по борьбе с чумой.

Публикации местных авторов большей частью сводились к рекомендациям, как уберечься от моровых поветрий – страшного бедствия тех времен, поражавшего город по несколько раз в течение жизни одного поколения. Только от эпидемии чумы Кёнигсберг страдал четыре раза за столетие. Опустошительная эпидемия 1601–1602 гг. унесла около 12 тысяч жизней. Эффективных средств борьбы с бедствием не было. Считалось, что зараза переносится по воздуху, поэтому для его очищения на улицах жгли можжевельник. Запрещались любые публичные собрания, закрывался университет, принимались жесткие карантинные меры. Кёнигсбергские медики оставались бессильными перед лицом беспощадной инфекции. Но работа Аурифабера серьезно повлияла на умы людей. Именно поэтому во всех дворцах и лучших европейских домах стали появляться янтарные кабинеты. Считалось, что в них царит благоприятный микроклимат и уничтожаются бактерии.

Релоканты XVI века

Герцог Альбрехт предоставлял убежище в своей стране всем, кого преследовали как приверженцев учения Лютера, его двор был открыт всем гонимым. В годы его правления в Пруссию перебрались профессора, священники и педагоги из многих земель Германии. В отличие от итальянских дворов этого времени, где привечали поэтов и живописцев, герцог предпочтение отдавал купцам и ремесленникам, особенно голландцам, они укрепляли экономические связи между Нидерландами и Пруссией. Беженцев из Польши и Литвы герцог также принимал и обеспечивал работой в своей стране.

С оптимизмом, присущим эпохе, Альбрехт звал в Пруссию священников, педагогов, художников. Государственная служба и служба при дворе при нем не разделялись – придворные считались одновременно государственными чиновниками. Среди 380 человек придворного персонала были проповедники, советники, врачи, художники, строители и музыканты. На службе у герцога находились ювелиры, изготовлявшие столовые сервизы, украшения и прекрасные серебряные книжные переплеты для его Серебряной библиотеки; на него работали резчики по янтарю, краснодеревщики, художники по оформлению гербов, мастера по жемчугу и ковровщики.

И все же Альбрехт не наслаждался своим правлением, слишком много проблем на переломе эпох беспокоили его. Он не раз говорил, что лучше пасти овец, чем быть правителем. Семеро детей его первой жены, дочери короля Дании, умерли молодыми, за исключением дочери Анны Софии, вышедшей замуж за герцога Мекленбургского (1555 г.). Его благочестивая и верная жена умерла в 1547 г. В 1550 г. в 60 лет он женился на 18-летней принцессе Брауншвейгской; ее первая дочь родилась слепой; только один сын, Альбрехт Фридрих, пережил его, но он провел свою жизнь в безумии.

К семейному горю прибавились еще и ересь Осиандера, огромные долги и разногласия с сословиями. В своем преклонном возрасте Альбрехт утратил ясность суждения, его доверием завладел авантюрист Пауль Скалих. Он представился герцогу как человек, преследуемый за веру, и Альбрехт в 1561 г. пригласил его из Виттенберга в Кёнигсберг. 26-летний Скалих увлек 71-летнего герцога заклинанием духов и каббалистическими магическими формулами. Он быстро стал его любимцем и пользовался неограниченными возможностями.

Альбрехт назначил его придворным советником с большим жалованьем и завещал ему город Кройцбург. Жил Скалих в названном в его честь Скалихиенхофе, обширном комплексе между улицами Кирхенштрассе и Вальшенгассе – последнее название означает «улица чужеземца», она была названа именно в его честь.

Возвышение фаворита вызвало сословный конфликт в городе, грозивший вооруженным столкновением. Герцог даже нанял тысячу наемников, чтобы подавить сопротивление. В разгар кризиса, в сентябре 1563 г., с Альбрехтом случился апоплексический удар, парализовавший его и сделавший его почти недееспособным.

В третейские судьи пришлось звать польского сюзерена Сигизмунда II Августа. Ослабевший душой и телом герцог в это время ждал смерти в охотничьем замке Тапиау. Он умер 20 марта 1568 г. В тот же день в замке Нойхаузен умерла от чумы и его жена Анна Мария. Герцогскую пару похоронили в Кафедральном соборе, в княжеском склепе, рядом с герцогиней Доротеей.

«Аз бо есмь в чину учимых»

В 1697 г. Кёнигсберг посетило Великое Русское посольство. 9 марта 1697 г. оно отправилось в путь из Москвы в Европу. Всего около 250 человек: дипломатов, офицеров, переводчиков, священников и просто молодых дворян, рассчитывающих научиться чему-нибудь дельному в Европе. Формально руководил посольством уроженец Женевы и приближенный российского царя Франц Лефорт (в его честь названа улица в калининградском микрорайоне Сельма).

После первой длительной остановки в Курляндии царь Пётр с небольшой командой поплыл из Либавы в Кёнигсберг морем, остальные отправились по суше, так как выяснилось, что Лефорт страдает морской болезнью.

Пётр I был первым российским царем, посетившим европейские страны. Он решил сохранять инкогнито и участвовал в посольстве под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова, хотя высокий рост и необычная манера поведения сразу выдавали царя. Но Пётр хотел без избыточных церемоний знакомиться с жизнью жителей европейских стран, осваивать корабельное дело, осматривать частные коллекции и посещать ученых.

7 мая 1697 г. Пётр со свитой на корабле «Святой Георгий» прибыли в Кёнигсберг. Так Пруссия оказалась государством, куда впервые в русской истории выехал за пределы своей страны московский царь. Разумеется, о приезде высоких гостей знали и к нему готовились. Им заранее подобрали жилье – летний домик сада Шерреса на Голландербаум (в районе нынешнего калининградского музея Мирового океана). Однако молодому императору не понравилось расположение дома – у входа в гавань, рядом с многолюдным постоялым двором. Пётр, путешествовавший инкогнито, даже не сошел с корабля на берег.

◾ Свидетельская грамота, с которой Пётр I путешествовал за границу под именем Петра Михайлова. 1697 год

Под присмотром камер-юнкера фон Принца царя Петра поселили не в замке, а в одном из частных домов. Корабль направился к юго-западной оконечности Кнайпхофа, острова-города между двумя рукавами реки Прегель. Здесь стоял двухэтажный дом с балконом – дом купца Нагеляйна.

Владелец дома, 29-летний Христофор Нагеляйн, сын нюрнбергского торговца, сам торговец и банкир, через 14 лет станет бургомистром Кнайпхофа. Возможно, то обстоятельство, что он стал доверенным лицом русского царя в первый же приезд в Кёнигсберг, подняло его авторитет в обществе.

Купеческий дом имел отличительную особенность: маленький крытый балкон, полукругом охватывавший угол здания. Дом сохранялся в первозданном виде до 1890 г., потом его перестроили, убрав балкон, но стены стояли вплоть до апреля 1945-го.

Вот как в романе «Пётр Первый» описывает визит Петра в Кёнигсберг Алексей Толстой (дотошно поработавший с историческими источниками):

«В лучшей части города, в Кнайпхофе, для гостей был отведен купеческий дом. Въехали в Кёнигсберг в сумерках, колеса загремели по чистой мостовой. Ни заборов, ни частоколов – диво! Дома прямо лицом на улицу, рукой подать от земли, длинные окна с мелкими стеклами. Повсюду приветливый свет. Двери открыты. Люди ходят без опаски. Хотелось спросить: да как же вы грабежа не боитесь? Неужто разбойников у вас нет?

В купеческом доме, где спали, – опять – ничего не спрятано, хорошие вещи лежат открыто. Дурак не унесет. Пётр, оглядывая темного дуба столовую, богато убранную картинами, посудой, турьими рогами, тихо сказал Меншикову:

– Прикажи всем настрого, если кто хоть на мелочь позарится, – повешу на воротах.

– И правильно, мин херц, мне и то боязно стало. Покуда не привыкнут, я велю карманы всем зашить. Ну, не дай бог с пьяных-то глаз».

Здесь же Пётр отпраздновал свое 25-летие. Первым именинника поздравил курфюрст Бранденбургский Фридрих III, будущий король Пруссии Фридрих I, специально прибывший из Берлина. Утром его придворный Бессер передал царю поздравления и подарки – янтарные изделия, среди которых были великолепное распятие и часы. Вручение подарков сопровождалось традиционными пушечными залпами. Бессер пояснил: подарки не из золота и драгоценных камней, которых у царя и так достаточно, а из янтаря, который добывался только в Пруссии.

В своей книге «Прусские маршруты Петра I» калининградский историк Геннадий Кретинин приводит свидетельства современников о встрече царя и курфюрста. Вот, например, что писал императорский посол Хеемс: «Около 10 часов вечера, выйдя из задней двери своего помещения, царь был отвезен в карете курфюршеского обер-президента Данкельмана, запряженной всего парой лошадей, в сопровождении нескольких придворных кавалеров, следовавших пешком, и введен по малой лестнице к господину курфюрсту, который встретил его у дверей внутренних покоев и обнял. Затем оба сели, разговаривая на голландском языке, которым царь отчасти владел, и выпили несколько стаканов венгерского вина. Затем царь, пробыв у курфюрста почти полтора часа, возвратился домой».

Серьезных разговоров о политике на первой встрече не велось. Фридрих III (сын Великого курфюрста Фридриха Вильгельма) был самым расточительным из всех прусско-бранденбургских правителей. И на официальном приеме он, невзирая на расходы, устроил Великому посольству грандиозный по пышности и богатству прием.

Через четыре года, 18 января 1701 г. курфюрст Фридрих III провозгласит себя прусским королем Фридрихом I. Коронация состоится в древнем орденском замке Кёнигсберг. На коронационную церемонию будет истрачено 7 миллионов талеров. Свидетель этого исторического события русский резидент в Кёнигсберге князь Ю. Ю. Трубецкой обратил внимание, что курфюрст и его жена София Шарлотта пришли в церковь в коронах и что «короны наложили в своих покоях сами на себя». В руке новый король держал скипетр, украшенный алмазами, – подарок Петра I.

Но и перед Великим московским посольством в 1697 г. Фридрих уже держался как король. На первой аудиенции русских послов принимал, сидя на троне, и требовал, чтобы они целовали ему руку. Послы усмотрели в этом нарушение протокольных норм и отказались.

Послы из России сообщили о цели своего визита: союз против общего врага христиан – Турции. Бранденбургские инженеры уже оказывали помощь русским при взятии Азова, но антитурецкий союз курфюрста не воодушевлял. Свои интересы он сформулировал в проекте договора: о подтверждении вечной дружбы, о взаимной выдаче бунтовщиков и «возмутителей», о свободном проезде прусских купцов через Россию в Китай и Персию для торговли янтарем и другим товаром, о приезде русских людей в герцогство для обучения.

◾ Памятник юному Петру I в Калининграде

Задачу вести важные дипломатические переговоры во время посольства Пётр поручил трем «великим полномочным послам» – Францу Лефорту, Фёдору Головину и Прокофию Возницыну, хотя на деле часто сам вмешивался в переговоры. Посольской свите строго запрещено было говорить о присутствии в ней государя; письма к нему велено было адресовать: господину Петру Михайлову; на печати царских писем было изображение молодого плотника, окруженного корабельными инструментами и военными орудиями, с надписью: «аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую»[6].

«Он осмотрел в городе все достойное любопытства, – пишет первый историк императора Иван Голиков, – и не оставил никаких ремесленников без посещения и без осмотрения работ их; он познакомился с лучшими профессорами и требовал у них наставления, как бы удобнее завести науки в народе российском».

Подарки вместе с купленными в Кёнигсберге математическими инструментами и произведениями искусства Пётр отправил в Москву.

22 июня Пётр I покинул Кёнигсберг и отправился в Пиллау (нынешний Балтийск).

Там царь совершенствовал свои навыки в артиллерийской стрельбе под руководством главного инженера прусских крепостей полковника Штейтнера фон Штернфельда. За проявленное старание получил аттестат. В нем говорилось, что «московский кавалер, именем Пётр Михайлов», обучаясь огнестрельному искусству, «в особенности метанию бомб, каркасов и гранат» «в Кёнигсберге… и в приморской крепости Пиллау», «в непродолжительное время, к общему изумлению, такие оказал успехи и такие приобрел сведения, что везде из исправного, осторожного, благоискусного, мужественного и бесстрашного огнестрельного мастера и художника признаваем и почитаем быть может». Для изучения артиллерийского дела в Кёнигсберге были оставлены бомбардиры и дворяне из посольской свиты. А царь в Пиллау сел на приготовленный для него голландский галиот и отбыл в Амстердам.

Важный визит Петра с женой Екатериной в Кёнигсберг состоялся в ноябре 1711 г. На этот раз была официальная встреча и прием в Королевском замке, в котором Пётр отказался ночевать и устроился, как и раньше, в доме бургомистра Негеляйна. Там он помылся в бане, а на следующий день, 21 ноября (по новому стилю), в субботу, на лодке плавал по Прегелю, осматривал оборонительные сооружения на реке, побывал в сиротском приюте, на голландском корабле, где выпил водки и поговорил по-голландски с моряками.

После обеда, перед балом во дворце герцога фон Хольштайна, Пётр посетил так называемый Зал московитов в замке, затем канцелярию, архив и библиотеку, в которой ему показали древнерусскую летопись, известную под названием Кёнигсбергская или Радзивилловская. Свое название летопись получила по имени ее владельца, литовского магната Януша Радзивилла. В XVII в. другой Радзивилл – Богуслав, живший в Кёнигсберге, подарил ее королевской библиотеке. С этой древнейшей иллюстрированной летописи Пётр заказал сделать копию. В 1713 г. копия была готова, но сделана грубо: миниатюры копировались путем сколков, контуры рисунка прокалывались на лист копии иглами. В результате один из рисунков Кёнигсбергской летописи был сильно поврежден, часть его вывалилась и потерялась. Именно по этой копии, которая стоила немалых денег, знакомились в XVIII в. с русским летописанием историк В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов.

Третье посещение Петром Кёнигсберга произошло в июле 1712 г. В это время союзники в соответствии с планом Петра должны были начать штурм сильной шведской крепости Штральзунда. Русские войска под командованием А. Д. Меншикова пытались взять Штеттин. Пассивность союзников убедила Петра в необходимости действовать в Померании собственными силами. В связи с этим он сам направляется под Штеттин и по пути останавливается в Кёнигсберге.

В сентябре 1713 г. русские войска взяли Штеттин. Возник вопрос о его дальнейшей судьбе. Решать его пришлось Меншикову. Учитывая то, что союзники – Август II и датский король Фредерик IV – не оказали обещанной помощи при взятии Штеттина, Меншиков решился на передачу этого города Пруссии. Так сложились благоприятные условия для установления с ней союзнических отношений.

В 1713 г. умер прусский король Фридрих I. На престол вступил его сын Фридрих Вильгельм I (1713–1740 гг.). В июне 1714 г. между Россией и Пруссией был заключен союзный договор против Швеции. Этого русские дипломаты добивались с начала Северной войны. Договор предусматривал и взаимные гарантии: Россия гарантировала сохранение Штеттина за Пруссией, а Пруссия обязалась поддерживать на международной арене все балтийские завоевания русского царя.

В 1716 г. Пётр дважды побывал в Кёнигсберге. В феврале он вместе с женой проезжал через Кёнигсберг в Данциг, где в апреле состоялась церемония бракосочетания племянницы царя Екатерины Ивановны с герцогом Мекленбургским Карлом Леопольдом. Возвращаясь домой, в конце апреля императорская чета вновь побывала в Кёнигсберге. Во время февральского визита Пётр, между прочим, встретился в Кёнигсберге с итальянским скульптором Бартоломео Растрелли, которого нанял на службу.

В России Растрелли создал замечательный скульптурный портрет Петра I, скульптуру императрицы Анны Иоанновны и другие известные произведения. Его сын, знаменитый архитектор Варфоломей Растрелли, построил в Петербурге и Москве великолепные здания в стиле барокко, среди которых такие шедевры, как Зимний дворец, Смольный монастырь, Большой дворец в Петергофе и другие.

Второе большое заграничное путешествие Петра I началось осенью 1716 г. в Гевельсберге, в западногерманских владениях Пруссии. Здесь состоялись две встречи Петра с прусским королем. В результате были приняты две декларации: первая подтверждала прежний союз, по второй король обещал возобновить дружественный договор с герцогом Мекленбургским. Именно тогда Фридрих Вильгельм подарил царю прогулочную яхту и знаменитый янтарный кабинет, украшавший позже Петергофский дворец. Такое особое внимание к русскому царю объясняется тем, что Фридрих Вильгельм рассчитывал с помощью России сохранить все приобретения в шведской Померании, использовать Россию против императора, с которым прусский король начинал соперничать, и, наконец, старой враждой к Ганноверу, которым владел тесть Фридриха Вильгельма, английский король Георг I.

Возвращаясь из длительной заграничной поездки, Пётр вновь проездом был в Кёнигсберге в октябре 1717 г. (по новому стилю). Пообедав в доме бургомистра Негеляйна, он отправился обычным путем через замок Шаакен на яхте в Мемель, а оттуда – в Петербург.

Прусские короли Фридрих I и Фридрих Вильгельм I старались поддерживать дружественные отношения с Петром I, который после Полтавской битвы стал активным и влиятельным участником европейской международной политики. 30 августа 1721 г. между Россией и Швецией был подписан Ништадтский мирный договор. Северная война закончилась полной победой России. Швеция уступила ей в вечное владение Ингерманландию, часть Карелии, Эстляндию и Лифляндию с городами Рига, Ревель (Таллин), Дерпт (Тарту), Нарва, Выборг, Кексгольм, острова Эзель и Даго. 22 октября 1721 г. в ознаменование мира Сенат провозгласил Петра Великого императором всероссийским, «Отцом Отечества». И первым, кто заявил о признании Петра императором, стал прусский король Фридрих Вильгельм.

Первый раз Фридрих посетил Восточную Пруссию в 1726 г. вместе со своим отцом Фридрихом Вильгельмом I. Осенью 1735 г. король поручил 23-летнему кронпринцу провести там инспекцию – познакомиться с системой управления, военными гарнизонами, налоговыми и земельными учреждениями, населением.

Наследник приезжал в восточную провинцию в 1736 и в 1739 гг. 27 июля 1739 г. он написал из замка Инстербург письмо Вольтеру (принц в молодости писал «королю философов» письма, полные здравомыслия). Фридрих описывает последствия опустошительной эпидемии чумы, унесшей более 300 тысяч жизней: «самая цветущая из всех наших провинций превратилась в самую ужасную». И только благодаря усилиям его отца Фридриха Вильгельма I «все разрушенное было восстановлено», «страна была заселена», «вернулось изобилие».

Написать знаменитому французскому философу 27-летнему кронпринцу впервые посоветовал Иорданс – его личный библиотекарь. Вольтер охотно участвовал в переписке с наследником прусского престола, хотя не забыл упомянуть в своих мемуарах, что Фридрих начал ее от нечего делать, а он поддерживал только из почтения к титулу своего корреспондента.

Этот Иорданс, один из немногих друзей Фридриха, был еще одним его конфидентом. Только ему король позволял себе писать откровенно. В письмах из Кёнигсберга в том же 1739 г. Фридрих изложил противоположные впечатления от своей поездки: «…безделье и скука, если я не ошибаюсь, являются богами-покровителями этого города» или «…останься я здесь дольше, то и вовсе бы лишился остатков своего здравого рассудка».

Пруссию Фридрих II принял с населением 2,2 миллиона человек и с армией 79 тысяч. Первое завоевание он сделал уже на первом году своего царствования. Когда в Вене умер, не оставив потомков мужского пола, последний император Священной Римской империи Карл VI, энергичный пруссак Фридрих отказался признать передачу престола Габсбургов по женской линии, в декабре 1740 года вторгся в Силезию и отнял у австрийской Марии Терезии эту богатую и развитую область.

В своих «Политических завещаниях» 1752 и 1768 гг. Фридрих назвал еще три области, кроме Силезии, приобретение которых необходимо для усиления Пруссии:

«Из всех провинций в Европе более всего нужны нашему государству Саксония, Польская Пруссия и Шведская Померания, так как все три окружают его». «Провинция, которая нам… была бы наиболее полезна, – продолжает Фридрих II, – это Польская Пруссия».

Король указал и причины, руководствуясь которыми он стремится присоединить эти территории: «нужно опасаться нападения, которое могли бы предпринять русские, используя данцигскую гавань… Королевство Пруссия, собственно говоря, может опасаться нападения только от московитов».

Ему был необходим контроль над Данцигом, крупным торговым портом: войска противника могут занять этот город, «отрезать прусскую армию от основной территории страны и заставить ее отступить».

Фридрих объяснил, как добиться желаемого: «Не думаю, что сила оружия была бы самым верным средством». Лучше вмешаться в дела Польши в момент, когда она будет в состоянии политического упадка. Благоприятный момент может наступить «при смерти короля», а поскольку «Польша – выборное королевство… каждый раз борьба группировок ввергает ее в волнения и смуту».

Фридрих II предполагал, что его плану могут помешать Россия и Австрия. И действительно, стремление Прусского королевства перекроить сферы влияния в Европе встретило активное противодействие: появление нового сильного игрока в Центральной Европе никого, кроме самого Фридриха, не устраивало.

Отняв у Габсбургов, правивших Австрией, богатую Силезию, он увеличил население Пруссии на полтора миллиона человек, а армию – до 190 тысяч. Но «жизненного пространства», чтобы поднять Пруссию до статуса великой державы, по-прежнему не хватало. К тому же Австрия не хотела мириться с потерей и намеревалась Силезию вернуть. Фридрих, понимая, что продолжение войны неизбежно, решил ударить первым.

В 1756 г. Фридрих напал на союзную Австрии Саксонию и вошел в Дрезден. Маленькое германское княжество не оказало сопротивления и капитулировало 16 октября. Попавшие в плен саксонские солдаты были приписаны в прусскую армию. Позднее они побегут от Фридриха к противнику целыми батальонами.

Захватом Саксонии прусский император намеревался отодвинуть границу дальше от Берлина, чтобы помешать возможному наступлению австрийцев на столицу. Он обосновывал свой «превентивный удар» тем, что против Пруссии сложилась русско-австрийская коалиция. Фридрих считал, что Австрия всё равно начала бы войну. Австрия действительно готовилась наступать на Берлин вместе с Францией и Россией. Но вторжение пруссаков в Саксонию вынудило ее обороняться.

Прусский король в этой войне имел трех могущественных противников, против него выступила коалиция трех сильнейших континентальных держав. Фридрих ее называл обидно – «союзом трех баб», имея в виду Марию-Терезию, эрцгерцогиню Австрии, Елизавету, императрицу всероссийскую, и мадам Помпадур, фаворитку французского короля Людовика XV, имевшую огромное влияние на государственные дела. С союзниками у него дело обстояло хуже. Англия по Вестминстерскому договору от 13 января 1756 г. обязалась помогать Берлину только субсидиями – Пруссия в обмен взяла на себя задачу охраны Ганновера (континентальных владений английского короля).

Фридрих, оказавшись во враждебном окружении, понимал, что вскоре придется обороняться. Он совершил то, что позднее историки прозвали «дипломатической революцией», – сделал ставку на Англию в качестве главного партнера. Король прусский рассчитывал тем самым обезопасить себя от России, с которой Англия заключила в 1755 г. союзную конвенцию.

◾ Карета, подаренная Елизавете прусским королем Фридрихом II

Но англо-прусское сближение заставило Россию пересмотреть эту конвенцию. Нападение Пруссии на Саксонию, чей курфюрст был королем Польши, затрагивало российские интересы. В январе 1757 г. Россия заключила союзный договор с Австрией и, оговорив свое неучастие в войне против Великобритании, присоединилась к австро-французскому альянсу. Весной 1757 г. российская армия по просьбе польского короля и саксонского курфюрста Августа III двинулась в Восточную Пруссию и вступила в Семилетнюю войну, чтобы «сократить силы скоропостижного короля прусского».

Россия рассчитывала в союзе с Австрией овладеть Восточной Пруссией. Ее планировалось отдать Речи Посполитой в обмен на Курляндию. Императрица хотела, чтобы после возвращения Силезии Вена перенесла дипломатические усилия с европейских дел на восток, на Оттоманскую Порту.

Эти цели были прозрачно сформулированы в постановлении конференции при дворе Елизаветы Петровны от 10 апреля 1756 г.: «Ослабя короля Прусского, сделать его для здешней страны нестрашным и незаботным; Венскому двору, усиля возвращение ему Шлезни (Силезии), сделать союз против турок более важным и действительным; одолжа Польшу доставлением ей Королевской Пруссии, во взаимство получить не токмо Курляндию, но и также с польской стороны такое границ округление, которым бы не только нынешние непрестанные от них хлопоты и беспокойство пресеклись, но может быть и способ достался бы коммерцию Балтийского моря с Черным соединить, и через то почти всю Левантийскую коммерцию в здешних руках иметь»[7].

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Мария-Терезия старалась и вне империи приобрести верных друзей и надежную подпору. Переписка ее с Елизаветой Петровной скрепила их дружбу, и обе монархини задумали план, как общими силами отомстить непримиримому врагу своему, Фридриху. Министры их, граф Кауниц и Бестужев-Рюмин, вполне разделяли ненависть своих государынь к прусскому королю. Главным поводом к недоброжелательству русского двора служили насмешки и остроты Фридриха, которые услужливые дипломатические сплетники торопились передавать императрице и ее первому министру со всеми прикрасами плодовитого придворного воображения. Женщины не выносят насмешки; в их глазах

Нам злое дело с рук сойдет,Но мстят за злые эпиграммы…

Вражда Елизаветы к Фридриху сделалась непримиримой. В 1753 году между Австрией и Россией был заключен тайный трактат, по которому обе державы обязывались защищать друг друга, а при первом движении Фридриха против соседей напасть на него соединенными силами и возвратить Силезию Австрии».

