Научный редактор Владимир Полозов

Всем, кто сейчас сомневается:

ваши мечты важны и стоят всех приложенных усилий.

Не сдавайтесь

18 февраля

Я клянусь, Мия Ди Анджело надела эти джинсы, только чтобы помучить меня, черт возьми!

Лучшую подругу Пенелопы Райдер можно описать многими словами, но «чертовка» — единственное, что приходит мне на ум в данный момент.

Она танцует с Хулио, и его ладони лежат так низко на ее бедрах, что едва ли не касаются ягодиц. Ее длинные темные волосы падают на обнаженные плечи. Я не могу отвести взгляда от полоски оголенной кожи между ее светло-зеленым топом на бретельках и джинсами, которые облегают ноги так плотно, будто попросту нарисованы прямо на теле. Ее движения зачаровывают. Единственная проблема — танцует она не со мной, а с моим товарищем по команде.

Я смотрю на ее загорелый живот, вслушиваюсь в ее смех. Она соблазнительно крутит бедрами перед своим партнером. Я крепче сжимаю бокал.

Два дня назад она смеялась, пока я, касаясь языком ее живота, спускался еще ниже.

Две недели назад она увлекла меня за собой в кабинет на пятом этаже библиотеки и целовала до тех пор, пока у меня не перехватило дыхание.

Два месяца назад она впервые улыбнулась мне. Взглянула на Пенни, на моего брата Купера и улыбнулась — и, я клянусь, на секунду мне показалось, что Земля сошла с орбиты. Я не мог дышать, не мог двинуться с места — не мог сделать абсолютно ничего, а лишь смотрел на нее, улыбался и млел. Ее лицо всплыло у меня в памяти до мельчайших деталей. Небольшая щербинка между передними зубами. Черная губная помада. Подведенные карандашом темно-карие глаза.

Она бросала на меня хмурые взгляды, будто я был в ответе за то, что ее расстроило, и вдруг неожиданно одарила улыбкой.

Ангельской улыбкой.

Я слышу, как смеется Купер, который стоит неподалеку в окружении своей команды. Его друг Эван Белл, ухмы­ляясь, интересуется у остальных: как они думают, сможет ли он «приструнить» Мию?

Нет уж.

Я отлично знаю, кому под силу ее «приструнить», и это не ему. И уж точно не Хулио.

Я делаю глоток и хлопаю Эвана по плечу.

— Дружище, уважаю твою уверенность, но Мия сожрет тебя живьем — одна только защитная накладка на пах останется.

Майки, еще один парень из команды Купера, присвистывает.

— Я б с такой поразвлекся!

Я даже не пытаюсь скрыть раздражение. Да, по­жалуй, Майки мог бы затащить Мию в постель — вот только чтобы задержаться там, ему пришлось бы чертовски попотеть.

Я был с ней уже четыре раза.

И каждый раз она говорила, что этого больше не повторится.

Но если кто сегодня с кем-то и «поразвлечется», то это буду я. Я осознаю, что мне не следует препятствовать ее встречам с Хулио, или Майки, или другими парнями, которые ей интересны: она ясно дала мне понять, что между нами возможны лишь плотские отношения, а меня это вряд ли устроит, поэтому лучше будет оставить ее в покое.

Но легче сказать, чем сделать.

Когда Купер отправляется на поиски Пенни — чтобы сыграть с ней в пив-понг или вроде того, — я покидаю свое местечко у стены и, пройдя через весь танцпол, подхожу к Мие и Хулио.

— Не против, если мы потанцуем? — обращаюсь я к нему.

Он приподнимает бровь, но, кажется, мой вопрос его не особо задевает. Я не рассказывал товарищам по коман­де о наших с Мией «приключениях». Об этом известно лишь нам двоим.

— Как дама пожелает, — отвечает Хулио.

Мия смотрит на меня, не переставая пританцовывать. Благодаря умелому макияжу ее лицо буквально мерцает в темноте. Блестки образуют сияющую тропинку от шеи к округлой груди.

Ее голос предсказуемо сочится ядом — но это лишь маска. Надеюсь.

— Смеешься?

— Всего один танец.

Звучат последние ноты песни. Когда начинается новая, я протягиваю Мие руку.

— Ну ладно, — говорит она, демонстративно целуя Хулио в щеку, а затем, обращаясь к нему, добавляет: — Ты знаешь, где меня искать.

Я притягиваю ее ближе. Мы начинаем танцевать, но меня занимает лишь то, что она наконец оказалась рядом, что я ощущаю тепло ее тела.

— Решила подразнить меня… Ты бы еще кого-нибудь из хоккеистов выбрала.

Мия поворачивается ко мне спиной и продолжает танцевать, вертя своей соблазнительной попкой. Я, сбиваясь с ритма, накрываю ее голый живот своей ладонью и привлекаю к себе.

— Подразнить? — спрашивает она, развернувшись. Ее губы практически касаются моего уха. Я сильнее сжимаю ее талию. — Хулио — один из моих парней.

— Эван тоже?

— Нет.

Я раскручиваю Мию за руку, и это неожиданное, живое движение вызывает у нее улыбку. Я видел на ее лице много эмоций, но улыбки нравятся мне больше всего. А они так редки.

— А я?

— С чего ты взял, что все еще мне интересен?

Я жарко выдыхаю ей в ухо — и чувствую трепет ее тела.

— Это, черт возьми, очевидно, Ди Анджело!

Мия, изгибаясь, заглядывает мне в глаза — благодаря туфлям на высоком каблуке это не вызывает у нее труда. Мне хочется снять с ее ног эти туфли, невыносимо медленно стянуть с нее обтягивающие джинсы. В ее подведенных глазах полыхает огонь.

— Пенни останется здесь на всю ночь.

— Купер с нее глаз не сведет.

— Ты мог бы заглянуть ко мне в комнату.

Я довольно ухмыляюсь. Возможно, в глубине души — даже если она и пытается сопротивляться этому — Мие все же нравится моя улыбка.

Мне не следует слишком надеяться, но, черт возьми, я отдаюсь надежде целиком.

6 мая

Я, запыхавшись, врываюсь в Браггский научный центр — до встречи с профессором Санторо остается всего минута. Я знаю, что она совершенно не выносит опозданий, поэтому бегу по лестнице на пятый этаж. Не следовало вчера принимать от Эрин, старшекурсницы с кафедры физики, предложение выпить: все, естественно, закончилось тем, что мы поехали к ней. А теперь я вынуждена расплачиваться за свою беспечность.

Уже к третьему этажу я еле дышу. Вот уж действительно расплата. В голове гудит, как будто по ней долбят кувалдой. Вдобавок ко всему я вдруг понимаю, что вчерашний вечер всего этого абсолютно не стоил.

У меня всегда было полно дурацких идей. Эксперименты со взрывоопасными веществами на курсе химии в Академии Святой Катерины. Вечеринки у костра в лесу на южных окраинах моего родного Нью-Джерси. Случайные связи во всевозможных чуланах, учебных аудиториях и общественных туалетах. Но в последнее время количество подобных идей переходит все гра­ницы.

С другой стороны, я лучше отдамся мимолетным романам и вечеринкам, чем буду все время думать о нем. О Себастьяне Миллере-Каллахане… Отвратительно мил. Отвратительно умел в постели. Да и в бейсболе отвратительно хорош — а уж этот-то факт просто обязан стать для меня сигналом «стоп»: со спортсменами все­гда невероятно сложно.

А кроме того, он еще и брат парня моей лучшей подруги Пенни. Да уж… Видимо, нужно признать, что мистер Суперзвезда Бейсбола в моей жизни надолго и, сколько бы интрижек я ни заводила, это не изме­нится.

Вот только все это не мешало мне забываться ими весь этот месяц. Как и не мешало мечтать быть совсем другой девушкой. Если бы я была лучше, если бы заслуживала такого парня, как Себастьян, то, наверное, не сбежала бы в тот день, когда его брат весьма не вовремя зашел в комнату, где мы планировали уеди­ниться.

Я несусь по коридору, одновременно приглаживая волосы. Пожалуй, разбитое сердце и утреннее похмелье причиняют мне намного больше страданий, чем я готова признать, но все же это не сорвет мою встречу с профессором Санторо. Этим летом я буквально выбила себе место в ее лаборатории — притом что учусь всего лишь на третьем курсе — и относиться к своей работе с пренебрежением не собираюсь. В старших классах я пахала как проклятая, чтобы попасть на одну из пяти лучших кафедр астрономии в МакКи, — и все ради этого. Ради шанса провести настоящее исследование, которое положит начало тому, что, как я надеюсь, в будущем станет моим призванием. А еще чтобы попасть в программу студенческого обмена и изучать астрофизику в Женевском университете.

Я отлично помню, как однажды влюбилась в космос. Конечно, я и раньше видела ночное небо, но тем летним вечером, во время семейного ужина у костра, я по-настоящему разглядела его. Мой дедушка — единственный мечтатель в нашем прагматичном семействе — принес на побережье, где мы тогда отдыхали, телескоп. Пока все сидели у огня, смеясь и попивая вино из одноразовых стаканчиков, он отвел меня в тихое местечко за песчаной дюной.

— Давай-ка отыщем какую-нибудь планету, — сказал он, устанавливая прибор. — Может, нам даже удастся увидеть Марс или Юпитер. Лето — отличное время для охоты за планетами.

Это было настоящее волшебство — видеть небо через телескоп. Мы быстро отыскали Марс и Юпитер, а затем — Сатурн. Я смотрела в окуляр, словно приклеенная, не в силах оторвать от него круглых от восторга глаз.

— Возможно, — сказал дедушка, пряча руки в карманы льняных брюк и глядя на звезды с таким же благо­говением, какое отражалось на его лице, когда он молился, — однажды выяснится, что где-то там кто-то тоже смотрит в телескоп, отыскивая на не­бе Землю. Возможно, это даже будет твоя заслуга, Мария.

Он всегда говорил мне, что я на многое способна. Когда я повзрослела и увлеклась космосом всерьез, он прислал мне статьи НАСА, которые мы вместе читали в моем детстве. Благодаря его поддержке я решила углубленно изучать математику, занялась научной деятельностью и даже записалась на курсы робототехники. За день до своей смерти от сердечного приступа дедушка встретил меня из школы — монахини тогда снова были недовольны моим поведением — и сказал, что уверен: меня ждет великое будущее.

Оказавшись перед кабинетом профессора Санторо, я стучу в дверь. Ожидая приглашения вой­ти, я стараюсь незаметно и быстро расчесать взлохмаченные волосы. М-да… И чего я вообще решила поехать к этой Эрин?

Себастьян Миллер-Каллахан никак не идет у меня из головы — вот чего!

Этому нужно положить конец. Мне следует сосредоточиться на выполнении своих обязанностей в лаборатории профессора Санторо, на программе научного обмена. Следует спланировать свое будущее. Меня ждет карьера в НАСА, а это значит, что рано или поздно я окажусь очень далеко от Нью-Джерси — и, слава богу, семейства Ди Анджело.

И никаким зеленоглазым бейсболистам в моей дальнейшей жизни места нет.

Тем более я ясно дала ему понять, что у нас ничего не выйдет.

Уверена: он обо мне и не вспоминает.

— Вой­дите! — зовет профессор Санторо из-за двери.

Я осторожно заглядываю в кабинет.

Беатрис Санторо — главная причина, по которой я решила поступать именно в Университет МакКи, хотя кое-где предлагали более выгодные условия обучения и даже стипендию. Эта слегка стервозная пожилая итальянка разгадала меня при первой же встрече, безошибочно определив мои и сильные, и слабые стороны. И вот спустя два года усердной работы я наконец-то заслужила ее доверие и выбила себе место в лаборатории. Она редко берет под крыло новичков — отдает пред­почтение старшекурсникам, — но я добилась своего. Безупречная посещаемость лекций и семинаров. Точность расчетов. Владение Python и С++. Волонтерская деятельность в университетском планетарии. Участие в каждой научной конференции.

Лишь мой дедушка по-настоящему верил в меня. Точнее, так я думала, пока не познакомилась с профессором Санторо.

Вас ждет великое будущее, Мия. Будущее астронома, как вы и мечтаете. Если, конечно, ради этого вы готовы потрудиться.

Два долгих года я работала не покладая рук, чтобы доказать ей, что она не ошиблась во мне. И теперь я готова.

— Ну, Мия, — мягко произносит она, — как вы?

Стол профессора Санторо располагается в углу комнаты. На всех пригодных для этого поверхностях здесь расставлены книги, на стенах красуются изображения космоса и звезд, а на стене за креслом развешаны дипломы и сертификаты. Все пометки, несмотря на обилие специальных компьютерных программ, профессор делает от руки в небольших блокнотах, которые аккуратными рядами разложены у нее на столе, словно выстроившиеся в линии часовые.

Я сажусь на стул, и она надевает очки, за толстыми стеклами которых ее изящное пожилое лицо кажется немного причудливым. Распущенные седые волосы спадают ей на плечи серебристыми локонами.

Мне хочется без сил упасть на ее стол, но вместо этого я выдавливаю улыбку и говорю:

— Замечательно. А вы?

Профессор Санторо откидывается на спинку кресла, соединяя кончики пальцев рук.

— Неплохо. Очень рада, что этим летом вы будете работать у меня в лаборатории. Думаю, вам понравится — учитывая ваш интерес к экзопланетам.

От возбуждения я начинаю машинально дергать ногой, но, заметив это, призываю себя к порядку. Официально об открытии экзопланет было объявлено сравнительно недавно — лишь в девяностые (до этого их существование считалось только гипотезой), и сего­дня ученые находят их буквально тысячами. Объясняя простым языком, это планеты, которые вращаются не вокруг Солнца, а вокруг других звезд — а ведь их в космосе миллиарды и на какой-нибудь из них вполне может быть жизнь. Профессор Санторо давно занимается их изучением — с самого появления теории, — и, по-моему, одной лишь этой мысли достаточно, чтобы лишиться чувств от восторга.

— Элис вышлет вам расписание по электронной почте, — говорит она. — Также вы получите список литературы. Отнеситесь к нему серьезно: эта информация понадобится вам на наших общих встречах. Вместе с Элис вы должны переписать программу, с помощью которой мы изучаем атмосферы планет. Думаю, ваши знания в этой области будут нам крайне полезны. Нужно успеть до того, как опубликуют данные с «Джеймса Уэбба»1: это необходимо мне для статьи, над которой я сейчас работаю.

— Конечно, — киваю я.

Профессор вдруг бросает на меня проницательный взгляд.

— Мия, у вас все в порядке? Как дела дома?

— Все нормально.

— Там всё так же уверены, что вы будущий преподаватель?

По моим щекам расползается румянец. Я опускаю глаза и смотрю на свои колени. Моя семья считает, что женщине лучше всего быть учителем, а затем, со временем, заняться воспитанием собственных детей. Так жила моя бабушка. Так жили мои мать и тетя. Моя старшая сестра пошла у них на поводу: проработала учителем несколько лет и занялась продолжением рода, отказавшись от мечты стать юристом. Они все думают, что я тоже учусь на преподавателя, и разуверять их в этом я не спешу. Вот когда попаду в Женевскую программу обмена, тогда и скажу им — в конце концов, я же не собираюсь обманывать их всю жизнь! Мой успех только подтвердит, что я рождена изучать звезды, это все им объяснит.

— Так проще. Им… им этого не понять.

— Ну и пусть, — возражает профессор. — Они ведь ваша семья. Мои родители тоже не разделяли моего желания просидеть всю жизнь, уткнувшись в окуляр теле­скопа, но со временем всё же приняли его.

— Ваш отец был врачом, — не соглашаюсь я. — А мой работает установщиком кондиционеров.

Она снимает очки и аккуратно складывает дужки.

— В конце июня я планирую провести научную конференцию. На ней соберутся мои коллеги из других университетов, и я хочу, чтобы вы выступили с докладом о нашем исследовании. — Она смотрит мне прямо в глаза. — Вам это понятно?

— Да, — отвечаю я, не в силах даже вдохнуть.

— Если вы хорошо себя покажете, то для того, чтобы попасть в Женевскую программу обмена, вам даже не понадобится моя рекомендация: вашим слушателем будет сам Роберт Мэйер. Я обещала ему, что он сможет познакомиться с моей самой многообещающей студенткой. — Профессор Санторо поднимается с места, давая мне понять, что время консультации подошло к концу. — Надеюсь, вы подумаете над тем, чтобы пригласить своих близких послушать ваше выступление.

«Маловероятно. Единственный человек, которого я бы хотела пригласить на конференцию, давно мертв», — проносится у меня в голове, но вслух я говорю, кивая:

— До понедельника.

Профессор уже повернулась ко мне спиной и что-то ищет среди множества стоящих на полках книг: решает очередную научную загадку.

— До понедельника, — не оборачиваясь, вторит она.

В такую рань дома тишина.

Отстояв в планке, я поднимаюсь на ноги, тяжело дыша через нос, и беру в руки пару шестикилограммовых гирь для следующего упражнения. Купер делает то же самое. Тренировка проходит в молчании: мы занимаемся вместе столько лет, что разговаривать нам не обязательно. Иногда мы включаем музыку, но не сегодня. И меня ничего не отвлекает — кроме навязчивых мыслей.

Мы могли бы пойти на тренировку в университетский зал, который спортсменам разрешается посещать круглосуточно (Купер состоит в хоккейной команде, а я — в бейсбольной), но через несколько часов ему и его девушке Пенни предстоит небольшое путешествие по случаю окончания учебного года, и он предпочел задержаться дома, чтобы провести побольше времени с нашей кошкой, которая в данный момент сидит на лестнице.

Она наблюдает за нами, моргая своими огромными, пугающе умными янтарными глазами. Вообще, я больше люблю собак, но Мандаринка буквально украла мое сердце. Прошлой осенью Купер и Пенни подобрали ее на улице, и с тех пор она живет с нами. Она милашка, хотя я еще не вполне простил ее за то, что она как-то оставила дохлую мышь в моем кроссовке. Теперь мы с ней останемся дома вдвоем: Купер уезжает с Пенни, а наша младшая сестра Иззи проходит стажировку на Манхэттене, и я рискую либо привязаться к этой кошке еще сильнее, либо быть зацарапанным до смерти во сне.

Она все так же наблюдает за нами, помахивая хвостом взад-вперед, будто соглашается с моими мыслями. Выполнив последний подход, я опускаю гири на пол и провожу рукой по волосам. Иззи часто шутит, что у меня типичная прическа бейсболиста. Мои волосы длиннее, чем у Купера: после того как их команда попала в «Ледяную четверку» (и в итоге вышла на первое место), Пенни буквально заставила его сбрить бороду и постричься.

Купер бросает на меня внимательный взгляд.

— К­акой-то ты сегодня притихший.

— Не выспался.

Я потягиваюсь. Да уж, последний подход на плечи был явно лишним… Пару дней назад во время игры я упал на бегу и неплохо шмякнулся о землю. Мяч все же схватил (как и здоровый синяк), вот только мы все равно продули — уже четыре раза подряд. Если мы хотим выйти в плей-офф, ситуацию нужно исправлять — и поскорее.

Купер сочувственно вздыхает.

— Я думал, тебе стало легче.

Я делаю глоток воды и пожимаю плечами.

— Раз на раз не приходится. Например, сегодня ночью я так и не смог заснуть, зато отточил навыки шинковки и посмотрел документалку про хлебопекарное производство во Франции.

Купер качает головой.

— А я-то еще думал, почему у нас весь лук на кусочки порезан… Ну и странные же у тебя хобби, братишка!

— Не порезан, а нашинкован. Смейся сколько угодно, но я же вижу, с каким аппетитом ты уплетаешь все, что я готовлю.

— Еще бы! Кто же виноват, что ты, черт возьми, кулинарный гений!

Купер ставит гири на пол и потягивается. Мандаринка тут же подбегает к нему и трется о ноги. Он подхватывает ее на руки и прижимает к груди — та сразу заходится довольным мурлыканьем.

— Да уж, дерьмовая у тебя вышла ночь. Хочешь об этом поговорить?

— Ты точно собрал все вещи? Помню, ты вроде хотел еще заглянуть к Джеймсу и Бекс перед отъездом, да?

— Себастьян.

Брат смотрит на меня своими глубокими синими глазами, и я вижу, что они полны тревоги. Он кладет руку мне на плечо.

— У тебя снова был…

Кошмар? Один из тех навязчивых, удушающих снов, от которых мне так и не удалось избавиться спустя долгие годы дорогостоящей терапии? Которые не отпускают меня, даже несмотря на всю поддержку моих приемных — и родных для Купера — родителей?

Я судорожно сглатываю. В горле встает неприятный ком.

— Брось. Никаких кошмаров, — говорю я.

Никакого скрежета металла и звона бьющегося стекла. Никакой крови на коже автомобильных сидений. Никакого прерывистого предсмертного хрипа. Я за секунду могу вспомнить все, хотя с того дня прошло уже десять лет. Будучи одиннадцатилетним ребенком, невозможно просто развидеть, как задыхается от разрыва трахеи твоя мать, как потухают ее глаза. Как будто кто-то вскрыл твой череп и запечатал там этот день.

Пальцы Купера сжимают мое плечо. Однажды он сказал, что может безошибочно угадать, когда мной овла­девают воспоминания. Нам было по четырнадцать, когда мы сидели под трибуной, стащив по бутылке пива, в одну из игровых пятниц Джеймса. Тот редкий осенний вечер, когда ни у него, ни у меня не было тренировок: хоккейных у Купера, бейсбольных у меня. Стоял октябрь, и на уставшем от жары бабьего лета Лонг-Айленде наконец становилось прохладно. Думаю, тогда мои воспоминания спровоцировал внезапный дождь. В нашем укрытии было тепло и сухо, а на стадионе продолжалась игра, но я, будто оцепенев, неотрывно смотрел на поток воды. Куперу пришлось встряхнуть меня, чтобы вернуть в реальность.

Я убираю его руку.

— Мне просто… Просто не спалось, вот и все.

Брат изучает мое лицо.

— Все из-за нее.

Я никогда не говорил Куперу (потому что только в последнее время его напряженные отношения с отцом начали улучшаться и потому что не так давно в наших собственных отношениях выдался сложный период из-за появления в Нью-Йорке его мерзкого дядюшки, попытавшегося обманом вытянуть из него деньги,), что, делая такое лицо, он становится до ужаса похожим на своего отца, Ричарда Каллахана: тот точно так же хмурит брови.

Все Каллаханы похожи как две капли воды: темные волосы и глубоко посаженные синие глаза. Нельзя не принять их за одну семью. Ричард Каллахан, легендарный квотербек. Сын Ричарда Джеймс, двумя годами старше меня и уже год как играет в Национальной футбольной лиге. Купер, мой лучший друг и в каком-то смысле почти близнец. Наша младшая сестра Иззи, сгусток чистейшей энергии с талантом к волейболу и супер­способностью то и дело попадать в неприятности.

Меня же, несмотря на то что на моей спортивной форме с двенадцати лет красуется надпись «Каллахан», легко отличить по светлым волосам и зеленым глазам погибших родителей. Прошло уже десять лет с тех пор, как семья Купера стала и моей. Благодаря обещанию, которое Ричард дал моему отцу, Джейкобу Миллеру, ко­гда они оба были еще молоды и полны надежд о будущем в НФЛ и в МЛБ2, после трагической смерти моих родителей Ричард и Сандра Каллаханы приняли меня как родного сына, за что я буду вечно им благодарен.

Иными словами, мы с Купером живем бок о бок достаточно долго, так что он отлично понимает, когда я что-то недоговариваю. Я чешу Мандаринку за ухом. Мое молчание подтверждает догадку брата: я так и не смог выбросить Мию Ди Анджело из головы.

Счастливо оставаться, Каллахан! Я ухожу.

Эти слова, сказанные ею месяц назад, до сих пор эхом отдаются у меня в голове, по-прежнему причиняя боль. В одно мгновение она оказалась так близко — буквально таяла в моих объятиях, — а в следующее уже упорхнула, оставив меня в растерянности наблюдать за ее уходом, как будто это наша последняя встреча. Конечно, потом мы виделись: все же она лучшая по­друга Пенни, да и в целом игнорировать человека, с которым учишься в одном университете, практически невозможно, — но она каждый раз вела себя так, будто все, что между нами было, ничего для нее не значит.

— Ты не хочешь рассказать мне, что у вас произошло?

— Ты видел: она просто ушла.

Купер вздыхает.

— Ничего не понимаю. Пенни, конечно, просто обожает Мию, но все же характер у нее слегка… трудный.