ФЁДОР КОНИ,русский писатель

У дочери Петра I императрицы Елизаветы был и личный мотив для противостояния Фридриху. Прусский король был известным женоненавистником и терпеть не мог находящихся на престоле женщин – тех самых «трех баб». А российская императрица Елизавета отвечала ему взаимной неприязнью. Однако середина XVIII столетия – это закат елизаветинской эпохи. Императрица уже начала тяжело болеть, вокруг нее суетились русские вельможи и иностранные послы, чтобы склонить ее на ту или иную сторону.

Фридрих II к предстоящей войне готовился. После завоевания Силезии он принялся активно укреплять Восточную Пруссию – в 1749 г. была налажена бесперебойная перевозка военных грузов и провианта по Балтике. «Король прусский великое вооружение в Силезии и Пруссии чинит и много войска своего в Кёнигсберг неприметно посылает», – сообщал служебный журнал российского вице-канцлера М. И. Воронцова[8]. Все запасы хлеба в Померании были «описаны для заготовления» и дальнейшей отправки в Восточную Пруссию.

В результате этих приготовлений Восточная Пруссия в 50-х гг. XVIII в. стала напоминать военный лагерь. Один из очевидцев этих событий, русский путешественник Ф. Д. Бехтев[9] свидетельствовал, что в Восточной Пруссии имелось около 35 тысяч вооруженных солдат или 7 пехотных полков и 1 гренадерский батальон, которые стояли у Кёнигсберга; 12 пехотных, 1 кирасирский и несколько драгунских и гусарских «около Тилжи (Тильзита) и Велова (Велау)… и два полка гарнизонных в Мемеле и Пилаве».

«Прочих приготовлений, – писал он адресату – вице-канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову – не видно, да и приметить их нельзя, понеже у его величества прусского всё в готовности».

Однако, как сообщал очевидец, «сколько ни есть мещан, все солдаты, обученные военному делу». Местные жители вынуждены содержать действующую армию «к несносной тягости и к крайнему разорению всей земли». Все старинные замки «наполнены хлебом с собственных королевских волостей и купленным у обывателей, у которых, сказывают, прошлой зимой приказал король весь хлеб, оставшийся от третьего года, за установленную цену взять в свои магазины». Крестьянские лошади, пригодные для артиллерии, были «приписаны», и хозяева не могли их не только продать, «но и в тяжелую работу употреблять» без личного разрешения короля.

Интересны впечатления того же автора о самой Восточной Пруссии: «На 18-ти милях от Мемеля до Кёнигсберга по мысу Курляндского Гафа» – одни пустые места. Только за пять миль до Кёнигсберга «пойдет жило (жилища) и покажутся трава и леса». От Кёнигсберга до Пиллау «на семи милях так же жило». «Потом от сей крепости до самых границ Польши по мысу Фриш Гафа опять нет ни села, ни травы, ни какого жила, кроме хижин рыбачьих, и то редко; да и невозможно жилу быть, ибо не токмо хворостья на шалаши доставать негде, но и землянок сделать нельзя: всё голой, наносной и зыблющийся песок». «К берегу за отмельми подойти нельзя, а устья Гафов, куда большие купеческие суда заходят, защищаются двумя крепостями – Мемель и Пилау».

От генерал-фельдмаршала Ханса Левальда, командующего армией в Восточной Пруссии, Фридрих требовал дать решительный отпор потенциальному русскому вторжению. Король предупреждал, что русские могут зайти из Курляндии, а морской флот – из Польской Пруссии. Левальду король приказал удерживать Кёнигсберг до последнего и только в самом крайнем случае отступить, не распуская армии, в Силезию и Богемию, и занять оборону там.

Фельдмаршал Левальд родился в 1685 г. близ Лабиау и службу начал еще у курфюрста Фридриха III в родной провинции. Он был комендантом Пиллау, Мемеля и Кёнигсберга. В 1748 г. стал главным военным начальником в провинции, а в 1751 г. – фельдмаршалом. Фридрих назначил его ответственным за оборону Пруссии как уроженца и знатока здешних мест.

Стратегически Фридрих готовился и к возврату союза с Россией: «Гармония, которая царила в отношениях между Россией и Пруссией со времён Петра I… нарушена интригами. Россию ослепили коалиции с неверными ей друзьями… Нам необходимо прежде всего стремиться к восстановлению бывшей когда-то гармонии», – наставлял король.

Битва при Гросс-Егерсдорфе

Итак, во время Семилетней войны Пруссия стала ареной боевых действий русской армии. В начале июня 1757 г. войска под командованием генерал-фельдмаршала Степана Фёдоровича Апраксина перешли границу. По плану военных действий направлением главного удара был Кёнигсберг.

В последних числах апреля 1757 г. русская армия численностью около 98 тысяч человек при 261 полковом орудии выступила из Риги и двинулась к границам Пруссии. Но прежде три пехотных полка направились в Курляндию, куда морским путем были доставлены еще четыре полками с тяжелой артиллерией. Целью Курляндского корпуса под командованием генерал-аншефа Виллима Фермора был город Мемель.

◾ Операции в Саксонии и Силезии в 1757 году

Мемель (нынешняя литовская Клайпеда) уже тогда был важным торговым портом, успешно соперничавшим с Кёнигсбергом и Данцигом. Прекрасно понимая значение города, немцы позаботились о его защите – к началу XVIII в. здешняя крепость считалась одной из крупнейших в Пруссии. Мемель опоясывали земляные бастионы с вырытыми перед ними широкими рвами, заполненными водой. Все укрепления к началу войны были отремонтированы и дополнительно усилены. Но гарнизон Мемеля насчитывал всего один батальон ландмилиции (городского ополчения) – всего около 800 человек.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Русские, в мае 1757 года, четырьмя колоннами проникли в Пруссию. Авангард наш, составленный из легких, иррегулярных войск: казаков, калмыков и крымцев, ясно показывал, что война эта будет тягостна и опустошительна для Пруссии. Дикие, неустроенные орды этого войска всюду оставляли за собой ужас и отчаяние. Пепелища, развалины и трупы жителей, без разбора пола и возраста, означали след их. Пруссаки смотрели на наше войско, как на вторжение новых варваров, называя наших казаков гуннами XVIII столетия. Между тем в регулярном нашем войске господствовала дисциплина, которая могла служить примером для самых образованных народов. После пятидневной осады Фермор взял Мемель и устроил в нем сообщение морем с Ригой. Апраксин шел вперед почти беспрепятственно. Все пройденные им пограничные провинции были объявлены завоеванными Россией и приведены к присяге».

ФЁДОР КОНИ,русский писатель

Только 19 (30) июня отдельный корпус Фермора подошел к Мемелю. Днем раньше город был блокирован с моря отрядом русских кораблей. Сделать это раньше помешали лёд в Финском заливе, весенняя распутица и наличие многочисленного обоза. Эскадра начала бомбардировку города и цитадели, где вскоре начались пожары. На следующий день к корабельной артиллерии присоединилась береговая. Мемельский комендант полковник Руммель вынужден был пойти на переговоры. Он потребовал свободного выхода – с воинскими почестями – и права вывезти городскую казну и все казенное имущество. Фермор согласился пропустить ландмилицию с оружием, а все остальные требования отверг.

24 июня (5 июля) крепость сдалась. 104 трофейные медные и железные пушки различных калибров, более 50 тысяч снарядов к ним, склады военного имущества и продовольствия достались русским. Потери корпуса составили 25 человек убитыми и ранеными, экипажи кораблей эскадры уцелели все, дело ограничилось повреждениями корпусов и оснастки.

10 июля накануне Гросс-Егерсдорфского сражения корпус Фермора, покинув Мемель, примкнул к войскам под командованием Апраксина. А основная армия численностью 36–40 тысяч человек, захватив Гумбиннен (Гусев) и Инстербург, продвигалась в направлении Кёнигсберга, который прикрывала прусская армия Левальда.

Быстрое продвижение русских войск вызвало панику у населения Восточной Пруссии. Столкнувшись с иррегулярными казачьими отрядами, оно предпочитало покинуть свои дома. Будущий генерал-фельдмаршал Александр Прозоровский, принимавший участие в кампании, вспоминал: «Продолжая таким образом поход свой во внутренность Пруссии, чувствовали мы, и паче еще, недостаток фуража, который тем был несноснее, что происходил от поведения описанных мною легких войск и отряжаемых от армии и самовольных фуражиров, которые, невзирая на строжайшее от фельдмаршала запрещение, с начала вступления в сию землю жгли и разоряли деревни».

Русской армии противостояли прусские силы под командованием фельдмаршала Иоганна фон Левальда, численностью около 24 тыс. человек при 64 орудиях. Численность же российской армии перед началом сражения составляла 50–55 тыс. человек при 79 орудиях.

Левальд понимал, что у русских серьезный перевес, поэтому действовал осторожно. Войска остановились в лесистой местности близ селения Гросс-Егерсдорф. В его окрестностях и состоялось первое крупное сражение.

Фельдмаршал Апраксин, не представляя, где находится противник, двигал свои войска все дальше на запад. 19 августа русская армия в походном порядке внезапно наткнулась на прусские войска. Так началась первая битва Семилетней войны в Восточной Пруссии.

Ускоренным шагом, под музыку, прусские батальоны перешли в атаку. Русские, которых наступление противника застало еще в лагере, были совершенно не готовы встретить приближающегося врага. Им пришлось начинать сражение на крайне невыгодной позиции, имея в тылу болотистую, малопроходимую рощу. Оба выхода из лагеря были перекрыты обозами.

Будущий русский писатель и философ Андрей Болотов вспоминал о первых часах сражения: «Весь народ смутился и не знал, что делать и предпринимать. Самые командиры и предводители наши потеряли весь порядок рассуждения и совались повсюду без памяти, не зная, что делать и предпринимать».

Апраксин фактически не участвовал в битве и впоследствии оправдывался: «Что ж до меня принадлежит, то я так, как пред самим Богом, Вашему Величеству признаюсь, что я в такой грусти сперва находился, когда с такою фурией и порядком неприятель нас в марше атаковал, что я за обозами вдруг не с тою пользою везде действовать мог, как расположено было…»

Кровопролитное сражение развернулось в центре и на правом фланге русских, куда была направлен основной удар неприятеля. Русские войска не дрогнули лишь благодаря младшим и средним офицерам, которые смогли организовать подобие оборонительных порядков. Основной удар пруссаков приняло на себя подразделение командира второй дивизии, генерала Василия Лопухина. Прозоровский вспоминал: «Сей отменного духа начальник, получая в сражении раны, присутствовал до тех пор, покуда ранен будучи сквозь желудок, отведен в сторону». Лопухин, трижды раненный, попал в плен. Увидев это, гренадеры ринулись отбивать командира. Им это удалось, и Лопухин умер в русском лагере.

Немцам удалось прорвать центр русской армии – с гибелью командира дивизии и под натиском противника войска потеряли управление. Израсходовав почти все боеприпасы и понеся большие потери, дивизия Лопухина стала отступать. Но именно в этот момент в ходе боя произошел неожиданный поворот. В лесу, на опушке которого оборонялись войска второй дивизии, находился резерв – четыре пехотных полка первой дивизии графа Петра Румянцева. Инициативный Румянцев двинул полки через лес на помощь своим.

◾ Александр Коцебу. Битва при Гросс-Егерсдорфе. XIX век

Свежие полки с криком «ура» бросились в атаку на фланг пруссаков «так, что что они тотчас смешались и по жестоком кровавом сражении с достаточным числом своих войск в наивящем беспорядке свое спасение бегством стали искать».

Дрогнув, прусские батальоны стали отходить. В неразберихе боя часть их попала под огонь своих и побежала. Как пишет участник сражения: «Неприятели дрогнули, подались несколько назад, хотели построиться получше, но некогда уже было. Наши сели им на шею и не давали им времени ни минуты. Тогда прежняя прусская храбрость обратилась в трусость, и в сем месте, не долго медля, обратились они назад и стали искать спасение в ретираде».

Сражение при Гросс-Егерсдорфе продолжалось пять часов. Потери прусской стороны составили убитыми и ранеными 4155 человек и 29 орудий, русской – 5943 человека, из них 1449 убитыми, в том числе два генерала. По свидетельству австрийского наблюдателя при ставке Апраксина барона Сент-Андре, в Европе прежде не было столь жестокой битвы. Несмотря на победу, русская армия при Гросс-Егерсдорфе обнаружила множество слабостей, и лишь моральный дух и мужество солдат, офицеров и генералов спасли положение.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Левальд беспрепятственно отошел на правый берег Прегеля, к Велау (Знаменску), открыв дорогу на Кенигсберг. Однако Апраксин не стал преследовать противника. Русские войска отступили из Восточной Пруссии в Курляндию, причем так быстро и в таком беспорядке, как будто именно они и были разбиты.

Пятнадцать тысяч раненых и больных были брошены на пути; до восьмидесяти орудий и значительное количество снарядов и обозов оставлены неприятелю. Никто не мог понять причины такого странного поступка Апраксина. Гросс-Егерсдорфская битва открыла перед ним дорогу к столице Пруссии, совершенно беззащитной. Одни полагали, что русский фельдмаршал решил не зимовать в стране, совершенно опустошенной его же войсками; другие утверждали, что он был подкуплен Фридрихом. Но Мемель оставался в руках русских, он был прикрыт 10-тысячным корпусом. Через этот город русское войско могло получать все нужное продовольствие морским путем. Стало быть, первое предположение было неосновательно».

ФЁДОР КОНИ,русский писатель

Основная версия – фельдмаршал знал о тяжелой болезни Елизаветы Петровны и ждал ее возможной смерти и смены политического курса. В случае ее кончины на престол вступал Пётр Фёдорович, ярый поклонник прусского императора Фридриха II.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Всесильный канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин не ладил с наследником. Когда в 1757 году внезапная болезнь постигла императрицу, Бестужев, по официальной версии, вздумал лишить Петра престола и передать его Павлу Петровичу, сделав опекуном Екатерину. Для подтверждения такого завещания Бестужев желал, на всякий случай, иметь под рукой войско. Он самовольно написал генерал-фельдмаршалу Апраксину немедленно оставить войну с Пруссией и со всей армией возвратиться в Россию, что Апраксин и исполнил. Когда императрица выздоровела, интрига открылась. Бестужев был предан суду и сослан за самовольный поступок, а Апраксин, призванный в Петербург для допроса, содержался три года во дворце на Средней рогатке, где и умер под судом в 1760 году».

ФЁДОР КОНИ,русский писатель

Так почти безрезультатно завершилась кампания 1757 г. Несмотря на поражение на поле боя и потерю Восточной Пруссии, Фридрих II не капитулировал. Он был готов к худшему развитию событий: еще до прихода русских из Восточной Пруссии были вывезены «гумбинненская и кёнигсбергская кассы с наличными деньгами». Королевские чиновники, знавшие особенности системы управления Восточной Пруссии, получили приказ эвакуироваться. Были вывезены в тыл все архивы, особенно Палаты военного и государственного имуществ.

Зимой русские вновь вступили в Восточную Пруссию. Известие о переходе ими границы было получено в Кёнигсберге в ночь с 9 на 10 января 1758 г. Войск, способных оказать сопротивление, не было, Кёнигсберг был брошен своим гарнизоном. Местные власти решили без боя перейти под российскую корону, чтобы не подвергать город штурму с жертвами и разрушениями.

К русскому командованию отправилась делегация с письмом, в котором содержались чрезвычайно широкие условия «капитуляции» и требования условий жизни лучше, чем при правлении «Старого Фрица» Гогенцоллерна.

22 января 1758 г. русские войска торжественно вступили в Кёнигсберг. Очевидец тех событий Андрей Болотов писал, что все жаждали видеть русские войска и их командира. Звон колоколов, звуки труб и литавр придавали происходящему еще больше пышности и великолепия.

Генерал-аншеф Фермор со своей свитой проследовал до Королевского замка, у которого был встречен представителями местного правительства, чинами магистрата, дворянством и духовенством города. Фермору были торжественно вручены символические ключи от Кёнигсберга, которые тут же были отправлены в Петербург.

А вот как описывал эти события советский историк Николай Павленко: «В зимнюю кампанию произошел уникальный в военной истории случай, когда население неприятельского города Кёнигсберга, покинутого гарнизоном, отправило депутацию к русскому командованию с просьбой не о приеме ключей от города, а о принятии его в состав Российской империи. Столь неожиданный подарок можно было бы объяснить опасением, что находившиеся в составе русской армии иррегулярные полки казаков и калмыков станут грабить город, но поведение жителей свидетельствовало о том, что они руководствовались не чувством страха, а искренним желанием принять русское подданство; видимо, воинственный прусский король требовал от жителей непосильных жертв. Если бы дисциплинированные, привыкшие к повиновению немцы действовали по предписанию городской администрации, вряд ли на улицах, крышах домов, в окнах – всюду находились бы толпы народа».

Для обеспечения лояльности местного населения российские власти прибегли к уже испытанному в Семилетней войне средству – приведению к присяге местных жителей. Эта процедура была назначена на день рождения прусского короля Фридриха II – 25 января 1758 г. В торжественной обстановке был прочитан манифест Елизаветы, затем присягнули высшие чины городской администрации, университет, доцентом которого состоял знаменитый философ приват-доцент Иммануил Кант, и, наконец, все остальные жители.

Так Кант четыре года пробыл российским подданным. Сохранилось и его прошение к Елизавете Петровне по поводу соискания должности ординарного профессора логики и метафизики.

Дворяне украсили дома портретами Елизаветы Петровны, было принято постановление о признании российских официальных праздников, в церквях установили порядок молитв за императрицу. Местный Монетный двор начал выпускать новые деньги, с одной стороны был изображен портрет Елизаветы, а с другой – прусский одноглавый орел.

По всему краю приведение к присяге продолжалось два месяца. Кульминация пришлась на день в начале февраля 1758 г., когда в Кёнигсберг прибыл указ Елизаветы Петровны. Восточная Пруссия получила такие права и свободы, которых не имела ни одна внутренняя губерния.

Указом подтверждались все льготы, а цеховые и личные. Гарантировалась свобода религий, свобода внутренней и внешней торговли. Русский флот, доминировавший на Балтийском море, должен был защищать безопасную торговлю. Все доходы провинции поступали в ее казну. Конфискации подлежали только те поместья, владельцы которых бежали из страны, но это требование так и не было выполнено.

Указом подтверждалось, что насильственно никто не будет взят на русскую службу, но для желающих доступ свободен. Те чиновники, кто желал оставить службу, но не хотел переселяться в Россию, могли уволиться, внеся четверть своего имущества в казну. Особо выделялись привилегии Кёнигсбергского университета, который сохранял все свои доходы и привилегии, в нем объявлялась свобода обучения.

Как Россия управляла Пруссией?

Восточная Пруссия фактически была присоединена к России с согласия ее жителей. Сама императрица указывала: «Соизволяем мы и среди самой войны пекусь, сколько можно, о благосостоянии невиновных худому своему жребию земель и потому торговлю их и коммерцию не пресекать, но защищать и вспомоществовать». Это определило пусть не простые, но довольно мирные отношения русской военной администрации с местным населением. Кёнигсберг продолжал активно торговать, хотя война продолжалась. Свобода торговли ограничивалась лишь с городами, где правил Фридрих II.

◾ Замок Кёнигсберг. 1833 год

Кёнигсберг на все время войны стал основной базой по снабжению русских войск, действовавших в Бранденбурге и Померании. Местные жители и войска вели себя по отношению друг к другу лояльно.

В 1758 г. в Пруссии была учреждена российская губернская власть. Должность генерал-губернатора первым занял командующий русской армией генерал-аншеф Виллим Фермор. Императрица Елизавета Петровна присовокупила к этому большое имение в Лифляндии.

Фермор, получивший в управление провинцию, постарался получить о ней подробное представление. По его поручению полковник Яковлев составил военно-статистическое описание Пруссии. Так, он сообщал, что край был истощен налогами. С начала Семилетней войны помимо обычных податей Фридрих II собрал в Пруссии 600 000 талеров в виде займа. Для сравнения: сумма расходов Пруссии на содержание русской армии с января 1758 г. по сентябрь 1759 г. (за сопоставимый период) не превышала 94 509 талеров.

Общая численность населения провинции составляла 521 232 человека. За годы войны оно сократилось: в 1756 и 1757 гг. были произведены рекрутские наборы в прусскую армию, а часть населения, особенно приграничных районов, ушла в Польшу. Городское население Восточной Пруссии достигало 20 %, в Кёнигсберге проживали 40 тысяч человек, а остальные города имели в среднем по тысяче.

Заниматься административными делами Фермору пришлось недолго: надо было продолжать войну – весной 1758 г. армия должна была продолжить поход к Одеру. Вскоре в Пруссию был назначен новый генерал-губернатор Н. А. Корф. В кампании 1758 г. Фермор как военачальник был менее удачлив, и в 1959 г. заменен генерал-аншефом П. С. Салтыковым, но должность прусского генерал-губернатора за собой сохранил как почетную, а также причитающееся по ней денежное содержание.

В конце июня 1759 г. Корф получил указание от Фермора: «В силу высочайшего указу, отправленной к армии господин генерал аншеф и кавалер граф Пётр Семенович Салтыков сего июня 18 дня во время бытности армии при Познани к оной прибыл, которой по тому высочайшему соизволению по его предо мною старшинству над армиею и главну его команде я отдал, о чем ваше превосходительство изволите ведать и впредь, что принадлежит по воинской команде к нему господину генерал аншефу и кавалеру репортовать»[10].

В управлении Пруссией как новой российской провинцией сложилась любопытная ситуация. Верховная власть принадлежала главнокомандующему армией. В подчинении у него находился генерал-губернатор. Но непосредственно в Пруссии власть олицетворял губернатор, администрация которого находилась в Кёнигсбергском замке. Подчинялся он одновременно и главнокомандующему, и генерал-губернатору. При этом главнокомандующий Салтыков, занятый войсками, в административные дела не вникал, в отличие от Фермора, который старался свое влияние на провинцию сохранить.

Так, 14 сентября 1760 г. Фермор информирует губернатора Корфа, что генерал-аншеф Салтыков «изволил желать в зиму 1760 года жить в Финкенштейнском доме» в Кёнигсберге, и до его приезда здание следует привести в порядок, завезти фураж и продукты, а также выделить майора, который «будет там всегда находиться».

С появлением в Кёнигсберге русских людей – с марта 1758 г. – здесь стояли Азовский и Архангелогородский пехотные полки, находились госпиталь и комендатура, появлялись и русские купцы – возникла нужда и в церквах. Поэтому в августе 1758 г. губернатор Корф обратился к императрице с просьбой «отправить в Кёнигсберг, Пиллау и Мемель по одной церкви с надлежащей церковной утварью», а в апреле 1759 г. Синоду было велено в указанных городах подготовить для церквей «удобные домы, или тамошние публичные кирхи».

Русские священнослужители остановили свой выбор на здании Штайндаммской кирхи – одной из древнейших кёнигсбергских церквей, основанной еще в 1256 г. 15 сентября 1760 г. состоялось православное освящение церкви и литургия. «Во все то время, – писал очевидец, – которое продолжалось с десяти часов до полуночи и до первого часу пополудни, народ все оное смотрел с крайним удивлением, великолепие в церковных украшениях и сооружениях с церковными пениями наипаче их удивляло».

Руководил торжествами архимандрит Ефрем, которого спустя год сменил архимандрит Тихон, о котором Андрей Болотов писал: «…муж прямоблагочестивый, кроткий, ученый и такой, который не делал стыда нашим россиянам, но всем поведением своим приобрел почтение и от самых прусских духовных».

Сам губернатор Корф жил в Кёнигсберге на широкую ногу. Болотов, служивший его секретарем, записал впоследствии: «…жил он во всю бытность свою в Кёнигсберге прямо славно и великолепно и не так, как бы генерал-поручику, но как какому-нибудь владетельному князю… Платье, экипажи, ливрея, лошади, прислуга, стол и все прочее было у него столь на пышной и великолепной ноге, что обратил он внимание всех прусских жителей к себе; а как присовокупил он ко всему тому со временем и весьма частые угощения у себя всех наизнаменитейших жителей кёнигсбергских и старался доставлять всякого рода увеселения, то …сан его сделался у всех так важен, как бы действительно какого-нибудь владетельного герцога и государя…»

Корф оставался прусским губернатором до конца 1760 г., когда был переведен в Санкт-Петербург на должность генерал-полицмейстера.

Подданные русской короны если и жили в Кёнигсберге подолгу, с местным населением не смешивались, но с местным образом жизни знакомились с интересом. Российская администрация была сравнительно либеральной, иногда просто от незнания – не хватало чиновников, владеющих немецким языком. Поэтому бюрократический аппарат в основном пополнялся местными жителями, которые, естественно, помогали своим, смягчая требования российского начальства. Со временем губернатор Корф обратился в Петербург с просьбой прислать переводчиков для русской администрации.

Уже знакомый нам Андрей Болотов хорошо знал немецкий язык. Когда русские войска заняли Пруссию, он был прикомандирован к генералу Корфу в качестве переводчика официальных бумаг, поступавших в канцелярию на немецком языке. Эту должность он занимал и при преемнике Корфа, генерал-губернаторе В. И. Суворове[11]. За время службы в Пруссии получил чин поручика. В свободное от службы время познакомился со многими из профессоров кёнигсбергского университета, брал у них книги и слушал лекции, особенно знаменитого в то время теолога и философа Августа Крузиуса. Страсть к занятиям доходила у Болотова до того, что он и в канцелярии всегда имел при себе книги и краски для рисования. После смерти императрицы Елизаветы Петровны и вступления на престол Петра III он покинул Кёнигсберг, вышел в отставку в чине капитана и поселился в своем родовом имении.

◾ Автопортрет Андрея Болотова. 1763 год

Российская администрация поддерживала торговые отношения провинции с Польшей, разрешался беспошлинный ввоз товаров из других земель прусской монархии. Для транзитной торговли в Кёнигсберг из Ливонии и Курляндии ввозилось зерно. А в июне 1758 г. в Кёнигсберге прошла крупная ярмарка. Доход, «получаемый тогда с королевства Прусского, простирался… до двух миллионов талеров, из которых один миллион таки расходился на траты по королевству».

Восточная Пруссия при русских торговала и богатела, Фридрих не возражал – он видел в этом выгоду, так как рассчитывал на ее возвращение дипломатическим путем: военные средства он уже исчерпал. Он апеллировал к общему с Петербургом интересу – к Речи Посполитой. Пруссия имела к ней территориальные претензии, а русские, считал Фридрих, «хотят конца Польши, чтобы получить защиту против турок». Король, очевидно, знал о существовавшем при русском дворе плане отстранения Австрии от «польских дел» и сосредоточения внимания Вены на другом давнем противнике – Порте. В Вене Россия искала выгодного союзника в возможном русско-турецком противостоянии. Принимал во внимание Фридрих II и то, что здоровье Елизаветы Петровны становилось все хуже.

Тем временем в Петербурге пришли к мнению, что новая прусская провинция должна разделить тяготы войны наравне с другими российскими губерниями. Поэтому в конце 1760 г. новым губернатором провинции был назначен Василий Иванович Суворов, человек решительный и влиятельный, самостоятельно решавший административные и финансовые вопросы.

И он рачительно и немедленно поставил вопрос о ликвидации высокооплачиваемой должности генерал-губернатора. При назначении Фермора Елизавета Петровна установила ему оклад в 2,4 тысячи талеров из прусских доходов (как у бывшего прусского генерал-губернатора Левальда). Причем оклад Фермору полагался сверх жалованья, которое он получал в своей военной должности. Деньги Фермору после письма Суворова с января 1762 г. платить перестали.

Когда сына губернатора, подполковника (будущего генералиссимуса) А. В. Суворова, воевавшего в прусскую кампанию, ранили в боях, он получил отпуск, который провел у своего отца в Королевском замке Кёнигсберга. У калининградских краеведов популярна версия, что Иммануил Кант частным порядком читал русскому офицеру лекции по математике, фортификации и пиротехнике. Документальных подтверждений этому нет.

Мясорубка XVIII века

Война между тем продолжалась. В 1758 г. в короткий срок русская армия вернула себе все оставленные территории. В июле она вышла к Одеру и осадила Кюстрин, вынудив прусского короля перебросить войска к Франкфурту-на-Одере. Фридрих II лично возглавил армию, чтобы воспрепятствовать продвижению Фермора к Берлину.

14 августа у местечка Цорндорф состоялось сражение. На поле битвы сошлись 75 тысяч человек, потери с обеих сторон составили 27 тысяч. После этой мясорубки Фермор решил отойти к Висле, Фридрих – к Кюстрину. Бои в Ганновере и Гессене шли с переменным успехом.

Весной 1759 г. русская армия начала новое наступление к Одеру. Возглавивший ее генерал П. С. Салтыков 12 июля разбил прусский корпус генерала Веделя при Пальциге, затем занял Франкфурт-на-Одере и 1 августа, совместно с австрийским корпусом Лаудона, разгромил Фридриха II под Кунерсдорфом.

И тут начал сбываться прогноз прусского короля о разладе среди временных союзников: у Австрии, Франции и России не оказалось общей цели. После сражения у Кунерсдорфа, когда прусская армия была по большей части уничтожена, частично рассеяна и деморализована, союзникам было нетрудно совместными силами занять Берлин и идти в Саксонию и Силезию. Этот план был предложен Салтыковым сразу после битвы при Кунерсдорфе и отклонен австрийским фельдмаршалом Дауном.

◾ Карл Рёхлинг. Фридрих II в битве при Цорндорфе. 1911 год

В 1760 г. Фридрих II едва набрал армию в 100–120 тысяч человек против 220 тысяч у союзников на южном и восточном фронтах. Союзные войска вторглись в Силезию, 9 октября столица Пруссии Берлин и его оружейные склады оказались в руках союзников. Фридрих навязал Австрии битву при Торгау, потерял там около половины своих сил и не мог более сопротивляться. По словам Фридриха, Пруссия «лежала в агонии, ожидая последнего обряда».

Пока король искал пути к началу мирных переговоров, 5 января 1762 г. умерла его главная соперница – Елизавета Петровна, заявившая однажды о своей решимости продолжать войну до победного конца, даже если бы ей пришлось для этого продать половину своих платьев. После внезапной смерти императрицы все изменилось. Императором всероссийским стал Пётр III, активный поклонник Фридриха II и прусских порядков.

Известие о том, что Россия получила нового императора, пришло в Кёнигсберг 13 января 1762 г. Всё население Восточной Пруссии, включая военный контингент, было приведено к присяге Петру III. Фридрих II этому не противился. Он состоял с Петром в давней переписке и надеялся с его помощью поправить дела. В Петербург была отправлена делегация – подготовить почву для возможного союза с новым императором.

На следующий день после прибытия прусской дипломатической миссии, 8 февраля 1762 г., Пётр III подписал «Декларацию» о прекращении Россией боевых действий против Пруссии. Кроме того, в ней говорилось, что для завершения кровопролитной войны «его императорское величество согласен жертвовать завоеваниями, сделанными в нынешней войне российским оружием».

Карл + Петер

Пётр III (урожденный Карл Петер Ульрих Гольштейн Готторпский) взошел на российский престол и немедленно заключил мир с Фридрихом, спасая от поражения Пруссию и своего давнего кумира. Новый император находился под столь явным прусским влиянием, что находящийся при петербургском дворе австрийский дипломат граф Мерси д’Аржанто заметил: «Что касается иностранных дел, то безграничное пристрастие нового императора к королю прусскому обнаруживается так ясно, что никто не отважится противоречить такой склонности».

Этот внук Петра Великого оказался в России в результате сделки своих родителей с теткой по материнской линии, русской императрицей. У Елизаветы Петровны законных детей не было. И она решила сделать наследником престола своего племянника, сына старшей сестры Анны и голштинского герцога Карла Фридриха. Мальчика, представлявшего сразу две династии – Романовых и Ольденбургов, – звали Карл Петер Ульрих. Он был внучатым племянником шведского короля Карла XII и внуком российского императора Петра I и мог претендовать на оба трона: и шведский, и российский.

Будущий российский император родился в северо-немецком портовом городе Киле, был воспитан в лютеранстве и надеялся принять шведскую корону. Но в 1741 г. Елизавета Петровна выписала племянника к себе. Карла Петера привезли в Россию, крестили в православие, дали отчество Фёдорович и в 14 лет вместо немецкого воспитания стали давать русское.

◾ Неизв. автор. Портрет Петра III. XVIII век

Когда в 1751 г. наследник узнал, что его дядя стал шведским королем, он обмолвился: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа».

Дома, в Голштинии, будущего Петра III воспитывали по-армейски. К принцу на седьмом году жизни были приставлены офицеры из гвардии герцога. Наследник получил чин унтер-офицера, учился владеть ружьем и маршировать и полюбил военные парады и прочую военщину.

«Замечательнейший день в его жизни был для него тот, 1738 г., в который на 9-м году своего возраста он был произведен из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты. С этого времени все мысли его были заняты только военной службой, и его обхождение с пустоголовыми его товарищами стало свободнее. Он говорил им всем „ты“ и хотел, чтобы и они как его братья и товарищи также говорили ему „ты“. Но они этого не делали, а называли его как своего наследного принца, не иначе как „ваше королевское высочество“», – писал потом Якоб фон Штелин, российский царедворец, придворный историограф и воспитатель цесаревича.

Словом, молодого принца скорее муштровали, чем учили. А после смерти отца к одиннадцатилетнему Карлу Петеру Ульриху приставили воспитателей, которые больше «подходили для дрессировки лошадей, но не для воспитания принца».

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Пётр Фёдорович был человеком слабоодаренным и физическими силами, и умственными, рано лишился матери и отца и остался на руках гофмаршала Брюммера, который был более солдат, чем образованный человек, более конюх, чем педагог… Его воспитание было запущено, как и его образование… Нравственное воспитание было пренебрежено: стояние на коленях на горохе, украшение ослиными ушами, удары хлыста и даже битье чем попало были обыкновенным средством педагогического убеждения… Умственное воспитание тоже было плохо. Пётр изучал много языков, много предметов, но учили его через силу, не сообразуясь с его слабыми способностями, и он мало усвоил и получил отвращение к учению. Латынь же, которая в то время была обязательна для каждого образованного человека, ему надоела до того, что он запретил помещать в свою библиотеку в Петербурге латинские книги».

СЕРГЕЙ ПЛАТОНОВ,российский историк

В Петербурге к будущему императору были срочно приставлены опытные учителя, а обязанности воспитателя Елизавета Петровна возложила на академика Штелина. Штелин позднее вспоминал, что гуманитарные науки наследника особенно не интересовали, а любимейшими предметами были фортификация и артиллерийское дело. И хотя уже к концу 1743 г. Петр твердо знал основы русской истории и мог перечислить всех царей от Рюрика до Петра Великого, по-русски говорить он не выучился и в России чувствовал себя чужим.

Истинным увлечением цесаревича было военное дело, а кумиром – Фридрих II, король Пруссии. Пётр Фёдорович относился к нему с пиететом, не свойственным самодержцам. «Я должен удивляться деяниям вашего величества; добродетели и качества ваши необыкновенны, я вижу в вас одного из величайших героев мира», – писал Пётр Фридриху.

Канцлер А. П. Бестужев-Рюмин объяснял фанатизм наследника престола так: «Великого князя убедили, что Фридрих II его любит и отзывается с большим уважением; поэтому он думает, что как скоро он взойдет на престол, то прусский король будет искать его дружбы и будет во всем помогать ему».

Даже вступив на престол, он относился к Фридриху как к кумиру. Услышав о сборнике законов Фридриха Великого, Пётр распорядился ввести их все в России, вызвав глухое возмущение в Сенате.

◾ Французский оригинал письма 1746 года

Но гораздо больше, чем законы, императора интересовала военная служба. После воцарения Пётр ввел в армии узкий прусский мундир, строжайшую дисциплину и ежедневные экзерциции, по прусскому образцу. Мундиры, в которые он одел гвардию, не годились для холодного климата: насильно одетые в них гвардейцы мерзли и роптали на царя. Расформировав часть прежней гвардии, Петр окружил себя наемниками-немцами, и вскоре в казармах поползли слухи: император решил покончить с русской гвардией, распустить ее и набрать новую на своей родине, в Голштинии.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«…Россия приняла деятельное участие в союзе, составленном для сокращения сил прусского короля. … Цель великих усилий и пожертвований достигалась, Фридрих II доведен был до последней крайности – и в эту самую минуту вдруг все переменяется. … Русские люди, бесспорно, тяготились продолжительной войною и желали мира, но мира честного, и этот честный мир был уже в руках, дожидаться его было недолго: награда за всю кровь, за все пожертвования была готова. Новый император возбудил бы к себе полное сочувствие в русских людях, если бы явился вооруженным посредником в умирении Европы, если бы, признавая по примеру английского министерства необходимость для Фридриха II удовлетворить требованиям противников, в то же самое время умерил бы эти требования. Сам Фридрих сознавал необходимость уступок с своей стороны […]

На одно имел он право – в случае сильных препятствий к мирному соглашению отказаться от своей доли вознаграждения от Пруссии, ибо хотя великодушие в политике обыкновенно не приносит плодов, но было бы удовлетворено чувство народа, нуждавшегося в честном мире, а не в лишнем клочке нерусской земли.

Но сделанное Петром III глубоко оскорбляло русских людей, потому что шло наперекор всеобщему убеждению, отзывалось насмешкою над кровью, пролитою в борьбе, над тяжелыми пожертвованиями народа для дела народного, правого и необходимого; мир, заключенный с Пруссиею, никому не представлялся миром честным; но, что всего было оскорбительнее, видели ясно, что русские интересы приносятся в жертву интересам чуждым и враждебным; всего оскорбительнее было то, что Россия подпадала под чужое влияние, чужое иго, чего не было и в печальное время за двадцать лет тому назад, ибо и тогда люди, стоявшие наверху, люди нерусского происхождения – Остерман, Миних, Бирон – были русские подданные и не позволяли послам чужих государей распоряжаться, как теперь распоряжался прусский камергер Гольц…¹ Иностранный посланник заправляет русскою политикою, чего не бывало со времен татарских баскаков».

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВрусский историк

И в то время как русская армия готовилась добить прусского короля, он повелел немедля заключить с ним мир. Пётр отказался от всех завоеваний в Пруссии и вступил с Фридрихом в тесный союз. Даже сам Фридрих II в дружеской переписке с Петром III (он называл русского царя «государем с немецким сердцем») просил его об осторожности. В Берлине догадывались, что Пётр может потерять власть.[12]

В. О. Ключевский писал о Петре III: «…Прусский вестовщик до воцарения, пересылавший Фридриху II в Семилетнюю войну сведения о русской армии, Пётр на русском престоле стал верноподданным прусским министром».

Согласно Петербургскому договору между Россией и Пруссией, Российская империя выходила из Семилетней войны и добровольно возвращала Пруссии земли, жители которых ранее присягнули на верность российской короне. Поэтому Фридрих так заискивал перед своим российским поклонником, как ни перед кем в своей жизни. Пётр, впрочем, довольствовался малым – званием прусского полковника, пожалованным им Фридрихом.

Пётр III также предоставил Фридриху корпус под началом графа З. Г. Чернышёва для войны против австрийцев, своих недавних союзников. Впрочем, повоевать на стороне Пруссии русские не успели – жена российского императора Петра III (и будущая императрица Екатерина II) организовала государственный переворот. Пётр был отстранен от власти и позже убит. Екатерина II расторгла союзный договор с Пруссией и отозвала корпус Чернышёва, но войну не объявила, подтвердив мир, заключенный ее супругом.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Отсутствие мужества в Петре III… погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отсылают спать».

ФРИДРИХ II,король Прусский

Сегодня историки оценивают Петербургский договор неоднозначно. Одни отмечают, что он обнулил территориальные приобретения России за несколько лет, другие полагают, что дружеские отношения с Пруссией больше способствовали защите российских внешнеполитических интересов, что Екатерина вполне понимала.

Семилетняя война продолжалась три императорских цикла. Началась при Елизавете Петровне, продолжилась при Петре III и закончилась при Екатерине Великой. Проводимая каждой из этих трех самодержавных фигур на русском престоле внешняя политика радикально отличалась от политики предшественника.

В результате Семилетней войны Россия ценой многих тысяч жизней своих солдат лишь обеспечила себе территориальное статус-кво, утверждает Юрий Алексеев из НИИ военной истории Военной академии Генерального штаба ВС РФ. Пребывание Восточной Пруссии в составе России не было долгим благодаря «чуду Бранденбургского дома».

Это выражение заимствовано из письма прусского короля к своему брату после поражения от русских войск при Кунерсдорфе: «Я возвещаю Вам о чуде Бранденбургского дома. В то время, когда враг, перейдя Одер, мог решиться на вторую битву и закончить войну, он ушел в направлении Мюльрозе и Либерозе». «Второе чудо Бранденбургского дома» – перемирие и последующий договор с императором Петром III, по которому Пруссии были возвращены все присоединенные к России земли и снята присяга на верность российской короне. За Пруссией сохранялась Силезия, была возвращена Восточная Пруссия, петербургский и берлинский дворы сблизили позиции в «польском вопросе». Политика России постепенно менялась, ее правительство уже не было так решительно настроено против Берлина.

5 мая 1762 г. был заключен трактат о мире между Россией и Пруссией, в соответствии с которым П. И. Панину, губернатору Восточной Пруссии, «пришлось заниматься подготовкой к возвращению земель Фридриху II, занятых русской армией». К моменту заключения сепаратного мира в Восточной Пруссии находились большие запасы продовольствия и вооружений: боеприпасов, амуниции, муки, овса, ячменя, соли и др. На монетном дворе находилось 1000 пудов меди для выпуска русской монеты. В госпиталях находилось 2154 человека.

Император отдал распоряжение своим войскам вернуться домой. Тех, кто присягнул на верность России, он освободил от клятвы. Так в 1762 г. Кёнигсберг вновь стал прусским городом.

31 мая 1762 г. Панин обратился к императору за разъяснениями: как распорядиться запасами, как быть с больными и ранеными, с архивами, с чиновниками и т. д. Однако до самого отъезда из Кёнигсберга он никаких указаний так и не получил и управлял провинцией по своему усмотрению. Ему приходилось считаться с симпатиями Петра III к Фридриху II, с настоятельными требованиями представителей Фридриха о передаче дел. Тем не менее «поступиться порядком в провинции, безопасностью российских войск» он не мог. Панин считал, что возврат земель должен проводиться законным путем, после «публикации мира».

5 июля 1762 г., в день, когда провинция должна была перейти под юрисдикцию Пруссии, Панина сменил Фёдор Воейков. Однако «публикация мира» затягивалась. Лишь 7 июля 1762 г. от императора были получены указания: продать запасы продовольствия и имущество по сложившимся ценам. Вырученные деньги направить на содержание больных и раненых. Артиллерию, боеприпасы, вооружение – охранять до особого распоряжения. Указывалось: «О заключении между нами и его величеством королем прусским вечного мира, всевысочайше повелеваем в сем королевстве публиковать вам обнародованием мирного трактата, и через то жителей того королевства … подданнической присяги свободными объявить».

9 июля 1762 г. «Кёнигсбергская газета» сообщала: «…реставрация прусского орла на Кнайпхофской ратуше сопровождалась ликованием тысячной толпы; в их глазах была искренняя радость, на устах – слова благодарности королю».

На литографиях Ларса Кёнигсберг второй половины XVIII в. таков, каким он представал Канту во время ежедневных прогулок. И хотя многих видов не существовало уже в 1930-е гг., а сегодня этого города фактически больше нет, «следы Канта» в топографии Калининграда можно найти.

Мемориальной доской отмечено место, где стоял родительский дом Канта (2004).

Известно, что прежде чем Кант приобрел собственный дом, он сменил несколько квартир: жил на Магистерштрассе рядом с университетом и Кафедральным собором, на острове, окруженном рекой Прегель (остров Канта (Кнайпхоф), где сегодня сохранился только Кафедральный собор, вплоть до Второй мировой войны представлял собой густонаселенный город). Он жил и возле Бычьего рынка (угол нынешней ул. Октябрьской и набережной генерала Карбышева), и возле Дровяных ворот (на противоположном Бычьему рынку берегу Прегеля).

Кант довольно долго квартировал в мансарде дома книготорговца Кантера на Альтштадтише Лангассе (отрезок Московского проспекта от эстакадного моста до памятника морякам-балтийцам) и печатал свои труды только у него. Под «Книжную лавку Иоганна Кантера» была перестроена старая Лёбенихтская ратуша, и со временем магазин, украшенный портретами ученых (в том числе и Канта), стал местом встреч кёнигсбергского литературного кружка.

После смерти Кантора его наследникам остался знаменитый прижизненный портрет Канта работы художника Иоганна Готлиба Беккера. В 1945 г. наследники успели вывезти этот портрет из горящего Кёнигсберга. Сейчас он находится в Национальном музее им. Шиллера в Марбахе (Германия).

◾ Иоганн Готлиб Беккер. Портрет Иммануила Канта. 1768 год

У вдовы художника Беккера Кант купил 30 декабря 1783 г. за 5500 гульденов участок и дом на Принцессинштрассе, 3, недалеко от Королевского замка. В этом жилище философ провел свои дни с 1783-го (по другим данным, с 1787 г.) по 1804 г., до своей смерти.

Согласно описанию биографа Канта Карля, в доме имелись прихожая, аудитория, за ней – кухня и справа – комната кухарки. На верхнем этаже располагались столовая, гостиная, спальня и кабинет. В мансарде – три каморки и комната слуги. К нижнему этажу были пристроены погреб, летняя комната и курятник, крытый балкон и дровяник, а позади дома, в бывшем замковом рву, был разбит маленький старомодный сад.

Принцессинштрассе считалась одной из самых тихих улиц Кенигсберга, но… О Канте рассказывают множество забавных историй, в частности, утверждают, что философа нервировал шум от соседей. Но соседями были заключенные расположенной напротив городской тюрьмы – их заунывные и малоприличные песни доносились из окон камер. Кант обращался к городской администрации с просьбой оказать ему содействие… Он работал дома. Ему была необходима тишина для того чтобы готовить свои лекции и читать их, – никакого шума. В конце концов, заключенным было приказано петь только при плотно закрытых окнах.

После смерти Канта горожане две недели прощались со своим земляком, но уже через полгода, в 1881 г., участок с домом был продан торговой фирме Лидтке, сделавшей дом Канта продолжением своего магазина. Окончательно постройка была снесена в 1893 г. для увеличения площади делового дома. И лишь в 1904 г. на одной из стен Королевского замка, со стороны Принцессинштрассе появилась посвященная Канту мемориальная доска.

Похоже, прав был великий немецкий поэт Генрих Гейне: «изложить историю жизни Канта трудно. Ибо не было у него ни жизни, ни истории». Кант ни разу не покидал пределов Восточной Пруссии и всего три раза выезжал из Кёнигсберга преподавать в глухих углах провинции. Но он размышлял на глобальные темы: о стремлении к всеобщему миру, о человеке как «абсолютной ценности». Кант был педант, изо дня в день соблюдавший все бытовые ритуалы и режим дня. И он же любил хорошее вино, светское общество, карты и шелковые рубашки.

Детство сына шорника

Год 1724 изобиловал событиями.

В России Пётр I основал Академию наук и художеств. В Испании Филипп V отрекся от трона, но через несколько месяцев вернулся к власти. Георг Фридрих Гендель написал оперу «Юлий Цезарь». В Пруссии Фридрих Вильгельм I, правивший с 1713 г., провел административную реформу: Кёнигсберг, прежде состоявший из трех разных городов, а именно Альтштадта, или Старого города, Лёбенихта и Кнайпхофа, был объединен в один.

А еще в 1724 г. в семье шорника Иоганна Георга Канта и Анны Регины Кант, урожденной Рейтер, дочери шорника, родился сын. В Форштадте, где родился Кант, улицы заселялись преимущественно представителями одной профессии. Здесь жили сапожники, пекари, старьевщики, игольщики, парикмахеры, сыромятники, жестянщики, пуговичники, торговцы пряностями, – короче, мелкие ремесленники. Сплоченные гильдии ремесленников обеспечивали своим членам социальные привилегии и автономию от городских властей.

Мать Канта, Анна Регина, была на четырнадцать лет младше своего мужа, но жила с ним «мирно и в благочестии». Позже Кант говорил: «Никогда, ни разу я не слышал от моих родителей чего-нибудь неприличного, никогда не видел чего-либо недостойного». Сына Анна Регина назвала в честь святого Иммануила. Мальчик родился хилым, поэтому мать приучила его к физическим упражнениям и строгому соблюдению распорядка дня.

Повзрослев, Кант редко рассказывал о жизни в родительском доме, с сестрами не общался годами; иногда почтительно отзывался об отце, но о матери всегда вспоминал благоговейно. Анна Регина умерла в 40 лет, когда Канту исполнилось тринадцать. Возможно, именно это обстоятельство стало причиной культа покойной матери и безбрачия Канта (нам известно, что Кант был холостяком, и нам не известно, был ли он девственником. Но идеал женщины у него был – Анна Регина, его мать).

Родители Канта были пиетистами. Пиетизм – мистическое течение в лютеранстве, ставившее внутреннее благочестие и соблюдение нравственных правил выше религиозных догм. В основе этики Канта тоже лежит нравственный закон, принимаемый человеком как «категорический императив». Кант очень ценил привитые родителями взгляды и следовавшие из них трудолюбие и независимость.

С догматиками Кант впервые столкнулся в школе, где учеников обязывали писать для школьных надзирателей «отчеты о состоянии собственной души». У пиетистов такой надзор считался благом, но Кант вырос и стал сторонником «морали, основанной на свободе воли».

В годы учебы Канта в местный университет стали проникать идеи Просвещения. «Виновен» в этом был Фридрих Великий, называвший себя атеистом и состоявший в переписке с Вольтером. В Кёнигсбергском университете можно было узнать «все необходимое, чтобы получить прочный фундамент в области философии». И Кант его получил – благодаря участию в его судьбе доктора теологии Франца Альберта Шульца, впоследствии ректора Кёнигсбергского университета.

Мать Канта вместе со старшими детьми посещала проповеди Шульца, и тот заметил одаренность маленького Иммануила и рекомендовал отцу ребенка отправить сына в одну из лучших школ Кёнигсберга, латинскую школу Фридрихсколлегиум (Collegium Fridericianum) – пиетическую школу, которая находилась на Ягерштрассе (теперь это начало улицы 9 Апреля). И хотя школа эта была недешевая и отец с трудом оплачивал обучение сына, Кант учился у пиетистов вплоть до поступления в университет.

Профессор Шульц также содействовал поступлению Канта в Альбертину, опираясь на правило, введенное его основателем герцогом Альбрехтом: способные молодые люди из бедных семей обучались бесплатно. Став студентом, Иммануил покинул родительский дом и сам зарабатывал на жизнь уроками латинского языка.

Господин профессор: Кант в Альбертине

Точных данных, на каком высшем факультете учился Кант, не существует. Судя по списку предметов, которые он изучал, будущий философ отдавал предпочтение математике, естественным наукам и философии. За весь период обучения он прослушал всего один теологический курс – у своего покровителя профессора Шульца. Однако учебы Кант не завершил из-за смерти отца. Он оставил университет, не сдав выпускных экзаменов и не защитив диссертацию на степень магистра, и на девять лет стал домашним учителем.

◾ Университет Альбертина в Кёнигсберге. Открытка. XIX век

В сентябре 1755 г. Кант защитил диссертацию под названием «Новое освещение первых принципов метафизического познания» и получил право преподавать в университете как приват-доцент. Он был вынужден работать в старой средневековой системе, по которой учителя высшей школы получали деньги только от слушателей, а не по штату. Большая часть его постоянных доходов состояла из гонораров, которые ему выплачивали его ученики. В то время многие профессора читали у себя на дому, у Канта была обширная зала – аудитория, в которой он раньше читал частным лицам. Она обычно была полна народу, даже в передней и на лестнице собиралась толпа студентов. Кант, пока не приобрел привычки к публичным чтениям, часто поправлялся и повторялся. К тому же он от природы имел слабый голос. Однако студентам это не мешало – они сидели тихо, ногами не шаркали и слушали, стараясь не проронить ни слова. По обычаю, Кант читал лекции публичные и бесплатные (publice et gratis), приватные и приватнейшие. Читал он по самым разнообразным предметам, начиная с фортификации и кончая метафизикой. Логика, естественное право, мораль, физическая география были его любимыми предметами.