— Она что-нибудь говорила обо мне?

Этот вопрос звучит настолько жалко, что мне становится противно, но не задать его я не могу. Я беспокойно тереблю висящий на шее медальон, когда-то принадлежавший моему отцу.

Брат неопределенно пожимает плечами, явно размышляя о той сцене, когда он так не вовремя вошел в комнату. Мы тогда просто целовались, не успев перей­ти к самому главному, но все же в ту секунду, когда Мия увидела Купера, все ее доверие, которого я с таким трудом добивался, испарилось. После этого она будто закрылась от меня непробиваемой стальной броней.

— Если и говорила, то попросила Пенни не рассказывать мне об этом: она ведь знает, что я все передам тебе.

— Просто замечательно…

— Ты тоже особо не горел желанием рассказывать мне, что случилось.

Я строю гримасу.

— Не-а. Как, впрочем, и теперь.

— Вы двое просто смешны, — раздается с лестницы.

В комнату входит Пенни — босиком, в широкой футболке с принтом дракона, явно принадлежащей моему брату. У него столько одежды с изображениями фэнтезийных героев, что можно было бы одеть целый Комик-кон. Ее рыжие волосы, так непохожие на по-вороньему черные локоны Мии, напоминают птичье гнездо.

— К вашему сведению, она ничего мне не сказала. Отказывается об этом говорить.

В тоне Пенни сквозит явное беспокойство: все-таки Мия — ее лучшая подруга. У меня же в голове крутятся совсем другие мысли: судя по всему, она сейчас неплохо проводит время, но это, черт возьми, не мое собачье дело. Конечно, как и я, Мия имеет полное право встречаться с другими, но… После всего, что между нами было?

Я вспоминаю тот момент в моей комнате: ее смазанную помаду, яркие карие глаза. В перерыве между поцелуями я пригласил ее на ужин. Попросил об одном-единственном свидании — и это после целого месяца перепихонов, — и она сказала да. А примерно через минуту после этого в мою комнату заявился Купер, и в результате она, закрывшись, словно щитом, своей сумкой с надписью «NASA», ушла — ушла, черт возьми!

Счастливо оставаться, Каллахан! Я ухожу.

С тех пор она ведет себя так, словно без капли сожаления вычеркнула меня из своей жизни. Я не нашел в себе сил рассказать брату, что, несмотря на все произошедшее, я пришел в день свидания в назначенное место и, стараясь не терять надежды, прождал Мию больше двух часов, но она так и не явилась. Разве мог я признаться в этом Куперу? Все же его девушка — лучшая подруга Мии.

— Ты точно в порядке? — спрашивает он, глядя на Пенни. — Может, нам остаться с тобой? Побудем твоей группой поддержки. Думаю, Мия…

Я качаю головой.

— Не стоит — поезжайте. И передайте привет Джеймсу и Бекс. Со мной все будет нормально.

Пенни целует Купера в щеку. Он притягивает ее к себе и обнимает, упираясь подбородком ей в макушку. Я подавляю внезапную искру зависти. Когда Джеймс встретил Бекс, это показалось мне совершенно естественным. Я будто всегда знал, что его ждет большая любовь: жена, дети, собака, дом с красивым белым забором. Когда же в жизни Купера появилась Пенни, это стало сюрпризом решительно для всех, однако мы не могли не заметить, что, сосредоточив свой мир вокруг одного-единственного человека и отдавая ему всю свою любовь, он явно оказался в своей «зоне комфорта». Я никогда не видел его таким счастливым — вот только переносить потерю постоянной компании мне стало еще тяжелее.

Мои братья действительно заслуживают настоящей любви. И плевать, что я из-за этого остался в полном одиночестве, а девушку, которая мне нравится, мое присутствие обрадовало бы даже меньше, чем прилипшее на подошву обуви собачье дерьмо.

— Мы обещали моему отцу, что позавтракаем с ним перед отъездом, — говорит Пенни.

Я прочищаю горло.

— Конечно, идите. Мне все равно уже пора на тренировку.

— Появятся новости насчет драфта — сразу пиши, — просит Купер, едва заметно улыбаясь.

У футболистов сейчас период отдыха, и поэтому мой брат, располагающий огромным количеством свободного времени, переключил внимание со своих спортивных успехов на мои — а именно на драфт Главной лиги бейсбола, который должен пройти в июле. Я же стараюсь не слишком много о нем думать, потому что в противном случае чувствую себя так, будто мой желудок завязывается в узел.

— Отец говорил тебе о «Марлинс»? Поедешь в Майами — вот будет круто!

Я выдавливаю ответную улыбку. Я не нашел в себе сил признаться брату — да и кому-либо еще, — что жду неумолимо приближающегося драфта с содроганием, словно неизбежно надвигающуюся бурю. Это до ужаса смешно, ведь я прирожденный бейсболист. В надежде, что однажды сын станет его преемником, мой отец позаботился о том, чтобы я влюбился в этот спорт с того самого дня, как впервые взял в руки биту. Бейсбол всегда был для меня самым важным в жизни, и июльские отборочные должны стать моим билетом в светлое будущее.

Вот только в последнее время какая-то часть меня (судя по всему, все же недостаточно крошечная для того, чтобы я мог ее игнорировать) начала задаваться вопросом: а то ли это будущее, которого я хочу?

Отклонив приглашение поучаствовать в драфте после окончания школы в прошлом году и поступив вместо этого в МакКи, я автоматически лишил себя права проходить отборочные испытания до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один год. Так действуют многие бейсболисты: идут в университет, чтобы получить время на размышления о будущем и отточить мастерство. Если данные, которые мне чуть ли не каждый день присылает Ричард, верны, то у меня есть все шансы попасть в весьма неплохую команду: или в «Марлинс», или в «Рейнджерс». Вроде был разговор даже о том, что мне подумывают предложить контракт «Цинциннати Редс»: хотят, чтобы в команде снова был Миллер.

Отец был бы рад этому. Стоит мне закрыть глаза и сосредоточиться, я слышу, с какой страстью он говорил о бейсболе: о его красоте, его истории, его невероятной гармонии, благодаря которой этот вид спорта стал неотъемлемой частью американской культуры. Папа был очень терпелив: всегда выжидал мяч с холодной уверенностью, готовый ударить в любую секунду. Рекорд хоум-рана, который он поставил, играя в Национальной лиге, остается не побитым до сих пор.

Многие ждут, что я смогу это сделать.

Представьте, как было бы красиво: спустя десять лет после трагической — и такой несвоевременной — гибели одного из лучших бейсболистов всех времен место в команде занимает его сын. До смерти Турмана Мансона в авиакатастрофе гибель моего отца считалась самым знаковым несчастьем в мире бейсбола. Вчера «Спортсмен», старейший спортивный журнал в стране, запросил у меня интервью, но я еще не решил, какой дам ответ.

Как бы сильно мне ни нравился бейсбол, какой бы воодушевляющий азарт я ни испытывал, летя по полю наперегонки с мячом и наконец касаясь ногой базы, эти чувства принадлежат не только мне. А если я стану играть в Главной лиге, от сравнений и вовсе не будет покоя. Я навсегда останусь для всех лишь сыном великого Джейка Миллера.

Мне не хотелось бы идти наперекор воле отца, ведь он желал для меня такого будущего больше всего на свете. Он погиб ужасной, совершенно несправедливой смертью, вместе со своей женой. Он пытался заслонить ее рукой — как будто это могло помочь. Сейчас на моей форме красуется фамилия Каллахан, но, если бейсбол станет моей профессией, от меня будут ожидать миллеровского успеха.

Поэтому я продолжаю натянуто улыбаться.

— Точно, — отвечаю я Куперу. — Будет отлично, если попаду в «Марлинс». А вам — удачной поездки! Вы заслужили этот отдых.

13 марта

Я пробегаю глазами сообщение от Пенни: «У ребят все в порядке, переночую у Купа», — как вдруг раздается стук в дверь.

Я соскальзываю с кровати и поеживаюсь от холода, когда мои босые ноги касаются пола. Голова раскалывается от количества выпитого в «Рэдс». После бара я долгое время провела в темноте, щурясь в экран ноутбука, за которым корпела над заданием по звездной астрономии, и это явно не улучшило ситуацию. Временами я отвлекалась, начиная тупо пялиться в потолок, но потом снова принималась за работу: меня не возьмут в НАСА за красивые глаза.

Ну и, пожалуй, благодаря всему этому из моих мыслей пропадал он.

Себастьян Миллер-Каллахан.

Себастьян, который улыбается каждый раз при виде меня с той самой встречи в кинотеатре прошлой осенью.

Себастьян, который приветствует меня словом «милая».

Себастьян, который дрался за меня.

Кто так вообще делает?

Судя по всему, это отличительная черта всех Каллаханов. Пенни рассказывала мне про своего парня Купера, брата Себастьяна, — вот мерзость-то. Тем не менее я держу свое «фи» при себе, потому что обожаю ее и рада, что она счастлива. Пенни — одна из тех девушек, которых парни без колебаний знакомят с родителями. Из тех, кто заслуживает настоящей любви.

Не то что я.

Мне не стоит сближаться с Себастьяном — я лишь причиню ему боль. Такое уже случалось: однажды я надела на хоккейный матч свитер одного парня из команды Купера, хотя Себ просил меня этого не делать. Он тогда лишь мельком взглянул на меня и ничего не сказал. Был терпелив, как и всегда. Или еще тот случай в баре: какой-то придурок пытался снимать нас с Пенни на телефон, и, когда у нас завязалась потасовка, Себастьян отвел меня в сторону, а сам вместе с Купером отправился на разборки.

Я толчком открываю дверь.

— Привет, — сипло выдыхает Себастьян.

Причина его хрипа — удар в шею, который он получил во время драки. А еще последствие похода на хоккейный матч: они с Пенни тогда кричали громче всех болельщиков, вместе взятых. Мы с ней всегда удивлялись тому, что братья Каллаханы нечасто показываются вместе.

— Можно вой­ти?

В его потухших глазах отражается усталость, на опух­шем лице уже начали проступать синяки, а на лбу под копной непослушных волос виднеется порез.

Я беру его за руку и втягиваю внутрь. Он робко опускается на диван в общей гостиной. Я достаю из мо­розильной камеры мини-холодильника пакет со льдом и, обернув футболкой, протягиваю ему.

— У тебя точно нет сотрясения? — спрашиваю я, стоя в дверях.

Поморщиваясь, он медленно поворачивает ко мне голову — это движение явно причиняет ему боль. Я прилагаю все усилия, чтобы подавить тревогу.

— В больнице сказали, что со мной все в порядке. А вот Куперу пришлось наложить швы…

Моя тревога усиливается, засасывая меня, словно огромная черная дыра.

Он дрался за меня.

Но это ничего не меняет.

Я придаю лицу сердито-высокомерное выражение. В отличие от улыбок, из-за которых я вечно попадаю в неприятности, это безопасно.

— Я не просила о помощи — мне не нужен рыцарь на белом коне.

— Я не собирался ждать, пока этот урод покалечит тебя. Или Пенни. Или Купера, раз уж на то пошло, — резко отвечает он не допускающим возражений тоном.

Я тут же начинаю спорить, хотя какая-то часть меня, маленькая, но невообразимо надоедливая, признаёт, что ей нравится этот многообещающий тон.

— Тот парень уступал Куперу в весе килограммов на десять — тот еще заморыш. Я бы и сама с ним справилась.

— Именно этого я и постарался не допустить.

— Я в состоянии о себе позаботиться.

— А я и не говорю, что это не так.

Себастьян поднимается с дивана, подходит ко мне и прижимает к двери. Я судорожно сглатываю, не в силах оторваться от его завораживающих зеленых глаз, в которых тону при каждой нашей встрече. Мы договорились держать то, что между нами происходит, в тайне, а теперь из-за его идиотского героизма — да еще на глазах у всех — это может выйти наружу. Нужно сказать ему, чтобы он ушел и больше никогда не писал мне.

— Просто не мог бросить тебя одну.

Между нами лишь секс. Лишь эти мгновения страсти, когда я сгораю в его объятиях и все остальное меркнет, будто мы остались одни на целом свете. Лишь эта химия, соединяющая нас реакция. Я нежно касаюсь синяка на его лице, и он резко выдыхает от боли, крепче сжимая меня в объятиях.

Наши губы разделяют всего несколько сантиметров — и мы летим в эту пропасть. Вместе. Притянутые друг к другу, словно магниты.

Я слегка прикусываю губу Себастьяна, и у него вырывается стон, заставляющий мой желудок сделать сальто. Он улыбается и, не оставаясь в долгу, кусает меня в ответ, нежно сжимая пальцами мои бедра — так же бережно, как привык держать бейсбольную биту. Я впиваюсь ногтями ему в спину и тяну за тонкую ткань свитера. Мы оба резко выдыхаем и размыкаем губы — но тут же снова сливаемся в страстном поцелуе. Он прижимается ко мне сильнее, и я ощущаю его желание. Я запускаю пальцы в его волосы. Его светлые пряди, так отличающие его от остальных членов его семьи, всё еще сохраняют прохладу мартовского воздуха.

Мне хочется увлечь его в спальню. Пенни сегодня не придет: в конце концов, ее парню наложили швы, так что она останется с ним, чтобы окружить заботой. На самом деле между мной и Себастьяном сейчас происходит почти то же самое, но все же у меня хватает сил отогнать эту опасную мысль. Практически. Я предпринимаю слабую попытку отстраниться, но упираюсь спиной в дверь. Ловушка.

Хотя в целом положение весьма удобное.

— Мия, — начинает Себастьян.

Я не даю ему ни единого шанса договорить. От моей комнаты нас отделяет лишь небольшой коридор — там нас точно никто не увидит, а я не в состоянии выставить его вон. Не теперь, когда по моей вине его лицо в синяках и когда он так нежно обнимает меня за талию, будто я что-то хрупкое. Как будто я из тех девушек, которым нужен рыцарь в сияющих доспехах и с мечом на плече — прямиком из любовных фантазий Пенни.

Меня такое никогда не привлекало, но, по-видимому, где-то глубоко внутри мне это все же нравится. Я беру Себастьяна за руку, увлекаю за собой в спальню и, закрыв за нами дверь, прошу довести меня до исступления.

Когда на следующий день я иду по кампусу со стаканчиком кофе, то слышу звонок телефона — это Джана.

Обычно она звонит только по двум поводам: хочет либо пожаловаться на нашу семью, либо о чем-то меня расспросить, чтобы потом передать это родственникам. И ни один из этих поводов для разговора мне сейчас не по душе — в особенности после того, что сказала профессор Санторо. Все мои мысли сосредоточены на проекте — исследовании, которое она проводит при поддержке НАСА. Этот проект позволит обнаружить миллиарды еще не открытых экзопланет, скрывающихся в бескрайней темноте Вселенной. Главная цель — найти еще одну Землю, хотя и каждая экзопланета сама по себе может рассказать много нового.

Поскольку наше оборудование на настоящий момент не позволяет нам увидеть экзопланеты непосредственно, мы вынуждены искать их любыми другими способами. Сейчас профессор Санторо разрабаты­вает новый метод измерения атмосферных свой­ств, и, если мне удастся усовершенствовать созданную для этого компьютерную программу, мы сможем получить более точные сведения об уже открытых экзопла­нетах.

Бескрайний космос, его причудливая красота… Забывшись, я останавливаюсь и мечтательно смотрю на утреннее небо, пусть сейчас на нем нет ни звездочки. Перед тем как принять видеозвонок, я возвращаю лицу нейтральное выражение.

Хорошо, что летом в университете почти никого нет — разговор с сестрой точно останется только между нами. На небе тут и там виднеются пушистые облака, напоминающие сахарную вату. Пару лет назад ученые обнаружили WASP-121b — экзопланету, на которой облака состоят из металла и проливаются дождем из расплавленных самоцветов. Казалось бы, дождь такой же, как на Земле, но в то же время совершенно другой — и на расстоянии восьмисот пятидесяти пяти световых лет. Когда я рассказала об этом Пенни, она пошутила, что будь я планетой, то это была бы я.

— Привет, Ми-Ми, — говорит Джана. В начальной школе Нью-Джерси еще идет учеба, так что у сестры, должно быть, сейчас обеденный перерыв. Стена позади нее вся в ярких постерах; волосы собраны в конский хвост, глаза сияют, словно два бриллианта. — Ну как ты?

Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку, когда слышу свое детское прозвище. Ми-Ми меня называет только Джана, как и я ее — Джи-Джи.

— Неплохо.

— У тебя там очень мило.

— На улице ужасно жарко, — отвечаю я, не сбавляя шага.

— Это уж точно! Дети, похоже, решили, что летние каникулы уже наступили — совсем не хотят учиться. — Я слышу, как Джана делает глоток воды. — Ты уже дала своим студентам домашнее задание? Мама спрашивала.

— Эм, еще нет, — я бросаю взгляд на деревья. — Это курс для отстающих, так что нужно сначала дождаться, пока закончится семестр. У них, я имею в виду.

— Обязательно приезжай погостить на пару дней! Ты ведь в этом году даже на Пасху не заглядывала.

Потому что мне было не до Пасхи. Служба в ка­толической церкви, бабушкин ягненок с розмарином, мамин неаполитанский пирог, маленькие кузины в нарядных накрахмаленных платьицах, загребущими ручками обшаривающие каждый сантиметр заднего двора в поисках яиц. Вместо этого я посвятила весь день учебе. После смерти дедушки каникулы потеряли для меня всякое очарование.

— Не получится, я взяла дополнительные смены в кафе — оно скоро закрывается.

На самом деле университетская кофейня «Лавандовый чайник», в которой я работала весь прошлый семестр, закрылась на лето два дня назад. Еще одна ложь, которую с такой легкостью проглатывает моя семья… Они думают, что я занимаюсь со старшеклассниками, провалившими экзамен по естествознанию, в рамках педагогической стажировки, но в действительности я не провела там ни минуты. Если когда-нибудь я и стану преподавателем, то только таким, как профессор Санторо. Причем преподавание будет лишь дополнением к моей исследовательской работе, но уж никак не профессией. Ни за что не стану объяснять школярам принцип формирования облаков или еще какой бред — все то, на что, по мнению моих родственничков, я только и гожусь.

— Ну, если все же выдастся свободный денек, обязательно приезжай — все будут очень рады. Кстати, Мишель снова беременна, но это не точно.

Слава богу! Мой братец, конечно, время от времени ведет себя как полный кретин, но жена у него замечательная.

— Здорово!

— Это уж точно! Надеюсь, в этот раз мы станем тетушками прелестной девочки. Мальчишек у нас в семье хоть отбавляй.

— Уверена, что Энтони понятия не имеет, что значит быть отцом девочки.

У нашего брата двое сыновей-близнецов: оба словно маленькие торнадо. Джана с мужем не станут отставать. Готова поспорить, что, если Мишель действительно ждет ребенка (да еще и девочку!), Джана не будет тянуть до Рождества, чтобы тоже забеременеть.

От этой мысли меня передергивает. Бескрайние просторы космоса не пугают так, как беременность… Ответственность за жизнь маленького человека… Я нико­гда этого не хотела. Честно говоря, не могу думать об этом без ужаса. «Конечно, я просто не могу дождаться, когда выйду замуж и рожу детей!» — еще одна ложь для моих родных. В тот единственный раз, когда я заикнулась при матери о том, что не уверена насчет всего этого, она грубо отчитала меня, заявив, что замужество и материнство — моя прямая обязанность как женщины и вдобавок долг, который я должна отдать своей семье.

— Это уж точно! — соглашается Джана. — Ну, если не получается навестить нас сейчас, то, может, тебе удастся хотя бы приехать на барбекю в июне? Бабуля будет рыдать, если ты не приедешь.

— Да бабуля не проронила ни слезинки за всю свою жизнь!

Это одна из многих вещей, за которые я ее уважаю, хотя наши отношения вовсе не простые. До сих пор помню, какой она была на дедушкиных похоронах: безупречная, как и всегда, осанка, идеальное черное траурное платье, сухие, словно два опустевших от засухи озера, глаза. Она не плакала ни во время по­гребения, ни во время поминок, ни даже во время семейного застолья, на котором мой отец и дядюшки напились до беспамятства, поднимая тосты за дедушку.

Я таким самообладанием похвастаться не могла. В тот день я заперлась в своей комнате и рыдала до тех пор, пока не начала задыхаться.

Я преодолеваю крутой подъем, каких немало в кампусе МакКи, держа телефон повыше, чтобы мое лицо оставалось в кадре. Комната, которую мне выделили на лето, находится в одном из самых старых зданий, в общежитии для первокурсников, на краю кампуса, на высоком холме. Забавно, но именно там мы когда-то познакомились с Пенни. Я заселилась первой и уже прикидывала, куда повешу постер с изображением галактики Андромеды, когда в комнату ввалилась она — вихрь рыжих волос, веснушек и неудержимой энергии, с чемоданом, забитым вместо одежды книгами, и пере­кинутыми через плечо коньками. Оценив взглядом мою черную кожаную косуху, берцы и выражение лица «пошло оно все к черту», она моргнула и протянула мне руку.

Уже тогда она поняла меня лучше, чем кто-либо другой. Лучше, чем моя родная сестра. Так было и есть.

Джана вздыхает. Я понимаю, что мне вот-вот будет прочитана очередная нотация, поэтому говорю:

— У меня сейчас встреча кое с кем. Созвонимся позже?

— Ты же приедешь на барбекю? — не сдается она. — Ради меня, Ми-Ми, пожалуйста! А насчет родителей, бабули и кузин не волнуйся.

Я прикладываю пропуск к турникету на входе в общежитие и проскальзываю внутрь. Здесь тоже слишком жарко. Летом без кондиционера тут просто невыносимо.

Повезло хотя бы, что я живу на первом этаже — ведь, как известно, чем выше, тем жарче.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я.

Целый день в окружении всех моих многочисленных родственников, соседей и прихожан нашей местной церкви — придется потерпеть. Не знаю, как и почему мои родители завели этот обычай, но он соблюдается уже больше двадцати лет: большая вечеринка с барбекю у Ди Анджело. Я не виделась с сестрой с самого Рождества, да и тогда она почти половину времени провела с мужем и его семьей.

— Ура! — сияет Джана. — Люблю тебя, Ми-Ми.

От ее улыбки перехватывает дыхание.

— Я тоже люблю тебя, Джи-Джи.

Это правда: я действительно люблю сестру и всю свою семью. Так сильно, что мысль о том, каким огромным разочарованием я для них стала, причиняет мне невыносимую боль. Не о такой дочери мечтали мои родители. Я честно пыталась подогнать себя под их стандарты, подавить свои интересы — но ничего не вышло. Оставаться втиснутой в те рамки без возможности вдохнуть полной грудью было невыносимо. Только дедушка по-настоящему понимал это.

Будь он жив, он бы поддержал меня в желании посвятить жизнь изучению космоса, и мне не пришлось бы путаться во всем этом дурацком вранье. Раньше Джана заступалась за меня, но после замужества стала вести себя в точности как наша мама и все тетушки.

И все же я по-прежнему люблю их и даже нахожу в себе силы время от времени «дозированно проявлять дружелюбие», как говорит Пенни.

На пути к своей комнате я поскальзываюсь, и мне чудом удается устоять на ногах. Пол буквально залит водой. Видимо, какой-то идиот забыл закрыть кран.

Я добираюсь до комнаты и рывком открываю дверь.

«Твою мать!» — невольно срывается с моих губ.

Внутри настоящий потоп!

Через дверь, до этого служившую шлюзом, вода устремляется в коридор, и мои кроссовки тут же становятся насквозь мокрыми. Я поднимаю голову и вижу, как вода хлещет из трещины на потолке, заливая абсолютно все вокруг: кровать, одежду, которую я еще не успела достать из чемодана на полу… Сверху мерно покачивается обувь.

Мои роскошные замшевые ботфорты, самые любимые, абсолютно мокрые — теперь только на выброс.

Я делаю шаг вперед, но тут же теряю равновесие и, провалив попытку схватиться за изголовье кровати, приземляюсь прямо в мерзкую холодную лужу.

Не в состоянии больше сдерживать злость, я извергаю поток очень неприличных проклятий.

— А вот эта тебе как? Вроде классная.

Я бросаю на Рафаэля хмурый взгляд. Этот любопытный подонок заглядывает в экран моего телефона через плечо. Я не спрашивал его мнения, но девушка из приложения действительно привлекательна — от ее улыбки парни наверняка сходят с ума.

Вот только она брюнетка.

Свайпаю влево.

— Чувак, — говорит Рафаэль, — ты уже с десяток красоток влево свайпнул!

Хантер, в паре метров от нас развалившийся на скамейке, будто на мягком диване, приподнимает бровь. Снимает бейсболку с эмблемой МакКи и вытирает пот со лба. Несмотря на то что сейчас лишь начало мая, в Нью-Йорке невероятно душно. Тренировка уже закончилась, но мы задержались, чтобы обсудить тактику завтрашней игры, первой в сезоне, против команды Брайантского университета, а также дальнейшую стратегию. Матч пройдет ближе к вечеру и на нашем поле, так что сегодня мы вполне можем заглянуть в «Рэдс», посмотреть игру «Метс» и попить пива — и это никак не помешает нам подготовиться.

Хантер очень суеверен, поэтому перед каждым матчем проводит целый ряд особых ритуалов. Лично я в такие штуки не верю: не думаю, что, надев черные трусы, я вернее сделаю хоум-ран, чем если надену синие, — но ему об этом, конечно, я ничего не говорю. Пусть делает что угодно, лишь бы это сработало: мы не должны снова проиграть. Если мы не начнем забивать, то не сможем участвовать в турнире. Это, конечно, никак не отразится на приглашениях на драфт, которые я получаю от известных команд, но все же перед отборочными мне бы хотелось расширить свой послужной список.

На экране телефона появляется новое фото. Блондинка. Классные сиськи. Шаловливая улыбается одним уголком рта. Свайпаю вправо. Мэтч — что ж, неудивительно.

— Ну! Совсем другое дело! — одобрительно заявляет Раф, толкая меня плечом. — Готов поспорить, она напишет тебе через три, два…

Тут же приходит новое уведомление.

— Я же говорил, — ухмыляется он.

Проигнорировав его слова, я читаю сообщение. Ее зовут Регина. У меня появляется смутное ощущение, будто мы знакомы, но долго гадать не приходится. Она пишет, что мы сидели за одной партой на занятиях по этике в прошлом семестре. Готова встретиться со мной через час — в одном из общежитий, куда она перебралась на лето.

Слишком просто.

— И как только тебе это удается… Даже с разбитым сердцем умудряешься охмурять обалденных девчонок, — говорит Хантер.

За веселой непринужденностью этой шутки я чувствую некоторую осторожность — похоже, он боится меня задеть. На его гладком загорелом лице читается тревога.

Я поднимаюсь на ноги. У меня нет никакого желания слушать советы на тему того, как выбросить Мию Ди Анджело из головы, чего мне не удается сделать уже полтора месяца. Как будто мне мало наставлений Купера. Хантер — еще ладно, у него хотя бы есть девушка (они начали встречаться еще в школе, но сейчас общаются на расстоянии). Что до Рафаэля, то его советы содержательными не назовешь, хотя, говоря откровенно, это меня устраивает. Помню, как он, выслушав мою историю, с невероятной серьезностью сказал: «Да, черт возьми, нужно с этим как-то разобраться».

Интересно, чьим советам следует Мия? Уж точно не Пенни.

Счастливо оставаться, Каллахан! Я ухожу.

Пожалуй, единственный способ на какое-то время забыть эти слова — отвлечься на другую. Иначе остается только страдать. Я действительно не могу упрекать Мию за постоянные интрижки, потому что, по сути, занимаюсь тем же самым… С одним лишь условием — никаких брюнеток.

— Это трудный путь, — говорит Раф, — но, думаю, он справится.

— С чем? — смеется Хантер. — У него что, цель — перетрахать всех блондинок в нашем универе?

— Ну да, я не прав, — признает Раф. — Брюнеток обделять тоже не следует.

Я перекидываю сумку с формой через плечо.

— Я это учту.

— Она не единственная итальянка в мире — тебе наверняка еще встретится кто-нибудь поадекватнее.

Услышав это, я задерживаюсь возле двери.

— Она адекватная.

— Она та еще стерва, — бормочет Хантер.

— Хватит! — огрызаюсь я. — Если она решила расстаться со мной, это не значит, что она неадекватная стерва. Не смей ее так называть — вообще никого не смей, это ужасно грубо, черт тебя побери!

Рафаэль и Хантер переглядываются. Раф вскидывает брови так высоко, что они скрываются под копной густых волос.

— А разве можно расстаться с человеком, с которым не встречаешься? Она ведь не хотела признавать, что у вас отношения. При этом все-таки согласилась на свидание, но в итоге просто взяла и продинамила тебя.

Мои щеки заливает румянец. Как же жалко я, должно быть, выгляжу в их глазах.

— Перестань.

— Я всего лишь задал вопрос.

— Хватит, — уже резче повторяю я.

Я чувствую, что должен защитить ее — даже несмотря на то, что между нами произошло. Я ничего не смог рассказать Куперу, но мне нужен был хоть кто-то, чтобы не держать все в себе, поэтому я поделился со своими лучшими друзьями. Иногда я жалею, что вообще открыл тогда рот, — в особенности в те моменты, когда отчетливо понимаю, какие чудеса самообладания приходится демонстрировать Рафу, чтобы не начать крыть Мию самыми последними словами. Вот как сейчас. Чувства такта для него будто не существует. Не стоило мне говорить, как я два часа прождал ее у «Везувия» в надежде, что она все же придет на сви­дание.

— Не будем о ней.

Раф бросает на меня печальный взгляд.

— Она отвратительно с тобой поступила. Это нельзя так оставлять, — настаивает он.

— Она ведь не уехала на лето, да? — осторожно говорит Хантер, как будто боится, что я могу в любой момент выйти из себя. — Одна случайная встреча, и ты снова будешь мучиться. Нужно что-то придумать, найти способ жить дальше.

— Да все у меня нормально. Честно.

Я снимаю бейсболку и убираю ее в сумку, взъерошиваю мокрые от пота волосы. Все, что мне сейчас нужно, — это прохладный душ, чистая одежда и утешительные объятия Регины, с которой я сидел на этике. И мне сразу полегчает. Да, Мия осталась в кампусе, чтобы вместе со своей наставницей продолжить работу над исследованием, но я уверен, что, встреться мы с ней в кофейне или где-то еще, она и бровью не поведет. А вот я при виде ее прекрасных черных волос места себе не найду от внезапно нахлынувших воспоминаний. О наших ночных переписках. О том дне, когда мне выпал шанс приготовить ей завтрак, — не бог весть что, но она уверяла, что этим я доставил ей даже больше удовольствия, чем в постели. О взглядах, которые мы бросали друг на друга, пока никто не видит: ни Купер, ни Пенни, ни кто бы то ни было.

Может, Рафаэль прав: мне действительно нужно трахнуть брюнетку.

— Увидимся в «Рэдс», парни!

— Я забронирую столик, — говорит Хантер. — Хулио, Левайн и Большой Мигги тоже хотели прийти. И Хопс с Оззи, может, заскочат.

— Это почти половина команды, — сухо констатирую я. — Думаю, нам нужно два столика.

— Сейчас ведь май, — отмахивается Раф. — В «Рэдс» будет тихо.

— Мы же не возмущаемся, когда ты тусуешься с парнями из хоккейной команды Купера, — ухмыляясь, говорит Хантер.

Его ухмылка — что-то вроде белого флага, и это значит, что теперь я могу спокойно уйти. Я киваю и бегом устремляюсь через поле в раздевалку.

Даже мокрая, как канализационная крыса, Мия Ди Анджело остается самой красивой женщиной на свете, какую я когда-либо видел.

Мой пульс, подскочивший до небес, когда я услышал ее крик (тот чертовски знакомый крик из моих кошмаров), возвращается в норму, и я вновь обретаю способность здраво оценивать ситуацию.

Она не ранена. Не заруб­лена топором. Просто промокшая. Стоит по колено в мутной воде в комнатке старого общежития в окружении своих вещей, которые я столько раз видел у них с Пенни. По щеке девушки сбегает прозрачная капелька. Заметив это, она яростно вытирает лицо, ее грудь тяжело вздымается.

Я выдыхаю с облегчением. Мия хмурится — можно даже сказать, скалится. Я смотрю в ее горящие бешенством глаза, и она кажется мне прекрасным ангелом. Она напоминает сейчас Мандаринку в тот день, когда Купер решил искупать ее: разъяренная и недовольная, но целая и невредимая.

Я ухмыляюсь — методом проб и ошибок мне удалось выяснить, что это самый лучший способ добиться от нее хоть какого-то ответа.

— Решила искупнуться, Ди Анджело?

— Какого черта ты тут забыл?

— Гулял неподалеку.

Мия окидывает меня оценивающим взглядом. Я вдруг вспоминаю, как она касалась губами татуировки в виде кельтского узла у меня на груди (мы с братьями набили их в один день), и на мгновение ощущаю напряжение в паху.

— С голым торсом? — ее голос сух, как ветер в пустыне.

— Позволь мне помочь тебе.

— Ну и к кому же ты пришел? — насмешливо спрашивает она. — Уж не к жизнерадостной ли потаскушке с третьего этажа с голосом, как у дельфина?

— Боже мой! — восклицает Регина, влетая в комнату. Перепрыгивая с ноги на ногу, она вручает мне забытую рубашку. — Какая гадость!

Мия скрещивает руки на груди.

— Ты до ужаса предсказуем, Каллахан.

Неужели на мгновение на ее лице мелькнуло выражение боли? Или мне попросту показалось? Я натягиваю рубашку и бреду по холодной воде. Чуть не спотыкаюсь, но ухитряюсь удержать равновесие, схватившись за кровать. Мне на лицо шлепается большая капля.

— Давай я помогу тебе вынести вещи?

— Слава богу, потоп случился не на моем этаже! — радуется Регина.

— Это уж точно! Не помешал вам потрахаться, — огрызается Мия.

Регина молча моргает. Еще до того, как она успевает придумать ответ, я говорю:

— Регина, можешь позвонить в управляющую компанию и попросить, чтобы в здании общежития перекрыли воду?

— Но…

Я сжимаю ее руку.

— Я буду очень тебе благодарен.

— Я оставила телефон наверху. — Она хлопает ресницами.

Я одариваю ее самой лучезарной из своих улыбок, от которой дамочки постарше обычно начинают глупо хихикать, а мои ровесницы — придумывать, как бы затащить меня в постель.

— Прошу тебя.

Регина подается вперед и, погладив подбородок, целует меня в губы. И даже слегка прикусывает губу — собственнический жест.

— Для тебя что угодно, Себастьян. — Прежде чем уйти, она бросает взгляд на Мию и добавляет: — Это так благородно с твоей стороны — помочь одинокой девушке в беде. Надеюсь, это не займет много времени.

Мия выглядит так, будто перебирает в уме способы наиболее мучительного убийства Регины. Снова скалится. Но как только мы остаемся наедине, принимается нервно покусывать ногти: видимо, жалеет, что так неразумно вышла из себя, потеряв лицо.

— Твою мать! — Ее голос срывается. — Что же мне делать?

Я смотрю на вещи в воде: красивая черная куртка на шелковой подкладке, которую я совсем недавно с нежностью снимал с плеч Мии, без сомнения, безвозвратно испорчена.

— Как я уже сказал, для начала давай уберем все это барахло отсюда. У меня с собой спортивная сумка — кое-что туда поместится.

— Я ни за что не положу свою одежду в эту вонючую сумку!

— Не обижайся, но твоя одежда теперь тоже во­нючая.

Кончиками пальцев я подхватываю кружевной бюст­гальтер. Она бросает на меня холодный взгляд.

— Да ладно тебе! Давай вынесем все это на улицу, а потом придумаем, что делать дальше.

— У меня тут недалеко машина припаркована. Отнесем все туда, — наконец произносит она.

— Лучше все равно сходить за сумкой.

Я, не оглядываясь, выхожу в коридор. Может, сейчас Мия и не хочет иметь со мной ничего общего, но она вовсе не глупа, так что отказываться от помощи не станет.

— Уверен, для тебя найдется другая комната.

Она раздраженно фыркает, но все же идет за мной.

— Не знаю. Почти все общежития сейчас закрыты на ремонт. Пожалуй, этому тоже не помешало бы обновление, а?

— Мия, а что с твоим ноутбуком? Он цел?

Она заглядывает в сумку.

— Он в чехле, так что вряд ли промок. И телефон вроде тоже в порядке. — Она вводит пароль, напряженно вглядывается в экран. — Да, все хорошо, — облегченно смеется Мия. — Слава богу! У меня сейчас совсем нет денег на покупку новых гаджетов.

Я открываю багажник моей машины и роюсь в нем в поисках сумки. Вытряхиваю из нее бейсбольные биты, перчатки и другой спортивный инвентарь.

— Жаль твою одежду и книги.

— Спасибо. — Она снова принимается грызть ногти.

В пару заходов нам удается перенести все вещи Мии из затопленной комнаты на заднее сиденье ее машины. К­ое-какую одежду просто нужно постирать, но вот черную куртку и пару замшевых сапог на высоком каблуке, которые, как мне известно, Мия очень любит, придется выбросить. Некоторые из ее учебников тоже уже не спасти — думаю, для нее это большая потеря. И книги по истории, которые были нужны мне для подготовки к экзаменам, сильно пострадали. Я решаю ничего об этом не говорить: знаю, что, заикнись я о них, она сожрет меня живьем. К тому же не хочу тратить время рядом с ней впустую: его может оказаться не так много.

Я буквально слышу в голове голос Купера: «Влюбился — и теперь лезешь в неприятности из-за девушки, которая и видеть тебя не желает?»

При взгляде на нее я испытываю беспокойство: темные круги под глазами, осунувшееся лицо. Вместо того чтобы сражаться с наводнением в комнате, ей бы отдохнуть там, где она сможет спокойно заняться своим исследованием или просто расслабиться. Я смотрю, как она захлопывает дверь машины и приглаживает мокрые волосы пальцами, ногти на которых под корень изгрызла.

Абсурдное желание пригласить ее пожить у меня усиливается, но я спешу отмахнуться от него: она не примет такую помощь, да и я на самом деле не в состоянии дать ее ей. Приглашать домой девушку, которую пытаешься забыть, — ужасная идея. Это все равно что, решив бросить курить, тут же пойти купить новенький вейп.

Вижу, как на парковку заезжает машина управляющей компании. Да уж, чтобы устранить потоп, им придется изрядно попотеть — не говоря уже о ремонте проводки и потолков. В общежитии мы на всякий случай заглянули в ванную, расположенную по соседству с комнатой Мии, и оказалось, что ее тоже затопило.

— Я уж и не думал, что мне выпадет еще один шанс увидеть твое нижнее белье, Ди Анджело.

— Заткнись, — говорит она, но со слабой улыбкой на губах.

Я едва заметно сжимаю кулак в победном жесте.

— Себастьян. — Мия, вздыхая, прислоняется к машине. — Я… я очень ценю твою помощь. Спасибо.

— Не стоит благодарности. Тебе точно есть куда податься?

— Наверное, схожу в администрацию общежития, узнаю, нет ли для меня другой комнаты.

Я киваю и щурюсь от яркого полуденного солнца. Сейчас свет по-особенному подчеркивает красоту волос Мии, создавая вокруг ее головы подобие ореола. Волосы всё еще слегка мокрые и потому вьются на кончиках. Я вспоминаю, как мы вместе принимали душ после совместной ночи у меня дома. Запах моего шампуня на ее волосах, косметика, разбросанная в ванной, пока она подправляла макияж. Я тогда обнял ее сзади и стал целовать шею, а она захихикала, как маленькая.

Вот ведь черт!

Этому больше не бывать. И тем не менее, несмотря ни на что, я остался ее другом — а друзья должны помогать друг другу. Даже если один из них обладает невероятно колючим, словно кактус, характером и не разговаривал с другим больше месяца.

— Если для тебя не найдется комнаты, можешь пожить у меня.

Мия моргает. Один раз. Два.

— Нет.

— Я сейчас совсем один. Ну, с кошкой. Ты могла бы занять комнату Иззи, там есть отдельная ванная.

Она скрещивает руки на груди, и ее кофточка слегка задирается, обнажая пупок.

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Она усмехается, умело скрывая, что думает на самом деле.

— Ты же знаешь, это плохая идея.

— Мы ведь друзья.

Мия качает головой.

— Разве?

Счастливо оставаться, Каллахан! Я ухожу.

Она не хочет повторения того, что происходило между нами однажды. Как бы сильно мне ни хотелось этого признавать, заставить ее полюбить меня я не мо­гу — и плевать, что мне до боли хочется заключить ее в объятия и поцеловать.

— Ну, увидимся, — в конце концов произносит Мия. — Удачной тебе завтра игры!

Я смотрю, как она садится в машину и выезжает с парковки. Мне приходится прикусить себе щеку, чтобы удержаться от улыбки. Она знает, что у меня завтра игра! Я все еще ей интересен — пусть и совсем немного.

Разве?

Лучше бы так и было, черт возьми.

Мне вдруг приходит сообщение от Регины: она хочет знать, где я.

Следом я получаю от нее фотографию: оранжевого платья на ней нет и в помине.

Я сажусь в машину и завожу мотор.

2 апреля

— Тебя это вообще не волнует?

Голова Себастьяна лежит на мне. Пару минут назад у нас был секс, и наши тела по-прежнему переплетены. Он все еще во мне и продолжает ласкать губами мою грудь, чувствительность которой сейчас обострена до предела. Я впиваюсь ногтями в его голову, постанывая, когда он касается языком моего соска.

— Что не волнует? — спрашивает он.

Меня накрывает волной смущения. На самом деле стесняться тут нечего: такая уж я есть и изменить этого не могу, да и, если говорить откровенно, не хочу! И неважно, что там об этом думает моя семья.

— Что я за обе команды.

И тут он смотрит мне прямо в глаза.

— Ну и?

Я отстраняюсь. Сегодня мы у меня, так как Пенни снова проводит время с Купером (они пошли на игру «Рейнджерс» с его родителями). Хоть мне ужасно не хочется терять ощущение тепла его тела, я обхватываю колени и упираюсь в них подбородком.

Столько раз я убеждала себя в том, что это ни на что не влияет, но, пожалуй, стоит сообщить о своих странностях парню, с которым уже месяц регулярно, к собственному удивлению, спишь.

— Ко мне очень часто относятся негативно. Взять хоть моих родителей — они меня совсем не понимают. Я стараюсь не говорить с ними о личном.

Он тоже садится, нисколько не стесняясь своей наготы. Серебряный медальон, принадлежавший, по словам Себастьяна, его отцу, поблескивает в свете луны, отчетливо выделяясь на фоне темных линий татуировки на уровне сердца.

— Это ведь часть тебя. То, что делает тебя тобой. И мне это нравится. Мне нравится в тебе все, Мия.

— Но люди…

— Люди ни черта не знают, — перебивает он, касаясь тыльной стороной ладони моей щеки. — Мне плевать на стереотипы — они яйца выеденного не стоят. Лишь бы ты чувствовала ко мне то же, что к тебе чувствую я.

— Ты мне нравишься. — Я подавляю легкий смешок.

— Тогда позволь мне пригласить тебя на ужин.

Сердце замирает в груди, мысли замедляются. Себастьян, судя по всему, замечает, как я съеживаюсь, и убирает руку от моего лица, будто отдаляясь.

— В «Везувий», — продолжает он, посмеиваясь и потирая затылок. — Н­аконец-то сходим на настоящее свидание.

Я знаю, что Себастьян — бейсболист, но сейчас своими длинными золотыми локонами он напоминает мне серфера.

«Везувий» — лучший ресторан в Мурбридже. Когда родители провожали меня на учебу в МакКи, мы ходили туда, чтобы отметить это событие. Я думала, что следующий раз будет только по случаю моего выпускного. Даже не удивлюсь, если отец уже забронировал на эту дату столик. И вот меня приглашают туда на свидание — да еще и сам Себастьян Каллахан!

Поддаться на его уговоры было бы так легко. Но то­гда все это превратилось бы в настоящие отношения и привело к ожиданиям, соответствовать которым я не смогу.

Я судорожно сглатываю, отчаянно ища глазами, на чем бы сфокусироваться, но вижу лишь его бездонные зеленые глаза.

— Я не могу.

— Не можешь?

— Пока нет.

Он смотрит на меня в упор. Может, уже размышляет, как ему уйти. Не оттолкнула ли я его этим отказом? Но Себастьян лишь слегка кивает и произносит:

— Ладно. Я подожду.

Он целует меня, и я отвечаю на его поцелуй.

И чувствую, как на душе становится легче.

Этот вечер я решаю провести в «Рэдс». У меня в кошельке фальшивое удостоверение, но обычно меня не проверяют: бар считается университетским, и руководство использует этот факт в своих интересах.

Я отчаянно нуждаюсь в выпивке. Это первая причина, по которой я пришла сюда.

После того как Себастьян помог мне отнести вещи в машину, я поехала прямиком в администрацию, чтобы объяснить ситуацию. Ответ, мягко говоря, меня расстроил: пока они не уладят вопрос с потопом, поселить меня некуда. Они очень сожалеют, но на время мне придется снять недорогой мотель — на что у меня совсем нет денег — или пожить у друзей. После стирки половина моих вещей мне малы. Я совершенно не планировала обновлять этим летом гардероб, а еще нижнего белья мне не хватит даже на неделю.

Что ж, по крайней мере, ноутбук не пострадал. Он необходим мне для работы над программой, которую я обещала переписать для профессора Санторо. Если бы он сломался, мне бы пришлось все лето просидеть в четырех стенах лаборатории. Я, может, и потеряла сегодня свои любимые ботфорты, но мое достоинство все еще при мне.

Сегодня в «Рэдс» почти никого нет, ведь большинство студентов разъехались по домам. В разгар семестра, чтобы попасть сюда в субботу, мне пришлось бы отстоять огромную очередь. Сейчас здесь сидит лишь пара местных, так что внутри довольно тихо. На одном экране идет трансляция игры «Метс», на другом — «Янкис». На третьем показывают хоккей.

До тех пор пока Пенни не начала встречаться с Купером, я понятия не имела, как устроена эта игра. По правде говоря, у меня с этим и сейчас не все ладно. О футболе я тоже знаю совсем немного, хотя мои отец и брат всю жизнь болеют за «Иглс». Дедушка любил бейсбол, так что в детстве я иногда смотрела с ним игры «Метс», а в старшей школе даже играла в софтбол3. Я опускаюсь на барный стул прямо перед экраном и заказываю пиво.

Вторая причина, по которой сегодня я здесь, — мне нужно найти человека, который пустит меня к себе пере­ночевать.

По дороге из администрации я взвесила все варианты. Я могла бы обратиться за помощью к родителям: они наверняка оплатили бы мне номер в мотеле, вот только в этом случае мне пришлось бы обсуждать с ними те темы, касаться которых я не хочу. Что до «друзей», как выразился администратор, то лучшей кандидатуры, чем Эрин, не найти, но все же я понимаю, что для этого мы недостаточно близки. В крайнем случае я могу напроситься к профессору Санторо, но пока положение не настолько отчаянное. Можно было бы позвонить Пенни и убедить ее поговорить со своим отцом, который живет здесь. Вот только к нему совсем недавно переехала девушка, так что, возможно, это не самая лучшая идея — да и вообще, не хочу отвлекать Пенни от ее романтического путешествия. Остается еще Себастьян — но этот вариант можно отмести сразу, и плевать, что весь дом сейчас в его распоряжении и что там есть кондиционер и милая пушистая кошка, волей случая принадлежащая моей лучшей подруге. Я бы скорее прошла босиком по битому стеклу, чем снова испытала этот соблазн. Мы, черт возьми, не можем быть вместе! Я его попросту не заслуживаю.

Перебрав все эти варианты, я решила, что лучше всего будет переночевать у какого-нибудь незнакомца. Конечно, я могу какое-то время перекантоваться в машине, но там я буду чувствовать себя точно застрявшая в барабане включенной стиральной машины банк­нота в десять долларов, случайно забытая в кармане джинсов. Поэтому, как только сюда вой­дет кто-то более-менее привлекательный и свободный, нужно будет сразу хвататься за эту возможность.

На мне розовый сарафан с цветочным принтом. Я не очень часто его ношу: на мой вкус, он слишком яркий — но сегодня он нужен мне, чтобы выглядеть заметнее. Даже если мой новый знакомый окажется совсем плох в постели, у меня она, по крайней мере, будет. А уж это намного лучше, чем спать в машине на парковке общежития, надеясь, что охрана ничего не заметит.

— Болеешь за «Метс»?

Соседний со мной стул занимает парень — чуть моложе тридцати. Он подзывает бармена:

— Мне то же самое, что у девушки. И ей повторить.