Одновременно с работой в университете нужно было зарабатывать на жизнь. Кант стал работать помощником библиотекаря в Замковой библиотеке. Это была престижная должность, поскольку допускался на нее только преподаватель университета с хорошей репутацией.

В декабре 1758 г. в университете освободилось место профессора. Поэтому Кант по совету своего покровителя – профессора богословия Шульца, который стал к тому времени ректором университета, выставил свою кандидатуру. Из пяти кандидатов совет выбрал двух – математика Бока и Канта. Однако решение о занятии вакансии было принято в пользу Бока, который был старше Канта и по возрасту, и по стажу преподавания.

В 1756 г. Кантом написана третья, «габиталиционная», диссертация – «Физическая монадология». Защитив ее, Кант получил право стать университетским профессором. Но должности еще надо было ждать и добиваться. Для Канта ожидание растянулось на пятнадцать лет. Только в 1770 г. в возрасте 46 лет он стал профессором логики и метафизики Кёнигсбергского университета, где до 1797 г. преподавал не только философию, но и математику, и физическую географию. Положение профессора университета было почетным и обеспеченным. Канту хватало его жалования в 220 талеров на светский образ жизни, хорошее венгерское вино и шелковые рубашки. И еще слуга у него подворовывал. В 1783 г. он смог купить за 5500 талеров и собственный дом на Принцессинштрассе возле Замка.

Дважды, в 1786 и 1788 г., Кант был ректором Кёнигсбергского университета, сумев, благодаря трактату «Спор факультетов», вдохновить реформу университетского образования. В одной из своих последних работ Кант, уже на излете университетской карьеры, осмысляя свой жизненный путь, осторожно проводит мысль о необходимой независимости философского факультета от идеологического и (в возможных пределах) политического давления.

Ученики и наследники Канта реформировали многие формы университетского преподавания: в лекционный курс был введен эксперимент, появились семинары, Фридрих Вильгельм Бессель создал при университете лучшую в Европе обсерваторию, еще при жизни Канта в Альбертине появился ботанический сад. Эти новшества были перенесены во вновь открытый Берлинский университет, а затем и в другие университеты Германии и Европы. Современное университетское образование, таким образом, многим обязано Канту.

Какие идеи Канта сделали его знаменитым?

Главная идея Канта – автономия и достоинство человека как существа, наделенного самостоятельным разумом и свободой. Свобода проявляется в способности действовать из моральных соображений вопреки природным склонностям и себялюбию. Разум – это сочетание инструментальной рациональности, то есть способности подбирать средства и проектировать достижение любых целей, и умения различать долг перед моральным законом, тем самым, который внутри, и выбирать моральные цели.

Доцент Института гуманитарных наук БФУ имени Канта Вадим Чалый так отвечает на базовые вопросы о немецком философе. Существование внутри нас морального закона Кант считал чудом не меньшим, чем существование звездного неба над нами. При этом Кант хорошо понимал, каковы реальные люди и как делается человеческая история. Его поиск – это поиск оснований для веры в человека перед лицом людского несовершенства.

Широко известен кантовский проект вечного мира, который вдохновил многие поколения политиков, стремящихся к обустройству международной политики на разумных основаниях. Кантианские надежды на такое обустройство иногда называют политическим идеализмом, но они лежат в основе международного права. Появление таких организаций, как ООН напрямую связано с идеями Канта.

В 1784 г. Иммануил Кант опубликовал статью «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», в которой развил мысли о гражданском обществе, о союзе народов. В этом союзе, по убеждению философа, «каждое, даже самое маленькое государство, могло бы ожидать своей безопасности и прав не от собственных сил, а исключительно от великого союза народов».

Еще у Канта есть знаменитая «вещь сама по себе». Если коротко, Кант утверждает, что мы наделены познавательными способностями, которые позволяют воспринимать и упорядочивать опыт, поступающий извне. Представьте, что мы смотрим на мир через сложный оптический прибор. Каков мир «на самом деле», мы можем сказать лишь оторвавшись от прибора и взглянув невооруженным и неискаженным взглядом – во всяком случае так подсказывает здравый смысл. Однако от вшитой в нас природой оптики мы оторваться не в состоянии и все видим через нее. Поэтому каково это «все» само по себе, независимо от нашего восприятия, мы сказать не можем.

◾ Обложка немецкого издания первого труда И. Канта. 1746 год

Кант утверждает, что внешний мир, или, в его терминологии, вещь сама по себе, совсем непознаваема, но вместе с тем служит причиной того, что нам является. Выходит противоречие: раз мы знаем, что вещь сама по себе – причина того, что нам является, мы уже не можем сказать, что эта вещь так уж непознаваема – и кое-что мы все-таки знаем. Спор о том, так это или нет, не прекращается – и в нем отметились участники от Гегеля и Ленина до современных философов. Возможно, эта интрига для кого-то станет поводом почитать «Критику чистого разума» и самостоятельно разобраться с «вещью самой по себе».

Кант защищает человеческое достоинство, основанное на способности морального выбора, идею согласия народа как меры легитимности власти, принцип политической свободы как отсутствия незаконного принуждения. Он решительно критикует правление, претендующее на «отеческую заботу» о «несовершеннолетних» подданных, и призывает людей иметь мужество пользоваться своим умом.

«…Величайшая и самая сложная задача»

Для многих Кант – философ-теоретик, затворник, размышляющий над понятиями «вещь в себе», «чистый разум» или над формулой «мир конечен, но не имеет границ». Голову можно сломать! Однако его первая значительная книга «Всеобщая естественная история и теория неба» содержала теорию о происхождении Солнечной системы. Кант преподавал в университете обширный цикл дисциплин – математических, физических, философских. В его ранних трудах раскрываются причины землетрясений, приливов и отливов, происхождение Солнечной системы, генеалогия животных. Только на позднем этапе, после 1770 г., он перешел к проблемам познания и воспитания, то есть собственно к философии.

Один из самых влиятельных философов прошлого столетия Карл Поппер назвал Канта философом просвещения. У Канта есть работы, посвященные образованию и воспитанию. И в этом он следовал античной традиции: Сократ, Гераклит, Демокрит – все они тоже были педагогами. Кант девять лет работал домашним учителем и 39 лет прослужил в университете: 48 лет педагогического стажа, как сказали бы сегодня.

Лекции «О педагогике», эссе под названием «Ответ на вопрос: что такое просвещение?» развивают одну из главных идей в философском наследии Канта – идею воспитания. Кстати, публичные лекции для студентов по педагогике он читал по два часа в неделю и обучение рассматривал как одну из функций воспитания.

«…Величайшая и самая сложная задача, решение которой стоит перед человечеством, – задача воспитания».

«Воспитание включает в себя формирование поведения и обучение».

«Позитивную функцию в воспитании выполняет обучение».

Согласно Канту, воспитание – величайшая обязанность государства, которое призвано готовить из каждого молодого человека прежде всего Личность и только потом – Производителя.

«Детей посылают в школу поначалу не столько с целью, чтобы они там чему-нибудь научились, сколько для того, чтобы они постепенно привыкли спокойно сидеть и делать то, что необходимо».

«В понятие “воспитание” мы включаем “уход” (присмотр, попечение), “дисциплинирование” (становление поведения) и “обучение” наряду с “формированием нравственного облика”».

«Дициплинирование несет чисто негативную функцию: оно – средство, противостоящее дикости в человеке. Позитивную функцию в воспитании выполняет обучение вкупе с формированием нравственного облика».

«Человека можно или дрессировать, школить, натаскивать, или действительно просвещать. Но одной дрессировкой мы ничего не достигнем; главное, основное – научить детей думать».

«Благодаря самодисциплине люди подчиняются законам человечности и осознают их необходимую ограничивающую силу».

Самостоятельная жизнь без самодисциплины невозможна, ибо воспитание идет в обществе:

«Кривым и приземистым растет в поле одинокое дерево, в лесу же, напротив, именно из-за того, что ему мешают соседние деревья, оно, стремясь к воздуху и свету, вырастает высоким и стройным».

Завтрак у Канта

Его дом был маленьким предприятием с двумя служащими: им самим и его слугой Лампе. Его клиентура состояла как из молодых студентов, так и из некоторых старшекурсников. Кант был популярным лектором – его аудитории всегда были заполнены. На лекциях он говорил: «Вы научитесь у меня не философии, а философствованию, не повторению мыслей, а мышлению». При этом философия не была основным предметом его преподавания. В программу входили география, поэзия, артиллерия, астрономия. Некоторые студенты не платили. Других, которые не располагали средствами и которых порекомендовали друзья, Кант принимал бесплатно. До семидесяти пяти лет, то есть до тех пор, пока у него оставались на это силы, он читал свои лекции.

Людвиг Боровский, ученик и биограф Канта, отмечал, что Кант часто демонстрировал так называемый «сухой юмор», но не позволял себе «сальностей». Он вел свои занятия в стиле «свободного рассуждения» и требовал от студентов «учиться не философии, но – философствовать; не просто повторять мысли, но думать».

Кант был франтом, носил сюртуки с золотой оторочкой и церемониальную шляпу, подчеркивая свою непохожесть на коллег, близких духовенству, и адептов пиетизма («те ходили скромнее, в черном или, самое смелое, в сером»), мог запросто сказать студентам, что «лучше быть дураком модным, чем дураком немодным».

При этом, как сообщает Кюн, Кант был невероятно трудолюбив и следовал строжайшему графику работы, чтобы платить за жилье, прислугу и еду. Впрочем, и в развлечениях философ себе не отказывал: ценил бильярд, ломбер и покер, а на лекциях по антропологии утверждал, что игра в карты «делает нас уравновешенными, учит держать чувства под контролем».

Кант считался педантом. К скрупулезности во всем его приучил друг – английский купец Джозеф Грин. Это от него Кант перенял идею жить «согласно строжайшим правилам или максимам». Кант часто бывал в доме Грина под Кёнигсбергом в общине Юдиттен. Вместе они обсуждали идеи Дэвида Юма и Жан-Жака Руссо, кроме того, Кант читал Грину свою «Критику чистого разума», предложение за предложением, еще до публикации в 1781 г. Как купец, торговавший по миру, Грин помогал Канту увидеть панораму этого внешнего мира (сам философ не собирался покидать свой дом ради познания мира; мир он узнавал по книгам). Кроме того, Грин занимался финансовыми делами Канта.

◾ Даниэль Веелвард. Карикатура на выступление И. Канта. Ок. 1810 год

Пунктуальность, педантизм и приверженность традициям настолько определяли уклад жизни Канта, что с 1760-го, с начала дружбы с Грином Кант сознательно отказался от всяких развлечений. Затем последовали «годы молчания» с 1770-го по 1780-й. В эти десять лет жизнь Канта складывалась из преподавания в университете, работы над «Критикой чистого разума» и вечерних посещений Грина, с которым он обсуждал свои идеи. Философ не создал бы свою универсальную теорию, если бы не радикальная перемена образа жизни.

К середине жизни, считал Кант, человек может наконец обрести характер – «абсолютное единство внутреннего принципа образа жизни вообще», – обуздать животные порывы и не допускать преобладания никакой склонности. Характер – это не то, с чем мы рождаемся на свет, это наше собственное творение.

К мифам о Канте можно отнести и миф о том, что философ никогда не покидал родного города. Кант действительно родился и умер в Кёнигсберге. И за 79 лет и 10 месяцев жизни все его путешествия проходили в радиусе максимум ста пятидесяти километров от дома.

В молодости он работал домашним учителем в состоятельных семьях и примерно шесть лет провел за пределами Кёнигсберга в «медвежьих углах» Восточной Пруссии. В имении Раутенбург (б. Малиновка, сейчас исчезнувшая), что в 20 километрах от Хайнрихсвальде (ныне Славск), он был домашним учителем у детей графа фон Кейзерлинга. Там он и приобрел изящные манеры, не свойственные большинству кабинетных ученых. Молодая графиня Каролина Амалия фон Кейзерлинг также чрезвычайно увлекалась философией, и с нею, по словам Канта, он имел «первый ученый разговор об искусстве». Иммануил Кант бывал также в Трутенау (ныне поселок Медведевка) в гостях у книгоиздателя Иоанна Кантера. В Юдшене (Веселовке) был домашним учителем в семье пастора Андерша.

Путешествия Канту успешно заменяли книги. Есть анекдот: Кант так подробно описал архитектурные детали одного из лондонских мостов, что собеседники были уверены – он его, конечно, видел, когда бывал в Британии. Популярным курсом из тех, что вел Кант, был курс физической географии, в котором он рассказывал о дальних странах. И именно достижения Канта в области географических исследований послужили основанием для того, чтобы представить его к званию академика Петербургской академии наук в 1794 г.

К середине собственной жизни Кант обзавелся бытовыми привычками, нерушимыми настолько, что их можно было считать правилами жизни. Так, он ел один раз в день и начинал сразу с обеда. Поэтому в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» Воланд, утверждая, что завтракал с Кантом, вводит Берлиоза, Ивана Бездомного и читателей в заблуждение.

Слуга Канта, некто Мартин Лампе, который прослужил у него чуть более 40 лет, будил своего хозяина каждый день ровно в 5 утра. Кант, не снимая ночной рубашки и колпака, шел в свой рабочий кабинет. Там он надевал треуголку от своего профессорского мундира поверх ночного колпака, выпивал чашку слабо заваренного чая, раскуривал трубку и готовил конспект предстоящей лекции.

Толстой заблуждался, приписывая Канту безудержную страсть к табаку, – мол, если бы он не курил так много, «Критика чистого разума», вероятно, не была бы написана «таким ненужно непонятным языком».

Затем он одевался и спускался в лекционный зал, который находился на первом этаже его дома. Лекция начиналась в 7 утра и заканчивалась точно в 9. Кант сидел перед небольшим пультом и читал лекцию негромко, внимательно наблюдая за своими студентами, чтобы понять, насколько они понимают его.

Лекции обычно начинались в семь; преподавал Кант девять часов в неделю, летом читал логику и физическую географию, зимой – метафизику и антропологию. После занятий профессор снова облачался в халат и усаживался в кабинете. Без четверти час второй раз переодевался. К этому времени в доме появлялись приглашенные на обед друзья. Хозяин собственноручно выдавал прислуге серебряные ложки. Как только появлялся слуга Лампе и произносил сакраментальную формулу: «Суп на столе», гости шли в столовую и быстро рассаживались по местам: они знали, что хозяин голоден.

Кант никогда не обедал в одиночестве. Есть одному, наедине со своими мыслями, он полагал недопустимым, уединение не восстанавливало силы, а истощало их. Бодрость возвращают только сотрапезники, непринужденная беседа с которыми отвлекает и развлекает. И поскольку еда в доме Канта всегда была обильной и разнообразной, а хозяин дома был очень разговорчив и любил традиционные застольные беседы с обсуждением газетных новостей, то в его доме была принята своеобразная «эстетика разговора», которой Кант неуклонно следовал.

Чтобы беседа была общей, за обеденным столом должно находиться не многолюдное собрание, а круг близких друзей. Поэтому в его хозяйстве имелось только шесть столовых приборов.

Застольная беседа – это искусство: надо уметь говорить со всеми, не допуская тягостной тишины, если тема исчерпана, следует умело перевести разговор на другую; нельзя допускать, чтобы разгорались страсти; застольный разговор – вид игры, а не диспут. Закончить любые дебаты лучше всего шуткой, она не только примиряет мнения, но и способствует лучшему пищеварению. Сам он мог увлекательно говорить на любую тему, профессионально владел вниманием аудитории, умел заинтересованно слушать собеседника.

Обед был единственной трапезой, которую разрешал себе философ. Достаточно плотная, с хорошим вином (пива Кант не признавал), она продолжалась до четырех-пяти часов. «Он ел не просто с аппетитом, но с наслаждением, – вспоминал один из гостей Канта (вероятно, не подозревавший, что у хозяина сутки до этого во рту не было ни крошки). На его лице читалось вожделение; выразительные взгляды, которые он бросал то на одно блюдо, то на другое, говорили о том, что в этот момент он целиком человек застолья».

Любимым его блюдом была свежевыловленная треска.

После продолжительного обеда (он мог длиться два-три часа) Кант обязательно отправлялся на часовую прогулку – по одному и тому же маршруту по липовой аллее.

«Славный Кант» и россияне

Когда в ходе Семилетней войны русские войска взяли Кёнигсберг, Кант, как и другие горожане, присягнул в кафедральном соборе на верность императрице Елизавете Петровне. Четыре года (январь 1758 – июль 1762) философ был русским подданным, а город – центром вновь созданного генерал-губернаторства Восточная Пруссия.

Из всеподданнейшего прошения доцента Кёнигсбергского университета Иммануила Канта императрице Елизавете 14 декабря 1758 г.:

«Иммануэль Кант, магистр, всеподданнейше умоляет е.и.в. всемилостивейше назначить его на освободившееся место ординарного профессора по кафедре логики и метафизики в Кёнигсбергском университете.

Пресветлейшая великодержавнейшая императрица, самодержица всеи России, всемилостивейшая императрица и великая жена!

…Надежда, каковою я себя льщу быть назначенным на академическую службу по предмету сих наук, особенно же всемилостивейшее расположение е.и.в. оказывать наукам ваше высочайшае покровительство и снисходительное попечительство, побуждает меня всеподданнейше просить е.и.в. всемилостивейше благоволить благосклонно утвердить меня на вакантную кафедру ординарного профессора… Готов умереть в моей глубочайшей преданности.

В.и.в. наивернейший раб Иммануэль Кант. Кёнигсберг, 14 декабря 1758 г.»[14]

Кант был беден и держал у себя на квартире несколько молодых русских офицеров в качестве пансионеров, читал им лекции по физике, фортификации и пиротехнике. Несмотря на эти обстоятельства, воспоминаний россиян о немецком философе сохранилось совсем немного. Достоверно известно лишь о трех подобных свидетельствах: Н. М. Карамзина, И. М. Муравьёва-Апостола и А. Т. Болотова.

В 1794 г. Кант стал российским академиком. Русских он пять раз упоминает в «Антропологии с прагматической точки зрения»: говорит об огромности России, опровергает стереотип о том, что у русских «бьет, значит любит», и цитирует другую пословицу – «по одежке встречают, по уму провожают».

Знакомство Карамзина с Кантом состоялось в 1789 г., а воспоминание о нем было впервые опубликовано в 1791 г. Муравьёв-Апостол познакомился с Кантом еще позднее – в 1797 г.; описание же его встречи с немецким философом впервые было напечатано лишь в 1815 г. Оба россиянина познакомились с Кантом уже в ту пору, когда немецкий философ был в расцвете своей славы. И лишь Болотов знал Канта еще приват-доцентом «докритического периода», именно с его оценок личности Канта, равно как и его философии, и стоит начать.

Молодой подпоручик и переводчик официальных бумаг Андрей Болотов вступил в Кёнигсберг в составе русской армии в 1758 г. Четыре прожитых в Восточной Пруссии года он описал в своем четырехтомном жизнеописании. Болотов детально рассказывает о своей жизни в немецком городе и упоминает множество людей, но имя самого известного кёнигсбержца Иммануила Канта в его воспоминаниях не встречается ни разу. Оно всплывает гораздо позже, в частной переписке со своим родственником, историком Николаем Арцыбашевым.

◾ Пётр Борель. Портрет Николая Карамзина. Ок. 1864–1869 годы

Болотов упоминает о десяти московских студентах и о сыновьях высокопоставленных офицеров, присланных в университет Кёнигсберга: в 1759 г. «приехали и отправленные уже давно к нам переводчики. Были они все студенты из московского университета, и их вместо двух требуемых генералом прислали к нам ровно десять человек, с тем намерением, что по оставлении из них сколько для губернаторской канцелярии будет надобно всех прочих отдать нам чему-нибудь учиться». Однако студенты прежде не работали в канцелярии и не знали немецкого, поэтому их отдали учиться языку: «Они все хотя и учились в Москве по-немецки, но, не имея практики, казались столь незнающими, что сначала и подумать было не можно о употреблении их в переводческую должность (…) господам студентам велено было приискивать себе учителей и места, где бы им и чему учиться, что они и не преминули сделать и через короткое время разобрались по разным профессорам, и иные стали штудировать философию, иные медицину, некоторые физику, а иные металлургию и так далее …»

У кого бы ни «штудировали философию» эти студенты, имя Канта в табелях с указанием курсов, которые они посещали, обнаружить не удалось. Россияне занимались латинским и немецким языками у ректора Надровского, сдали экзамен по этим дисциплинам декану философского факультета Иоганну Готфриду Теске, были зачислены в студенты и слушали год и четыре месяца курс по метафизике у профессора Фридриха Иоганна Бука (того самого Бука, которого незадолго до этого предпочли Канту при замещении профессорской вакансии). Бук преподавал русским студентам также математику, логику и экспериментальную физику.

Но Канта Болотов не мог не знать: офицер регулярно бывал в университете Кёнигсберга, занимался сам, следил за детьми высокопоставленных офицеров. В жизнеописании он отмечает: «Всё сие сделало меня и в университете известным и приобрело мне и от всех тамошних профессоров честь и особливое уважение, простиравшееся даже до того, что они при каждом университетском торжестве и празднестве не упускали никогда приглашать меня вместе с прочими знаменитейшими людьми к присутствованию при оных…»

Болотов подчеркивает, что философскими вопросами стал интересоваться под влиянием московских студентов: «Побуждало меня к множайшему заниманию себя книгами и науками и знакомство, сведенное с присланными к нам из Москвы студентами. Все они были не вертопрахи и не шалуны, а прилежные и к наукам склонные молодые люди; и как они штудировали и учились у разных профессоров и к нам нередко хаживали в канцелярию, то и был мне случай всегда с ними о ученых делах говорить и как им сообщать свои занятия, так и от них пользоваться взаимными, и я могу сказать, что я в образовании своем много и им обязан».

Вероятнее всего, прибывшие из Москвы студенты курсы магистра Канта не выбрали. Одни слушали философию у профессора Бука, другие, в том числе сам Болотов, учились у оппонента Канта того периода – Веймана.

Магистр Даниэль Вейман опубликовал диссертацию, которую назвал De mundo non optimo, то есть «О не наилучшем мире». Канту он предложил быть оппонентом на защите, но Кант выступать отказался, зато сразу после этого выпустил собственную брошюру «Опыт некоторых рассуждений об оптимизме», в которой доказывал, что мир – устроенный в согласии с Божьим замыслом – упорядочен наилучшим (оптимальным) образом.

В октябре 1759 г. Кант эту полемику описывал так: «Здесь недавно на академическом горизонте показался метеорит. М[агистр] Вейман попытался впервые выступить в этом театре при помощи недостаточно добротно и довольно непонятно написанной диссертации против оптимизма (…) Из-за его известной нескромности я отказался оппонировать ему, но в программе лекций, которую я велел распространить на следующий день (…) я вкратце защитил оптимизм, не думая при этом о Веймане. Он тотчас же разразился гневом. В следующее воскресенье он издал брошюру, в которой он защищался против моих мнимых нападок (…) полную нескромностей и передергиваний и т. п.».

А Болотов в это время очень увлекся критикой рационалистического оптимизма, Вайман был его любимцем, Болотов пишет о нем с большим сочувствием, как о человеке, претерпевшем от кёнигсбергских профессоров «гонения и недоброхотство»; он считает, что преподаватели ревновали к славе Ваймана среди студентов и ему приходилось читать лекции у себя на дому тайно, чтобы эти самые преподаватели не сделали ему «какого-нибудь злодейства».

Биограф Канта Людвиг Эрнст Боровский (1740–1831) вспоминает, что в поздние годы жизни мыслителя пытался найти это раннее сочинение мастера, но безуспешно. После того как Боровский обратился к самому философу, Кант попросил его, в случае если экземпляры сочинения удастся отыскать, никому их не давать и уничтожить.

Поэтому единственное упоминание Болотовым Канта не обошлось без сравнения с «более талантливыми современниками» (подразумевался Даниэль Вейман). О Канте Болотов написал: «Мне случилось-таки в свой век побродить по обширным степям метафизики с товарищи, и спознакомиться с Системами и мыслями славнейших философов последних веков, а великого или прямее сказать безтолкового Канта лично самому видать. В то время как я находился в Кёнигсберге был он еще простым ничего не значущим магистром: но читая потом его умствования не мог довольно надивится тому, что он имел такое щастие себя прославить и такое имя приобресть в свете, а кажется были люди несравненно его основательнее, глубокомысленнее и философическими умствованиями своими подходившими гораздо ближе к натуре и самой истине».

Письмо Болотова было написано в 1809 г., через пять лет после смерти Канта, который в ранний период своего философского творчества никакого заметного впечатления на россиянина не произвел.

В июне 1789 г., во время своего путешествия по Германии, Николай Михайлович Карамзин посетил в Кёнигсберге Канта, оставив нам интересное описание этой встречи. Карамзин отмечает, что не имел к Канту писем – то есть общих знакомых, которые бы могли порекомендовать немецкому философу молодого русского дворянина, не оказалось. Тем не менее Карамзин знал о «славном Канте», скорее всего, от профессора Московского университета Иоганна Георга (Ивана Григорьевича) Шварца, лекции которого Карамзин слушал.

◾ Здание бывшего Кафедрального собора, в котором покоится И. Кант

Другой профессор Московского университета – Иоганн Матиас Шаден (1731–1797), в пансионе которого до 1782 г. воспитывался Карамзин, в 1795 г. стал читать курс по нравственной философии Канта в Московском университете.

Прямых высказываний Карамзина о Канте не так и много. В знаменитых «Письмах русского путешественника» Карамзин описывает немецкого философа с большим почтением: мыслитель, «перед которым Платон в рассуждении философии есть младенец», «славный Кант, глубокомысленный, тонкий метафизик». Внешне он характеризует философа так: «маленький, худенький старичок, отменно белый и нежный»; «Кант говорит скоро, весьма тихо и невразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нерв слуха». Отмечает Карамзин и простоту, скромность обстановки: «Домик у него маленький, и внутри приборов немного».