Я натянуто улыбаюсь. Он не красавец, просто обычный. Курчавая темная борода, ровные белые зубы, светлая кожа с легким загаром. Если этот парень знает, где находится клитор, то он настоящий подарок.

— Спасибо.

— Не за что, красотка, — отвечает он, наклоняясь вперед.

Видимо, решил заглянуть в «Рэдс» после работы: на нем темно-синий костюм, из-под пиджака виднеется белая рубашка. Я бросаю быстрый взгляд на его правую руку, пальцами которой он барабанит по барной стойке, и едва сдерживаю крик радости: кольца на бе­зымянном пальце нет.

— Пришла посмотреть игру или просто выпить?

Я делаю долгий глоток. Пиво приятно шипит во рту. Не самый мой любимый напиток, но я решила, что сегодня ничего крепкого пить не буду: у меня другая цель.

— А что, нельзя и то и другое? — лукаво интере­суюсь я.

— А ты знаешь, как покорить мужское сердце, — говорит он, поднося свою кружку с пивом к моей.

— А ты? Решил отдохнуть после работы?

Он кивает, делает глоток и ставит пиво на стойку.

— Занимаюсь финансами — только что приехал с Манхэттена. Далековато, конечно, но зато вечера у меня абсолютно свободны.

Значит, финансист. Если он не врет (а я в этом не сомневаюсь, учитывая его костюм), то у него должен быть красивый дом. Я кокетливо заправляю волосы за ухо, чтобы ему было видно мою шею. На ней красуется цепочка с подвеской — достаточно длинная для того, чтобы красиво лечь в ложбинку между грудями. Он придвигается ближе, и по его взгляду я понимаю, что он клюнул на мою уловку.

Я делаю вид, что размышляю над его словами.

— Понимаю. Я тоже люблю тихие вечера. Я студентка, учусь в местном университете.

— Неужели тебя так привлекает наука? С таким телом ты могла бы заниматься и чем-нибудь поинтереснее. — Он кладет руку мне на бедро.

От неожиданности я едва не захлебываюсь пивом, но мне удается замаскировать свое замешательство улыбкой.

— Я изучаю химию.

Я заранее решила, что совру. Пусть думает что угодно — лишь бы не позволял себе лишнего.

Мне кажется, что он неплохой парень — просто слишком уж спешит. Тем не менее в моем случае это не будет проблемой.

— Химию, — повторяет он, сминая ткань моего платья. Похоже, ему хочется рассмотреть, есть ли на мне трусики. — Мне кажется или какая-то химия творится между нами прямо сейчас?

Вот черт. Сказать да или нет?

Ладно, плевать. Постель так постель.

Я наклоняюсь ближе, чтобы он ощутил мое дыхание, и с удовлетворением отмечаю, что это произвело нужный мне эффект.

— Даже не знаю, — шепотом мурлычу я. — Пожалуй, стоит провести более тщательное исследование.

— Вот ты где, милая, — вдруг звучит рядом. — Извини, что заставил ждать.

Я отскакиваю от своего нового знакомого и обнаруживаю, что смотрю прямо в изумрудно-зеленые глаза Себастьяна.

Он опускает взгляд и, увидев, где лежит рука моего спутника, с отвращением поджимает губы. Се­бастьян вклинивается между нами, сбрасывает его ладонь с моего бедра и утешительно хлопает парня по плечу.

— Спасибо, что составил компанию моей девушке, дружище.

Я хмурюсь.

— Какого черта ты делаешь? — спрашиваю я, стараясь придать голосу как можно больше яда.

Финансист вскидывает руки, явно не понимая, к кому из нас двоих прислушаться. Он облизывает губы и окидывает меня обвиняющим взглядом.

У Себастьяна на лице застывает холодное выражение, с которым парни обычно смотрят на тех, кто пытается увести у них девушку. Мне хочется пнуть его, но, скорее всего, я просто шлепнусь со стула, если решусь на это. Меня переполняет негодование: да как он смеет совать свой нос в мои дела!

— Я не знал, что она уже кому-то принадлежит. Клянусь.

Себастьян наклоняет голову.

— Интересно. То есть, по-твоему, женщина — это предмет собственности?

— Что? Нет, я только…

— Она принадлежит лишь самой себе, ясно? — Он пожимает плечами, и его глаза опасно поблескивают, будто больше всего ему хочется размазать этого парня по стенке. — Думай, прежде чем открыть свой гребаный рот, понял?

— Клянусь, я даже и не догадывался! Она сама со мной заигрывала! — Парень обвинительно указывает на меня пальцем, злобно скалясь. — На твоем месте я бы преподал этой потаскухе…

Себастьян бросает на барную стойку двадцать долларов.

— Пошел вон отсюда.

— Я не…

— До свидания! — Он кивает на дверь. — Тащи свою жалкую задницу куда-нибудь в другое место.

Финансист озирается, но остальные посетители старательно делают вид, что ничего не происходит. Даже бармен, судя по всему, предпочитает не вмешиваться — по крайней мере пока.

— Ты не выставишь меня отсюда! Черта с два!

— Еще как выставлю. — Себастьян наклоняется так близко, что я чувствую аромат его парфюма. Затем слегка разминает плечи, демонстрируя тугие мышцы — силу, о которой так легко забыть из-за его обычной мягкости. — Уйдешь по-хорошему или по-плохому? Решай.

Финансист вскакивает со стула и молнией вылетает из бара.

Как только он уходит, я набрасываюсь на Себастьяна.

— Какого черты ты творишь?!

— Нет уж — какого черта ты творишь? — едко усмехается он. — Чем ты только думала, Мия?

— Не твое дело.

Он кривит губы.

— Поверить не могу, что это и есть твой гениальный план.

Я подступаю на шаг ближе. На каблуках я практи­чески одного роста с Себастьяном, но все же он по-прежнему на пару сантиметров выше. Я смотрю на его руки и понимаю, что с его силой он может сделать со мной все что угодно, — факт, который мое тело помнит слишком хорошо.

— И что же это за план, а, Себастьян? Не пояснишь?

— Дай-ка подумать, — тянет он и начинает, загибая пальцы, перечислять. Он говорит достаточно тихо для окружающих, но довольно отчетливо для меня. — Два часа назад мне на электронную почту пришло письмо о том, что в одном из университетских общежитий прорвало трубу и студенты должны срочно забрать оттуда свои вещи. Если бы тебе было куда пойти, то сейчас ты бы занималась их перевозкой, а не рассиживала в баре — это раз. Два — ты всегда пьешь бурбон, а сегодня заказала пиво. Три — ты терпеть не можешь розовый цвет, а сейчас на тебе розовое платье. Четыре — ты флиртовала с каким-то неудачником, позволяя ему лапать себя, хотя ненавидишь, когда тебя касаются незнакомые люди. — Он склоняет голову набок. — Мне продолжать?

Я чувствую, как по щекам разливается румянец, но стараюсь сохранять достоинство.

— Все было совсем не так.

— Я понимаю, почему ты не хочешь оставаться у ме­ня, но ты могла, в конце концов, попроситься к отцу Пенни. Однако вместо этого решила лечь под какого-то незнакомца, чтобы тебе было где переночевать!

— А ты не думал, что он мог мне понравиться?

Себастьян издает короткий смешок.

— Я тебя отлично знаю, милая, и этот парень совершенно не в твоем вкусе.

Я скрещиваю руки на груди. Обычно я не плачу, но накопившийся за день стресс берет свое. Я судорожно сглатываю.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

Себастьян опять бросает на барную стойку двадцатку. Еще одна отличительная черта всех Каллаханов — деньги. Каждый ребенок в этой семье имеет свой трастовый фонд. У меня тоже есть кое-какие сбережения, но этим летом я планировала по возможности даже не прикасаться к ним.

— Ну же, — мягко говорит он, беря меня за локоть. — Едем домой.

Я отстраняюсь.

— Не надо. У меня все под контролем. Мне есть куда пойти.

— Я твой друг, Мия. — На его лице, словно молния в первую летнюю грозу, мелькает болезненное выражение. — Не надо мне врать.

Эрин. Эрин не откажет мне в ночлеге.

— Я не вру.

— Я не позволю тебе спать в этой чертовой машине.

— Не позволишь? Ты мне не отец, — фыркаю я. — И даже не парень, черт возьми!

Себастьян не попадается на этот трюк — лишь спокойно качает головой.

— Поговорим об этом дома.

— Нет.

— Ну тогда хотя бы не здесь.

Я оглядываюсь по сторонам. На красных кожаных диванах неподалеку сидят, смеясь и потягивая пиво, ребята из его команды. Видимо, они пришли, когда я была занята своим несостоявшимся ухажером, и Себастьян случайно увидел, что происходит.

— Боишься, что твои дружки подслушают?

Выражение лица Себастьяна слегка смягчается.

— Просто не хочу, чтобы о твоих проблемах узнали все вокруг.

Я сдаюсь, позволяя ему вывести себя на улицу.

Он прислоняется спиной к кирпичной стене бара. Исходящее от него беспокойство практически можно увидеть — оно словно светящийся в темноте маяк. Я выуживаю из сумочки телефон. Сегодня переночую у Эрин, а там, может, мне хватит смелости попросить Пенни поговорить с отцом. Дело не в том, что он мне не нравится, он довольно милый, я просто не хочу навязываться. Вдруг Пенни не считает меня достаточно близкой подругой для таких одолжений? Она моя первая настоящая подруга, и я боюсь, что моя просьба может оттолкнуть ее.

— Прошу, поедем ко мне, — снова начинает Себастьян. — Если хочешь, мы об этом никому не скажем. Будешь спать в чудовищно розовой комнате Иззи — я к тебе и на пушечный выстрел не подойду, обещаю. Завтра у меня игра, так что я уйду рано.

Мы познакомились с Иззи в прошлом семестре и даже немного подружились, так что мне уже доводилось бывать в ее спальне. У нее невероятно удобная кровать, хоть и вся розовая. Прошлой ночью я почти не сомкнула глаз из-за духоты, поэтому предложение выспаться в куче шелковых подушек показалось мне более чем соблазнительным.

Вот только прямо через стенку — комната Себастьяна.

— Мне нечем тебе отплатить, — говорю я.

— Мне ничего не нужно.

Я качаю головой.

— Я не могу вот так воспользоваться твоим гостеприимством.

— Все будет совсем не так. — Себастьян наклоняется ближе и, сделав странное движение рукой, тут же отстраняется.

Я готова поставить ту двадцатку, которую он так лихо кинул на барную стойку пару минут назад, что он только что хотел обнять меня, но вдруг передумал. Я и забыла, как он любит прикосновения. Мне следовало бы удрать от него, найти себе какое-нибудь укрытие, но я не могу двинуться с места. Он стоит так близко, что я чувствую ухом его горячее дыхание.

— Но если тебе так будет легче, то в благодарность ты можешь кое-что для меня сделать. Кое-что мне рассказать.

— Что именно? — говорю я, стараясь придать голосу стальные нотки.

Себастьян делает шаг назад и смотрит мне прямо в глаза. Интересно, когда он стоит на поле с битой в руках, у него такое же сосредоточенное выражение лица? Солнце уже зашло, и теперь один его глаз в тени, а другой попадает под свет уличного фонаря. Он до безобразия красив. Весь будто светится. От его близости мое сердце пропускает удар. Тело предательски сжимается, посылая волну жара в места, игнорировать которые слишком сложно.

— Почему ты сначала согласилась пойти со мной на свидание, а потом передумала?

Прошло уже четыре часа с тех пор, как я пожелал Мии спокойной ночи, но я все еще лежу, уставившись в потолок, и наблюдаю за пауком. Если бы это увидел Купер, то не успокоился бы, пока в комнате не осталось бы и следа членистоногого. Мне же все равно: по крайней мере, с ним не так одиноко.

Стоило догадаться, что я не смогу спать, зная, что Мия у меня дома. Не всегда, но довольно часто я не могу по-настоящему расслабиться. Раньше я думал, что это происходит из-за моих кошмаров, — я боялся их, умоляя мозг не мучить меня, и все равно каждый раз просыпался от собственного сдавленного крика. Но теперь я не уверен: возможно, это просто какая-то химия.

В общем, заснуть я не могу, а из компании у меня — только паук на потолке. Мандаринка спит в комнате Иззи: увязалась за Мией, стоило той только переступить порог.

Она совсем рядом — в спальне прямо за стенкой, наконец-то в безопасности и уже крепко спит. Эта мысль должна бы меня успокоить, но с того момента, как я увидел ее в баре с тем придурком, в моей голове роятся сотни разных мыслей.

Разумеется, я отлично понимаю, что она может делать все, что, черт возьми, придет ей в голову. Я не ее парень и, по существу, никогда им не был.

Но что тогда творилось у меня внутри…

Мне понадобилось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не разбить лицо тому подонку. Будто насмехаясь надо мной, мозг снова вспоминает, как он сжимал рукой ее бедро, сминая платье. Он вел себя так, как будто она вещь, а не живой человек. По ее виду легко угадывалось напряжение. Мия по своей воле оказалась в ситуации, из-за которой могла в худшем случае пострадать, а в лучшем — на следующий день испытала бы отвращение к себе. И все потому, что не смогла умерить свою гордость и принять предложение пожить у меня.

Может, я для нее лишь одна из ее многочисленных интрижек, повторять которую она не планирует? И я ничего для нее не значу?

Я уверен, что это не так, и знаю, что дело не только в сексе. В последнее время между нами что-то изменилось, и я понятия не имею, что именно.

Сон все не идет. Видимо, сегодня я вообще не усну. Я выскальзываю из кровати и направляюсь в ванную. Подставляю лицо под струю холодной воды — как будто, наоборот, пытаюсь проснуться.

Вечером, когда я назвал ей свою «цену» (в ином случае она бы ни за что не приняла мое предложение, и неважно, насколько это было неразумно), она улыбнулась. В составленной мной классификации ее улыбок эта относилась к «маскировочным». Моя смелость застала ее врасплох, но она тут же притворилась, будто ее это не трогает.

— Неужели ты все еще думаешь о той ситуации? — спросила она.

— Уверен, ты тоже.

Солгать снова она не решилась — только коротко кивнула, давая понять, что моя «цена» кажется ей справедливой, и согласилась поехать со мной домой.

Я вытираю лицо полотенцем для рук, впиваясь зубами в нижнюю губу.

Должна быть причина. Это не просто смущение из-за того, что Купер застал нас вдвоем полуголыми. Ч­то-то достаточно веское для того, чтобы она перекинула волосы через плечо и бросила свое «Счастливо оставаться, Каллахан! Я ухожу», как будто спешила скрыться не только от меня, но и от всех, кто был то­гда в этом доме.

Когда мы вошли в дом, я закрыл дверь и повернулся к ней. Мия разглядывала гостиную — в конце концов, с того дня она больше ни разу здесь не была. Ч­то-то неуловимо изменилось в выражении ее лица, когда, увидев Мандаринку, она подняла ее на руки и прижала к себе. Кошка на удивление не выразила никакого неудовольствия — может, почувствовала в Мие подругу Пенни.

— Расскажи мне, — попросил я. — Пожалуйста, Мия.

Она почесала Мандаринку за ухом.

— Ты абсолютно не умеешь заключать сделки.

— Что?

— Я согласилась рассказать тебе правду, но когда — не уточнила. Я могу молчать еще хоть месяц. Или год. Или даже десять.

Я подступил на шаг ближе.

— Мия…

— Не сегодня, Себастьян.

Усталость, с которой она назвала меня по имени — а не по фамилии, как всегда, — отрезвила, и я встал как вкопанный. Она исчезла в комнате моей сестры и закрыла дверь. Стучаться я не стал.

Г­де-то я облажался в тот день. Допустил какую-то ошибку, заставив ее задуматься о том, что могу стать ее парнем — или хотя бы присутствовать в ее жизни. Как только я выясню, что тогда сделал не так, я извинюсь перед ней и попытаюсь любой ценой вернуть ее доверие.

Я давлю тыльными сторонами ладоней на веки до тех пор, пока у меня перед глазами не начинают плясать звезды, а потом тихо выхожу из ванной. Из щели под дверью комнаты моей сестры льется свет.

Мия никогда не оставляет на ночь лампы — значит, тоже не спит.

Мне хочется постучать в дверь, хочется уговорить ее рассказать мне, почему она не пришла на свидание, но я не думаю, что смогу добиться ответа на этот вопрос сегодня, и не чувствую никакого желания снова спорить.

Обычно, когда мне не спится, я спускаюсь на кухню и что-нибудь готовлю, но сегодня мне не хочется, чтобы Мия пришла выяснять, чем таким я занимаюсь, поэтому выбираю ночную пробежку. Вздремну утром — прежде чем отправиться на разогрев перед игрой. Пока я не пропускаю тренировки и не подвожу команду, никому и в голову не придет, что у меня есть какие-то сомнения насчет бейсбола, — так мне и нужно продержаться до конца сезона. Нравится мне это или нет, к середине лета я вступлю в переговоры по поводу своего первого профессионального контракта.

Выскользнув из дома через черный ход, я начинаю свой привычный маршрут и петляю по узким дорожкам спального района Мурбриджа. Я решаю не включать музыку, сосредотачиваясь вместо этого на дыхании, и прислушиваюсь к ритму своих шагов. Редкие фонари оставляют на тротуаре пятна света. Я ускоряю шаг и почти бегу, вспугнув уличную кошку и еще кого-то в кустах.

Поднимаю голову к небу — звезды и полумесяц.

Мия точно знает все эти созвездия.

Шаг.

Она согласилась пойти со мной на ужин.

Шаг.

Я думал, что нравлюсь ей.

Шаг.

Она мне нравится.

Шаг.

Я даже мог бы по-настоящему полюбить ее.

Шаг.

Но она ушла.

Я поворачиваю за угол и вдруг наступаю на что-то скользкое — на листву или какой-то мусор — и падаю на спину прямо на проезжую часть. У меня сбивается дыхание, из глаз брызжут слезы, но все же сквозь кроны деревьев мне удается разглядеть, как мерцает луна. Я остаюсь лежать — поднимаюсь лишь тогда, когда слышу шум подъезжающей машины. Прислоняюсь спиной к ближайшему дереву и пытаюсь отдышаться, царапая ногтями неровную древесную кору и в глубине души надеясь, что загоню пару заноз. Прижимаюсь ушибленным плечом к стволу и наваливаюсь на него всем телом, всецело наслаждаясь болью.

Может, я и впрямь любил ее? Неосознанно, не в полной мере и не так, как это было у моих братьев с их избранницами, но как-то очень похоже. Может, я ошибся, приняв нежность ее прикосновений и поцелуев за подлинные чувства, в то время как это была лишь очередная маска?

Теперь все не так — потому что та дождливая ночь уже не повторится, как и тот ужас, который я испытал, неожиданно оказавшись брошенным в одиночестве, когда она ушла от меня.

Я просто подставил вторую щеку, как это обычно и бывает.

Мия, может, и спит сейчас у меня дома, но она по-прежнему не моя девушка. Никогда ею не была — и не будет.

И если я не придумаю, как заслужить хотя бы ее дружбу, то могу потерять ее навсегда.

Следующим утром я просыпаюсь с набитым кошачьей шерстью ртом.

Мандаринка, довольно сопящая у меня на лице, с тихой покорностью принимает мои попытки подвинуть ее. Не будь эта кошка такой милашкой, я бы подумала, что ночью она просто-напросто пыталась задушить меня. Я снимаю с языка пучок рыжей шерсти. Мне нужна вода. И кофе. И желательно стиратель памяти из «Людей в черном».

И почему я вообще согласилась переночевать у Себастьяна?

Ах да. От отчаяния, точно.

Мне больно находиться в этом доме. Практически каждая вещь в комнате Иззи навевает воспоминания. Вот в этой самой ванной мы с Иззи делали Пенни прическу перед днем рождения Купера, а в кухне этажом ниже Себастьян посмотрел на меня одним из тех взглядов, которые буквально сводят меня с ума… Я тогда чуть не выронила поднос с кексами из рук.

Именно из-за этого позже я согласилась танцевать с Хулио: попросту испугалась, что, проведи я вечер в компании Себастьяна, кто-нибудь да сложит в уме два плюс два — и вся правда всплывет наружу. Но благо­даря моей маленькой хитрости никто ничего не понял, и позже мы с ним закончили вечер в моей комнате — да так, что на следующий день все мои мышцы сладко потягивало. Он трахнул меня сначала прямо у двери, а потом второй раз, уже в постели. Мы были так близки, что я чувствовала себя полностью в его власти — и это давало мне ощущение безопасности. Я то­гда укусила его в плечо, а он рассмеялся и попросил кусать сильнее.

Я закрываю руками лицо — вот бы просто забыть все это.

Пора научиться жить настоящим.

Вода. Кофе.

Но сначала мне нужно сходить в туалет и привести в порядок волосы.

Ванная Иззи вся заставлена косметикой — судя по всему, когда твоя фамилия Каллахан, тебе не обязательно забирать все эти дорогущие пузыречки и баночки с собой на Манхэттен, ведь ты можешь просто купить новые. Умывшись и одевшись, я чувствую се­бя намного лучше. Мне вчера отчаянно требовалось выспаться — и по большей части я с этой задачей справилась. Нужен лишь кофеин, и тогда я смогу заняться программным кодом, который мне прислала Элис. Если повезет, мне, возможно, даже позвонят из общежития.

Я собираю волосы в пучок, беру под мышку ноутбук и, захватив Мандаринку, бесшумно выскальзываю в коридор.

Никого.

Я делаю глубокий вдох. Наверное, Себастьян уже завтракает.

Когда я спускаюсь на первый этаж, становится очевидно, что в доме я одна. В идеально чистой кухне, залитой светом утреннего солнца, стоит тишина. Плед аккуратно сложен на диване. Я выглядываю из-за штор: на подъездной дорожке машины Себастьяна нет. Он явно не шутил, когда сказал, что уйдет рано утром.

Я опускаю Мандаринку на пол. Кошка тут же устремляется к своей миске и начинает с аппетитом поглощать заботливо оставленный хозяином завтрак.

То, что я здесь совсем одна, лишь к лучшему: возможно, мне удастся перенести из машины все вещи, даже не встретившись с ним. А потом я займусь своим факультативным летним проектом под названием «Забыть о Себастьяне Миллере-Каллахане» — ЗОСМК. В НАСА оценили бы эту аббревиатуру. Я придумала ее ночью, когда изо всех сил старалась не думать о том, что он находится в соседней комнате.

С этой самой минуты проект ЗОСМК следует считать официально принятым в работу.

Вот только… что это там на кухонном столе? Неужели записка?

Ну конечно, он оставил мне послание. Поначалу я не могу сдержать улыбки при виде его неровного почерка, но по мере прочтения от улыбки не остается и следа.

Привет, Ди Анджело! Я ушел на тренировку. Капсулы для кофемашины — в шкафу прямо над ней, а твое любимое овсяное молоко — в холодильнике. Я приготовил тебе яблочно-миндальную овсянку — ее ты тоже найдешь в холодильнике. Не забудь добавить корицу.

С.

P. S. Если появится желание прийти на игру, спроси Билли. Я оставлю для тебя билет на имя капитана Кирка4.

P. P. S. Мы просто друзья.

Я несколько раз складываю записку пополам, превращая ее в крошечный квадратик, и осторожно убираю на место. Проект ЗОСМК сам себя не реализует. Ничто так не вызывает у меня желания сбежать, как указания, что мне делать. Если только их не раздают в постели. Он может сколько угодно называть нас друзьями, но мне все предельно ясно. Я никогда не смогу быть ему просто другом, потому что он заслуживает лучшего, чем я. Просто, как дважды два. Если повезет, наши орбиты больше никогда не пересекутся, во имя отношений Пенни и Купера, и однажды он полюбит другую, ту, которая подойдет ему во всех смыслах, а я, отметив, какая они замечательная пара, лишь искренне улыбнусь. Она подружится с Пенни, а я, увидя на «Фейсбуке»^◊5 их счастливые лица на совместных фотографиях, лишь продолжу улыбаться.

Черт, мне очень нужно выпить кофе.

Под гудение кофемашины я достаю из холодильника овсянку и, посыпав ее корицей, ставлю в микроволновку, а затем открываю ноутбук.

Больше работы — меньше глупых мыслей. Хватит все это… мусолить — или как это лучше назвать.

Некоторое время я сижу, бездумно уставившись на строки кода, а потом, не в силах ничего с собой поделать, достаю телефон и открываю мессенджер.

Взглянув на чат с Себастьяном, я ежусь. В последнее время он ничего мне не писал, но до этого я оставила без ответа кучу его сообщений. Мне было ужасно тяжело с ним разговаривать — не тогда, когда это подразумевало бы, что я признаю, насколько ужасно с ним поступила.

Моя любимая часть подготовки к игре — упражнения с битой.

Несмотря на всю мою любовь к бегу (мне и правда очень нравится нестись по полю наперегонки с мячом, отдаляя противника от победы), отбивать я все же люб­лю больше. Я отлично подмечаю траекторию летящего мяча и во время тренировок не пропускаю почти ни одного. Именно этим когда-то был так знаменит мой отец, и теперь, столько лет спустя, каждый тренер, с которым мне доводилось работать, считает своим долгом отметить сходство наших движений: одинаковая позиция ног, одинаковый замах.

Пока Оззи, наш питчер7, славящийся своим крученым, что-то обсуждает с тренером, я схожу со своей позиции отбивающего, сую цепочку с медальоном за па­зуху, надеваю перчатки и постукиваю концом биты по бутсам. Я не суеверен, но все же и у меня есть собственные ритуалы.

Сегодняшняя игра будет удачной — я чувствую это. Питчер Брайантского университета — худший из их игроков. Если я как следует сосредоточусь, то смогу обыграть его и помочь нашей команде подняться со дна турнирной таблицы, где мы прозябаем вот уже пару недель.

Если Мии на матче не будет, то, думаю, это удастся мне без труда.

Тем не менее я все же попросил Билли — работника бейсбольных и софтбольных касс МакКи — придержать один билет для капитана Кирка. Надеюсь, ее это позабавит. Она настолько сильно влюблена в звезды, что я решил: это будет неплохим ходом.

Закончив приготовления, я возвращаюсь на позицию, и меня тут же подзывает тренер Мартин. Он стоит в фаул-зоне и зажимает под мышкой планшет с какими-то записями.

— Каллахан, подойди на два слова.

Оззи бросает на меня озадаченный взгляд — я пожимаю плечами и подбегаю к тренеру. Место отбивающего тут же занимает Хантер.

Я поправляю бейсболку, чтобы солнце не светило мне в глаза.

— Да?

Я восхищаюсь тренером Мартином с первой нашей встречи. Он из тех, кто провел на бейсбольном поле всю жизнь, не потеряв ни капли энтузиазма и не обращая внимания на тех, кто говорит, что любимая игра американцев слишком медленная, слишком скучная и слишком спокойная. Когда Купер решил заняться хоккеем в МакКи (точнее, когда так решил Ричард, предложив ему на выбор несколько хороших команд), мне показалось разумным пойти учиться туда же, куда и он. К счастью, в МакКи, помимо хоккейной, была и неплохая бейсбольная команда. В прошлом сезоне — как, впрочем, и в нынешнем — мы выступили просто ужасно, но отнюдь не из-за недостатка у тренера Мартина профессионализма. Порой удача играет в спорте бо́льшую роль, чем нам хочется верить. Иногда, как бы сильно ты ни старался, соперник просто оказывается сильнее.

Тренер внимательно смотрит на меня, поглаживая свою козлиную бородку темно-коричневой обветренной рукой.

— Пора нам с тобой потолковать о драфте.

Ему так и не удалось попасть в Главную лигу. Он долгое время играл в Малой, в составе «Доджерс», но потом получил серьезную травму, которая положила конец его спортивной карьере, и стал тренером. Уж ему-то отлично известно, насколько тяжело достигнуть вершин в бейсболе.

Я опираюсь на биту и киваю.

— Хорошо.

— План был в том, — говорит тренер, — чтобы дать тебе время на раздумья. Но сегодня утром мне позвонили из редакции «Спортсмена».

Вот черт. Я так и не ответил им, но, судя по тому, что они уже связались с тренером, следующими в этом списке будут Сандра и Ричард. В конце концов, Ричард и сам давал журналу интервью, когда уходил из Нацио­нальной футбольной лиги. Сандра тогда ужасно пере­нервничала: для семейной фотосессии к нам в дом приехала целая команда декораторов.

— И?

— Они думают о драфте то же, что и я. Наконец настало время сына Джейка Миллера.

— Да, сэр.

— Хочешь, я поговорю с журналисткой сам? — спрашивает тренер, пронизывая меня серьезным взглядом. — Она сказала, что ты ей ничего не ответил.

— Она писала мне, да. Я просто… просто не знал, что сказать.

Тренер кивает.

— Она наверняка будет расспрашивать о твоем отце.

Вот уже много лет меня засыпают вопросами о нем, но в большинстве случаев Ричарду и Сандре удавалось оградить меня от этого. Меня приглашали на съемки документального фильма — что-то вроде рассказа о «Цинциннати Редс» и легендах бейсбола. Подростком я дал одно интервью: тем летом мне исполнилось шестнадцать, «Редс» убирали командный номер моего отца и хотели, чтобы я присутствовал на церемонии… Но все это казалось мне таким странным. Мысль о том, что кто-то снова хочет покопаться в моей памяти, вызывает у меня дрожь. Тихий внутренний голосок — несмолкающий и невероятно упрямый — продолжает нашептывать мне сомнения относительно бейсбольной карьеры.

Но я не давал ему на это права. Я прирожденный бейсболист — и точка.

— Наверное, сэр.

— В­ообще-то я не обязан с ней разговаривать: она хотела услышать именно тебя. Но я только рад рассказать всем о твоих талантах и пойму, если ты предпочтешь не давать этого интервью. Отборочные отборочными, но, пока я твой тренер, ты под моей защитой.

Я сглатываю вставший в горле комок. В такие моменты тренер ужасно напоминает Ричарда, который буквально мне как отец.

Всякий разговор с Ричардом о бейсболе перекликается (пусть и не так явно, но все-таки ощутимо) с тем, как я говорил о спорте со своим отцом. Он старался не пропускать мои игры, хотя и был в постоянных разъездах. Профессиональный бейсбол требует от игрока очень многого. Когда это становится твоей работой, жизнь превращается в вечную тренировку: с начала весны и до конца игрового сезона ты на поле практически без перерыва.

— Спасибо, — только и могу сказать я.

Тренер сжимает мое плечо своей широкой ладонью и говорит:

— Почему бы тебе не связаться с журналисткой самому? Там и решишь. Да и Ричард наверняка сможет дать тебе хороший совет.

— Чего у Ричарда всегда хоть отбавляй, так это советов, — с ухмылкой отвечаю я.

Тренер смеется.

— Хороший ты парень, Каллахан. Проведи пока пару упражнений вне поля, а потом начнем общий разогрев.

Если мне не изменяет память, Себастьян не просил меня «чувствовать себя как дома».

Но в то же время обратного он тоже не говорил. А Иззи, когда мы разговаривали по телефону, сердечно заверила меня, что будет только рада, если я сделаю следующее: воспользуюсь ее косметикой; посмотрю все, что захочу, под общим стриминговым аккаунтом Каллаханов; поиграю в приставку Себастьяна; пере­сплю с ее братом; возьму смесь для брауни и заготовки для коктейлей, которые она оставила в кладовке; полистаю непристойные любовные романы, которые они с Пенни уже зачитали до дыр; спою в караоке — то, что она сама делала не раз, иногда — в компании крайне нетрезвого Джеймса Каллахана; как следует порыдаю над «Дневником памяти»8; и — об этом она упомянула дважды — пересплю с ее братом.

Я открываю холодильник и хмуро изучаю его содержимое. Да я скорее обопьюсь коктейлей и спою в караоке все песни ABBA, чем снова лягу в постель с Себастьяном! Я даже готова позволить Иззи снять все это на видео, лишь бы больше никогда не видеть его смазливую физиономию.

Мне на глаза попадается упаковка яиц и немного бекона. Несмотря на нескончаемые попытки мамы, бабули и многочисленных тетушек научить меня го­товить, на кухне я полный ноль. Для готовки мне недо­стает терпения — так два года назад сказала мама, когда я почти до углей сожгла рождественского сибаса, — и в целом мои кулинарные «шедевры» обычно ока­зываются весьма посредственными на вкус. Однако уж с яйцами-то я справлюсь: даже мне под силу пожарить яичницу с беконом.

У меня в животе громко урчит. Я просидела за ноут­буком до последнего, и мне пришлось бежать в планетарий голодной. Там был автомат со снеками, но в нем оставались только чипсы со вкусом соли, поэтому я просто выпила воды и, читая лекцию, изо всех сил старалась не обращать внимания на посасывание в пустом желудке. Послушать меня пришло довольно много людей, в основном стариков — по субботам им зачастую совсем нечем заняться, так что они стараются посещать какие-нибудь интересные места вроде плане­тария.

Мне удалось сдержаться и не заглянуть на бейсбольное поле — настоящий повод для гордости. Надеюсь, когда Себастьян вернется, я уже буду отдыхать в комнате Иззи. Возможно, даже почитаю какой-нибудь любовный роман.

Я включаю плиту и, когда конфорка озаряется синим пламенем, ставлю на нее сковороду с беконом.

Вдруг, начитавшись романов, я захочу немного побаловаться? Пожалуй, стоит заняться чтением до того, как вернется Себастьян. Я смотрю на часы. Что ж, время еще есть. Мне нужно как-то снять напряжение… Работать у него в доме невероятно приятно, вот только, находясь здесь, я никак не могу выбросить его из головы. К сожалению, после потопа в общежитии мой любимый вибратор уже ни на что не годен, но я что-нибудь придумаю.

В тот день, на который Себастьян назначил свидание, я честно хотела прийти в ресторан, хоть мы на тот момент и не разговаривали целую неделю. Я даже купила новое платье: темно-зеленый цвет и элегантный покрой отлично подчеркивали мою фигуру. Накрасилась и завила волосы, но… так и не смогла решиться на этот шаг. Я не хотела прийти и увидеть, что его там нет; не понимала, что мне нужно.

Что вообще люди делают на свидании? О чем говорят? Ярлык «свидание» будто делает все происходящее странным и неестественным. Ведь настоящие отношения — это не только страстные ночи вместе, так как же Себастьян понял, что они ему нужны?

Я принюхиваюсь. Совсем не похоже на аппетитный запах поджаренного бекона.

Я сожгла его.

Вот черт.

— Мия? — зовет меня Себастьян.

И в эту же самую секунду срабатывает пожарная сигнализация.

От пронзительного писка я стискиваю зубы. Спешу выключить огонь, но случайно задеваю рукой горячую сковороду и больно обжигаю пальцы.

На кухню, не разувшись и все еще со спортивной сумкой наперевес, вбегает Себастьян. При виде меня у него вырывается ругательство — глаза широко распахнуты, снова до идиотизма нелепое выражение лица. Я сжимаю зубы так сильно, что мне кажется, будто они вот-вот сотрутся в порошок. Он снимает с плиты злополучную сковороду, включает вытяжку и с решительным видом подталкивает меня к раковине.

Он включает холодную воду и нежно подставляет под нее мою обожженную руку. Мне хочется вскрикнуть от неожиданной острой боли, но я нахожу в себе силы сдержаться.

— Держи под водой, — командует Себастьян.

Он распахивает кухонную дверь, потом берет со стола какую-то папку и машет ею, разгоняя дым под пожарным датчиком, пока сигнализация не умолкает. Дыма не так много, но я все равно закашливаюсь. Мое сердце замирает от его небрежно брошенной фразы. Свободная рука предательски сжимает столеш­ницу.

Сначала потоп. Теперь это. Наверное, он думает, что я совсем ни на что не способна. Хочется что-нибудь пнуть. Я никогда не строила из себя попавшую в беду принцессу, но в итоге за последние пару дней ему уже второй раз приходится меня спасать — а мы ведь даже не друзья.

Себастьян поворачивается ко мне, сохраняя все то же напряженное выражение лица. Я пытаюсь угадать, чем оно вызвано: гневом или беспокойством? Надеюсь, все же гневом: он быстрее рассеивается.

— С тобой все в порядке?

— В порядке, — хмуро отвечаю я.

Он смотрит на подгоревший бекон.

— Ты его дотла спалила.

— У меня… — начинаю я, запинаясь, но потом все же беру себя в руки. — Я отвлеклась. Извини.

Он достает из морозилки пакет со льдом и заворачивает его в кухонное полотенце.

— Вот. Садись.

— Все не так плохо.

— Ты же не хочешь, чтобы там появился волдырь? — говорит он. — Бери.

Я бросаю на него пытливый взгляд. Вспоминает ли он сейчас тот вечер после драки в баре, когда он пришел ко мне весь в синяках и предлагать лед пришлось мне? Той ночью он трахал меня так нежно и медленно, что это перечеркнуло предшествующую ссору. Его прикосновения были такими мягкими, что у меня в голове не укладывалось, как те же самые руки пару часов назад могли наносить кому-то удары, хотя я видела это собственными глазами. Он тогда защищал Пенни и Купера — и меня.

Я подавляю желание вывалить на него весь этот поток запутанных мыслей и беру из его рук лед. Со своего места на барном стуле у кухонного острова я молча наблюдаю, как он выбрасывает испорченный бекон, моет сковороду, протирает ее и ставит обратно на плиту.

— Ты не обязан все это делать, — говорю я, когда он накладывает новые ломтики бекона.

— Не хочу, чтобы ты голодала, — отвечает Себастьян. — Ты ведь сегодня, кроме овсянки, ничего больше не ела, верно?

Я выпрямляюсь.

— Это не твое дело.

— Значит, я угадал.

Он достает пиво из холодильника, открывает его одной рукой — это простое небрежное движение кажется мне настолько сексуальным, что я начинаю беззастенчиво пялиться, — и выпивает половину за раз.

— Я же знаю, что с тобой бывает, когда у тебя включается «рабочий режим». Я бы мог спокойно бросать у тебя перед носом бейсбольные мячи, и, готов поспорить, ты бы ничего не заметила, не попади я в тебя.

Я закатываю глаза, но все же принимаю банку пива, которую он мне протягивает.

— Ты бы так не сделал.

— Не сделал бы, — соглашается Себастьян, снова поворачиваясь к плите.

Он явно уделяет бекону намного больше внимания, чем я до этого. Себастьян достает миску, разбивает в нее несколько яиц, сыплет немного соли, черного перца и паприки и перемешивает. Затем открывает холодильник и, взяв оттуда тертый сыр чеддер и сметану, добавляет их к яичной смеси. Я знаю, что пялюсь на него во все глаза, но ничего не могу с собой поделать: все его движения настолько размеренны и умелы, что я даже начинаю немного завидовать. Похоже на то, как моя бабуля порхает по кухне, точно моряк — по палубе.

— А зачем сметана? — спрашиваю я.

— Придает приятный привкус, — отвечает Себастьян. — И добавляет воздушности.

— Никогда не пробовала жарить бекон по такому рецепту.

— Иззи его просто обожает.

— Я разговаривала с ней утром. — Я тереблю кухонное полотенце, в то время как он зажигает еще одну конфорку, достает вторую сковороду и попутно переворачивает подрумянившийся бекон. Кухню наполняет невероятный аромат (а не запах гари), и вместе с легким ночным воздухом, просочившимся через заднюю дверь, приходит ощущение дома. — Она предложила мне напиться и спеть в караоке, как ваш брат.

Себастьян улыбается, и от этой улыбки его красивое лицо становится еще прекраснее — настолько, что у меня перехватывает дыхание.

— Да уж, это было что-то, — говорит он. — Я знаю, ты видела Джеймса всего один раз, но, поверь мне, он почти не пьет, а когда пьет, начинается настоящая вечеринка.

Я делаю глоток пива.

— А я-то думала — приготовлю завтрак на ужин.

— Бекон нельзя жарить на сильном огне — сожжешь. — Себастьян выкладывает несколько идеальных хрустящих кусочков на накрытую бумажным полотенцем тарелку, а затем выливает яйца на вторую сковороду. Его голос звучит тепло, как будто он уже говорил это кому-то раньше. Готова поспорить, что Иззи.

— Себастьян…

Он оглядывается через плечо, помешивая при этом яйца лопаткой. Его волосы слегка влажные: видимо, он успел принять душ после игры.

Я облизываю губы.

— Вы победили?

Выражение его лица становится мрачным.

— Нет. Брайантцы обыграли нас в дополнительных иннингах.

— Жаль.

Себастьян моргает, и разочарованное выражение тут же улетучивается. Он пожимает плечами.

— У нашей команды сейчас не лучший период.

Через несколько минут он ставит передо мной тарелку: пышный омлет с паприкой, два кусочка идеально румяного бекона и тосты с маслом.

— Давай поедим во дворе, — предлагает он. — Сегодня такой хороший вечер.

Я иду за Себастьяном на улицу, стараясь не обращать внимания на боль в руке — как и на желание отблагодарить его поцелуем, а не только словами.

У кострища стоит небольшой стол с несколькими стульями. Я сажусь напротив Себастьяна и сразу смотрю на небо — но сегодня слишком облачно. Едва можно рассмотреть луну, хотя полнолуние всего через пару дней. Теплый ветерок нежно шуршит кронами деревьев, где-то вдалеке кричит птица.

Я кладу в рот кусочек омлета — и стону от удовольствия.

Так вот каким должен быть на вкус настоящий омлет. Матерь Божья. Себастьян, явно польщенный, расплывается в улыбке. Он был прав: сметана придает яйцам невероятный вкус. Я стараюсь не есть как варвар, но из-за голода это удается мне с трудом. Себастьян ест так же быстро, как и я, и затем, разделавшись со своей порцией, отправляется в дом за добавкой пива.

В тишине мне настолько комфортно, насколько это вообще возможно. Я практически полностью расслаб­ляюсь на свежем воздухе, ощущая терпкий вкус пива на языке. Себастьян сидит напротив, держа свою бутылку за горлышко.

Все это кажется мне таким… приятным. Даже естественным. Будто мы с ним договорились об этом ужине еще утром, будто перед тем, как вернуться в дом, он поцелует меня.

Я мысленно одергиваю себя. Я позаботилась о том, чтобы все это было невозможно, и единственная причина, по которой я сейчас здесь, — это поразительная доброта Себастьяна. Вот и все. Чем скорее я в это по­верю, тем быстрее перестану жить прошлым и смогу сосредоточиться на действительно важных вещах — на астрономии и своем будущем, а не на парне, который сидит сейчас напротив меня. Совсем скоро он станет профессиональным бейсболистом, и ему нужна девушка, для которой это будет так же важно, как и для него самого.

— Наверное, в этом году подняться наверх турнирной таблицы у нас не выйдет, — вздыхает Себастьян.

От неожиданности я вздрагиваю.

— Мне жаль.

— Много промахов. В целом команда у нас сильная, но вот отбивающие подводят. — Он крепче сжимает бутылку пива. — И я в том числе.

— У тебя же скоро драфт, верно?

Себастьян кивает:

— В июле.

— Может, дело в том, что ты слишком из-за этого нервничаешь?

— Может. Кто бы, черт возьми, знал. — Он легонько встряхивает головой.

Когда он сглатывает, я наблюдаю, как подрагивает его кадык.

Себастьян, о чем-то задумавшись, издает короткий смешок и ставит пиво на стол.

— Мия, что я такого сделал?

Я замираю, не успев поднести свою бутылку к губам.

— Ты о чем?

— Ты знаешь о чем. Я тебя чем-то расстроил? Или обидел? Что я такого сделал, что теперь ты меня к себе не подпускаешь?

— Ничего, совсем ничего.

Он наклоняется ко мне — так близко, что наши колени почти соприкасаются. И я снова тону в его глазах. Даже в почти полной темноте, нарушаемой лишь мягким светом из кухни, они выглядят прекрасно глубокими. Мы с ним будто одни в целом мире. Я знаю, что все студенты, живущие по соседству, на лето разъехались по домам, и сейчас, когда часы уже давно пробили полночь, не спим лишь мы с Себастьяном.

— Ты обещала рассказать мне.

Неожиданный порыв прохладного ночного ветра заставляет меня поежиться. Он взъерошивает волосы Себастьяна, но тот лишь продолжает молча смотреть на меня. Может, его и усыновили, но в нем ощущается та же напряженность, что и в Купере. Каллаханы всегда будто наэлектризованы. Я чувствую, что меня тянет к нему, и сопротивляться этому я не в силах. Если он Солнце, то я — попавшая на его орбиту планета, сгорающая от этой неосторожной близости.

— Ты меня не обидел, — говорю я, прикусывая щеку. — Я просто… не могу.

— Чушь собачья! — Он кладет ладонь мне на колено — осторожный, расчетливый жест.

От этого легкого касания мой желудок сжимается. Я чувствую тепло его руки на своем замерзшем колене даже через плотную ткань легинсов. Было бы еще теп­лее, если бы он дотронулся прямо до кожи… А если бы он скользнул пальцами немного выше, то оказался бы в опасной близости к той части меня, которая прямо сейчас буквально умоляет поддаться искушению.

— Ведь ты тогда верила мне… Верила в нас. Скажи мне, что изменилось?

Ничего не изменилось. Я лишь ушла прежде, чем успело произойти что-то ужасное. Прежде, чем осо­знала, что это ранит меня намного сильнее, чем одинокая ночь за запертой дверью в комнате Иззи.

Себастьян так близко… Мне так хочется его тепла. Я наклоняюсь к нему и в глубине души испытываю удовлетворение, услышав, что на секунду его дыхание сбивается.

Я запросто могла бы поцеловать его.

Вдруг он отстраняется и встает со стула. Меня наполняет холодное разочарование, будто мне в лицо плеснули ледяной водой, но я молча следую его примеру.

— Спокойной ночи, Мия, — говорит он. — И береги свою руку.

Его голос звучит мягко, хотя Себастьян имеет полное право разозлиться. В этом весь он… Себастьян, к которому у меня невольно крепнут чувства и от которого мне следует держаться подальше. Отлично. Он понимает. Хорошо.

С моих губ готовы сорваться тысячи разных слов, но в итоге мне удается выдавить лишь:

— Спокойной ночи, Себастьян.

На следующее утро я торопливо выбегаю из своей комнаты, на ходу натягивая рубашку. Пожелав вчера Мие спокойной ночи, я все испортил: между нами явно что-то назревало — хорошее или не очень. Я упустил момент, потому что невероятно хотел спать… Да так, что утром не услышал ни одного будильника и теперь опаздываю на тренировку. Мне следовало выйти из дома еще десять минут назад, но я все еще хожу по комнатам в поисках кошки. Ее нигде нет.

Ну не могла же она, черт возьми, потеряться!

— Мандаринка! — в который раз зову я. — Ну где же ты?

Мия уже не спит: когда я шел в ванную и обратно, в ее комнате слышалось какое-то движение. Возможно, кошка провела всю ночь с ней, и мне не придется отвечать за пропажу животного, к которому так привязан мой брат: сила любви Купера к Мандаринке уступает лишь его любви к Пенни. К тому же я тоже люблю эту кошку — хоть она и норовит при каждом удобном случае ткнуться пушистой задницей мне прямо в лицо.

Я уже осмотрел весь первый этаж и свою ванную, но там ее нет. В комнате Купера — тоже. А это означает, что единственное место, где она может быть, — это спальня Иззи.

Я стучу в дверь.

— Мия! Мандаринка у тебя?

Она что-то говорит в ответ, но слышно ее плохо — возможно, она в ванной. Я осторожно нажимаю на дверную ручку — она поддается — и открываю дверь.

— Ты не ви…

— Выметайся! — взвизгивает Мия.

От неожиданности я буквально прирастаю к месту: Мия Ди Анджело стоит в комнате моей сестры абсолютно голая, с одним лишь полотенцем на голове.

Г­де-то глубоко внутри меня расцветает боль — такая сильная, что перед глазами начинают плясать звезды. Я не видел ее прекрасного тела уже много долгих недель, поэтому теперь несколько мгновений беззастенчиво пожираю ее глазами. Плавная линия живота, широкие бедра, восхитительно полные груди, небольшое родимое пятнышко на ребрах… Все это обрушивает на меня поток воспоминаний: как я обнимал ее за талию; как она прерывисто выдыхала, когда я посасывал ее дерзко торчащие соски; как я наслаждался ее вкусом, насыщенным и слегка солоноватым; как она улыбалась, когда я покусывал ее за внутреннюю часть бедра; как я целовал ее, зарываясь руками в мягкие темные волосы, прежде чем мы оба падали без сил.

Как же я скучаю по ней.