Рассказывает русский писатель и об отношениях Канта с современниками. Сам Кант в разговоре заметил, что он «писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости». Однако о своих неприятелях он высказался следующим образом: «Они все добрые люди».

Беседа Канта с Карамзиным продолжалась около трех часов. Первые полчаса речь шла о географических вопросах – Карамзин подчеркивает большую осведомленность философа в этой сфере. Основная же часть разговора касалась проблем морали. В кратком изложении Карамзина речь Канта выглядит следующим образом: «Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас на пути к чему-нибудь, что мы еще иметь хотим. Дай человеку все, чего желает, но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием.

Я утешаюсь тем, что мне уже шестьдесят лет и что скоро придет конец жизни моей, ибо надеюсь вступить в другую, лучшую. Помышляя о тех услаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия, но, представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла – но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно.

Вероятность не есть очевидность, когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразив все, рассудок велит нам верить ей. Да и что бы с нами было, когда бы мы, так сказать, глазами увидели ее? Если бы она нам очень полюбилась, мы бы не могли уже заниматься нынешнею жизнью и были в беспрестанном томлении; а в противном случае не имели бы утешения сказать себе в горестях здешней жизни: авось там будет лучше!

Но, говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч., предполагаем уже бытие Всевечного Творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Что? Как?.. Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное».

Рассказ о встрече с Кантом заканчивается примечательно: «Все просто, кроме… его метафизики». В конце разговора с Кантом Карамзин поинтересовался новыми работами философа: «Он [Кант] записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: Kritik der praktischen Vernunft и Metaphysik der Sitten – и сию записку буду хранить как священный памятник». Карамзин стал хранить записку, но у него не возникло желания достать кантовские книги и прочитать их.

Переводчик, дипломат и государственный деятель, отец известного декабриста Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол (1765–1851) в конце XVIII в. служил посланником в Гамбурге. К месту службы он проезжал мимо родного города Канта. Было это в 1797 г., т. е. через шесть лет после первой публикации карамзинского письма о немецком философе, и описание Карамзиным встречи с Кантом Муравьёв-Апостол наверняка читал. Собственную встречу и разговор с философом Муравьёв-Апостол изображает так: «Весьма бы уничижительна была для меня неспособность моя постигать все отвлеченности трансцендентальной философии, если бы не примирило меня с самим собой приключение, которое навсегда живо останется в памяти моей. В 1797 г., проезжая в первый раз чрез Кёнигсберг и почитая первым долгом путешественника видеть в каждом городе все то, что заключается в нем достойнейшего примечания, я добился, хотя с некоторым трудом, быть представлену Канту. Он принял меня благосклонно и ласково. Откуда я еду, куда, зачем: после первых сих вопросов речь зашла о немецком языке, о литературе, и я, обрадовавшись встрече такого предмета, насчет которого могу что-нибудь сказать, завел разговор о знаменитейших писателях, как то: о Лессинге, Гердере, Шиллере и, наконец, о Клопштоке[15]. О сем последнем я осмелился спросить мнения Кёнигсбергского Философа.

Выспренность мыслей его, – ответил мне Кант, – удивительна; но признаюсь вам… я не всегда его понимаю. – Такое заключение первого Философа Германии о первом поэте, земляке его и современнике, поразило меня так, что я и теперь как будто вижу перед собою Канта и улыбку его, которою он сопровождал признание свое, – улыбку, напоминающую мне нечто Вольтеровское, судя по изображению его Гудоном».

В отличие от Карамзина, Муравьёв-Апостол не дает никаких характеристик Канту и не описывает обстоятельства встречи, ограничиваясь фразой о благосклонном и ласковом приеме Канта и его «вольтеровской» улыбке.

Позднее, в 20-е гг. XIX в., когда в обществе шла дискуссия о преподавании философии в учебных заведениях, Муравьёв-Апостол как член главного правления училищ высказал свое мнение по этому вопросу. Помянув к слову уже покойного Канта: «На щет нынешней Немецкой философии я весьма соглашаюсь, что она нам не прилична. Кантова темна; последователей же, Фихте и Шеллинга, с великим трудом понятна; а в переводе у нас на русский язык становится иногда такой трансцендентальною галиматьею, которая равняться может только с Сганарелевыми[16] доказательствами в Мольере».

В конце XVIII – начале XIX в. образованные россияне только знакомились с кантовской философией. На первый план у них выступала личность самого Канта, тогда как философские идеи усваивались с трудом. Сам философ воспринимался как добропорядочный христианин, очень простой в быту, ласково принимавший гостей маленький, худенький старичок.

Гений места

В Калининграде осталось не так много мест, помнящих Канта. Есть его могила в опустевшем после войны центре города. Есть собор, где Кант иногда бывал и где находится посвященный ему музей. Здесь можно увидеть его воссозданную одежду и знаменитый кантовский обед. А также копию посмертной маски.

В 125 километрах от Калининграда восстановлен бывший дом пастора, в семье которого Кант три года учительствовал. Дом самого философа был разобран еще в конце XIX в. Есть примерное представление о том, где проходил маршрут его ежедневной прогулки, но все эти места изменились до неузнаваемости.

Памятник Канту работы Д. Рауха стоит перед зданием Нового университета на бывшей Парадеплац (корпус БФУ им. И. Канта на ул. Университетской).

Открыта комната Канта в здании Нового университета.

Дом, в котором родился философ, до наших дней не сохранился, он сгорел при пожаре в 1769 г. Сейчас на его месте на Ленинском проспекте (бывшая Форштедтише Ланггассе) находится советский жилой дом, а на фасаде здания – памятная доска.

Шляпа и трость Канта изображены на каменной насыпи, на месте (рядом с музеем Мирового океана), до которого Кант предположительно совершал свои пешие прогулки.

Можно увидеть доску со знаменитым предложением Заключения «Критики практического разума» на сохранившемся фрагменте стены королевского замка.

От острова Канта за несколько минут можно добраться до набережной Петра Великого. Там находится памятник – скамья Иммануила Канта. На ней лежат бронзовые шляпа, трость и лист бумаги.

Балтийский федеральный университет носит имя Иммануила Канта. Здесь создан его музей, хранятся его работы и реплика посмертной маски философа. Недалеко от музея установлен памятник Канту.

Относительно новое памятное место в городе – «глаза Канта». На фасаде отремонтированного дома по улице Черняховского появились глаза и текст-пояснение на русском, немецком и китайском языках: «Кант смотрит на тебя».

В Музее янтаря есть портрет Канта, выполненный из кусочков янтаря.

Но настоящие «кантовские места», которые не менялись, – это его книги.

Культ королевы Луизы, одобренный на государственном уровне, быстро стал всенародным и подпитывался искренней любовью граждан. При жизни восхваляли красоту, обаяние, простоту и сердечность Луизы. Испытания, выпавшие ей во время войны с Наполеоном, и поражение Пруссии добавили образу жертвенности. Луиза умерла в 34 года от воспаления легких. Как писал Эдгар Аллан По, «нет ничего более романтического, чем смерть молодой красивой женщины».

Какую же роль сыграла эта женщина в играх царственных мужчин? Традиционно страдательную.

В 1793 г. мекленбургская принцесса Луиза приехала в Берлин к своему жениху – наследнику прусской короны Фридриху Вильгельму. В 1797 г. жизнь молодой пары изменилась: после смерти отца Фридрих Вильгельм III взошел на престол Пруссии, а она получила неофициальный титул «народной королевы».

Об этом времени напоминает мраморная скульптура «Принцессы», хранящаяся в Старой национальной галерее в Берлине. Работа скульптора Иоганна Готфрида Шадова (автора квадриги на Бранденбургских воротах) изображает будущую прусскую королеву Луизу с ее младшей сестрой Фридерикой. Двойной скульптурный портрет получил признание у всех, кроме мужа Луизы Фридриха Вильгельма. Даже несмотря на многочисленные классицистические драпировки, принцу скульптура казалась слишком откровенной. В 1797 г. двойной портрет юных принцесс был заточен королем в подвалы Шарлоттенбургского дворца, где и скрывался от глаз публики более девяноста лет…

Буквально через два года во Франции к власти пришел Наполеон – и в Европе стало неспокойно. Прусское общество было настроено весьма воинственно. Королева всячески побуждала супруга вступить в войну против Франции. Всего через неделю этот опрометчивый шаг обернулся для прусских войск полной катастрофой: в знаменитой двойной битве при Йене и Ауэрштедте 14 октября 1806 г. прославленная прусская армия, которая долгое время считалась самой сильной в Европе, была наголову разбита, а вместе с ней, как карточный домик, стало рушиться и прусское королевство, оказавшееся на грани уничтожения.

◾ Луиза и Наполеон в Тильзите. Иллюстрация. 1896 год

Фридрих Вильгельм III и Луиза находились недалеко от поля битвы, в хаосе разгрома им пришлось спасаться разными дорогами. Когда Наполеон победоносно въехал в Берлин, королеве пришлось спешно бежать из столицы вместе с детьми и несколькими слугами. Она с трудом добралась до восточных окраин королевства – до Кёнигсберга, откуда следила за оккупацией французами своего королевства.

Там она тяжело заболела «нервной горячкой», как тогда называли тиф. Пока Луиза болела, Наполеон со своей армией приблизился к Кёнигсбергу. Оставаться во власти француза она отказалась: «Я лучше отдам себя в руки божьи, чем этого человека». Пришлось бежать в Мемель, на крайний север страны. В сильный мороз и метель тяжелобольная Луиза с детьми и обслугой отправилась в путь по практически непроходимой в зимнее время Куршской косе. Через три дня тяжелого пути путники добрались до места, и королеве, на удивление, полегчало. Этот эпизод, рассказываемый с большей или меньшей долей драматизма, прочно вошел во все биографии и легенды, посвященные королеве Луизе.

Несмотря на тяжелое поражение, Фридрих Вильгельм III был полон решимости продолжать войну. Основным театром военных действий стала непосредственно Восточная Пруссия, куда для борьбы с Наполеоном прибыли союзные русские войска. Однако русско-прусскому оружию успех тоже не сопутствовал: в битве при Фридланде 14 июня 1807 г. союзники потерпели очередное поражение от Наполеона, а через два дня пала и столица провинции – Кёнигсберг.

Само существование Пруссии как государства оказалось под угрозой. Во многом благодаря заступничеству российского императора Александра I прусскому королю удалось сохранить свой трон. Тильзитский мир 9 июля 1807 г. спас Пруссию от полного исчезновения, однако территория и население королевства сократились практически вдвое. Кроме того, Пруссия была обязана выплачивать Франции непомерную контрибуцию, которая тяжким бременем легла на страну. За всю свою историю Пруссия еще не терпела такого сокрушительного поражения.

«Принял на себя тяжелую роль преданного друга»

В России это время было «дней Александровых прекрасное начало». До 1805 г. Россия практически не занималась военными приготовлениями. Член Негласного комитета[17], будущий герой войн с Наполеоном граф Павел Александрович Строганов отмечал: «Что касается военных дел, то они незначительны и ограничиваются повышениями и слушанием докладов военного совета». Жозеф де Местр, в те годы – сардинский посланник в России, летом 1803 г. писал: «У русского императора только две мысли: мир и бережливость». Для большинства современников первые годы александровского царствования прочно ассоциировались с миром. «Россия пользовалась миром и благоденствием под кротким скипетром государя Александра I до 1805 г.», – писал Лев Николаевич Энгельгардт, автор «Воспоминаний», в которых рассказывал о событиях, случившихся в правление трех императоров: Екатерины, Павла I и Александра I.

◾ Первое свидание императора Александра Павловича с королевой Луизой в 1802 году. 1885 год

Осенью 1805 г. император Александр I гостил в Потсдаме у своего союзника – прусского короля Фридриха Вильгельма III. В ночь с 4 на 5 ноября король, его супруга королева Луиза и российский император стали участниками романтического действа. Они спустились в склеп над могилой короля Фридриха Великого, где принесли торжественную клятву в верности друг другу в борьбе против Наполеона. Вскоре появились многочисленные гравюры, изображающие сцену клятвы над гробом, в том числе французские карикатуры и сатирические листы. Через месяц со дня Потсдамской клятвы союзники были разгромлены в битве под Аустерлицем.

К началу наполеоновского похода на Россию, в котором Пруссия тоже была вынуждена участвовать, королевство оказалось на грани государственного банкротства. Такова была цена поражения 1806 г.

Да, накануне французского вторжения в Россию Фридрих Вильгельм III не только предоставил Наполеону воинский контингент, но и просил о пожаловании ему после предполагавшейся победы всего Прибалтийского края до Пскова. Это удивило и даже рассмешило Наполеона, воскликнувшего: «Однако какой все-таки большой подлец этот прусский король!» Впрочем, для прусской политики всегда была характерна изрядная доля предусмотрительности, нередко портившей ее отношения с союзниками.

Эпоха первого консула, а затем и императора Наполеона пришлась на правление двух российских императоров – Павла I и Александра I. Император Павел I отрицательно относился к французской революции и к революционным преобразованиям, которые она породила. Россия предоставила политическое убежище бежавшей из своей страны французской аристократии. Но к концу своего правления позиции императора Павла I и первого консула Наполеона заметно сблизились. Когда в Париж пришла весть, что Павел I в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. задушен в Михайловском дворце, Бонапарт пришел в ярость. Он считал, что это его злейшие враги англичане организовали и профинансировали офицерский заговор.

В ночь с 14 на 15 марта 1804 г. отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию герцогства Баден, арестовал и увез во Францию принца крови герцога Энгиенского. 20 марта герцог был приговорен судом к смертной казни, той же ночью его вывели в Венсенский ров и расстреляли. Герцог подозревался в участии в заговоре с целью покушения на жизнь Первого консула Бонапарта, и его казнь явилась поводом для разрыва отношений между Россией и Францией, инициированного Александром I, и организации новой антифранцузской коалиции.

Александр I протестовал против убийства герцога грозной нотой и получил от Наполеона тот знаменитый ответ, которого никогда не забыл и не простил. Наполеон назвал Александра Павловича отцеубийцей. И российские, и французские историки считают, что именно этот обмен нотами привел к началу новой русско-французской войны.

Россия была к ней не готова, но Александр вступился за прусского союзника (того, кому давал клятву над гробом Фридриха). Как подчеркивал академик Е. В. Тарле: «Александр был от природы органически лишен понимания войны и военного дела. У Романовых, начиная с Павла, это было прочной родовой чертой, передававшейся по наследству». Дальше было «солнце Аустерлица», Фридландское поражение (где русская армия была разгромлена, потеряв не менее 10 тысяч человек) и Тильзитский мир. Александр I после разгрома русской армии под Фридландом в 1807 г. сразу сдался на все условия Наполеона. На плоту в Тильзите два императора уже клялись в дружбе и называли друг друга братьями.

Череда поражений, тяжелые потери российских и прусских войск заставили Александра скрепя сердце пойти на переговоры о перемирии, затем о мире и, наконец, о союзе. Он осознал, «верно и трезво учитывая тогдашние обстоятельства, полную невозможность на целый ряд лет дальнейшей борьбы» и решился «принять на себя тяжелую для него роль преданного друга и почитателя императора французов»[18]. Роль эту Александр I сыграл, как и прочие роли в своей жизни, блестяще.

Наполеон I и Александр I в одинаковой степени нуждались в упрочении своего влияния в Восточной Европе. Поэтому было важно, в чьей сфере влияния окажутся собственно Пруссия, Силезия, польские провинции Пруссии, а также Саксония. После страшного поражения, которое Пруссия понесла в 1806 г., для французского императора главный вопрос состоял в том, следует ли сохранить ее на политической карте Европы.

Во время переговоров в Тильзите Наполеон уступил, а точнее, сделал изящный политический реверанс в сторону Александра I и очаровательной прусской королевы Луизы, согласившись на сохранение Пруссии в качестве суверенной державы. Правда, Пруссия лишалась примерно половины своей территории, но все же Александр I добился своего. Пруссия как формально суверенная страна осталась на карте Европы.

На следующей встрече Наполеона с Александром, которая состоялась осенью 1808 г. в Эрфурте, через год после «тильзитского свидания», императоры обнялись и публично расцеловались. Исследователи отмечают: «Публичность была самым главным в этих объятиях и поцелуях: для Наполеона эти поцелуи утратили бы всю свою сладость, если бы о них не узнали австрийцы, а для Александра – если бы о них не узнали турки»[19]. Начавшаяся через несколько лет Отечественная война 1812 г. вновь вернула, теперь уже окончательно, императора Александра I в ряды непримиримых противников Наполеона.

«Наполеон ее присутствия желает»

Что же случилось после бегства королевской семьи из занятого Бонапартом Берлина? В июле 1807 г. во время встречи в Тильзите, где решалась и судьба Пруссии, советники предложили Фридриху Вильгельму вызвать королеву: «Достойная восхищения общительность ее величества королевы оказала бы больше посреднического воздействия, чем всё искусство дипломатических форм. Даже предполагают, что Наполеон ее присутствия желает». Они надеялись, что красавица Луиза обольстит Наполеона, и император обойдется с Пруссией мягче.

Встреча королевы с Бонапартом продолжалась час. Главный министр Карл Август фон Гарденберг обстоятельно изложил Луизе «дорожную карту» разговора, подготовил ее ко встрече с «корсиканцем».

Существует немало версий того, что говорил Наполеон о королеве. Известна его фраза при их первой встрече: «Я слышал, что вы прекраснейшая из королев, но я не знал, что вы красивейшая из женщин». Но уступчивость императора этим комплиментом и ограничилась. Переговоры окончились полным поражением – Пруссия лишилась больших территорий на востоке, всех земель западнее Эльбы и польских владений… На нее была наложена огромная контрибуция, а королевской чете пришлось вернуться в Мемель и править несуществующей страной оттуда.

◾ Николя Госсе. Тильзитское свидание 1807 года. XIX век

«Женщиной красивой, но глупой» назовет Наполеон королеву в одном из своих военных бюллетеней. Не очень деликатный отзыв, но именно Луизу Прусскую император считал зачинщицей войны. Королева требовала от мужа начать войну с Францией до подхода союзных войск, чтобы не делить с ними лавры победы. Но война, не успев начаться, закончилась и для Пруссии, и для королевской четы крахом.

Хотя беседа королевы и императора шла с глазу на глаз, но, по всей видимости, она обсуждалась в кругах приближенных, оттого и стала достоянием источников.

Королева говорила о судьбе своей страны. Наполеон говорил комплименты. Когда речь заходила о прусских землях, император демонстративно переводил разговор на приземленные темы. «На Вас прекрасное платье», – заметил он королеве, – «Где его делали? В Бреслау? Делают ли креп на ваших фабриках?» «Неужели мы должны говорить о нарядах в такой момент?» – возразила королева. Взволнованный монолог Луизы разбивался о фразы вежливости: «Мы посмотрим, мы об этом подумаем».

На следующий день, во время обеда, в котором принимали участие, кроме прусской королевской четы и Наполеона, император Александр I, принц Генрих Прусский, кронпринц Людвиг Баварский, князь Константин, Бонапарт снова выпустил когти. Он спросил, как пруссаки со своими ничтожными силами могли начать войну против него, на что королева дала свой знаменитый ответ: «Слава Фридриха Великого заменяла нам нашу силу». Этот ответ упоминается в мемуарах Талейрана.

Надежды королевы продлились недолго: 7 июля, когда она вновь прибыла в Тильзит, ей передали слова императора французов о том, что между ним и императором Александром уже все решено. Прусский король должен быть благодарен за то немногое, что у него осталось, заступничеству русского монарха. Между Францией и Пруссией был заключен мир, условия его оказались еще тяжелее, чем до вмешательства Луизы.

Лишь через два года Наполеон разрешил прусским монархам вернуться в Берлин. Жители столицы встречали короля и особенно королеву как героев: два года жизни в ссылке добавили Луизе ореол мученицы. Впрочем, эти испытания всерьез подорвали ее здоровье – меньше чем через год она умерла от пневмонии и болезни сердца. До победы над Бонапартом королева не дожила. 19 июля 1810 г. на руках своего супруга она скончалась. Ее тело было погребено в дворцовом саду Шарлоттенбурга, где король-вдовец воздвиг мраморный мавзолей. А мраморная статуя королевы Луизы была установлена в Берлине 15 мая 1815 г., когда Фридрих Вильгельм III вернулся с Венского конгресса, после свержения Наполеона и нового передела Европы.

Достопримечательности Калининградской области

Советск

Парк Якобсруэ и памятник Луизе. Парк открыт в 1823 г., в 1900 г. в присутствии кайзера Вильгельма II в парке был установлен памятник королеве Луизе работы скульптора Г. Эберляйна. Трехметровая статуя королевы из каррарского мрамора стояла на пятиметровом постаменте. Современный памятник королеве является точной копией того монумента. Этот памятник был разрушен в 1945 г. в ходе боев за Тильзит во время Второй мировой войны. Точную копию памятника создали мастера из Санкт-Петербургской реставрационной мастерской «Наследие» (восстановлен в 2014 г.).

Мост королевы Луизы через Неман. Открылся в 1907 г., через 100 лет после заключения Тильзитского мира и в честь этого события. Длина – 416 м. В 1944 г. армия вермахта взорвала мост. В 1947 г. его восстановили как деревянный, в 1965-м он стал железобетонным, но лишился барельефа с изображением Луизы, его место занял герб СССР. Во время реконструкции 2002/03 гг. барельеф королевы и другие декоративные элементы были восстановлены.

Дом, где жил Александр I во время заключения Тильзитского мира (г. Советск, ул. Гагарина, 6). В июле 1807 г. Луиза приехала в Тильзит на переговоры между Россией, Францией и Пруссией и, скорее всего, бывала в доме, где проводили вечера ее муж и русский царь.

Здание театра королевы Луизы – построено в Тильзите в 1910 г. В послевоенные годы в здании находился Калининградский областной колледж культуры и искусства.

Зеленоградск

Дом ночлега Луизы. Королева останавливалась в нем на ночлег 8 января 1807 г. по дороге из Кёнигсберга в Мемель.

Сквер королевы Луизы – открыт в начале 2000-х годов. По легенде в его центре растет дерево, которое в 1843 г. в память о матери посадил Фридрих Вильгельм IV. В сквере установлен бронзовый бюст королевы Луизы, подаренный в 2007 г. Зеленоградску округом Бад Доберан земли Мекленбург – Передняя Померания. Памятник – копия работы известного немецкого скульптора Рауха, оригинал хранится в Национальной галерее Берлина.

Бювет «Королева Луиза» – сооружен в 2006 г. на средства частного предпринимателя.

Черняховск

Учительская семинария «Каралене». В 1810 г. королева Луиза основала семинарию для учителей литовских школ, после чего местность получила название Каралене. В 1924-м семинария была закрыта, в зданиях разместился дом престарелых. После 1945 г. территория принадлежала военным, ныне не используется. Ансамбль зданий имеет статус объекта культурного наследия.

Калининград

Луизенваль (Центральный парк). В имении, которое его владелец советник Бузольт назвал в честь своей жены Луизы, жила в летние месяцы 1808 и 1809 гг. королевская чета. 2 сентября 1874 г. в Луизенвале установлен памятник королеве Луизе: бюст «Прусской Мадонны», полуротонда со скамьей и плита с надписью: «Гению Пруссии, незабываемой королеве от граждан Кёнигсберга». В центре композиции кайзер Вильгельм I посадил липу. В послевоенные годы были утрачены бюст, ажурный парапет и мемориальная плита. Сюда во время визита в Пруссию приезжал российский император Николай II почтить память своей прапрабабушки: дочь королевы Луизы, принцесса Шарлотта была женой Николая I, императрицей Александрой Фёдоровной.

Кирха памяти королевы Луизы. Построена в 1901 г. по проекту архитектора Фридриха Хайтмана. Разрушена войной. В 1960-е гг. архитектор Юрий Ваганов восстановил ее как театр кукол. С 1976 г. в бывшей кирхе проходят кукольные спектакли для детей.

Здание женской гимназии – возведено в 1901 г., в 1938 г. названо в честь королевы Луизы. С момента постройки в нем размещалась частная школа, сегодня – городская средняя школа № 41.

Детство маленького Эрнста прошло в атмосфере непрекращающихся семейных скандалов. В 1779 г. его отец, явно тяготясь кальвинистскими добродетелями жены, оставил семью. Родители разъехались, поделив детей между собой. Старший сын, Иоганн Людвиг, достался отцу, а Эрнст по малолетству остался с матерью.

Адвокат Гофман через четыре года перевелся из Кёнигсберга в Инстербург (нынешний Черняховск) в качестве судебного комиссара и советника по уголовным делам, где и умер в 1797 г. Больше Эрнст его никогда не видел. О старшем брате известно лишь, что в конце своей беспорядочной жизни тот был признан недееспособным, заключен в работный дом и скончался в том же 1822 г., что и Эрнст.

Ловиза Альбертина с сыном вернулись в дом Дёрфферов. В нем жили бабушка Луиза София и ее дети. Тетка Эрнста Иоганна Софи и дядя Отто Вильгельм. С матерью Гофман виделся нечасто: ее психическое заболевание прогрессировало, и почти всё время она проводила в своей комнате, в одиночестве и взаперти, то и дело устраивая истерики. О сыне она и не вспоминала до самой своей смерти в 1796 г. Так Гофман остался сиротой.

Воспитанием маленького Эрнста в доме бабушки занялся его дядя Отто. Отто Дёрффер, образцовый пруссак, благочестивый любитель ясности и порядка. Своей семьи у дяди не было, и вся накопившаяся в нем энергия воспитателя обрушилась на юного Эрнста. Тот, утомленный регулярными нотациями, считал родственника филистером и педантом. Сам-то он был фантазером и возмутителем спокойствия в доме.

Педантичный уклад жизни в доме Дёрфферов Гофман устами своего «двойника» капельмейстера Крейслера описал в романе «Житейские воззрения кота Мурра»: «…юность моя подобна выжженной степи, где нет ни бутонов, ни цветов, подобна выжженной степи, усыпляющей разум и душу своим безутешным дремотным однообразием».