Сердце бешено колотится в груди, страдая оттого, что я не могу прижать ее к себе — так крепко, чтобы ритмы нашего сердцебиения слились в один. Мне не хватает ее тела, не хватает привилегии исследовать его руками и языком, но больше всего я скучаю по ней: по ее язвительности, по ее уму и сильнее всего — по ее огню.

Несмотря на то что впервые мы переспали лишь в январе, чувства между нами зародились в тот самый день, когда я увидел ее в кинотеатре прошлой осенью. Купер тогда заметил Пенни в очереди на фильм и подошел поговорить. Мы с Мией вместе наблюдали, как наши друзья наслаждаются флиртом, а потом она вдруг подарила мне тот невероятный взгляд, от которого все мои чувства обострились. В последнее время мы с ней почти не виделись, но на этой тоскливой «диете» моя влюбленность лишь окрепла, прочно укоренившись в сердце.

На меня вдруг обрушивается реальность. Друзья не должны видеть друг друга голыми — разве что Мие вдруг чудесным образом захотелось бы, чтобы я полюбовался ею. Значит, каждая секунда, которую я провожу, наслаждаясь видом ее великолепного тела, — это бессовестное вторжение в ее личные границы.

Я судорожно сглатываю и отворачиваюсь.

Мы лишь друзья. Продолжай мы в том же духе, и мне не удастся уверить в этом ни себя, ни ее.

— Какого черта ты тут забыл?! — требовательно спрашивает Мия.

— Искал Мандаринку.

— А разве она не с тобой?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не оглянуться через плечо.

— Нет. Я думал, она у тебя.

— Нет, — отвечает Мия.

Вот дерьмо… Я снова поворачиваюсь и вижу, что она успела завернуться в полотенце. Ее лицо все еще выражает раздражение, но теперь от новости, что Мандаринка пропала, на нем появляется еще и беспокойство.

— Подожди меня. Я оденусь и помогу тебе найти ее, — тут же добавляет Мия.

— Куп убьет меня, если с этой кошкой что-нибудь случится.

Мия фыркает, затем берет с кровати какую-то одеж­ду и направляется в ванную.

— А Пенни убьет меня, — говорит она. — Если ты ничего не говорил обо мне Куперу, то она даже не знает, что я сейчас здесь.

Пока она одевается, я осматриваю комнату, но ни среди кучи декоративных подушек, ни в шкафу с одеждой Мандаринки нет. Под кроватью тоже пусто. Потирая шею, я обвожу взглядом комнату, готовый заметить любой проблеск рыжего меха.

Мия появляется из ванной в обтягивающих джинсах и укороченной футболке, из-под которой выглядывает ее соблазнительный животик. Когда она проходит мимо, до меня доносится нежный манящий аромат жасмина.

— Ты ее сегодня вообще не видел? — спрашивает Мия, надевая кожаные босоножки.

Я отрицательно качаю головой и спускаюсь за ней на первый этаж.

— Нет. Ни внизу, ни наверху. И к еде она не притронулась.

— Вот черт! — срывается с губ Мии. Она запускает пальцы в свои темные волосы. — Думаешь, вчера вечером она могла выбежать на улицу?

— Наверное, — неохотно признаю я, хотя от этой мысли меня буквально передергивает. Веселый же разговор мне предстоит с братом: «Ну что, как там поездка? Кстати, ваша кошка сбежала и теперь гуляет по улицам Мурбриджа сама по себе».

Мы зовем Мандаринку, заглядывая в каждую комнату, снова и снова проверяя все шкафы и даже перетряхивая корзину для белья. Ее нет в душе, нет за небольшим двухместным диванчиком у окна, нет перед телевизором в кроватке в виде замка (Иззи настаивала, что ей это нужно).

Мия вдруг выпрямляется и мрачно смотрит на меня.

— Нужно проверить во дворе.

Я хватаю кошачьи лакомства, и мы вместе выходим на улицу. Утренний воздух пахнет жимолостью. Несмотря на ранний час, я понимаю, что день снова будет жарким. Мы обследуем двор, заглядывая под каждый куст и каждое дерево, и даже проверяем костровую яму. Я стою на коленях и, весь испачканный в грязи, пытаюсь заглянуть под стул, когда откуда-то сбоку вдруг раздается голос Мии.

— Себ! — зовет она. — Вон там.

Я перевожу взгляд на высокое старое дерево с пышными корявыми ветвями. На одной из таких ветвей сидит Мандаринка и наблюдает за нами немигающим взглядом. Она явно раздражена нашим присутствием — как будто ночь на дереве не доставила ей никаких неудобств.

Я испытываю сильное облегчение. Какое счастье, что она здесь: не сбежала и не попала под машину! Я отряхиваю грязь с колен.

— Как она вообще туда попала?

— Наверное, выскользнула из дома, когда мы выносили еду, — хмурится Мия. — Как думаешь, она спустится сама? Или нам придется вызвать пожарных?

— Вообще не уверен, что так на самом деле поступают в подобных случаях. Мне кажется, такое бывает только в кино. — Я подхожу к дереву и задумчиво смотрю вверх. — Наверное, рано или поздно она спрыгнет, но, думаю, это не совсем безопасно. Подожди здесь, я пойду поищу лестницу.

По пути в гараж я проверяю телефон — куча сообщений от Хантера, но, к счастью, ни одного от тренера Мартина.

— Завтра, пожалуйста, не опаздывай, Мия, — говорит Элис, проходя мимо моего рабочего стола. — Это задание нужно выполнить как можно скорее.

Я вытаскиваю из ушей наушники и смотрю на нее. Когда мне нужно сосредоточиться на работе, я стараюсь максимально оградить себя от внешнего мира: включаю рок, ставлю телефон на беззвучный режим и собираю волосы в пучок.

Элис берет под мышку планшет с бумагами и поправляет свой идеальный розовый боб9.

— Прием, говорит Земля! — Она смеется над собственной глупой шуткой. — Мия, ты меня слышишь?

— Да, — отвечаю я, морщась и потирая лоб. — Извини, такое больше не повторится. Я же говорю, у меня просто спусти…

— Мне все равно, что у тебя случилось, — перебивает она. — Ты не обижайся, но оправдания меня не интересуют.

Я изо всех сил стараюсь скрыть свое раздражение. Сегодняшний день не заладился с самого утра… Я все еще чувствую приятную тяжесть тела Себастьяна, прижимающего меня к земле, хотя прошло уже несколько часов. Стоит мне отвлечься от работы даже на секунду, все мои мысли вытесняет лишь одна. Когда я вырывалась из его объятий, я ощутила всю силу его желания, да и сама в тот момент была настолько возбуждена, что не помню, как доехала до университета.

Если бы он не заговорил о дружбе, я бы набросилась на него прямо там, во дворе.

— Конечно, понимаю, — отвечаю я, пытаясь не думать о том, как приятно было бы проткнуть ее карандашом. Что ж, по крайне мере, она не догадывается о настоящей причине моего опоздания. — Еще раз извини.

— Когда я говорю, что ты должна быть на своем месте и заниматься работой, постарайся так и делать, — продолжает Элис. — Беатрис тебя, может, и любит, но ты всего лишь обычная студентка. Отвечаю за тебя я, и мне не хочется, чтобы из-за тебя обо мне плохо думали.

Она снова смеется. Я молча смотрю на нее, не понимая, говорит ли она серьезно или у нее просто ужасное чувство юмора. Конечно, сейчас, когда Элис пишет кандидатскую диссертацию, у нее немало забот, но ведь и у меня тоже. Работа в лаборатории много для меня значит.

Я была уверена, что она проявит ко мне дружелюбие, ведь, помимо профессора Санторо, мы с ней здесь единственные женщины, но она ведет себя так же, как и студенты-парни, которые только и мечтают, как бы попасть в Space-X10. Иными словами — как полная идиотка.

— Да, конечно, — говорю я, чтобы заполнить неловкую паузу. — Я, пожалуй, вернусь к работе. Если понадоблюсь — зови.

Она уходит, и я облегченно выдыхаю и поправляю пучок.

Неужели так будет продолжаться все лето? Пожалуй, следует снизить планку своих ожиданий. Когда я сама стану аспиранткой, то постараюсь обращаться со студентами как можно мягче. В конце концов, мы ведь все трудимся на благо общей цели.

Я перевожу взгляд на монитор компьютера, но никак не могу сосредоточиться, потому что взвинчена до предела. Легкая боль в обожженной руке (к счастью, обошлось без волдыря) снова напоминает мне о Себастьяне. Ужинать с ним было так приятно — по крайней мере до тех пор, пока все не пошло наперекосяк. У меня в голове до сих пор звучит его тихое: «Спокойной ночи».

Что же он однажды уже говорил мне с такой интонацией?

Хорошая девочка, Мия. Мой ангел.

Да уж, пока что я ни капли не преуспела в реализации проекта ЗОСМК.

Я не понимаю, почему он вдруг так зациклился на мысли о том, что мы должны быть друзьями. Ведь «друзья» — это такой же ярлык, словно некое обещание, которое я не смогу выполнить. Мне казалось, что он должен был возненавидеть меня, ведь я обманула его надежды, не сдержала слово. Он имеет полное право вычеркнуть меня из своей жизни, но все же последние пару дней он постоянно рядом.

Экран моего телефона загорается, и я не могу не посмотреть на него, когда замечаю имя Себастьяна.

— Конечно, мы заранее сообщим вам, что именно решим опубликовать. Нам интересна ваша история: как вы жили все эти годы в семье Каллаханов, как готовились стать профессиональным бейсболистом — любые детали.

Репортерша «Спортсмена» Зои Андерс не замолкает ни на минуту. Мне казалось, что разговаривать по видео будет менее неловко, чем просто по телефону, но в итоге на протяжении всего звонка я не произнес почти ни единого слова, ограничиваясь лишь кивками и односложными ответами. Зои, кажется, знает обо мне столько, что могла бы написать статью даже без моего участия. У нее уже есть готовый план: она хочет рассказать миру о том, как воспоминания об отце повлияли на мой стиль игры.

— Ну, что думаете? — наконец спрашивает она, растягивая рот в широкой улыбке.

Я думаю лишь о том, что меня слегка подташнивает. Я устал после сегодняшней игры: она была довольно напряженной, но, к счастью, мы победили. Рассуж­дения о моем прошлом и будущем сейчас очень не­кстати.

— Звучит… впечатляюще.

Зои издает короткий смешок.

— Себастьян, это лишь крохотная часть той славы, которая вас ждет. По прогнозам, вы не задержитесь в низшей лиге дольше, чем на два года.

Мне хочется просто взять и захлопнуть ноутбук. В подростковом возрасте было легко не думать о будущем, не замечать среди болельщиков назойливых репортеров, заявившихся на игру что-нибудь разнюхать о моей жизни, и игнорировать людей, которые видели во мне только Джейка Миллера, а не его сына.

Теперь же, когда последний год моей спокойной студенческой жизни подходит к концу, я не могу не думать о том, что скоро окажусь связанным контрактом с каким-нибудь бейсбольным клубом и стану известным человеком, публичной личностью. Мне придется постоянно носить маску. Как Джеймс. У него есть две версии личности: та, которая знакома мне, его брату и другу, и та, которую видят футбольные фанаты. Даже если допустить, что я смогу оградить себя от навязчивых журналистов, Зои все же кое в чем права: нынешний интерес прессы — это лишь начало. Чем дальше, тем больше чужих ожиданий, интереса и разговоров мне придется выносить. Если я попаду в Главную лигу, но не добьюсь успеха, то всех разочарую, а если добьюсь, то окажусь в самом центре всеобщего внимания и стану национальной легендой, как Майк Траут или Аарон Джадж, и тогда мое имя будут знать не только любители бейсбола, но и вообще все вокруг.

Судя по блеску в глазах Зои, она не прочь возвести меня на пьедестал уже сейчас. В конце концов, статьи, в которых фигурирует имя Ричарда Каллахана, всегда находят огромный отклик читателей.

Хотя от этих мыслей у меня по спине бегут мурашки, вести себя словно трус мне не хочется. Я не хочу звонить Ричарду и просить его сделать так, чтобы вместо этой статьи опубликовали какую-нибудь другую, в которой не было бы ни слова обо мне. Ричард прав: кто, как не я, должен защищать память о моем отце?

— Может быть, — соглашаюсь я. — Меня не особо заботит, через сколько лет я смогу пробиться в Главную лигу.

Зои тут же с любопытством подается вперед:

— Ваши карьерные планы изменились?

Интересно, как бы она отреагировала, если бы я признался, что так оно и есть? Наверное, сразу со­образила бы, что ей подвернулась возможность рас­копать гораздо более крупную сенсацию, чем она планировала, и засыпала бы меня вопросами. Сын, послушно идущий по стопам трагически погибшего отца, — это, конечно, хорошо, но как насчет кардинальной смены деятельности?

Хотя этого, конечно, не случится. Отказавшись от того единственного, к чему у меня всегда были способности, я выставил бы себя полным идиотом. Да и нет у меня никакого другого плана. Мне действительно нравится готовить, но ведь это не значит, что я смогу стать новым Гордоном Рамзи12, — тут мне от себя ожидать нечего.

— Нет, — отвечаю я. — Конечно, нет.

— Я буду присутствовать на матче против команды Бингемтона. Вы не возражаете? Мне нужно будет провести несколько интервью по телефону, но также я хотела бы поговорить с вами лично. Я приеду в сопровождении всей своей команды, так что мы сможем заодно провести и фотосессию.

Я вежливо улыбаюсь, хотя на душе у меня кошки скребут.

— Кажется, вы еще что-то говорили о видеосъемке?

— Этим займемся в другой раз. Надеюсь, ближе к драфту у вас получится заглянуть к нам в студию.

Только этого не хватало.

— Да, буду рад, — говорю я.

— Отлично. Мой ассистент сообщит вам детали в электронном письме.

Когда Зои заканчивает звонок, я прячу лицо в ладони. Интервью. Фотосессия. Видеосъемка. Меня и по отдельности-то все это не радует, но вместе? Настоящая пытка. К тому же я не очень силен в пересказе своей жизни и описании заслуг. Вот бы Зои ограничилась парой кадров, сделанных во время матча, и оставила меня в покое…

По крайней мере, у меня на сегодня есть еще кое-какое дело: я обещал Мие приготовить курицу скар­париелло.

От отца мне досталась любовь к бейсболу, а от матери — к кулинарии. Я отлично помню, как в детстве помогал ей раскатывать тесто или мариновать курицу, осторожно стоя рядом с ней на специальной табуреточке. Она всегда была рада разделить со мной эти моменты, даже когда я был совсем крохой: подробно объясняла каждый шаг и рассказывала, как придать блюду уникальный вкус. Меня до сих пор восхищает возможность создать что-то новое, лишь немного изменив оригинальный рецепт. Я никогда не считал себя художником, но готовка кажется мне своеобразным искусством — той его разновидностью, которая не только вызывает восхищение, но и приносит пользу, одновременно питая и тело, и душу.

Я готовлю всю свою жизнь. Даже в подростковом возрасте, когда тренировок стало больше, я не забросил свое увлечение. Раньше после уроков я всегда помогал нашему повару и Сандре с приготовлением ужина. Теперь, когда мы с братом и сестрой живем отдельно, я готовлю для них. Иззи и Купер совсем этого не умеют: сестра сжигает любое, даже самое простое, блюдо, а брат приготовлению пищи предпочитает непосредственно ее поглощение. Одно время мы готовили вместе с Бекс, но они с Джеймсом не навещали нас с прошлого Рождества.

Я чешу Мандаринку за ухом (она свернулась клубочком на диване), мою руки и достаю из холодильника продукты. Готовить курицу скарпариелло совсем не сложно, но это требует времени. Ингредиенты, к моему удовольствию, тоже достаточно просты: разделанная куриная тушка, сладкая итальянская колбаска (естественно, с фенхелем), консервированный банановый перец в собственном соку и немного свежего перчика, белое вино, куриный бульон, чеснок и розмарин. В конечном счете, когда ко всему этому добав­ляется жареный картофель, получается что-то вроде запеканки в остром соусе — настолько вкусном, что я всегда собираю его до капли.

Не думаю, что, попробовав это блюдо, Мия про­должит говорить, будто мы не можем быть друзьями. Я не готовлю такую вкуснятину кому попало.

Мне казалось, мое предложение дружить ради Купера и Пенни убедит ее, но получилось совсем наоборот. Подарить ей новые ботфорты, пожалуй, тоже была не лучшая идея, но я просто не смог устоять. Такие же сапоги были на ней в нашу первую встречу, так что теперь я воспринимаю их как какую-то неотъемлемую часть Мии и хотел бы видеть ее в них чаще. Надеюсь, что моя записка вызвала у нее улыбку и что она все же постарается успеть к ужину.

Если нет, я оставлю ее порцию в холодильнике. Но как же мне хочется увидеть ее, поговорить с ней… Напомнить, что, даже несмотря на ее нежелание быть со мной, она не может отрицать, что между нами есть какая-то связь. Пусть лучше я буду Мие просто другом, чем стану для нее вообще никем. Последние несколько дней в ее обществе — настоящая роскошь по сравнению с той непроглядной тьмой, в которой я жил весь прошлый месяц, безрезультатно ожидая ответа на свои сообщения или хотя бы намека на улыбку, когда мы пере­секались в университете. Мне было бы достаточно даже хмурого взгляда. Один такой взгляд от нее ценнее улыбки кого-либо еще.

Она выглядела невероятно прекрасно сегодня утром, когда сидела на мне. И еще прекраснее, когда я прижал ее к земле. Зря она не сказала мне, что боится высоты. Если бы я знал, никогда бы не заставил ее лезть на эту лестницу. Однако в этом вся Мия: она скорее лишится руки, чем признается в своих слабостях.

Я достаю из холодильника то, что мне нужно, и раскладываю около плиты. Для начала необходимо нарезать картофель и пожарить его на сковороде до аппетитной корочки, затем повторить то же самое с курицей и колбасой. Готовиться блюдо будет в духовке, но перед этим важно все хорошенько обжарить, чтобы придать пикантности соусу. Я включаю свой любимый плейлист с классическим роком и начинаю подпевать Van Halen13.

В коридоре громко хлопает входная дверь.

— Мия?

Она появляется в дверях кухни: сумка через плечо, обувная коробка под мышкой. Волосы собраны в высокий пучок, который слегка сполз набок и теперь напоминает стекший крем на подтаявшем торте. У нее сердитое лицо, кончик носа покраснел.

Она делает глубокий вдох, будто пытаясь успокоиться, и произносит:

— Я буду наверху.

Я откладываю кухонные щипцы и подхожу к ней.

— Ты расстроена?

— Да так, просто перенервничала.

— Ч­то-то случилось?

Она распускает пучок и встряхивает волосами.

— П­очему-то исчезла часть программного кода, над которым я работаю. Нужно восстановить все, пока аспирантка из лаборатории не заметила. Она очень… Я точно все сохранила, да и на компьютере есть автосохранение, так что я вообще не понимаю, что произошло.

— Да уж, отстой.

Мия тяжело вздыхает.

— Ага… Пойду поработаю наверху.

Я указываю рукой на обеденный стол, идеально чистый оттого, что двух мини-ураганов по имени Купер и Иззи нет дома.

— Оставайся здесь. А музыку можно поменять или, если она тебя отвлекает, совсем выключить.

— Не стоит, когда я работаю, то слушаю то же самое, — говорит она, ставя сумку на стул и доставая из нее ноутбук, на крышке которого нет ни одной наклейки.

Очень в ее стиле: в рабочих вопросах Мия — настоящая педантка.

Я улыбаюсь собственным мыслям.

— Знаю, Мия. Доводилось видеть тебя за работой.

— Тогда зачем ты предложил выключить музыку?

— Ну, нужно же проявить вежливость и оказать внимание своей соседке.

— Так мы теперь соседи? — Она роется в сумке, а затем извлекает оттуда блокнот, огрызок карандаша и чехол для очков.

— Ну, я решил, что на данный момент это самая без­обидная характеристика, — отвечаю я, переворачивая картофель. — А тебе идут очки.

Это не шутка. Круглая металлическая оправа ас­социируется у меня с образом мудрого, но сварливого преподавателя математики. Щеки Мии розовеют от смущения.

— Эти очки для работы за компьютером — чтобы глаза не портить. На самом деле зрение у меня хорошее, — оправдывается она.

— Так-так, то есть это твои очки для программирования. Ч­то-то вроде маски супергероя.

— Пахнет просто восхитительно, — вдруг говорит Мия, чтобы сменить тему разговора, но ее глаза при этом выдают неподдельное нетерпение. — Сто лет этого не ела!

— Это одно из моих любимых блюд.

Мия одаривает меня своей редкой улыбкой и го­ворит:

— И мое.

Потом снова переводит взгляд на экран ноутбука, и ее пальцы начинают быстро порхать по клавиатуре. У нее короткие ногти, покрытые черным лаком. Я наблюдаю, как она вглядывается в строчки кода, приближая лицо к экрану и хмурясь, отчего у нее на лбу появляется милая складочка. К­акая-то часть меня хочет подойти к ней, отбросить в сторону блокнот и ноутбук и взять ее прямо на обеденном столе.

В­ообще-то есть десерт до ужина не в моих правилах, но сейчас я жажду только одного. Какая, блин, «дружеская» мысль! Просто пытка. Особенно сейчас, когда мой член напрягается. Но я отворачиваюсь к плите. Мне удается дожарить картофель, не бросая на Мию голодных взглядов. Она не перестает печатать — значит, занята, а отвлекать ее я не хочу.

Учеба в МакКи дала мне возможность заниматься бейсболом, время от времени развлекаясь с красивыми студентками, которые встречались мне на пути, но Мия… Она относится к учебе по-другому. Это основа ее будущего, и однажды она достигнет успеха в своей сфере. Именно поэтому она ценит каждую минуту этих четырех лет учебы, в то время как я могу поскорее разделаться со всеми формальностями и при желании завершить обучение уже в следующем семестре.

Мия настолько увлечена работой, что даже не замечает, как я ставлю перед ней тарелку и бокал вина. Я опускаюсь на соседний стул и легонько сжимаю ее плечо.

Она вздрагивает и, моргнув, поправляет очки.

— О, спасибо!

Она закрывает ноутбук и отодвигает его в сторону. Пробует еду и стонет от наслаждения. Я спешу скрыть довольную ухмылку и подношу ко рту бокал вина, но на самом деле от ее реакции бабочки в моем животе сходят с ума. Ничто не сравнится с моментом, когда кто-то ест приготовленное мной блюдо. Это даже приятнее, чем выбить для своей команды хоум-ран.

— Невероятно вкусно, — говорит Мия, снимая очки и откидываясь на спинку стула. — Спасибо. Ты ведешь себя так… мило. И от этого мне почему-то хочется пырнуть тебя вилкой.

Я едва не захлебываюсь вином.

— Просто ешь, Ди Анджело. Ты вообще обедала?

— Я съела протеиновый батончик.

— Разве это еда?

— Это лучше, чем ничего.

— Но все же не еда.

Мия аккуратно откусывает еще.

— Кто научил тебя так хорошо готовить?

— Моя мама, когда я был маленьким. И Сандра.

— Если бы ты не собирался стать профессиональным бейсболистом, то тебе стоило бы подумать о карь­ере шеф-повара. — Она делает глоток вина. — Белая униформа неплохо бы на тебе смотрелась.

Если бы я заявил, что вместо спорта хочу заняться кулинарией, у Ричарда бы наверняка случился сердечный приступ, а отец в гробу бы перевернулся. И все же в глубине души мне хочется воспользоваться возможностью раньше выпуститься из МакКи, а потом, сняв со счета родительское наследство, которое, по их завещанию, перейдет ко мне в руки только после окончания универа, какое-то время попутешествовать. Возможно, поработать на разных кухнях и, набравшись опыта, решить, суждено ли готовке стать делом всей моей жизни. Всего один разговор с Зои Андерс высосал из меня все силы… А что я буду чувствовать, ко­гда мне придется каждую неделю выступать на матчах, транслируемых по телевидению? Вне зависимости от того, насколько сильно я люблю бейсбол, это будет настоящей пыткой. На кухне я тоже смогу стать членом команды, но там никто не будет сравнивать меня с моим отцом всякий раз, как я возьмусь приготовить стейк.

Проще не думать об этом. Нельзя вот так взять и изменить всю свою жизнь, это плохая идея. Парни вроде меня так не поступают. После драфта я почувствую определенность, пойму, что меня ждет, и мне станет легче.

Нужно только дождаться конца сезона.

Заметив, что Мия все еще на меня смотрит, я с ухмыл­кой говорю:

— Мне показалось или ты только что назвала меня сексуальным?

— С каких это пор «неплохо» приравнивается к «сексуально»?

— Да ты определенно только что назвала меня сексуальным!

Мия с надменным видом накалывает на вилку кусочек картофеля и отправляет в рот.

— Ничего подобного!

Я откидываюсь на спинку стула, не выпуская из руки бокал. Я понимаю, что тоже должен поесть, но наблюдать за Мией куда приятнее. Было бы лучше, если бы за день она съела что-то еще, помимо протеиновых батончиков, но над этим нам еще предстоит поработать.

— Я надеялся, что ты наденешь на ужин свои новые ботфорты.

Она удивленно выгибает бровь.

— Как тебе удалось найти точно такую же пару? Я покупала их несколько лет назад.

— Думаешь, меня это волновало?

— Я спрашивала не об этом.

— Ну, возможно, мне немного помогла… Иззи.

— Ах вот как.

— Просто чтобы ты знала: я вспомнил все детали сам. Она лишь подсказала мне, где их найти. — В этот момент я случайно задеваю под столом ее ногу.

Она пинает меня в ответ.

Я прячу улыбку за глотком вина.

— Помню, однажды ты пригрозила мне, что, если я хоть немного испорчу молнию, снимая с тебя эти ботфорты, ты не позволишь мне и пальцем тебя коснуться. И тогда я расстегивал их с такой осторожностью, будто они хрустальные.

Мия непринужденно разрезает кусок курицы, словно мои слова ее ни капли не задели.

— А ты предупреждал, что у тебя хорошая память!

— Что было сегодня утром, я тоже помню.

— Значит, ты не забыл, как ворвался ко мне без стука? И как чуть не убил меня?

— Да, и я прошу прощения и за то и за другое.

— Так, значит, ботфорты — это что-то вроде извинения?

— Нет. Это подарок.

Мия качает головой.

— Какой же ты странный…

— Не страннее, чем ты.

Пожалуй, не лучший мой ответный выпад, но сейчас все мое внимание сосредоточено на ее пухлых губах…Ох, что же она вытворяла этим ртом… Я снова делаю глоток вина. Не лучше ли будет поговорить о работе?

— Расскажешь, над чем ты сейчас работаешь?

Мия приподнимает бровь.

— Серьезно?

— Конечно. Ты проводишь исследование для своей наставницы, верно? Профессора Санторо, кажется?

Она кивает.

— Я помогаю ей в лаборатории. Обычно она не берет в ассистенты тех, кто еще не на четвертом курсе, но мне разрешила заняться научной работой на год раньше, чтобы повысить мои шансы попасть в Женевский университет по программе студенческого обмена следующей весной.

— Будет здорово, если все сложится удачно.

Она улыбается в бокал вина.

— Да. Это очень сложная и насыщенная программа, и там я смогу поработать в университетской обсерватории, данные в которую поступают из потрясающих телескопов Ла-Силья в Чили. И еще я увижу кучу других исследовательских центров: например, обсерваторию «Сфинкс», самую высокую в Европе, и Обсерваторию Верхнего Прованса во Франции. Это поможет мне определиться, где лучше защищать диссертацию, у нас или в Европе, и обзавестись полезными связями в своей сфере. А еще я посмотрю мир — раньше я никогда не путешествовала. Небо, конечно, прекрасно всегда, но мне не хотелось бы упускать возможность посмотреть на него из разных точек планеты, понимаешь?

Чем дольше Мия говорит, тем выше и восторженнее звучит ее голос. Ее энтузиазм так заразителен, что я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Если кто и заслуживает места в этой программе, то это она.

— Значит, это будет следующей весной?

— Да. И продлится до конца лета.

— Здорово. Ты ведь занимаешься изучением этих… Как они там называются?

На самом деле я помню. Помню, потому что спрашивал Мию об этом, когда ласкал языком ее соски, и это слово вырвалось у нее вместе с выдохом наслаждения. Экзопланеты. Тем не менее теперь я предпочитаю делать вид, что забыл об этом, чтобы она продолжила говорить, потому что все, чего я хочу от этого вечера, — это провести с ней как можно больше времени. Слышать, как она взволнованно говорит, жестикулируя руками; видеть страсть в ее глазах — если не ко мне, то к чему бы то ни было. Мия — из тех, кто точно знает, чего хочет от жизни, и у нее достаточно задора и ума, чтобы добиться желаемых результатов.

У меня же есть талант к бейсболу и понимание его этики, но что с этим всем делать, я не знаю.

Мия качает головой, но в забывчивости меня все же не упрекает.

— Экзопланеты. Это планеты, вращающиеся не вокруг Солнца, а вокруг других звезд. Одно из самых огромных преимуществ программы обмена заключается в том, что телескопы в Обсерватории Ла-Силья учитывают данные прибора под названием спектрограф CORALIE, что позволяет им обнаруживать крайне большие экзопланеты. Если я попаду туда, то смогу погрузиться в свое исследование задолго до поступления в аспирантуру.

— Звучит невероятно круто. Хотя я не имею ни малейшего понятия о том, что такое спектрограф.

Мия смеется.

— Ну, это… Ты уверен, что хочешь послушать? Я тебе еще не надоела?

— Не-а, — ухмыляюсь я.

Она прищуривается. Я знаю, что не стоит сейчас говорить ей, как она очаровательна, но про себя отмечаю, что ее лицо буквально светится от «космического» возбуждения. Это кажется мне невероятно милым.

— Мне нравится видеть тебя такой счастливой. Расскажи мне об этом спектрографе все.

По выражению лица Мии я понимаю, что мои слова не кажутся ей правдивыми, но все же она выполняет мою просьбу и начинает рассказывать. Я слушаю ее, жадно ловя каждое слово.

Я ворочаюсь в постели — простыни сбились и обвились вокруг ног. Мне открывается вид на окно.

Я так и не смогла заснуть. Все мое тело дрожит от желания, а клитор буквально кричит, чтобы на него обратили внимание. Я пытаюсь игнорировать это: кусаю подушку и смотрю на луну.

Мое тело жаждет разрядки. И требует ее от одного конкретного человека.

Этот человек сейчас лежит в своей кровати, и нас разделяет лишь тонкая стена.

Уже которую ночь.

Как же сложно было расстаться с Себастьяном после ужина! Он дослушал мини-лекцию о моем исследовании, и, похоже, ему действительно было интересно, а такое случается далеко не со всеми. Обычно людям просто хочется обсудить существование инопланетян, но, когда я углубляюсь в детали, они постепенно теряют интерес. Себастьян же задавал довольно вдумчивые вопросы, хотя сам не занимается ни физикой, ни астрономией. Он даже подсказал мне, как можно решить проблему с программой, всего лишь спросив о чем-то, что изменило ход моих размышлений. После того как я по глупости потеряла часть кода, это стало для меня настоящим глотком свежего воздуха. Я досидела до конца ужина с одним бокалом вина, хотя и подумывала о том, чтобы выпить еще, но сумела сдержаться.

Он не знает, что сегодняшняя ночь будет для меня последней в этом доме. Перед самым моим уходом из лаборатории мне на почту пришло письмо: я могу заселиться в комнату уже завтра. Я чуть не сказала ему об этом за ужином, но не решилась — не хотела увидеть разочарование на его лице.

Теперь мне не спится. Впрочем, я и не пытаюсь заснуть. Вместо этого я думаю о грубых пальцах Себастьяна, о том, как он был хорош на кухне, и о том, как сильно мне хотелось лизнуть его шею. Каждый раз, когда он делал глоток вина, у меня сжимался желудок. От этих мыслей мне хочется ласкать себя; и поскольку после потопа у меня не было времени заменить сломанную Люсинду, мой любимый вибратор, я решаю доставить себе удовольствие рукой.

Нужно вести себя тихо. Единственное, что может быть хуже, чем мастурбировать, фантазируя о Себастьяне, — это если он услышит меня.

Уже давно за полночь. Из его комнаты не доносится ни звука.

Я запускаю руку себе в трусики.

От круговых поглаживаний клитора я резко вдыхаю. Я глушу стон, утыкаясь в подушку, закрываю глаза и фокусируюсь на ощущениях. У Себастьяна рука больше, пальцы грубее. Он тоже бы начал с клитора: по­дразнил бы меня, не позволяя дойти до пика слишком быстро, но и не давая забыть, что удовольствие уже близко. Дальше он занялся бы моей киской — я проскальзываю пальцами во влагалище — и прошептал бы мне на ухо что-нибудь непристойное.

Может, назвал бы меня тем нелепым прозвищем… На мой взгляд, я меньше всего напоминаю ангела, но, кажется, его это никогда не останавливало.

Я глубже зарываюсь лицом в подушку и тяжело дышу, когда мои пальцы касаются клитора. Тело ноет: оно желает, чтобы его наполнили, чтобы трахнули так сильно, что я буду ощущать это и утром. Однако приходится довольствоваться лишь собственными руками: я проникаю в себя пальцем, а потом и двумя, сгибая их так, чтобы они задевали чувствительную точку, от прикосновения к которой на меня волнами накатывает дрожь. Мои пальцы недостаточно длинные — совсем не такие, как мне нужно. Я ритмично двигаю ими, одно­временно потирая большим пальцем клитор.

В ожидании разрядки мой желудок скручивается в тугой узел. Я невыносимо желаю приблизить мгновение разрядки, когда мое тело сбросит напряжение, поэтому добавляю третий палец, но вместо стона удовольствия издаю лишь вздох разочарования. В голове вихрем кружатся воспоминания — настолько четкие, что, пожалуй, я даже могла бы притвориться, будто Себастьян сейчас здесь, со мной — молчаливо наблюдает за происходящим, не в силах отвести взгляда. Я представляю, как дразнила бы его, вынуждая лишь смотреть, не позволяя приблизиться, а он бы снисходительно следил за этим маленьким представлением, а потом отшлепал — до того, как, возможно, дал бы мне кончить.

Когда он сделал так в первый раз, я кончила почти сразу. Это было невероятно: прилив приятной боли, бархатный голос Себастьяна, приказывающий мне быть хорошей девочкой и послушно принять свое наказание… И когда я уже буквально сгорала от желания, а мои ягодицы пылали от боли, он взял меня за подбородок и велел открыть рот, сказав, что я должна хо­рошенько увлажнить его член, прежде чем он меня трахнет.

Я качаю головой, стараясь отогнать эту мысль. Нужно перестать то и дело предаваться воспоминаниям о том времени — его уже не вернуть. Он мне больше не интересен — не должен быть интересен.

Ну когда же мне наконец удастся снять напряжение?..

Я продолжаю ласкать себя, вновь и вновь погружая и вынимая пальцы.

— Себастьян… — невольно срывается с моих губ.

— Да, мой ангел?

Я задерживаю дыхание. Мне это явно не почу­дилось… Я бросаю взгляд на дверь: она по-прежнему заперта.

— Себ?

Все мое тело наполняется таким сильным жаром, так что я бы даже не удивилась, если бы оно начало светиться. Судорожно сглотнув, я быстрым движением натягиваю шорты и, за неимением лучшего варианта, вытираю влажную руку о собственную футболку.

— Что ты там делаешь?

— Если тебе нужна моя помощь, могла бы просто попросить.

Матерь Божья… Я делаю глубокий вдох и бесшумно соскальзываю с кровати.

— Иди спать.

— Можно мне вой­ти?

Я на цыпочках подхожу к двери — так близко, что едва не касаюсь ее лбом. От мысли, что нас с Себастьяном сейчас разделяет лишь тонкий фанерный лист, мое неутоленное желание разгорается еще сильнее. Неужели я его разбудила? И теперь он стоит прямо за дверью с мило взъерошенными после сна волосами? Интересно, на нем сейчас есть пижама? И как много времени он провел, прислушиваясь к моим вздохам?

— Я… я не знаю…

— У тебя расстроенный голос. Позволь мне помочь тебе.

Мне невыносимо хочется закричать, что я и впрямь расстроена, но мне удается сдержаться.

— Это не лучшая идея.

— Уже за полночь, — его голос звучит еще мягче. — Мия, позволь мне вой­ти.

Я понимаю, к чему он клонит: то, что произошло после полуночи, поутру вспоминать не следует — это я сама говорила ему не раз.

Я не должна впускать его. Сказанного шепотом в темноте не воротишь. И все же я открываю дверь.

Он без рубашки, только в серых спортивных штанах с низкой посадкой. Его растрепанные волосы падают на глаза. На его губах играет легкая улыбка, которая исчезает, как только наши взгляды встречаются в тишине. Я слышу, как бьется мое сердце — словно где-то вне моего тела.

Он прекрасен. Мне невыносимо хочется коснуться его — это жгучее желание наполняет меня до кончиков пальцев.

Себастьян слегка сжимает мою ладонь, подносит ее к губам и безжалостно целует.

— Пожалуйста, — шепчет он.

Я не могу проронить ни слова. Мне не хочется испортить момент, сказав что-нибудь резкое и неуместное. Все это — такая плохая идея. Но ведь мне всегда нравились плохие идеи… Поддаться чувствам — значит проявить беспечность. Но как же я люблю быть беспечной в компании Себастьяна…

Я киваю.

Он ведет меня в свою спальню.

Едва переступив порог, Себастьян, будто переживая, что я могу передумать, тут же целует меня, обхватив мое лицо приятно теплыми ладонями. Страстный напор его губ лишает меня последних крупиц само­обладания: сгорая от нетерпения, я толкаю его на кровать, забираюсь к нему на колени и снова целую. Он поглаживает меня по ягодицам, а затем сжимает ладонь — я прерываю наш поцелуй сдавленным стоном. Себастьян хрипло смеется.

— Это ничего не значит, — говорю я, затаив дыхание, когда он запускает руки под мою футболку. Он обхватывает ладонями мою грудь и сжимает своими грубыми пальцами. Не перестаю представлять, как эти пальцы дразнят мой сосок.

— Конечно, Мия, мой ангел. Все, что пожелаешь.

От этой игры слов по всему моему телу бегут мурашки. Мия Ди Анджело, мой ангел.

— Ты подслушивал под дверью.

— Ну, это вышло не нарочно, — мурлычет Себастьян, как бы для убедительности щипая меня за зад­ницу. — Ты никогда не умела вести себя тихо… Правда, не помню, чтобы ты была такой расстроенной при этом.

Я мысленно радуюсь, что в комнате темно: не будет видно, что я покраснела.

— Просто решила провести время наедине с собой. Точнее, со своими пальцами.

— Пальцев тебе недостаточно. Я знаю, что тебе действительно нужно, — сочувственно произносит он, продолжая ласкать мою грудь.

Может, он и прав, но пока что от всех этих слов я испытываю не удовольствие, а раздражение.

— Ты, кажется, хотел помочь мне, а не просто посидеть рядом, констатируя очевидные факты?

Его улыбка сверкает в темноте.

— Только если ты будешь слушаться и вести себя как хорошая девочка.

Эти слова заглушают во мне остатки здравого смысла, будто зов сирены. Я подношу ладонь Себастьяна к своим губам, медленно провожу языком от костяшек до кончиков пальцев, затем, наконец, беру два из них в рот и слегка посасываю, пока они не становятся влажными. При взгляде на выражение лица Себастьяна по моему телу расходятся волны облегчения: такую страсть, какая отражается в его глазах, не скрыть, даже если очень постараться.

Он не ненавидит меня. И по-прежнему хочет. Возможно, я лишила себя любой надежды на нечто большее, но теперь, по крайней мере, знаю, что все еще что-то значу для него.

— Как же я скучал по тебе, — шепчет он. — Чертовски скучал. А теперь повернись, милая.

Я сажусь ему на колени, спиной к его лицу. Стягиваю с себя футболку, почти задыхаясь. Он крепко обнимает меня за талию одной рукой и раздвигает мои ноги вместе со своими, одновременно удерживая их, а другой рукой поглаживает меня через уже насквозь промокшие трусики.

— Ну и как далеко ты продвинулась без моей помощи? — спрашивает Себастьян, целуя меня в висок.

— Не слишком далеко.

— Ты ведь тоже скучала по мне, верно? Звала по имени, когда я был так близко, всего лишь в соседней комнате…

Я не нахожусь что ответить.

— Себ…

Он целует мои волосы.

— Мия…

Его пальцы скользят под резинку трусиков.

— Ну же, признайся…

Я пытаюсь вывернуться, но он удерживает меня на месте и продолжает дразнить, поигрывая со складочкой ткани там, где я больше всего нуждаюсь в его прикосновениях. Я знаю, что не получу желаемого до тех пор, пока не отвечу ему, но сдаваться без боя не собираюсь. Я раскачиваюсь у него на коленях, плотно упираясь задницей в его отвердевший член, и наслаждаюсь его прерывистым дыханием.

— Скучала — это, пожалуй, сильно сказано…

Он поглаживает мой клитор через трусики. Мышцы живота судорожно сжимаются.

— Ну же, мой ангел… Будь со мной откровенна…

— Черт, ну ладно. Я скучала по тебе.

Он стягивает с меня трусики и накрывает мою кис­ку ладонью.

— Сильно скучала?

— Не то чтобы очень, — сдавленно отвечаю я.

Себастьян издает смешок и медленно раздвигает мои половые губы. Без лишних слов он проникает в меня пальцем и тут же добавляет к нему второй и разводит их, а третьим, большим пальцем, ласкает клитор. Я роняю голову ему на плечо и прижимаюсь к нему всем телом, каждой клеточкой желая, чтобы он вошел глубже.

Я не забыла ни малейшей детали: ни запаха его чистой одежды, ни мягкости его волос, ни его широкой грудной клетки. От этих знакомых впечатлений у меня кружится голова. Он так силен, а его рука обвивает мою талию, словно ремень, не позволяя двинуться с места.

Он слегка надавливает на клитор, и я коротко всхли­пываю. Я уже на пределе: от каждого движения его пальцев у меня внизу живота будто вспыхивают сотни крошечных искр.

— Отлично, — выдыхает Себастьян. — Теперь кончай, моя милая.

Он вводит третий палец, растягивая меня настолько, что по ощущениям это становится похожим на его член, а другой рукой потирает клитор. Результат не заставляет себя долго ждать: из моей груди вырывается громкий стон, и я выгибаюсь, пока он продолжает трогать меня своими длинными умелыми пальцами. К­акая-то часть меня знает, что завтра я, возможно, пожалею об этом, но сейчас… Каждую минуту, каждый день с нашей последней встречи я мечтала лишь об этом.

— Себастьян… — невольно вырывается у меня.

В этот момент мой голос надламывается, и звук его имени эхом разлетается в теплой ночной тишине.

Он мягко выдыхает и скрещивает пальцы внутри меня, успокаивающим голосом шепча на ухо:

— Мия, мой ангел…

У меня перехватывает дыхание, и я впиваюсь ногтями в бедра Себастьяна. Перед глазами пляшут звезды. Он медленно вынимает пальцы, продлевая мое удовольствие, и подносит их к моим губам.

Я послушно беру их в рот, слизывая все до последней капли, пока он гладит меня по волосам другой рукой. Я чувствую задом его горячий твердый член, но не могу решить, чего хочу больше: отдаться ему полностью или доставить удовольствие орально. Я поворачиваюсь к Себастьяну лицом и, едва не упав на кровать, страстно притягиваю к себе для поцелуя. Одной рукой я зарываюсь в его непослушные волосы, а другой скольжу вниз, наслаждаясь рельефом его пресса.

Как бы я ни любила, когда он входит в меня, сейчас больше всего мне хочется почувствовать его у себя во рту. Ощутить его солоновато-мускусный вкус.

Мой рот наполняется слюной, когда я думаю об этом; глубоко внутри снова поднимается волна желания.

Себастьян прикусывает мою губу.

— Ну что, так лучше?

Я, все еще не в силах отдышаться, согласно киваю, опускаю голову и нежно кусаю его в шею.

— Хочу поцеловать тебя ниже.

Он отводит мою руку прежде, чем я успеваю что-либо сделать.

— Для этого еще рановато.

— Что?! — я выхожу из себя.

— Был рад помочь тебе снять напряжение, — говорит Себастьян. — Но если хочешь большего, сначала придется кое-что для меня сделать.

Мия очаровательна, когда хмурится, а сейчас, с раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами, — особенно. Я смотрю на ее полные губы, и мне невыносимо хочется принять ее предложение отсосать мне, но я отгоняю эту мысль. Постучавшись сегодня в дверь ее комнаты, я знал, что это будет последний раз, когда я заведу разговор о дружбе, и теперь должен добиться своего. Если бы я не услышал, как она произносит мое имя, то не стал бы ее беспокоить. Изо всех сил постарался бы выбросить этот эпизод из головы и никогда с ней об этом не заговаривал. Но я услышал. И лавиной хлынувшее осознание чуть не заставило меня упасть на колени прямо там, в коридоре.

Она не ненавидит меня. И по-прежнему хочет. До этого я не вполне понимал, пока не подслушал ее, насколько меня пугает мысль о том, что я безвозвратно все испортил. У меня нет ни единого шанса стать ее парнем, но, если она согласится на дружбу, я запрячу истинные чувства как можно глубже и сделаю как она скажет. Возможность быть другом Мии, периодически занимаясь с ней сексом, кажется мне намного за­манчивее, чем шанс построить любовные отношения с кем-то еще. И как только я мог так обманываться? В ту самую секунду, как наши губы соприкоснулись, я почувствовал, что в голове проясняется.

Хотя Мия Ди Анджело и не хочет быть моей де­вушкой, она явно не имеет ничего против подобной «взаимо­помощи». Что ж… Это та цена, которую я готов заплатить.

Она скрещивает руки на груди, и этот жест заставляет меня опустить взгляд на ее идеальные сиськи. Мия многозначительно покашливает, давая понять, что для этого сейчас не время, и поджимает губы, отчего становится еще прекраснее — если такое вообще возможно.

— И что же это? — спрашивает она.

— Если ты хочешь, чтобы я позволил тебе сделать то, что ты задумала, признай, что мы по меньшей мере друзья.

— По меньшей мере?

Я перекидываю ее волосы через плечо и провожу кончиками пальцев по ключице. Рискованный шаг, но ничего не могу с собой поделать.

— Я знаю, что между нами происходит нечто большее, но не буду давить на тебя.

Она снова тянется к моим брюкам, но я останавливаю ее.

— Ну же! Ты ведь любишь правила. А это как раз оно и есть.

Она едва ли не скрипит зубами от раздражения.

— Значит, если я призна́ю, что мы с тобой… друзья, то смогу отсосать?

— Все, что захочешь, — с ухмылкой подтверждаю я. — Отсосать; попросить трахнуть тебя так жестко, что захочется кричать; укусить меня так сильно, как только вздумается, — я ведь знаю, как ты это любишь. И все это после того, как я сделаю тебе немного больно, верно, милая?

Мия прикусывает нижнюю губу.

— Ты просто смешон.

Я пожимаю плечами.

— Ну, либо можешь сказать спасибо за оргазм и вернуться в комнату Иззи.

— Ты же сказал, что уже давно за полночь.

— Этот приемчик сработал бы месяца три назад, Ди Анджело, но не сегодня. Просто прими мою дружбу. И я прошу об этом вовсе не из-за Купера и Пенни, мне не следовало этого говорить, а потому, что знаю, как нам хорошо вместе, вне зависимости от того, проводим ли мы это время так, как сейчас, или просто ужинаем вдвоем, как вчера.

— Если ты в этом так уверен, то зачем просишь меня сказать это вслух?

— Немного прямоты нам не повредит.

— Не повредит… Да где это вообще видано, чтобы парень отказывался от минета?

Я жду, затаив дыхание. А вдруг я был слишком настойчив и она ничего не скажет или вовсе уйдет? Не представляю, что будет со мной в таком случае. Но теперь, когда она напомнила мне, как нам хорошо вместе, я не могу ее потерять. Даже если она захочет ограничить наше общение, я приму это. Мне хватит и совместных ужинов, ее разговоров о работе и игривого «снятия стресса», как сегодня. Я готов быть для нее расширенной версией «друга навек», если это все, на что я могу рассчитывать. И если у меня появится шанс добиться ее любви, я им тут же воспользуюсь.

Мия моргает. Я придвигаюсь ближе и нежно ка­саюсь губами ее щеки, рукой поглаживая по спине. Я скорее чувствую, чем вижу, что она дрожит.

— Ладно, — сдавленно произносит она, уткнувшись мне в шею, будто малейший зрительный контакт может помешать ей сказать эти слова. — Хоть это и до смешного глупо, но… я признаю, что мы друзья.