Наперсницей Эрнста была тетя Иоганна, его друг и защитник. У Дёрфферов сохранялась немецкая традиция домашнего музицирования с участием членов семьи и их друзей. Игра на лютне и пение Иоганны – эти ранние музыкальные впечатления пробудили в Эрнсте любовь к музыке, длившуюся до последних дней его жизни.

Под крышей дома Дёрфферов Эрнст Гофман прожил до своих 20 лет – до 1796 г. Находился этот дом неподалеку от нынешнего калининградского эстакадного моста. Он был разрушен в 1940-е гг. во время британской бомбардировки, а оставшиеся фрагменты стен снесены в послевоенный период.

Отношения в семье оставались очень сложными, но именно дядя, сам музыкант-любитель, приобщил племянника к музыке и рисованию. Он свел его с ректором реформатской школы Стефаном Ванновским, открывшим в мальчике художественные задатки; ему Гофман обязан занятиями музыкой с Христианом Подбельским, соборным органистом Кёнигсберга и композитором. «Житейские воззрения кота Мурра» погружают читателя в то непростое время. Мастер Абрагам Лисков, заботливый покровитель не только кота Мурра, но и самого капельмейстера Иоганнеса Крейслера, – это Подбельский, человек из кёнигсбергской юности Гофмана, определивший его жизненный путь.

Это характерно для писателя – почти все переживания детства всплывают потом в его текстах. Герои Гофмана – чаще всего люди искусства: музыканты или живописцы, певцы или актеры. Но словом «музыкант», «артист», «художник» Гофман определяет не профессию, а романтическую, мечтательную личность, которой душно в обществе обывателей и торговцев. Спасаются его герои только силой фантазии.

Осенью 1782, шести с половиной лет Э. Т. А. был принят в протестантскую городскую школу – кёнигсбергскую Бургшуле. Учеников в школе было около сотни, на всех приходилось три-четыре учителя. Ректором был Стефан Ванновский, оказавший влияние на эстетические вкусы Э. Т. А.

Кёнигсбергская Бургшуле основана в 1658 г. как «реформатская приходская школа» и замышлялась как детское общеобразовательное учреждение. В Кёнигсберг после отмены во Франции Нантского эдикта о веротерпимости, с 1656 г., стали приезжать французские реформаты-гугеноты. В 1690–1736 гг. в Кёнигсберге были построены две реформатские церкви – немецкая и французская.

31 августа 1664 г. великий курфюрст Фридрих Вильгельм подписал рескрипт, по которому школа получила официальное название «Бургшуле», буквально «Крепостная школа», т. к. она находилась на территории кёнигсбергского района Бургфрайхайт («Крепостная слобода»). В документе, датированном 2 августа 1680 г., отмечено, что школа уже располагается в специально построенном для нее здании.

В мае 1813 г. Бургшуле вышла из-под юрисдикции реформатской церковной общины и получила название «Высшая городская школа». В октябре 1859 г. школа реорганизована в городскую реальную гимназию, сохранив своё традиционное название «Бургшуле». В 1892–1893 гг. школа преобразована в Высшую реальную школу и вскоре переместилась в здание бывшей Фридрихс-Коллегии на Лёбенихт. В 1927 г. Бургшуле переехала в новое здание на Лендорфштрассе в Хуфене. Последние занятия в Бургшуле прошли в 1944 г. Сейчас в этом здании на улице Кропоткина находится калининградская гимназия № 1. Имеет статус объекта культурного наследия регионального значения.

К 12 годам Эрнст свободно владел четырьмя инструментами – органом, скрипкой, арфой и гитарой. В школе он считался вундеркиндом – учился прекрасно, хотя больше всего времени посвящал рисованию и музыке. Еще он много читал классической европейской литературы, отдавая предпочтение рыцарским романам. Между тем в семье хотели, чтобы Гофман, согласно семейной традиции, стал юристом.

В школе Гофман подружился с племянником бургомистра Кёнигсберга Теодором Готлибом фон Гиппелем. Гиппель стал для Гофмана верным другом и «большим братом» – много лет друзья поддерживали переписку, и их школьная дружба закончилась только со смертью Гофмана в 1822 г. Знаменитый дядя, Теодор фон Гиппель (Theodor Gottlieb von Hippel), как предполагают многие биографы Гофмана, послужил прообразом дядюшки Дроссельмейера в «Щелкунчике» – натуры очень противоречивой и несколько таинственной.

В 1792 г. Гофман оканчивает школу, но не может определиться: стать ему художником или музыкантом. Семья настаивает на необходимости юридического образования, которое должно было обеспечить верный кусок хлеба. Предки Э. Т. А. по отцовской линии на протяжении поколений были лютеранскими пасторами в Восточной Пруссии, изучали богословие в Кёнигсбергском университете. Отец был первым юристом и судебным адвокатом в семье.

В 16 с половиной лет, в летнем семестре 1792 г. Гофман поступил на юридический факультет кёнигсбергского университета Альбертина. Его друг Гиппель начал учебу в том же университете.

Одним из университетских профессоров Альбертины был Иммануил Кант, его лекции полагалось слушать студентам всех факультетов. Велик соблазн предположить, что идеи Канта повлияли на Гофмана. Но нет, Гофман их не понимал, поэтому лекции пропускал, за исключением лекций по физической географии. Гофман, не лишенный актерского дара, своего профессора передразнивал. Позже он иногда цитировал Канта в своих рассказах, но без малейшего почтения, скорее ради комического эффекта.

Э. Т. А. вспоминал годы своей юности так: «Ах, если бы я мог действовать согласно влечениям своей природы, я непременно стал бы композитором. Я убежден, что в этой области я мог бы стать великим художником, а в области юриспруденции всегда останусь ничтожеством».

При этом в Альбертине Эрнст удивительным образом отлично учится, одновременно он сочиняет музыку, рисует, пишет и продолжает занятия с Подбельским (втайне надеясь, что станет все-таки музыкантом).

◾ Артуш Шайнер. Щелкунчик и Мышиный король. Иллюстрация к книге. 1924 год

В Университете Альберта он проучился до 1795 г., прослушав множество лекций и курсов по естественному праву, римскому праву, а также современному прусскому общему земельному праву. Гофман был человеком творческого склада, но считал, что профессия юриста даст ему экономическую независимость, послужит подспорьем будущей творческой деятельности. На фамильное занятие юриспруденцией он смотрел как на неизбежность и продолжал семейную традицию в соответствии с тем, что ожидалось в обществе конца XVIII в. от мужчин среднего класса. Так что юридическая карьера Э. Т. А. началась задолго до карьеры писателя и композитора.

Учился Гофман целенаправленно и с большим усердием и преуспел в юриспруденции. На его надгробии на Иерусалимском кладбище в Берлине выбита надпись: «Он был одинаково замечателен как юрист, как поэт, как музыкант, как живописец». А еще на его могильном памятнике стоит его настоящее имя – «Эрнст Теодор Вильгельм Гофман», потому что для всего своего окружения он был Эрнстом Теодором Вильгельмом, советником апелляционного суда в Берлине.

22 июля 1795 г. Гофман сдает первый экзамен по юриспруденции и становится судебным следователем при кёнигсбергском окружном управлении. Это делает его независимым от семьи Дёрфферов. Начинается двойная игра: днем он – добросовестный чиновник, а ночи и выходные дни посвящает своим музыкальным, художественным, литературным занятиям. Кроме того, чтобы иметь какие-то деньги, он дает уроки пения и игры на фортепиано. Его ученица – 25-летняя Дора (Кора) Хатт, мать пятерых детей, жена пивовара, человека вдвое старше ее.

Она, по словам друга Гиппеля, сама добилась благосклонности студента. Впрочем, тот не очень сопротивлялся, называл свою возлюбленную античным именем Кора (греческая богиня, похищенная Аидом, владыкой подземного царства мертвых, который заставил ее проглотить гранатовые зерна – символ неразрывности брака).

◾ Университетские коридоры Альбертины. 1908 год

Отношения с Дорой длились около четырех лет, а в 1796 г. у Доры родился шестой ребенок и пошли сплетни: мол, отцом младенца был не почтенный пивовар, а студент Гофман. На семейном совете в доме Дёрфферов решено было отослать юношу в горы Силезии к крестному Иоганну Людвигу Дёрфферу, который занимал в Глогау (сегодня – польский Глогув) пост советника верховного суда. Гофману запретили даже переписываться с Корой, опасаясь судебного разбирательства и еще большего скандала.

Гофман, разумеется, метался и страдал, а выход своим страданиям находил в сочинительстве: он написал два романа: «Корнаро, мемуары графа Юлиуса фон С.» и «Таинственный». К сожалению, эти романы до нас не дошли.

В 1804 г. Гофман в последний раз приехал в родной Кёнигсберг и гостил здесь с конца января до середины февраля. Пожалуй, главным событием этого визита стала короткая встреча с дочерью покойной Доры Хатт.

13 февраля Гофман сделал запись в дневнике: «– Происшествие! – нет, не происшествие, – событие – важное для ума и сердца – возвышает сегодняшний день над его унылыми старшими братьями. – Молодая цветущая девушка, прекрасная, как Магдалина Корреджо[20],– с фигурой грации Анжелики Кауфман[21], предстала вечером передо мной! – это была Мальхен Хатт…»

Больше Гофман в Кёнигсберг не вернется. Он, все так же страдая и регулярно выпивая, напишет немало выдающихся произведений, переживет много взлетов и трагедий и умрет в Берлине в возрасте 46 лет. Его первая любовь с самого начала была обречена на громкий скандал, зато через много лет Гофман увековечил ее в новелле «Майорат».

Замок Росситтен – «Майорат»

В этой повести Гофмана о смерти, любви и призраках мистический замок Росситтен служит декорацией для запутанной семейной истории. Повесть «Майорат» (1816) основана на юношеских впечатлениях студента Альбертины, сопровождавшего своего двоюродного деда, советника юстиции Фётери в служебных поездках по Восточной Пруссии. Тогда ему и стало известно о тяжбах по поводу наследования фамильной приморской усадьбы Росситтен, которые легли в литературную основу рассказа.

◾ Замок Росситтен. Ок. 1920–1930 годы

Описание места действия – классика жанра готической литературы:

«Недалеко от берега Балтийского моря стоит родовой замок баронов фон Р., названный Р…зиттен. Его окрестности суровы и пустынны, лишь кое-где на бездонных зыбучих песках растут одинокие былинки, и вместо парка, который обыкновенно украшает замок, к голым стенам господского дома с береговой стороны примыкает тощий сосновый лес, чей вечно сумрачный убор печалит пестрый наряд весны, и где вместо радостного ликования пробудившихся к новому веселию птичек раздается лишь ужасающее карканье воронов, пронзительные крики чаек, предвестниц бури».

Кстати, первый русский перевод «Майората» появился в журнале «Московский телеграф» в 1830 г. и пользовался популярностью у читателей. А главный русский гофманист и последний представитель классического романтизма, автор «Городка в табакерке» В. Ф. Одоевский признавал, что его увлечение Гофманом началось именно с «Майората».

Теодор (от лица которого ведется повествование), приехав в замок Росситтен со своим дедом из города К., в первую же ночь испытывает сильнейшее потрясение. В полночь, когда он остается в зале один, «…вдруг кто-то тихо и медленно, мерными шагами проходит через залу, и вздыхает, и стонет, и в этом вздохе, в этом стоне заключено глубочайшее человеческое страдание, безутешная скорбь».

Замок и его обитатели наводят страх на гостей. Здесь все их пугает: астрологические занятия старого барона, смерть прекрасной Серафины (прототипом несчастной баронессы Серафины как раз и стала Дора Хатт – через 20 лет после встречи Гофман превратил ее в литературный персонаж). Замковый мир у Гофмана полон тайн, но сама новелла, помимо вымышленной истории о замке баронов Р., содержит скрупулезно воспроизведенную обстановку в поселке Росситтен в конце XVIII в.

Замок Росситтен был возведен в 1372 г. в одноименном поселке (сегодня – пос. Рыбачий) на берегу Куршского залива, чтобы контролировать проходившую по косе дорогу. Кроме того, Росситтен и его сосед через залив замок Винденбург служили для тевтонских рыцарей местом ночлега во время их частых в XIV в. набегов на Литву. Замковой администрацией контролировалась и ловля рыбы в заливе и море: надзором за рыболовством занимался фишмайстер. В 1404 г. при замке стал действовать кирпичный завод, продукцию которого поставляли в активно строящиеся в то время Мемель (ныне Клайпеда, Литва) и Кёнигсберг.

После установления в 1422 г. мира с литовцами крепость Росситтена потеряла свое военное значение. Постепенно строения замка ветшали, и уже в XV в. он превратился в развалины; воды Куршского залива размывали замковую гору, на которой он стоял. Считается, что окончательно разрушило замок наступление песчаных дюн из-за вырубки леса тевтонскими рыцарями в средние века. Песок медленно засыпал дороги, жилища и сам замок.

Эту местность Гофман и описал в «Майорате». Развалин замка, где бродили привидения, так и не нашли, несмотря на все усилия. Говорят, в отроческие годы Гофман еще мог их видеть. Но сейчас на этих дюнах растет «танцующий» лес: деревья, искривленные у основания – при том, что соседние сосны совершенно прямые. Древние германцы верили, что здесь обитали духи. Возможно, об этом слышал и Гофман.

«Судорожные, сумасшедшие повести»

Писать Гофман начал поздно, во второй половине жизни. Возможно, сочинял он не из честолюбия, а из желания прожить другую, воображаемую жизнь. В миру – мелкий чиновник, у которого только вино вызывало яркие видения, но чаще – кошмары и ночных призраков…

Как он писал, можно прочитать у Герцена: «Всякий Божий день являлся поздно вечером какой-то человек в винный погреб в Берлине, пил одну бутылку за другой и сидел до рассвета… Тут-то странные, уродливые, мрачные, смешные, ужасные тени наполняли Гофмана, и он в состоянии сильнейшего раздражения схватывал перо и писал свои судорожные, сумасшедшие повести».

Герцен на первый план выдвигает «странности» Гофмана, для него немецкий писатель – странный романтик, завсегдатай «винного погреба в Берлине»: «чем более он пил, тем выше парила его фантазия, тем ярче, тем пламеннее изливался юмор на все окружающее, тем обильнее вспыхивали его остроты». Герцен отмечает, что «странности» Гофмана, «его литературная и музыкальная слава привлекали целый круг обожателей в питейный дом…»

В России творчество Гофмана стало набирать популярность с 30-х гг. XIX в., чему особенно посодействовал Виссарион Белинский, который так оценивал немецкого писателя: «Гофман – великое имя. Я никак не понимаю, отчего доселе Европа не ставит Гофмана рядом с Шекспиром и Гете: это – писатели одинаковой силы и одного разряда».

Первый перевод новеллы под названием «Девица Скудери» появился в «Библиотеке для чтения» в 1822 г. Но уже к 1840 г. на русском языке было опубликовано 62 его рассказа и напечатано 14 статей о нем. Начиная со второй половины 20-х гг., в России не осталось литератора, не знакомого с его творчеством и не использовавшего темы и мотивы его работ.

Литературные журналы 30–40-х гг. XIX в. полны упоминаний о нем и публикуют переводы его сочинений. Гофман – едва ли не самый читаемый из зарубежных авторов. В литературных кружках в 30-х гг. стало своеобразной модой, собравшись по вечерам, сочинять устные повести на манер гофмановских. С такими импровизированными повествованиями выступали в салонах Мицкевич и Пушкин. В кабинете у кн. В. Ф. Одоевского велись разговоры о Гофмане. На «Серапионовские вечера» собирались В. Г. Белинский, П. В. Анненков, И. И. Панаев и др. Н. В. Станкевич с друзьями организовывали музыкальные собрания наподобие «музыкального клуба Крейслера».

Персона самого писателя тоже вызывала пристальный интерес. Сведения о берлинской жизни Гофмана и о его привычках расходились среди поклонников и становились легендой. И. И. Панаев вспоминал, как консервативный публицист Михаил Катков, один из вождей «русской партии», однажды в Петербурге вознамерился в подражание Гофману коротать каждую ночь в каком-нибудь погребке. Приезжавшие в Берлин молодые русские сразу устремлялись в ресторан Лютера и Вегнера, где, по преданию, пил автор «Кота Мурра».

«Электрически действовал он на молодые, серьезные умы, считавшие слово его поэтическим прозрением в самую глубь творчества», – свидетельствовал историк и литературный критик Павел Анненков.

Через сто лет после смерти Гофмана, в 1922 г., молодые литераторы (среди которых были Михаил Зощенко, Николай Тихонов, Константин Федин, Вениамин Каверин, Виктор Шкловский, Лев Лунц) создали известную литературную группу «Серапионовы братья» и выпустили коллективный сборник с таким же названием.

Одна из новелл гофмановского романа повествует о Братстве святого Серапиона. Его образовали несколько друзей как клуб для бесед, а идеей послужила такая история: некий богатый и блестяще образованный молодой дипломат неожиданно исчез, а через некоторое время в лесу обнаружили похожего на него пустынника, считающего себя Серапионом (который в 251 г. был замучен в Египте императором Децием). «Передо мной стоял сумасшедший, – говорит рассказчик, – считавший свое состояние драгоценнейшим даром неба, находивший в нем одном покой и счастье и от всей души желавший мне подобной же судьбы…: „Ты не должен думать, что уединение для меня никем не прерывается. Каждый день меня посещают замечательнейшие люди. Вчера у меня был Ариосто, а после него Данте и Петрарка… Иногда я поднимаюсь на вершину той горы, с которой при хорошей погоде можно видеть башни Александрии, и тогда перед моими глазами проносятся замечательные дела и события…“»

◾ Первое издание романа «Эликсир дьявола». 1815–1816 годы

В родной стране Гофман так и не получил при жизни признания, критики предпочитали ему более приземленных романтиков. А он был больше известен как «черный романтик» и даже получил прозвище «Гофман-призрак». Его рассказы стали первыми образцами жанра ужасов: они полны зловещих сверхъестественных персонажей, привидений, ночных кошмаров. Гофман по ночам намеренно расшатывал себе нервы бессонницей и вином. Ужасы, которые после этого выходили у него из-под пера, иногда пугали даже его самого. Настолько, что Э. Т. А. будил по ночам жену (в 1802 г. Гофман выбрал в супруги добропорядочную польку Михалину Тшцинськую, которая всегда его поддерживала). Она, как успокаивающий символ реального мира, садилась у его кровати со своим вязанием и сторожила его беспокойный сон.

◾ Валентин Фулкье. Сказки братьев Серапион. Иллюстрации. 1871 год

Так написаны почти все его знаменитые вещи: новелла «Дон Жуан» (1813), повесть «Золотой горшок» (1814), сказка «Щелкунчик и Мышиный король», роман «Эликсир дьявола» (1815–1816), повесть-сказка «Крошка Цахес по прозвищу Циннобер» (1819), романы «Серапионовы братья» (1819–1821), «Житейские воззрения кота Мурра» (1820–1822), «Повелитель блох» (1822)…

В его текстах всегда сосуществуют «реальность» и «безумие» или «фантазия» – но фактически Гофман описывал собственное существование и «параллельный мир», созданный воображением. «Как высший судия, я поделил весь род человеческий на две неравные части. Одна состоит только из хороших людей, но плохих или вовсе не музыкантов, другая же – из истинных музыкантов», – сформулировал Гофман главное противоречие своей жизни.

Гофманиада

В 2018 г. после почти 17 лет работы в прокат вышел анимационный фильм «Гофманиада» – первый полнометражный фильм киностудии «Союзмультфильм» за последние тридцать лет. Он был снят по мотивам четырех сказок Гофмана – «Золотой горшок», «Песочный человек», «Щелкунчик и Мышиный король» и «Крошка Цахес». Более 150 кукол (на создание каждой потребовалось не меньше месяца) и все декорации были сделаны вручную по эскизам художника Михаила Шемякина.

Позже «Союзмультфильм» передал в дар Калининградскому музею изобразительных искусств декорации проекта и кукол Михаила Шемякина – для выставки «Город Гофмана. Тайны двух миров». К этому времени Шемякин покинул проект, однако его куклы остались и стали частью экспозиции музея.

◾ Кадр из анимационного фильма «Гофманиада»

Шемякин часто рассказывал, что истоки его продолжительной связи с немецким романтизмом – в «любимом Кёнигсберге», городе, где родился Гофман, где рос сам художник, где его отец, полковник Михаил Шемякин сразу после войны был комендантом. Детство, проведенное на окраинах разрушенного войной города, пробудило его интерес к метафизическому миру Э. Т. А: «Мама мне читала немецких романтиков, и никто не был мне так близок, как Гофман, Тик, Новалис, Клейст».

Интерес Шемякина к наследию Гофмана восходит к 60-м годам, когда он впервые проиллюстрировал сказки писателя. Позднее он создал кардинально новую постановку балета Чайковского «Щелкунчик» для Мариинского театра, причем выступил одновременно как автор либретто, постановщик и художник[22]. Еще один балет, «Коппелию», по мотивам «Песочного человека» Гофмана, Шемякин воссоздал в новой трактовке в Вильнюсе, в Национальном литовском театре оперы и балета.

Кстати, Михаил Шемякин объяснял, почему ему в детстве нравились жуткие сказки: «страх притягателен… Дети, забравшись под теплое одеяло, просят что-нибудь пострашнее. От этого под одеялом еще уютнее. А взрослые? Те же самые дети, только испорченные. Фильмы ужасов создают для взрослых детей».

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Детство мое прошло в послевоенной Германии, сначала в Кёнигсберге, бывшей столице Пруссии (впоследствии переименованной в Калининград). Затем Дрезден и многие другие города Саксонии, где мой отец занимал должность коменданта. Силуэты немецких городов времени моего отрочества обладали причудливым рваным контуром – результат советских и американских бомбардировок».

МИХАИЛ ШЕМЯКИН,художник и скульптор

Кёнигсберг у создателей «Гофманиады» – город одновременно воображаемый и узнаваемый. Он и такой, каким был 225 лет назад, и рожден воображением. Декорации воссоздают интерьеры и городские виды XVIII–XIX вв., но и они искажены фантазией создателей фильма.

В центре сюжета «Гофманиады» – подлинные дневниковые записи Эрнеста Теодора Амадея Гофмана времен его работы в городской канцелярии. Избавиться от однообразия и рутины он мог лишь в вымышленном мире, где воображал себя юношей Ансельмом, которому посчастливилось встретить возле дерева бузины прекрасную девушку-змейку Серпентину.

◾ Эрнст Гофман/Ансельм – главный герой анимационного фильма «Гофманиада»

Молодой Эрнст проводит дни на унылой канцелярской службе, а в свободное время путешествует в иной реальности, в потустороннем городе, похожем на Кёнигсберг. Персонажи разных историй перемешиваются, один сюжет перетекает в другой, фантазии врываются в реальную жизнь, люди, сидящие в канцелярии, превращаются в канцелярских крыс с усами и хвостами, которые жрут бумагу. Это вполне соответствует биографии Гофмана, который днем сидел за юридическими бумагами, а ночью писал картины и сочинял музыку. На улицах города звучат фрагменты из оперы самого Гофмана «Ундина».

◾ Кадр из анимационного фильма «Гофманиада»

◾ Кадры из анимационного фильма «Гофманиада»

В «реальном» мире «Гофманиады» обыватели танцуют на званых балах, напиваются в кабачках, гуляют по набережной. В вымышленном городе живет мечтатель Ансельм, саламандр Линдгорст, механик Мош Паульман, продавец оптических приборов, он же зловещий Песочный человек. В параллельном мире в имении, позднее названном Луизенваль, а в нынешнее время – Центральным парком Калининграда, живет бургомистр Гиппель, друг юности и покровитель писателя. Здесь студент Альбертины и будущий литератор Гофман сбегает с лекций профессора Иммануила Канта, чтобы послушать, как играет на органе в Кафедральном соборе его учитель музыки Подбельский.

◾ Один из персонажей анимационного фильма «Гофманиада»

Кто такой Щелкунчик?

О популярности «Щелкунчика», пускай и в интерпретации композитора Чайковского, говорить не приходится – она всемирна. Впервые сказка Гофмана была напечатана в Берлине в рождественском сборнике в 1816 г. Ее персонаж Щелкунчик, заколдованный принц, победивший Мышиного короля, стал одним из символов европейского Рождества.

Историю про Щелкунчика Гофман придумал, общаясь с детьми своего приятеля – Фрицем и Мари (именно так зовут персонажей сказки «Щелкунчик и Мышиный король»).

Сюжет ее таков: в рождественский вечер дети советника медицины Штальбаума Фриц и Мари получают множество подарков, среди которых есть маленький неказистый деревянный человечек по имени Щелкунчик. Ночью Мари просыпается и становится свидетельницей битвы, которую ожившие игрушки ведут против семиголового Мышиного короля и его войска. Армией игрушек храбро командует Щелкунчик. Девочка хочет им помочь, но внезапно чувствует боль в руке и без сознания падает на пол. Через несколько дней крестный рассказывает Мари, что Щелкунчик раньше был его племянником – красивым и благородным юношей, но потом по воле королевы Мышильды превратился в деревянного уродца. Его можно расколдовать, но для этого нужно, чтобы он победил Мышиного короля, а его самого полюбила Прекрасная Дама. Которой и становится Мари. И однажды в доме Штальбаумов появляется молодой человек – племянник Дроссельмейера, который признается, что «перестал быть жалким Щелкунчиком». На свадьбе Мари и Дроссельмейера танцуют 22 тысячи нарядных кукол, а потом она становится королевой в стране цукатных рощ и марципановых замков.

◾ Первое издание сказки Э. Т. А. Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король». 1816 год

В конце XIX в., когда директор Императорских театров Иван Всеволжский заказал новый балет Чайковскому, он настоял на том, чтобы за основу для либретто был взят именно французский вариант, и в балете, который впервые был представлен публике в декабре 1892 г., мистический момент исчезает вовсе: в финале Мари просыпается и понимает, что вся история ей приснилась.

Деревянные фигурки, одну из которых Эрнст Теодор Амадей Гофман сделал персонажем своей сказки, в конце XVIII в. вырезали шахтеры, работавшие в Рудных горах – регионе на границе Германии и Чехии. Некоторые из этих фигурок выполняли роль подсвечников, некоторые – «курильщиков» (в них помещались благовония, и дым выходил через рот), некоторые умели колоть челюстями орехи. Традиционно их изображали в виде короля, солдата, лесника.

Якоб, старший из братьев Гримм, в своей книге «Немецкая мифология» описывает традиционную роль этих деревянных фигурок: Щелкунчик не только колет орехи, он символизирует силу и власть, выступает в роли защитника, приносит счастье и удачу. Устрашающе лязгая зубами, он отгоняет злых духов, не давая им проникнуть в дом.

«Отцом» щелкунчика считается столяр Фридрих Вильгельм Фюхтнер. Вдохновленный сказкой Гофмана, он в 1870 г. впервые выстругал щелкунчика, каким мы его привыкли видеть в наши дни. Именно эта фигурка положила начало серийному производству. Каждый традиционный немецкий щелкунчик состоит из 60 частей и расписывается вручную.

Музеи и памятные места, связанные с именем Гофмана

Известно о трех музеях Э. Т. А. Гофмана в мире. Один из них работает в Калининграде, второй расположен в городе Бамберге (Германия), а третий – в г. Светлогорске, рядом с гостиницей «У Домика Гофмана».

Музей Гофмана в Калининграде открыт в 2009 г. в здании бывшего кинотеатра «Ленинград». Кинотеатр работал до 1997 г., сейчас в этом здании – районная музыкальная школа имени Гофмана (ул. Тельмана, 48).

Памятный камень на месте дома, где родился Гофман (Калининград, ул. Шевченко, 25) установлен в 1990 г. На гранитном валуне плита с надписью: «Здесь был дом, в котором провел свои первые годы жизни немецкий писатель и композитор эпохи романтизма Эрнст Теодор Амадей Гофман. 1776–1822».

Еще один памятник Гофману в Калининграде (ул. Клиническая, 21) установлен в 2021 г. около здания Калининградского областного историко-художественного музея. Автор – Дмитрий Новиков.

В Светлогорске в переулке Э. Т. А. Гофмана, который появился на карте города в 2005 г., создан своеобразный музей, посвященный Гофману и Калининграду-Кёнигсбергу. Здесь находится гостиница «Дом сказочника» (Hoffmann Hause). В экспозицию под открытым небом собраны макет средневекового Кёнигсберга и скульптуры героев гофмановских новелл. Здесь же установлен памятник «Э. Т. А. Гофман Двойственность внутреннего мира». Автор – Сергей Усачёв.

Скульптура «Спящая Мари» (г. Светлогорск, парк). Установлена в 2019 г. Создана по мотивам сказки Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король». Авторы идеи – Дарья Гульбина и Ольга Аверина. Скульптор – Андрей Шевцов.

Янтарная комната, вывезенная нацистами из Пушкина, оставалась в Кёнигсберге до апреля 1945 г. Дирекция музея в кёнигсбергском замке утверждала, что комната погибла при штурме города советскими войсками. Но многие советские специалисты, которые занимались поиском вывезенных гитлеровцами предметов искусства, в этой версии сомневались и были уверены, что янтарные шедевры спрятал Альфред Роде.

По иным версиям, комната скрыта в неизвестном бункере в Кёнигсберге, его окрестностях или на территории Германии, либо она погибла во время перевозки.

С тех пор обследовано более сотни возможных мест, где она могла находиться – и в Германии, и в Кёнигсберге с окрестностями, – всё безрезультатно. Многочисленные случаи гибели людей, искавших Янтарную комнату, еще более омрачили ее зловещую легенду.

Эвакуация музейных ценностей началась в Петербурге в начале Великой Отечественной войны. Небольшие детали интерьера готовили к реставрации – их удалось сохранить. А панели из янтаря из-за их хрупкости не демонтировали, а законсервировали на месте: оклеили панно бумагой, затем марлей, обложили ватой и закрыли деревянными щитами.

Взявшие в ночь с 17 на 18 сентября Пушкин (бывшее Царское Село) фашисты знали, где и что искать: в конце 1930-х в СССР побывала группа немецких искусствоведов под руководством ведущего эксперта Нильса фон Хольста, руководившего внешними связями музеев Берлина. К началу войны у Кунсткомиссион, которой руководил Хольст, имелся подготовленный тайно список культурных ценностей из советских музеев для вывоза в Германию. Янтарная комната, как утверждают специалисты музея-заповедника «Царское Село», стояла в нем под номером один.

Уже 29 сентября, через 12 дней после начала оккупации, в Екатерининском дворце появились два «военных искусствоведа» и шесть человек из строительной роты под руководством унтер-офицера. Янтарную комнату демонтировали, упаковали и вывезли, это произошло к 10 октября 1941 г. Такая скорость работ подтверждает, что к вывозу ценностей тщательно готовились, и подготовка началась еще до начала войны.

Руководил похищением Янтарной комнаты Эрнст Отто фон Сольмс-Лаубах – граф, полковник немецкой армии и доктор искусствоведения.

27 ящиков с янтарными панно отправили в Кёнигсберг благодаря настойчивости доктора Альфреда Роде, в военные годы директора Художественных собраний Кёнигсберга. Роде был большим знатоком янтаря, и, возможно, именно благодаря ему Янтарная комната оказалась в Кёнигсберге, где заботливо оберегалась и даже реставрировалась. Он же был хранителем Янтарной комнаты в течение последних четырех лет ее пребывания в Королевском замке.

9 августа 1941 г. Роде написал гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху письменное обращение: «В огне войны гибнут многие культурные и исторические ценности мирового значения. Не исключено, что такая участь может постичь и знаменитейшее произведение рук выдающихся мастеров Янтарную комнату, национальную гордость Германии, находящуюся ныне в Екатерининском дворце города Пушкин (Царское Село). Необходимо принять все меры для возвращения этого шедевра в лоно Родины и, поскольку она сделана из прусского янтаря, в Восточную Пруссию, в Кёнигсберг. Как директор музеев искусств Кёнигсберга, я гарантирую принятие и размещение в одном из помещений Кёнигсбергского замка».

В дарственной книге Кёнигсбергского музея на 141-й странице под № 200 от 5 декабря 1941 г. есть запись о том, что Янтарная комната из 143 предметов подарена музею Германским государственным управлением дворцов и садов. В немецком журнале «Пантеон» ранней весной 1942 г. появились фотографии смонтированных интерьеров.

Одна из четырех флорентийских мозаик Янтарной комнаты – «Осязание и обоняние» – по дороге из Пушкина в Кёнигсберг пропала, и нашли её только в 1990-х в германском Бремене.

После пожара в августе 1944 г., вызванного массированным налетом английской авиации, панели снова разобрали, упаковали в ящики и хранили в Орденском зале замка. Там они оставались вплоть до 6 апреля 1945 г., когда советские войска начали штурм Кёнигсберга. Тогда же Альфред Роде передал в Берлин в ведомство по вопросам культуры последнее известное на сегодняшний день сообщение, касающееся судьбы двухсот янтарных панелей: «Я занимаюсь упаковкой Янтарной комнаты в ящики». 11 апреля в здании начался пожар, после чего об уникальном шедевре никаких сведений нет – провал.

Начался долгий, кропотливый, драматичный процесс поиска памятника.

Их основным действующим лицом был Александр Яковлевич Брюсов – доктор исторических наук, сотрудник Государственного Исторического музея и Института истории материальной культуры, брат поэта Валерия Брюсова. Он первым начал поиск Янтарной комнаты, по официальному поручению выехав с бригадой Комитета по делам культурно-просветительных учреждений в мае 1945 г. в Кёнигсберг. Но Альфред Роде, который занимался эвакуацией Янтарной комнаты из Королевского замка, сумел убедить Александра Брюсова, что Янтарная комната погибла.

«Мы, нижеподписавшиеся, представитель Московского ордена Ленина Государственного университета им. Ломоносова и Московской сельско-хозяйственной Академии им. Тимирязева полковник, профессор Иваненко Д. Д., старший инструктор политотдела 50-й Армии майор Кролик И. Д., военный переводчик РО 69 СК лейтенант Махалов В. И. составили настоящий акт о нижеследующем: 25 апреля 1945 г. при осмотре помещений Кёнигсбергского замка, музея в угловой комнате 2-го этажа, примыкающей к церковной башне (юго-западное крыло замка), обнаружены следующие предметы: 20 кресел из царскосельских дворцов, имеющих на внутренней стороне старые русские наклейки со штампом «Царскосельское дворцовое правление» и инвентаризационным номером. Рядом с ярлыком наклеены инвентаризационные номера Кёнигсбергского замка музея. <…> В одной из сравнительно сохранившихся комнат первого этажа в южной части замка обнаружена дарственная книга (Донаторен-Бух) художественного отдела замка-музея, содержащая инвентаризационную опись различных предметов, принадлежащих к собраниям музеев. На странице 141 под номером 200 от 5 декабря 1941 г. в дарственную книгу занесена Янтарная комната из Царского Села, насчитывающая 143 предмета. Зеркала, консольные столики, стенные панели, а также три ящика с янтарем. Запись произведена чернилами. Кроме того, в книге имеется специальный вкладыш, отпечатанный на пишущей машинке и представляющий из себя акт на прием Янтарной комнаты от Государственного управления по делам музеев, также содержащий описание Янтарной комнаты. Подпись принявшего сделана чернилами и неразборчива. Другие следы похищенной немцами Янтарной комнаты Царскосельского дворца установить не удалось. Подписи: Иваненко Д. Д., Кролик И. Д., Махалов В. И.»

Из «Акта, составленного о результатах осмотра помещений Королевского замка в Кёнигсберге 25 апреля 1945 г.»

◾ Луи Сириес. Мозаичная картина «Осязание и Обоняние» (Оригинальные предметы из утренней Янтарной комнаты). 1751 год

«Со 2 июня начали работу. …Я слежу за раскопками. В старом замке вместе с капитаном Чернышевым. <…> Иногда по вечерам я хожу в Государственный архив разбирать книги. С 2 по 15 июня мы с Чернышевым осмотрели в замке все, что могли. Замок разрушен целиком. Сохранилось только несколько зал в северном крыле (старая часть замка), где наверху мы устроили склад извлекаемых вещей, а внизу разместился с 10 июня караул. В работах по раскопкам принимает участие бывший директор Кёнигсбергского музея Роде и сотрудник этого музея Фейерабенд […]

Роде – старик на вид, с трясущейся правой рукой. Одет неряшливо (нарочно?). Искусствовед. Имеет ряд научных трудов. Алкоголик. Доверия не внушает. Мне все сдается, что он знает больше, чем говорит, а когда говорит, то нередко лжет. Если на него не смотреть, но следить издали или исподтишка, то его рука перестает дрожать. Уверяет, что лучшие коллекции были эвакуированы, но он не знает куда, когда я его спросил – не в Растенбург ли? – то он тотчас воскликнул: «Так вы их нашли?» И тому подобное. […]

Продолжаю: Раскопки в замке были начаты до меня ради отыскания Царскосельской Янтарной комнаты. Начали их в южном крыле по указанию Роде, утверждавшего, будто здесь стояли упакованные ящики с этой комнатой. Через день по приезде я обратил внимание на то, что часть маленького зала, где, по словам Роде, стояла комната, раскопана, а на остальном пространстве она уместиться не может. Указал на это Роде, тот, немного поспорив, сдался и заявил, что комната стояла в северном крыле в большом зале вместе с мебелью Кайзерлинга. Это подтвердил Фейерабенд. Осмотр большой залы показал, что, к сожалению, и Янтарная комната, и мебель Кайзерлингов сгорели. Были найдены подвески от царскосельских дверей (медные), обгорелая резная лепка Янтарной комнаты, железные пластинки с винтами, которыми части комнаты были прикреплены к стенам, кусок ящика с рогами от мебели Кайзерлингов.

Шестнадцатого в замок приезжал какой-то полковник, который участвовал в штурме и взятии замка. Он рассказал, что когда он впервые вошел в замок, то он видел именно в этом зале большие ящики, передние из которых были разломаны и в них была какая-то мебель. Следовательно, Янтарная комната погибла, по-видимому, от пожара, устроенного нашими солдатами. […]

19 июня. Сегодня в замке я нашел ряд документов по эвакуации коллекций из Кёнигсберга. По ним видно, что с конца 1944 г. этим делом заведовал Роде. Начинаю более тщательный просмотр этих бумаг. […]

25 июня. Все эти дни шли раскопки в замке. Сегодня кончили расчистку третьей комнаты. Найден ряд картин и среди них мадонна Вероккио (его мастерской), Брейгель-младший и другие. …В Шлоссе найдено было много документов, показывающих, что Роде стоял во главе охраны музейных ценностей во всей Восточной Пруссии. Он вывозил отсюда вещи в «замки». Он подготовлял вывоз Янтарной комнаты в Саксонию. Но от него ничего нельзя добиться. Он не лжет, но говорит очень мало, только тогда, когда мы и без него что-нибудь открываем. …Я никак не могу добиться, чтобы с Роде поговорили по-серьезному, а не гладили его по головке и манили «системой пряника». По добру он ничего не скажет. По-моему, – матерый фашист […]

4 июля. …Вчера Фейерабенд сообщил, что 4 апреля 1945 г. гауляйтер Э. Кох приезжал в замок и возмущался, что Янтарная комната не эвакуирована. Еще 4 апреля 1945 г. Кох был в Кёнигсберге. […]

8 июля. …Итак, наша работа, по-видимому, пройдет впустую. <…> При таких условиях нет смысла дольше оставаться в Восточной Пруссии. Надо скорее закончить то, что начато, и ехать обратно… Подпись: Брюсов А. Я.»

Из дневника А. Я. Брюсова. 26 мая – 13 июля 1945 г.

[…] Речь идет о знаменитой Янтарной комнате, подаренной Фридрихом-Вильгельмом I Петру Первому, находившейся в Пушкине (Царское Село) и вывезенной оттуда немцами. По поводу этой комнаты удалось выяснить следующее: Комната эта, упакованная в ящики, стояла в Королевском замке в гор. Кёнигсберге в большой зале орденского помещения вместе с ящиками, в которые была упакована мебель Кайзерлинга. Весной 1945 года комнату эту решено было эвакуировать в Саксонию (см. документы, описанные ниже), с каковой целью Роде ездил в Саксонию и нашел там для этого помещение вблизи гор. Рохлиц. Именно с целью перевозки комната тогда была упакована и подготовлена к эвакуации. Однако Роде в это время заболел и несколько недель не появлялся в музее. По показаниям бывшего сотрудника музея (завед. кабачком, устроенным в подвале Blutegesicht), Фейерабенда (Feyerbend), 4 апреля 1945 г. в Замок приехал гауляйтер Кох и, узнав, что Янтарная комната еще не эвакуирована, был возмущен и учинил Роде разнос. Роде же рассказывает, что он подготовил комнату для эвакуации, но не мог получить вагонов для вывоза ее, так как фронт приблизился к Кёнигсбергу. По его словам, это было в начале января 1945 г. По расспросам же местных жителей было установлено, что даже в конце января 1945 г. можно было ездить поездом из Кёнигсберга в Дрезден (пассажирским поездом).

Документ № 11. Отношение Роде в Kulturamt от 12/1–1945 г. Роде сообщает, что Янтарная комната им упакована в ящики и подготовлена к перевозке в Вехзельбург близ Рохлица в Саксонию. Так как городское управление (Stadtverwaltung) приняло на себя ответственность за янтарные панели (Bernsteingetafel), то Роде просит получения разрешения на перевозку от обербургермейстера».

Из «Отчета А. Я. Брюсова в 1-й отдел Комитета по делам культурно-правительственных учреждений» от 29.07.45 г. Документ № 11.

Воссоздание Янтарной комнаты

Прошло почти 80 лет. Янтарную комнату энтузиасты до сих пор ищут. Где она может находиться, где ее спрятали – новые версии на этот счет появляются регулярно, но ни одна пока не подтвердилась. Кабинет из янтаря был уникальным, единственным в своем роде. Его исчезновение и последовавшие за этим многолетние поиски интригуют до сих пор. Неизвестно, правда, пережили ли хрупкие 300-летние панели из янтаря войну, пожар и хранение в неподобающих условиях. Даже во дворце еще во времена Екатерины II Янтарную комнату непрерывно подновляли. Фрагменты подлинных панно, которые в довоенное время собирали хранители Царскосельского музея для большой реставрации, – их насчитывалось около пятидесяти – оказались в очень плохом состоянии. Несколько оплавленных фрагментов янтарного декора, найденных на руинах Кёнигсбергского замка, тем более не давали представления об утраченном шедевре.

◾ Фотография реконструированной Янтарной комнаты

Видный советский и российский архитектор и реставратор Александр Кедринский, основоположник петербургской школы реставраторов, автор проекта воссоздания Янтарной комнаты, много лет добивался ее восстановления. И только в 1979 г. Совет министров РСФСР принял решение о возвращении в Екатерининский дворец великолепного творения в стиле барокко.

При музее создали Царскосельскую янтарную мастерскую. Небольшой группе историков-искусствоведов, архитекторов и реставраторов предстояло воссоздать до полумиллиона деталей из янтаря, используя технику мастеров XVIII столетия, найти утраченный с годами способ окрашивания янтаря. Образцами им послужили черно-белые фотографии, сделанные незадолго до начала войны в связи с предстоящей реставрацией. Как выглядели мелкие элементы декора, каков был их цвет и оттенок, не мог сказать никто. В Советском Союзе были кустари, делавшие из янтаря поделки и украшения, но покрыть тонкой многофигурной резьбой несколько десятков квадратных метров стен так, чтобы янтарь не осыпался и не потерял свои свойства, – такую задачу прежде никто не решал. Поэтому все методики создавались на ходу: как затачивать инструменты, как резать янтарь под микроскопом, как термическая обработка влияет на получение разных оттенков янтаря.

СЛОВА ВЕЛИКИХ

«Общий вид Янтарной комнаты напоминает те леденцовые дворцы, о которых говорится в сказках».

АЛЕКСАНДР БЕНУА,Царское Село в царствование Елисаветы Петровны. 1902 год.

В 1981 г. на базе НПО «Реставратор» была создана янтарная мастерская, которую возглавил Александр Журавлев. Под его руководством мастера начали воссоздавать первые янтарные панно, работа продолжалась почти 20 лет.

В 2000 г. министр культуры ФРГ Михаэль Науман (Michael Naumann) привез в Россию две оригинальные детали из Янтарной комнаты, обнаруженные в Германии: флорентийскую мозаику «Обоняние и осязание», одну из четырех, изготовленных в 1787 г. по заказу Екатерины, и янтарный комод, изготовленный в 1711 г. берлинскими ремесленниками и занимавший одно из центральных мест в меблировке Янтарной комнаты. Обе вещи неожиданно всплыли в 1997 г. в Бремене. В 1997 г. немецкие власти конфисковали их у некоего нотариуса, к которому они попали из рук офицера вермахта Ахтермана, участвовавшего в вывозе Янтарной комнаты из Царского Села.

Город Бремен передал находки музею-заповеднику «Царское Село». В итоге у реставраторов оказались две одинаковые картины. Одна из них была восстановлена из уральского камня, другая, подлинная, вернулась из Германии. При сравнении оригинала и сделанной реставраторами копии выявились лишь незначительные расхождения. Мастера из Царскосельской янтарной мастерской сумели практически воссоздать школу флорентийских мозаичников XVIII в.

В феврале 2002 г. в Екатерининском дворце были установлены две большие янтарные панели на южной стене парадного зала. В центральную янтарную раму вмонтировали найденную мозаику «Осязание и обоняние».

К 13 мая 2003 г. работы по восстановлению Янтарной комнаты в Екатерининском дворце были завершены.

Высота Янтарной комнаты – 7,8 метра, площадь пола – 100 кв. метров, облицовка трех стен янтарем – 86 кв. метров.

Реставрация Янтарной комнаты длилась 23 года, и на нее израсходовано: 11,35 млн долларов, в том числе 7,85 млн из бюджета России и 3,5 млн из средств немецкой фирмы «Рургаз»; 6 тонн янтаря, в том числе отходы, которые составили 80 %. Реставраторы получили тонну янтаря, изъятого многолетними усилиями таможенников Калининградской области. Для восстановления Янтарной комнаты использовался камень из Калининградского месторождения, насчитывающего 95 % мировых запасов янтаря; самый большой самородок, использованный в работе, весил один килограмм. Его купили у московского коллекционера за тысячу долларов.

Реставрационные работы длились около 25 лет. Реставрировали Янтарную комнату мастера Александр Крылов, Александр Журавлев, Борис Игдалов.

То, что нынешняя, воссозданная Янтарная комната – копия исторической, лишь подогревает к ней интерес, и не только потому, что она ни в чем ей не уступает, но и потому, что напоминает о таинственной истории пропажи подлинника.

В 1906-м произошел еще один скандал с участием царственной особы. Кольвиц сделала плакат для Немецкой выставки прикладного искусства – портрет изможденной женщины с морщинами на лбу и кругами под глазами. Императрица Августа Виктория заявила, что не посетит экспозицию до тех пор, пока плакат не уберут.

Следующий цикл работ Кете Кольвиц был еще жестче. Объединение исторического искусства заказало ей большую работу – цикл гравюр «Крестьянская война» о событиях далеких дней, народном восстании в 1525 г. Получилась едва ли не первая попытка показать жестокие обстоятельства и беззаконие, сопровождавшие жизнь простых людей. «Пахари» (крестьяне, запряженные в плуг), «Прорыв», «Затачивание косы», «Изнасилованная», «Поле битвы», «Узники». Этот цикл поставил Кете в ряд с культовыми немецкими графиками той эпохи. Ее произведения для своего времени выглядели столь же пугающе и откровенно, как сегодня – военная документальная хроника. Ее лаконичный и грубый художественный язык очень подходил для прямого разговора о проблемах современности.

Когда началась Первая мировая, ее сын Петер Кольвиц ушел на фронт. Он погиб в Бельгии в первые же месяцы боевых действий. Потеря младшего из детей (Петеру было всего 18) изменила все и в ее жизни, и в творчестве. Страдающий пролетариат ушел на второй план. На первый вышли глобальные темы: жизнь, смерть, материнство.

Потерю сына художница переживала тяжело. И несколько лет вообще не могла работать. Только в начале 20-х гг. она сделала цикл гравюр на дереве «Война» – с жуткими сюжетами. Такими как «Жертва» – изображение женщины с младенцем, «Волонтеры» – молодые люди, бегущие навстречу гибели, «Отцы» – отец и мать в отчаянии, «Вдова» – беременная женщина, которая только получила известие о смерти мужа, «Матери» – женщины, прижимающие к себе своих детей.

◾ Кете Кольвиц. Вдова. Гравюра на дереве. 1922–1923 годы

Во второй половине 1920-х гг. Кольвиц создала лишь несколько графических произведений. Все силы отнимала у нее работа над «Памятником погибшим» для солдатского кладбища. Первоначально этот памятник предназначался сыну, но потом она решила посвятить его всем, чью молодость отняла война. Художница работала в полном одиночестве, не впуская в мастерскую даже близких. В финальном варианте она изобразила в лице матери свои черты, а в лице отца – черты своего мужа. Фигуры эти Кете Кольвиц высекла из гранита… Только пятнадцать лет спустя, в 1931 г., Кете показала на выставке в академии результат своего многолетнего труда.

О работах Кольвиц заговорили в Европе. В 1919-м она стала первой женщиной, принятой в Прусскую академию искусств (вместе с членством художница получила и звание профессора). В том же году она посетила морг и зарисовала убитого Карла Либкнехта, а затем – прощание рабочих с лидером социалистического движения.

Примечательно, что коммунисткой она не была и самого Либкнехта не любила, не выносила его ораторскую манеру, не разделяла его программу. Но в его гибели Кольвиц увидела трагический знак. Несколько часов простояла она у его гроба с блокнотом, делая зарисовки пришедших проститься с ним людей – а попрощаться с Либкнехтом пришли десятки тысяч рабочих. Мертвый Либкнехт на рисунках Кольвиц похож на собственную мемориальную скульптуру, надгробный памятник, а рабочие – на живых мертвецов.

Когда его убили, Кольвиц записала в дневнике: «Имею я право изображать прощание рабочих с Либкнехтом без того, чтобы при этом политически следовать Либкнехту? Или нет?..» И решила, что имеет – потому что «смотрела на мир преисполненными любви глазами».

Ее творчество заметили и в Советском Союзе. Работы Кольвиц в 1924 г. были представлены на Первой всеобщей выставке немецкого искусства в Москве, а в 1927-м художница сама посетила страну. Правда, искусство ее подавалось только как «повесть о неприглядной жизни германского рабочего класса в эпоху капиталистического расцвета». Коммунистам не нравилась «непоследовательность» Кольвиц в освещении революции, принадлежность «буржуазному» экспрессионизму, христианские мотивы.

По всей видимости, интерес к Кольвиц в России должен был угаснуть одновременно с закатом Советского Союза, а вместе с ним и левой эстетики. Но сегодня дискуссия о Кольвиц вошла в новое русло: это прежде всего гендерный вопрос и новое левое движение вместе с возрождением интереса к антикапиталистической позиции в искусстве. Можно сказать, что сегодня Кольвиц – образцовая антисистемная художница и ее дар сопереживания не укладывается ни в какие вульгарно-социологические схемы.

Современные исследователи видят не только идеологию (хотя Кольвиц действительно симпатизировала социалистам, а в ранней юности мечтала погибнуть на баррикадах). Она была убежденной пацифисткой и считала, что однажды все войны прекратятся. Еще она сместила фокус в изображении женщины от эротики и канонической «красоты». Ее женщины несут на себе следы пережитых голода, бедности и болезней. Они (несчастные) матери, а не (счастливые) любовницы.

«Русские не умеют жить “правильно”»

России Кете Кольвиц всегда симпатизировала. «Русские не умеют жить “правильно”. Но как красиво они умеют умирать! Иногда кажется, что вся их жизнь – это лишь разбег перед прыжком в бездну смерти», – писала Кольвиц об истоках этого очарования. Ее революционно настроенная родня идеализировала Россию, связывая с нею надежды на победу социализма. Однако интерес художницы к России проявился задолго до революции, и касался он русской литературы. Немцы казались Кольвиц слишком приземленными, практичными, людьми «головы», а не сердца. «Могут ли люди, родившиеся в той же стране, что Кант, воспарять и атаковать так же, как соотечественники Толстого и Достоевского?» – спрашивала она.

В СССР искусство и личность Кольвиц довольно долго воспринимались предвзято, как слишком политизированные. Но работы Кольвиц было непросто перевести на шершавый язык идеологии. Кете Кольвиц никогда не относила себя ни к социалистам, ни к коммунистам, считая самыми важными для творчества гуманистические идеалы.

В СССР ее альбомы издавались часто, и творчество ее изучалось в школах, причем не только в художественных. Сегодня, возможно, ее работы слишком тревожны, чтобы быть популярными. Но для Кете Кольвиц антивоенная позиция и общественная деятельность были не акционизмом, а важной частью жизни – она рисовала листовки и плакаты, вместе с Горьким и Франсом входила в Международный комитет помощи голодающим России. Она вошла в этот комитет в 1921 г.

В 1924 г. Кете Кольвиц издала цикл литографий «Голод» – она, немка, чей сын был убит русскими, отчаянно помогала голодающим Поволжья. Ее плакат «Поможем голодающей России» был известен каждому немцу – и помог собрать значительные суммы.

В ноябре 1927 г., на юбилей Октябрьской революции, по приглашению советского правительства Карл и Кете Кольвицы посетили Советский Союз. В 1932 г. в СССР прошла ее персональная выставка.

Кольвиц давно интересовалась Россией, но, оказавшись на Красной площади, не утратила способности трезво мыслить. Она ясно поняла, что в России «социализм» не отвечает представлениям западных социал-демократов. Сама она показывала не только светлые, но и темные стороны мятежа, революционного угара. Россия ее очаровывала, но «против воли». Так она и сказала в Москве.

В феврале 1917 г. Кольвиц читала дневник Толстого за 1898 г. и пришла к выводу, что не все его идеи может и хочет разделить. Она написала следующее: «Мне все-таки чужда эта так называемая «жизнь во Христе». Все выводится из того, что думает Дедушка. Как я отношусь к этому? Я хочу быть свободна от того, что ограничивает мое настоящее «я». А что такое это настоящее «я»? Чего я действительно хочу и хотела в жизни? Я хотела расти, воспитывать, совершенствовать – и не себя, «человека во Христе», а себя – Кете Кольвиц».

Это одно из самых любопытных размышлений Кольвиц, связанных с Россией. Она не была лютеранкой, не доверяла священникам, сомневалась в социализме и совсем не была коммунисткой. Она была ищущей, скептически настроенной художницей, работавшей не разгибая спины.

В коллекции Калининградского музея изобразительных искусств хранятся около 80 работ (большая часть в запасниках) из самых известных графических серий Кете Кольвиц – «Восстание ткачей», «Крестьянская война», «Война», альбом «21 рисунок последних лет».

Публично сожжены

…С 1919-го по 1933 г. Кете Кольвиц – первая женщина – член Прусской академии художеств и профессор Берлинской академии художеств. Из Академии ее изгнали нацисты – Кольвиц была обвинена в «культурбольшевизме, ей приходилось терпеть обыски, допросы гестаповцев, злобные нападки в прессе… Она голодала и продолжала рисовать приходящую за людьми Смерть и убитых горем матерей – будто предчувствовала скорую войну и новые жертвы.

В 1933 г. в Берлине была устроена так называемая «выставка дегенеративного искусства», в число экспонатов которой попали и работы Кете Кольвиц. Некоторые рисунки были публично сожжены, остальные… разворованы по частным коллекциям.

Персональная выставка, приуроченная к 70-летнему юбилею, была отменена. Художнице предлагали убежище в Соединенных Штатах. Она отказалась, опасаясь, что навлечет репрессии на членов своей семьи. В начале Второй мировой Кольвиц лишилась сразу двух близких – сначала умер муж, а вскоре и внук погиб на фронте. В 1942 г. художница сделала литографию с изображением матери, которая подобно птице раскидывает руки и защищает своих детей. Подписью к работе послужила цитата из романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»: Saatgut soll nicht vermahlen werden («Зерна, предназначенные для посева, не должны быть перемолоты»).

В 1944 г. она получила личное приглашение от принца Эрнста Генриха Саксонского, большого поклонника ее таланта. Художница переехала в коммуну Морицбург под Дрезденом, где и скончалась в 1945-м, всего за две недели до окончания войны.

Дом, в котором больше полувека располагалась ее берлинская мастерская, был уничтожен бомбежками, однако улица в районе Пренцлауэр-Берг, на которой здание находилось, теперь называется Кольвицштрассе. Только в одной Германии открыты три музея Кете Кольвиц (в Берлине, Кёльне и Морицбурге). Еще один работает в бельгийском Кукеларе.

Незадолго до смерти Кете признавалась: «Я ощущала себя “призванной” – к действию, которое именно мной, только мной, должно быть совершено. И если я сегодня вынуждена выпустить карандаш из рук, то я знаю, что я сделала все, что было в моих силах».

◾ Участок захоронения Кете Кольвиц в Берлине

Кете Кольвиц (1867–1945) была первой в истории женщиной, избранной профессором Прусской академии художеств. Сегодня это одна из самых востребованных немецких художниц. Ее именем названа улица в Берлине – Кольвицштрассе.

Однако такая конференция не состоялась из-за противоречий между бывшими союзниками и разразившейся вскоре «холодной войны». Тем не менее, как пишет российский исследователь Ю. В. Костяшов, «в международном сообществе законность Потсдамских решений никогда не подвергалась сомнению и неоднократно подтверждалась в других международно-правовых актах, в том числе в Договоре между ФРГ и СССР 1970 года, в Заключительном акте Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 года и в Договоре 1990 года, подписанном в Москве СССР, США, Великобританией, Францией, ГДР и ФРГ, который закрепил окончательный характер внешних границ объединенной Германии».

После английской бомбардировки в 1944 г. и штурма Красной армией в 1945 г. Кёнигсберг достался СССР в полуразрушенном состоянии. Никакого плана его реновации в первые послевоенные годы не существовало, остатки зданий использовались для добычи строительного и инженерного материала, который на баржах вывозили на восстановление Ленинграда.

Город Кёнигсберг/Калининград после 1945 г. стал местом двойной памяти. Для немцев он был местом без настоящего, за непроницаемым железным занавесом. Бывшая столица Восточной Пруссии существовала только в воспоминаниях тех, кто был оттуда изгнан. Новый Калининград был им совершенно недоступен и со временем превратился в своего рода немецкую Атлантиду.

Для советских переселенцев Калининград после 1945 г. был местом без прошлого: на немецкую историю города было наложено табу, а советского прошлого у него еще не было. Новые жители города, таким образом, жили только «здесь и сейчас».

Перед властями здесь в течение многих лет стояла проблема: как создать новый город в условиях абсолютного преобладания наследия немецких времен. Власти были вынуждены, с одной стороны, приспосабливать сохранившийся ландшафт к требованиям советской исторической политики, с другой – как-то определять свою позицию в отношении построек, оставшихся от времени до 1945 г.

Огромное значение придавалось переименованию, проводившемуся в конце 40-х гг. Новые названия населенных пунктов и улиц были гарантией того, что Калининградская область станет форпостом обороны Советского Союза.

Кёнигсберг считался «оплотом прусского милитаризма» и «логовом фашистского зверя», поэтому вымарывалось все, связанное с довоенным прошлым. Вместо немецкого города-крепости должен был появиться новый советский город. Помимо разбора развалин на кирпичи и обживания сохранившихся зданий новыми советскими людьми шел стихийный процесс изменения и бытового, и культурного пространств: уничтожалось все немецкое и замещалось русским бытом первых переселенцев. Сказывалось ожесточение военных лет и чувство мести к недавним врагам. Для первых переселенцев из центральной России и Белоруссии освоение новой территории стало культурным испытанием, отторжением или равнодушием к «неметчине» с одновременной необходимостью переходить к мирной жизни в непривычных условиях стыка культур. Многие русские крестьяне впервые встречались с ванной, унитазом или стиральной машиной в бывших немецких домах, раковины использовали для хранения воды.

До сих пор кое-где сохранились обезглавленные прусские орлы на фасадах старых домов – приметы первых лет Калининградской области. По воспоминаниям русских переселенцев, «надписи немецкие были, их закрашивали, но часто не получалось – надписи на домах проступали вновь. Тогда приходилось срубать».

Несколько десятилетий ушло на поглощение остатков немецкой культуры. Советское градостроение наложило идеологический отпечаток на образ города – Дом Советов, теперь также стертый из эфемерной калининградской реальности.

Город с многовековой историей до 90-х гг. старались не замечать, застраивая кварталы серийными домами, расширяя улицы и возводя эстакады через реку Преголя. Так исчезли известные по старинным открыткам Альтштадтская, Штайндаммская, Трагхаймская, Пропштайкирхе, Альт-Россгартенская и Новая Россгартенская (самая высокая в городе) кирхи. Но сохранились Юдиттен кирха (сейчас Свято-Никольский собор), Луизен кирха (областной театр кукол), Кройцкирхе (Крестовоздвиженская церковь) и некоторые другие.

В 50-е годы сносили не только руины, но даже несколько хорошо сохранившихся домов ради кирпичей, которые затем вывозили из города. Оба кирпичных завода в области работали исключительно на «экспорт» вглубь Советского Союза, и на восстановление самой области почти не оставалось ресурсов.

Еще и в 1964 г. главный архитектор города Владимир Ходаковский сетовал, что «Калининград остается единственным в стране сильно разрушенным крупным городом».

Немецкие постройки лишь подчеркивали низкий уровень жизни в послевоенном Калининграде и напоминали о том, что до войны город знавал лучшие времена, и, например, жилой фонд в нем был в шесть раз больше, чем в тогдашнем Калининграде.

Особенно памятным событием для новых жителей стало окончательное уничтожение развалин Кёнигсбергского замка (Königsberger Schloß) в 1968 г. – ритуальный разрыв (буквально взорванные руины) с прошлым. Все, что осталось от замка, в котором когда-то находились Валленродтская библиотека и исчезнувшая Янтарная комната, было разобрано на кирпичи и использовано на строительство новых домов.

Ситуация начала меняться в 90-е гг., когда приграничная Калининградская область сняла запрет на въезд иностранцев, и туристы, в первую очередь из Германии и Польши, стали постоянными посетителями города. На главной площади Победы, до 1945 г. носившей название Адольф-Гитлер-Плац, появилась Триумфальная колонна, а напротив – храм Христа Спасителя в традициях русского церковного зодчества, первый такой на калининградской земле. В конце концов в бывшей Восточной Пруссии русская история накрыла немецкую: в бывшей кирхе с готическим иконостасом теперь заново освященный православный храм, а в музее Кафедрального собора концертные скамьи стоят лицом к органу и спиной к отсутствующему алтарю.

Разговоры о возвращении исторического названия городу тоже ходят с начала 90-х гг., после переименования Ленинграда в Санкт-Петербург. Тем не менее большинство жителей были и остаются против, хотя в быту называют свой город просто «Кёнигом».

Самым спорным моментом стали дискуссии о восстановлении Замка, ведь речь идет о культурно-этнической идентичности города и горожан, а не просто о создании историко-ландшафтного парка. Когда в Москве восстанавливали храм Христа Спасителя, это был символический акт, попытка вернуть традиции (Россия снова православная страна). Не будет ли восстановленный символ немецкого города означать отказ от статуса победителей, задаются вопросом калининградские защитники статус-кво, и это помимо правовых и финансовых аспектов.

Архитектурный образ центра Калининграда сегодня активно меняется. Разрабатываются программы, проводятся конкурсы проектов по созданию застройки города в «историческом» стиле. На месте старого района Ломзее появилась стилизованная Рыбная деревня на набережной когда-то существовавшего Рыбного рынка (Фишмаркт), а рядом отель «Кайзерхоф». За названиями и архитектурными комплексами скрывается туристический интерес и расчет на рост города.

Остров Канта (бывший Кнайпхоф), до войны оживленный плотно застроенный район, насчитывавший 28 улиц и 304 дома, полностью разрушенных бомбардировками, – сейчас тихий парк. Кафедральный собор (Konigsberger Dom) восстановлен, разбит липовый парк. На аллеях установлены стенды с названиями прежних улиц и старыми фотографиями.

Его жена работала преимущественно «фотографом» и отвечала за «фотографическую инвентаризацию Кёнигсбергского замка». Ее фотоархив приобрел дополнительную ценность после разрушений во время Второй мировой войны.

◾ Обстановка дом-музея Брахерта в Отрадном

Герман Брахерт был востребованным и успешным художником, он и преподавал, и как скульптор выполнял множество государственных заказов, работал консультантом Кёнигсбергской государственной янтарной мануфактуры. Лето они с женой проводили в Георгенсвальде, где в 1927 году скульптор купил двухэтажный дом у моря. Тогда это был курорт для состоятельных немцев. В 1933-м Брахерт переехал туда и жил там до самого 1944 года. Мия Брахерт вспоминала: «Когда Герман предложил мне перебраться в Георгенсвальде, я ни минуты не сомневалась. Наконец-то я смогу наслаждаться шумом прибоя и деревьев».

◾ Танцующая девочка. 1927 год

Янтарных дел мастер

Мия сотрудничала с хранителем янтарной коллекции Кёнигсбергского замка Альфредом Роде. Она была профессиональным фотографом и иллюстрировала его книги и каталоги, в том числе и издания по художественной обработке янтаря. В опубликованных отрывках из дневника Мии Брахерт есть упоминание о янтаре (запись от 1933 или 1934 г.): «Утром я иду в старый замок к директору Роде. Мы рассматривали в галерее фаянс и выискивали особенно ценные произведения. Он принес пару монет из янтаря. Их было трудно фотографировать, так как янтарь поглощает свет».

◾ Рельефы «Ткачи» со здания катушечной фабрики Кёнигсберга. 1923 год

Сам Брахерт начал работать с янтарем на Кёнигсбергской государственной янтарной мануфактуре, с которой сотрудничал в общей сложности около 10 лет. Обстоятельства приглашения известного уже скульптора на промышленное предприятие, пусть и имеющее отношение к декоративно-прикладному искусству, заслуживают отдельного внимания. Поражение немцев в Первой мировой войне 1914–1918 гг. и последовавший следом экономический кризис привели в упадок прусское янтарное дело. Чтобы исправить положение, прусское правительство в 1924 г. передало месторождения янтаря горно-металлургическому акционерному обществу «Пройссаг». В феврале 1926 г. им была основана в Кёнигсберге Государственная янтарная мануфактура – предприятие по добыче янтаря и производству янтарных изделий в Кёнигсберге и Пальмникене, где трудились около 85 % работников мануфактуры.

К этому времени склады мануфактуры были переполнены невостребованным сырьем, прусский ландтаг даже обсуждал вопрос о свертывании или закрытии янтарного производства, легшего тяжелым бременем на бюджет. Причины кризиса были связаны с утратой Германией традиционных рынков сбыта, конкуренцией со стороны более дешевых изделий из синтетических смол (тогда же их стали называть пластмассами) и, не в последнюю очередь, с тем, что поделки, выпускаемые мануфактурой, были невыразительны и однообразны, незамысловатые сувениры и безделушки не вызывали интереса у покупателей. Ради возрождения камнерезного искусства в 1930 г. на должность художественного консультанта мануфактуры и был приглашен человек с именем – Герман Брахерт. Поначалу его функции сводились к консультациям администрации предприятия, как он сам признавался, «по общим проблемам художественного формотворчества». Но вскоре Брахерт стал сам создавать проекты ювелирных украшений. Среди примерно трех десятков эскизов, сохранившихся до наших дней, есть много работ в актуальном в 30-е годы стиле баухаус. Кроме того, Брахерт настоял на выпуске изделий с использованием янтарных инклюзов, придумав для них лаконичное и изящное металлическое обрамление. До него использовать янтарь с включениями в качестве украшения не было принято. До наших дней сохранились сведения о чуть более 30 изделиях Брахерта, сделанных из янтаря, хотя за 10 лет работы он, несомненно, создал многие десятки, если не сотни эскизов и проектов.

◾ На берегу Светлогорска

Самое известное произведение Брахерта из янтаря – скульптура «Парящая» 1930 года. Это изображение дочери художника Траут. Для него был использован натуральный, необычайно крупный камень. Впрочем, Герман Брахерт никогда сам не работал непосредственно с янтарем, все изделия сделаны «по проектам» или «по эскизам». Он оставался прежде всего скульптором, безупречно владеющим формой, и всегда стремился придать янтарной вещи объем и рельеф.

Брахерт поступил на службу на Кёнигсбергскую мануфактуру в 1930 г. Казалось, все в порядке. В 1931 году он создал огромную бронзовую отливку «Гений искусства» в честь художника Ловиса Коринта (национал-социалисты вывезли ее из Кёнигсберга в 1933 году). Но начиная с 1933 года, после прихода к власти нацистов, стало меньше заказов. Скульптор стал жертвой практики запрета на профессию для лиц, неугодных нацистскому режиму. Как пацифист он принял участие в сборе подписей против постройки броненосца, за что его подвергли обструкции в лояльной нацистам «Прусской газете»: в подстрекательской статье автор заявлял, что люди вроде Брахерта заслуживают виселицы. В этой же газете Мия Брахерт была названа «дочерью еврейского комиссара-большевика». Уже после войны, в 1945 г. в Штутгарте, в землячестве Восточной Пруссии Мия встретила этого редактора «Прусской газеты» и прилюдно заявила ему: «Я Мия Брахерт и хочу вам сказать – мой муж не повешен».

◾ Брахерт с дочерью Траут

В 1936 г. Брахерта довольно неожиданно вновь приглашают на работу на мануфактуру – в том году Германия проводила Олимпийские игры, и руководство мануфактуры рассчитывало поправить финансовое положение за счет янтарных сувениров с олимпийской символикой. Так Брахерт вновь стал советником и дизайнером мануфактуры и оставался им вплоть до 1944 г., когда он покинул Восточную Пруссию. Под его руководством была разработана целая серия предметов с символикой Олимпиады, от массивных ларцов для состоятельных клиентов до значков и пряжек. Все они сделаны в узнаваемом брахертовском стиле: мозаичный янтарный набор, резьба по янтарю и серебряные детали.

В 1943 г. чета Брахертов потеряла дочь. Общих детей у них не было. Они удочерили девятилетнюю девочку по имени Траут и усыновили внебрачного сына Германа – Томаса. Траут вышла замуж и уехала из Кёнигсберга. Она погибла в 1943 г. в городе Крефельде при английской бомбежке, ей был 21 год. Так появилась скульптура «Ниоба», посвященная дочери. Ниоба – героиня древнегреческой мифологии, боги убили 14 ее детей, и мать превратилась камень.

Герману Брахерту, как позже вспоминал его сын, удалось уехать из Восточной Пруссии, хотя это и было запрещено властями, на каменоломни близ австрийской границы. Поводом был заказ на выполнение каменной скульптуры. Это освободило его от необходимости рыть окопы и маршировать – два занятия, к которым было привлечено все мужское население края. Мия писала ему – о страхах людей, о метаниях между надеждой и обреченностью: «Чем дольше ожидание, тем больше чувство, что я должна ждать. Если я сейчас уеду, то люди скажут: Брахерты сбежали. Это означает для нас что-то страшное» (27.08.44). «От нашего старого, дорогого нам города осталось немного. Свирепствует разруха и опустошение. Весь центр города представляет собой груду развалин, сложно пробираться. Понарт, Кальтхоф и Хуфен[24] пока сохранились. Сброшены листовки, в которых говорится, что они обещают вновь вернуться, чтобы разрушить оставшееся. Город горел так сильно, что мы, находясь в Георгенсвальде, видели красное небо над Кёнигсбергом…» (31.08.44). «… Так ужасно еще не было никогда. Весь Кнайпхоф представлял собой море пламени, нигде не было спасения: горящие люди вместе с детьми прыгали в Преголь, в том числе и старики» (02.09.44).[25]

В 1944 г. в центре Курпарка Раушена (Лиственничный парк Светлогорска) была установлена скульптура из белого мрамора Wasserträgerin – «Несущая воду». Она была создана в ателье в Георгенсвальде, когда фронт уже подходил к границам Восточной Пруссии. Вскоре семья Брахерта навсегда покинула эти места. Скульптура разрушалась, в 1990-е вандалы облили ее краской. «Несущую воду» забрали и отреставрировали мастера из Эрмитажа. С 2002 г. подлинник стоит в Музее Германа Брахерта, а в Музее изобразительных искусств есть копия этой работы.

Супруги Брахерт пережили войну и эвакуацию и вернулись в Штутгарт. В 1946 г. Брахерт возглавил Штутгартскую академию художеств. Он пережил вторую волну успеха, его последней работой было «Воспоминание о Восточной Пруссии». Брахерт создал образ парящей женской фигуры еще в 1930 г., первоначально для бронзовой скульптуры – фрагмента памятника художнику-экспрессионисту Ловису Коринту в Кёнигсберге. Ее убрали нацисты в 1933 г. Художник продолжал работать над композицией, в 1939 г. создал ее янтарную версию. Последний и самый крупный его проект стал напоминанием о 25 годах работы в Кёнигсберге. Первые годы с 1972 г. бронзовая скульптура стояла в дворцовом парке Штутгарта. Наконец, по инициативе друга Брахерта Дитриха Зломке из Равенсбурга, она была установлена перед Государственным музеем Восточной Пруссии в Люнебурге в 1987 г.

◾ Брахерт. «Несущая воду»

Память о Генрихе Брахерте стала возвращаться в Калининградской области в конце 80-х годов. Восток уже стал Западом, Восточная Пруссия – западной окраиной России. Шок войны, подсознательный протест против всего, что было связано с немцами, прошел. Шлагбаум был поднят. Оказалось, что некоторые из пластических работ Брахерта сохранились и нашли свое место в двуслойной истории региона. Характерна история «Нимфы» – скульптуры, украшающей променад Светлогорска. Брахерт долго искал для нее подходящую модель, пока не уговорил позировать 17-летнюю Кете Циган из Регенсбурга. Скульптура была отлита из бронзы в 1938 г., и установлена на набережной в специально подготовленной нише. «Нимфа» сильно пострадала в результате войны – в боях за город она была прошита автоматной очередью.

◾ Брахерт. «Нимфа»

Брахертовская купальщица стояла на светлогорском променаде вплоть до 1965 г. пока не случился сильный шторм, снесший скульптуру с постамента и сбросивший ее в море. Спустя несколько лет ее нашли спасатели во время обхода пляжа. Там же на пляже была мастерская местного художника Николая Фролова. Ему и пришлось реставрировать «Нимфу» и доставать из ее тела 117 свинцовых пуль. В 1991 г. Фролов обрамил нимфу в раковину из смальты. Композиция должна была стать первым элементом «Водного сада» – но осталась единственным фрагментом неосуществленного проекта. «Нимфа» по-прежнему стоит на набережной Светлогорска, образуя точку связи между прошлым и настоящим Калининградской области.

В 1993 г. в Отрадном был найден по сохранившимся фотографиям, отреставрирован дом-ателье Германа Брахерта. Сейчас в нем музей художника.

Герман Брахерт работал в разных стилях – от классицизма до модерна. Кёнигсбергский период творчества начинается в 1919 г. За 25 лет скульптор создает более двадцати монументальных работ, большинство которых входило в городской ансамбль восточно-прусской столицы.

Здание Торгового двора (сегодня мэрия Калининграда) украшали две крупные аллегорические фигуры «Гермес» и «Фортуна». Около филиала городского банка (нынешний проспект Мира) стояли крупные, более двух метров высотой женские фигуры «Скупости» и «Расточительности». Фасад нового здания университета (ныне улица Университетская) был украшен двумя скульптурами высотой более трех метров – «Исследователя» и «Преподавателя», символизировавшие аскетизм и внутреннюю страсть человека, ищущего истину.

На главном (сегодня – Южном) кёнигсбергском вокзале Брахерт поместил «Кроноса на несущихся конях» – символ энергии движения. На каскаде Нижнего замкового пруда (ныне озеро Нижнее) стояла «Танцующая девочка» – игривая деталь строгого архитектурного окружения. Возле ремесленной школы (Дом офицеров Балтфлота на улице Кирова) была установлена стальная «Шагающая девочка» – созданная на гребне волны «золотых двадцатых» специально для здания в стила баухаус. Скульптура «Памяти Ловиса Коринта», посвященная знаменитому немецкому художнику-экспрессионисту, символизировала музу, устремленную в небеса. Почти все перечисленные работы погибли.

◾ «Шагающая девочка». Дом-музей Брахерта

Сегодня в Калининграде можно увидеть только три работы Брахерта: это марка бывшего Дома техники (развлекательный комплекс «Эпицентр» на улице Профессора Баранова), двери бывшего здания финансового управления Кёнигсберга (здание областного правительства на улице Дмитрия Донского) и рельеф на фасаде здания калининградского почтамта (улица Железнодорожная).

◾ Светлогорск. Променад

Но все скульптуры, выполненные в Георгенсвальде (Отрадное), сохранились. Сохранились и рельефы 1940 года «Утренняя заря», «Рыбак и русалка» и «Три девушки с янтарем» с фасада здания катушечной фабрики в Кёнигсберге. Их помогли восстановить реставраторы из Эрмитажа. Две работы сейчас стоят в саду при доме а «Утренняя заря» – в самом музее.

Сын скульптора Томас Брахерт написал в своих воспоминаниях: «Жизненный девиз отца, выгравированный им на медной пластине, гласил: Один спрашивает: что будет потом? Другой спрашивает: а это по праву? Вот в чем отличие свободного человека от раба». Жизнь Германа Брахерта – это жизнь человека, который в сложных, страшных условиях пытался, не предавая себя и других, сохранить свободу творчества. Брахерт (каким он был до 1944 г.) – мастер красивых форм. Его работы сдержанны и полны меланхолии. Но к чему бы ни прикасалась его рука, абсолютной мерой пластического искусства мастера оставался человек.