Я не успеваю и пальцем шевельнуть, как она опускается передо мной на колени.

— Теперь я могу прикоснуться к тебе?

Я приподнимаю голову Мии за подбородок и поглаживаю большим пальцем ее нижнюю губу.

— Спасибо.

Ее руки скользят по моим ногам, останавливаясь всего в паре сантиметров от того места, которое больше всего жаждет ее прикосновений. Я издаю рычащий стон и поудобнее устраиваюсь на краешке кровати.

Мия качает головой.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты чертовски странный?

Я наклоняюсь, чтобы запечатлеть поцелуй на ее губах.

— Мои братья и сестра напоминают об этом при любой возможности, но слышать это от тебя намного приятнее.

— Ну еще бы.

Она гладит меня через ткань штанов, подражая тому, как я дразнил ее до этого. Даже такое короткое касание заставляет мой член пульсировать от желания — учитывая, насколько я возбужден, это для меня настоящая пытка. Мия стягивает с меня брюки вместе с трусами-боксерами и грубо обхватывает рукой член — я шиплю от боли.

— О, извини, — мурлычет Мия.

Она тянется к себе между ног, а затем мокрой от своей смазки рукой проводит по моему члену, большим пальцем массируя головку.

Я невольно подаюсь вперед. Мия смеется, и ее глаза страстно поблескивают в темноте.

— Как ты нетерпелив!

— В моей постели Мия Ди Анджело — как тут, черт возьми, устоять? — хрипло оправдываюсь я, когда ко мне возвращается дар речи.

Она берет в рот мой член только наполовину и начинает легонько посасывать, одновременно поглаживая у основания рукой. От этого я готов взорваться сию секунду. Затем она медленно, сантиметр за сантиметром, вбирает меня глубже — и мне становится больно сдерживаться. Я с силой тяну ее за волосы. Мне невыносимо хочется обрести контроль над происходящим, начать двигаться у нее во рту, но я изо всех сил сдерживаюсь, не желая доставить ей дискомфорт.

Я стону, вцепляясь ногтями ей в волосы, когда она заглатывает меня целиком. Мое дыхание становится частым и прерывистым, и, не в силах больше сдерживаться, я слегка оттягиваю ее голову назад и подаюсь еще немного глубже. Наши взгляды встречаются. Она едва заметно кивает, и я поражаюсь, как ей удается оставаться такой властной даже сейчас, когда она полностью в моих руках.

Получив ее разрешение, я чувствую, как внутри у меня с новой силой разливается желание. Я отстраняю Мию и поднимаюсь на ноги, нависая над ней. За годы бейсбольных тренировок мое тело превратилось в настоящую гору мышц, и сейчас, когда я вижу неприкрытое желание в ее глазах, это радует меня как никогда сильно. Я провожу мокрыми пальцами по ее губам, и она, словно желая заставить меня забыть о том, с какой страстью только что смотрела, пытается укусить их.

На коленях Мия кажется еще миниатюрнее, чем есть на самом деле. Спутанные темные волосы падают на обнаженные плечи. На губах — довольная ухмылка: она отлично знает, что я восхищаюсь ей не меньше, чем она мной.

— Такая нежная, — тихо говорю я, гладя ее по голове.

Как я и ожидал, ее довольная ухмылка тут же сменяется хмурой гримасой.

— Заткнись.

Я провожу пальцем у нее за ухом.

— Всего лишь озвучиваю свои ощущения, мой ангел.

— Я не нежная. И вовсе не твоя.

Я наматываю ее гладкие, как шелк, волосы на кулак и слегка дергаю.

— На это я и не претендую.

Она продолжает хмуриться, но все равно берет мой член в рот, будто за пару мгновений, что его там не было, успела соскучиться, — и глотает так глубоко, что ей приходится дышать через нос. Я обеими руками обхватываю ее за затылок и слегка толкаюсь вперед, а затем, убедившись, что это не причиняет ей боли, начинаю двигаться интенсивнее. По всему моему телу, до самых кончиков пальцев, предвещая скорую разрядку, прокатывается волна наслаждения. Черт, как же я жил без этого… Без нее?

— С тобой невероятно, — прерывисто выдыхаю я.

Мне хочется сказать намного больше, но мысли путаются. Это неудивительно, когда Мия Ди Анджело стоит на коленях с моим членом в своем умелом рту.

Она что-то мурчит в ответ, и от вибрации ее го­лоса мой желудок сжимается еще сильнее. Я дрожу от напряжения, стараясь хоть немного продлить этот момент, но она кладет руки мне на бедра и, впиваясь в них ногтями, с силой притягивает к себе.

— О черт… — вырывается у меня.

Мия не оставляет мне шанса отстраниться, и я кончаю ей прямо в рот. Мы находимся так близко, что я чувствую, как быстро поднимается и опускается ее грудь.

Она проглатывает все до последней капли, затем с тихим причмокиванием освобождает рот и пытается вытереть его пальцем, но это абсолютно бесполезно: весь ее подбородок в сперме. Я беру с кровати свою футболку и, прежде чем она успевает возразить, вытираю ей лицо.

Мия поднимается на ноги, дыша так же тяжело, как и я.

— Вот черт, — негромко произносит она.

К­акое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга. И вдруг я ощущаю резкую усталость, как будто случившееся лишило меня последних крупиц энергии. Тем не менее мне легче и спокойнее, чем когда-либо. Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, хотя я и не сомневаюсь, что Мия на грани того, чтобы развернуться и выйти вон из комнаты. Я решаюсь рискнуть и притягиваю ее к себе для поцелуя.

Когда наши губы почти соприкасаются, она вдруг вздыхает, а затем снова произносит какое-то ругательство. Я ощущаю свой вкус на ее губах.

Она отстраняется — и ложится на кровать.

— Мия?

— Спи давай, балда, — произносит она, накрываясь одеялом.

В обнимку.

Я сплю в обнимку с Себастьяном Миллером-Калла­ханом.

Ну не полная ли я идиотка?

Я проснулась несколько минут назад, и мне ужасно хочется в туалет, но наши тела настолько переплетены, что я не смогла бы сдвинуться с места, даже если бы попыталась.

Моя голова — у него на груди; широкие руки обхватывают мою спину, одной из них он стискивает мою ягодицу. Мы оба совершенно голые, и я чувствую у своего живота его постепенно затвердевающий член. Меня нельзя назвать миниатюрной, но сейчас, рядом с ним в этой позе, я кажусь себе крошечной.

Настоящий рай на земле.

Или ад?

Он услышал меня и решил помочь, а я позволила ему это. Может, все дело в магии тихой ночи, а может, в ужине, который мы разделили до этого, — хотя, конечно, один-единственный бокал вина не смог бы настолько затуманить мой рассудок. Я пошла за ним в его комнату, а потом у нас случился секс — притом что я поклялась себе, что этого не должно было произойти снова. Каждая секунда, проведенная в его объятиях, приводит к краху проект ЗОСМК. Если бы ЗОСМК был проектом НАСА, они бы уже объявили его провальным и свернули, отправив в небытие.

Каждое мгновение этой ночи кажется мне бесценным. Я с наслаждением вспоминаю, как Себастьян держал меня на коленях и пальцами касался моих губ; как я ласкала его член рукой, а потом языком… Я едва могла дышать, пока он трахал меня в рот, и это было именно так, как я хотела. Он назвал меня нежной, но вел себя так, будто сам ни капли не верил в это.

Я уверена, что он сказал это нарочно: ему всегда нравилось выводить меня из себя. Он имеет полное право ненавидеть меня, но вместо этого заставил дать слово, что мы будем друзьями, — и это именно в тот момент, когда я едва соображала из-за переполнявшего меня желания. Да еще ему хватило наглости улыбаться мне так, будто я яркая путеводная звезда, а никак не черная дыра.

Я задумчиво прижимаюсь к его груди.

По крайней мере, сегодня я смогу съехать, и у меня снова появится шанс избегать его. Возможно, в этот раз мне даже повезет и все пойдет как по маслу. Осенью мы будем видеться лишь в обществе Купера и Пенни, а там уже и до долгожданной поездки в Женеву недалеко. Когда я вернусь, он уже закончит учебу в МакКи.

Мой желудок болезненно сжимается.

Я вовсе не хочу этого. Не хочу, чтобы мы стали друг для друга чужими.

Но люди часто желают того, что для них недося­гаемо.

Пусть лучше Себастьян возненавидит меня сейчас, чем когда я отдам ему свое сердце. Любое будущее с ним оказалось бы таким же, как у моего брата и его жены. Как у моих родителей. Как у бабушки с дедушкой. Мы лишь сделаем друг друга несчастными. Я знаю, что не смогла бы пожертвовать своей карьерой ради него или отказаться от нее совсем. Себастьян тоже тот еще упрямец. Мы будем постоянно ссориться и грызть друг друга, пока не разрушим все, что смогли построить, до самого основания.

Со мной он будет страдать.

Лучшее, что я могу для него сделать, — это сию же секунду уйти. То, что произошло между нами ночью, не должно было случиться и, черт возьми, точно не может повториться.

Я вскакиваю с кровати, вырываясь из его объятий.

Себастьян просыпается, когда я натягиваю шорты.

— Доброе утро, — произносит он, сонно зевая.

Я поспешно надеваю футболку, стараясь заставить свой голос звучать ровно, хотя его — охрип со сна и звучит чертовски сексуально.

— Привет.

Он щурится на экран телефона.

— Куда ты собираешься? Еще нет и шести.

— Мне нужно в лабораторию.

— Что ж, давай я приготовлю тебе завтрак.

Я заправляю волосы за уши и обвожу комнату взглядом в поисках телефона, но, судя по всему, он остался в спальне Иззи вместе с остальными моими вещами. Если я соберу все сейчас, то потом смогу уехать быстрее.

— Я не голодна.

— Тебе нужно поесть.

Я быстрым шагом направляюсь к двери.

— Перекушу протеиновым батончиком.

— Это не еда! — кричит мне вслед Себастьян, ко­гда я уже выскальзываю в коридор.

Я хватаю свою сумку и начинаю беспорядочно бросать туда вещи. Просто закину их в машину, а со всем остальным разберусь уже вечером.

— Мия?..

Я поднимаю глаза.

— Что?

— Что ты делаешь?

Себастьян стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, в одних боксерах. Его причудливо растрепанные волосы каким-то образом только усиливают мое влечение к нему. Я облизываю губы, отвлекаясь на его грудь. У него такие широкие плечи, что я могла бы повиснуть на нем, как маленькая коала.

Вместо этого я хватаю с кровати свои джинсы и, скомкав, запихиваю их на дно сумки.

— Собираю вещи.

— Тебе не нужно уходить.

— На самом деле нужно. — Я выпрямляюсь — полу­пустая сумка беспомощно болтается у меня в руках. — Для меня нашлась свободная комната.

Вся непринужденность Себастьяна мгновенно улетучивается. Он вытягивается, его руки безвольно опускаются.

— Что?

— Мне сообщили об этом вчера.

— И ты ничего мне не сказала?

— Ты ведь должен был понимать, что я не останусь здесь навсегда. — Я делаю глубокий вдох. — Но я очень ценю, что ты приютил меня на эти несколько дней. Спасибо.

— Но ты сказала, — беспомощно произносит он, — что мы друзья.

— Сказала. Вот только эта ночь не была… дру­жеской.

Себастьян сглатывает, и его кадык слегка подрагивает. Я стараюсь сфокусировать все внимание на этих незаметных движениях — лишь бы не видеть его лица.

— Прости, — говорит он. — Я вынудил тебя сделать то, чего ты не хотела. Я думал…

— Нет, — перебиваю я. — Дело вовсе не в этом. Я очень даже хотела. Просто… Ты заслуживаешь…

— Не тебе решать, чего я заслуживаю, а чего нет. — Себастьян делает шаг вперед. Я прижимаю к груди сумку, прикрываясь ею, точно щитом. — Я сам прекрасно знаю, чего заслуживаю и чего хочу. Я хочу, чтобы ты была рядом, и больше меня ничего не волнует. Разве ты не хочешь того же?

Я судорожно сглатываю. Он буквально сжигает меня взглядом, но отвести глаз я не в силах.

— Пошел ты, Себастьян… — только и удается прошептать мне.

Он моргает. Затем закрывает глаза, пытаясь совладать с собой.

— Ответь мне сейчас абсолютно честно и искренне. Если ты действительно не хочешь меня видеть, я больше никогда тебя не побеспокою. Ни единым словом.

— Не стоило мне тогда соглашаться на свидание, — произношу я и отворачиваюсь, лихорадочно ища глазами что-то, на чем можно сосредоточиться. Выбор у меня небольшой: впереди лишь стол Иззи, на ко­тором лежат мой ноутбук, блокнот и стопки недо­читанных статей. Нужно сказать что-то еще, как-то подорвать его уверенность… Плевать, что это будет ложь — она лишь пойдет ему на пользу. — Мне жаль, что я ввела тебя в заблуждение, позволив думать, будто хочу большего.

Себастьян вздыхает.

— Мия, ну почему ты не хочешь сказать мне правду? Зачем врешь и мне, и себе самой?

— Я хочу. Хочу, чтобы ты был рядом, — вдруг вырывается у меня. — Чтобы ты остался частью моей жизни, а я — твоей.

Он делает еще шаг вперед и притягивает меня для поцелуя. Когда наши губы соприкасаются, на мгно­вение мой разум будто отключается. И потом, когда способность мыслить трезво возвращается, я не могу не поцеловать его в ответ.

Через какое-то время мне начинает не хватать воздуха, и я отстраняюсь.

— Но ведь ты хочешь большего, — задыхаясь, произношу я.

— Я хочу узнать тебя лучше — и мне все равно, что это будет значить.

— Тогда мы могли бы вернуться к тому, что было раньше…

— Да, — хрипло бормочет он. — Да, черт возьми! Это по мне. Просто перестань закрываться от меня. И оставайся здесь. Тут намного комфортнее, чем в общежитии. Ты сможешь спокойно работать.

Себастьян снова целует меня, обхватывая мое лицо ладонями, — отличный ход, чтобы избежать новых возражений. Он прав: здесь мне будет намного комфорт­нее, чем в комнате общежития. И пусть, оставшись с ним, я рискую еще сильнее привязаться, все это кажется уж слишком заманчивым. Я… что-нибудь придумаю. Надо найти другой способ привести проект ЗОСМК в действие.

— Ну хватит уже, — мычу я.

Себастьян отстраняется и с улыбкой смотрит на ме­ня, слегка подергивая прядь моих волос.

— Буду собирать тебе обеды на работу каждый день. Никаких больше протеиновых батончиков.

Я усаживаюсь на скамейку и, глубоко вздохнув, достаю из сумки обед. Теперь, после утра, проведенного за компьютером, я чувствую себя просто замечательно на свежем воздухе — пусть мне и не удалось занять прелестный столик у пруда. До Себастьяна я бы просто съела протеиновый батончик прямо на рабочем месте и посчитала бы это нормальным обедом. Но уже полторы недели каждое утро он выдает мне тщательно упакованный обед, прежде чем мне удается сбежать. В первый день был сэндвич с индейкой, хрустящими листьями салата и острым майонезом. Во второй — куриная лапша с кунжутным соусом. Сегодня он приготовил для меня греческий салат с заправкой в отдельном маленьком контейнере, чтобы блюдо не размокло, а также поджаренный лаваш. Он даже положил кусочек брауни — явно домашнего.

Не представляю, когда он все это успел… Если только ночью. Он часто не может заснуть.

С тех пор как я нарушила данное самой себе слово и наши отношения вернулись на прежнюю стадию, все ночи я провела с ним. Я могу назвать тысячу причин, чтобы спать в комнате Иззи, но стоит ему лишь поцеловать меня, и я уже не могу устоять перед его мягкими губами и грубыми ладонями на моей талии. Теперь, когда мы живем вместе, я не могу никуда сбежать, как раньше. Ни вернуться в общежитие, ни придумать какое-либо оправдание, чтобы уйти. Каждую ночь я засыпаю в объятиях Себастьяна, а вот просыпаюсь через пару часов чаще всего одна — если не считать кошки.

Обычно я вижу свет из кухни, но не осмеливаюсь зайти туда. Впустить Себастьяна в свою жизнь — это одно, но по-настоящему сблизиться — совсем другое. Если я начну вовлекаться, это приведет к совершенно другому формату отношений — к чему-то куда более интимному, чем просто секс. Сдержать физическое влечение я не смогла, но закрыться от него эмоционально все еще в моих силах.

Я поливаю салат соусом и задумчиво ковыряю его вилкой.

Себастьян может сколько угодно говорить, что секса по дружбе ему достаточно, но он заслуживает большего. Стоит мне проявить слабость, и произойдет то же самое, что случилось в марте. Эгоистично с моей стороны, но с ним так чертовски хорошо, что просто хочется прижаться крепче. У нас больше не было проникающего секса, но мы и по-другому отлично поразвлекались. Как мне заставить себя держаться от него подальше, если, когда он рядом, у меня в животе будто взрывается фейерверк?

Может, когда Пенни вернется, я наконец смогу сойти с его орбиты. Она знает, что я сейчас живу у него, но больше — ничего.

Я отправляю в рот порцию салата и одновременно проверяю телефон.

Отвечаю на сообщение от Джаны о новом парне нашей кузины Ракель. Затем открываю переписку с Себастьяном.

И прежде чем я успеваю решить, написать ему или нет, мне звонит Иззи.

Я принимаю видеозвонок и, увидев ее, не могу сдержать улыбки. На ней желтый сарафан с пышными рукавами, на голове — такого же цвета ободок. Этот смелый яркий наряд невероятно ей идет. Она машет мне, и ее голубые глаза сияют. За последние несколько дней она звонит мне уже в третий раз. Не знаю, почему во время обеденного перерыва она предпочитает общаться именно со мной, но я совсем не против.

— Привет! — говорит Иззи. — Что там у тебя такое вкусное?

Я поднимаю свой контейнер с салатом.

— Проявление заботы от Себастьяна.

Иззи в ответ показывает мне свой салат.

— И зачем только я его заказала? Порции этих «здоровых» блюд всегда такие огромные: сидишь перед тарелкой по три часа, да еще чувствуешь себя каким-то кроликом.

Я бросаю на свой салат хмурый взгляд.

— Это уж точно. Я вряд ли съем больше половины — придется отнести остальное назад в лабораторию.

— В свое ботанское логово, ты хотела сказать?

Я закатываю глаза.

— Да, именно так.

— Значит, он продолжает собирать тебе обеды, — задумчиво говорит Иззи. — Интересненько.

— Не представляю, как у него хватает времени на все это. — Я показываю ей кусочек брауни. — Не думаю, что он использовал твою смесь для выпечки, — наверняка сам приготовил.

— Он готовит выпечку только для тех, кто ему нравится, — говорит Иззи, поигрывая бровями. — Кстати, а как там с…

— Нет, — обрываю ее я. — Мы просто друзья. Только и всего.

— На днях, когда мы с ним разговаривали по телефону, у него был подозрительно счастливый голос…

— Я тут ни при чем.

Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, пока в моей голове всплывают картинки последних непривычно счастливых ночей. Мы так быстро вернулись к нашему «старому порядку», что трудно вспомнить, почему он вообще был отменен. Так или иначе все все­гда ведет к тому, что мы оказываемся в постели. Прошлой ночью мы страстно целовались в душе, а чуть позже он ублажал меня языком — так, что я буквально рыдала. Мне это нравилось и не нравилось одновременно, и, судя по тому, как он продолжал дразнить меня, именно такого эффекта он и добивался.

Иззи многозначительно смотрит на меня, но все же оставляет эту тему.

— Я подумываю приехать на одну из игр против Бингемтона. На последнюю, скорее всего, если получится. Ты пойдешь?

— Он бронирует для меня билеты на каждый матч, — признаюсь я.

О том, что последний из них Себастьян записал на имя моей любимой героини в исполнении Джоди Фостер, я предпочитаю умолчать. Насколько я знаю, «Контакт» он не смотрел — а значит, ему пришлось провести небольшое исследование. Он хочет, чтобы мы посмотрели этот фильм вместе, но если мы действительно соберемся это сделать, то будем по-настоящему смотреть его, а не использовать в качестве предлога для секса. Джоди заслуживает уважения.

— Интересненько, — снова протягивает Иззи, наклоняя голову набок. — Ну и как, пригодились?

— У меня много работы. Я ведь пытаюсь пробиться в программу обмена, а там огромный конкурс, — невозмутимо отвечаю я.

Она вздыхает.

— Мия, я восхищаюсь твоей целеустремленностью, но ведь, помимо космоса, у тебя есть и другие интересы.

— Мы не встречаемся, — говорю я. — Я не обязана ходить на игры.

— Но тебе ведь хочется.

Я не сразу нахожусь что ответить, и она довольно улыбается, как будто случайно вытянула из меня признание в любви. Пусть Иззи и хочет построить карьеру в сфере организации мероприятий, из нее вышел бы неплохой юрист. Она могла бы стать настоящей Эль Вудс19.

— В этом нет ничего такого — признать, что ты этого хочешь.

— Ты вообще за кого?

— За любовь.

Я закатываю глаза.

— Нельзя ведь все время только работать.

Когда мы с Иззи разговорились в первый раз, мне показалось, что довериться ей будет намного безопаснее, чем Пенни, но теперь я в этом не уверена. В своем упорстве она буквально не знает границ.

— Если я хочу как следует подготовиться к конференции, то очень даже можно.

Иззи картинно стонет, сползая по спинке стула. Похоже, она у себя в кабинете: стену позади нее украшают вставленные в рамки обложки свадебных журналов. Если бы мне пришлось помогать кому-нибудь с организацией свадьбы, я бы сошла с ума.

— Ты не умеешь развлекаться, — говорит Иззи. — Никто не подумает, что ты по уши влюблена, если ты сходишь на матч и поболеешь за Себастьяна. Просто не надевай его футболку.

Мое появление на матче стало бы тем самым шагом к сближению, боязнь которого не дает мне спуститься ночью на кухню. Вторжением в его личное пространство, которому я не принадлежу, хотя это и больно признавать. Я не могу обманывать его, да и себя, ложными надеждами.

— Ну, может быть, — отвечаю я — по большей части из-за того, что согласиться проще, чем спорить.

В конце концов, я ведь могу просто сделать вид, что пришла поддержать бейсбольную команду МакКи. О чем Иззи ни расскажи — все просто! Оно и понятно: в ее жизни действительно все просто. Возможно, с моей стороны неправильно так думать, но когда это Иззи Каллахан сталкивалась с жизненными трудностями?

— Никаких «Ну, может быть» — мне нужен четкий ответ! — говорит она с усмешкой. — Я хочу пойти на эту игру с тобой. Купер и Пенни тоже могут присоединиться, если к тому времени вернутся. А перед этим мы и сами сыграем: бейсбол нравится мне намного больше, когда я чувствую спортивный азарт. Это будет потрясающе!

— Ну, какие новости? — интересуется Хантер, бросая мне мяч. — Вы теперь типа вместе?

Я ловлю мяч перчаткой и возвращаю ему. Я — в левой части поля, Хантер — по центру, а Левайн, невероятно меткий старшекурсник, — в правой. За несколько прошлых сезонов мы отлично сработались и теперь неплохо играем вместе. Коммуникация важна везде, но аутфилд20 — особое пространство, и мы должны хорошо знать друг друга, чтобы вести игру, при необходимости поддерживать и не сбиваться.

Во время своей первой игры в составе команды МакКи я побежал за мячом, не подав знака Хантеру, и в итоге мы, два ошарашенных первокурсника, попросту столкнулись на бегу. Наибольший дискомфорт мне тогда доставила не победа противника и не случайный удар от Хантера локтем в живот, а раздраженный взгляд питчера-старшекурсника: было слишком очевидно, насколько он устал от новичков.

Больше я таких ошибок не допускал, но тот случай вспоминаю довольно часто. Однажды мне даже приснился сон об этом — правда, потом он перерос в один из моих постоянных кошмаров.

Хантер делает пару шагов назад, увеличивая расстояние между нами. Тренер Мартин решил, что первую часть тренировки мы посвятим пробной игре, а вторую — просмотру записи, анализ которой поможет нам в будущем. Сейчас мы перебрасываем друг другу мяч и ждем, пока питчер закончит разминку и начнет игру.

Чем дальше Хантер отходит, тем громче нам приходится говорить, чтобы слышать друг друга. Я могу рассказать об отношениях с Мией ему, но точно не всей команде. Многие парни даже не знают ее, а если и знают, то, честно говоря, им все равно. Но вот Рафаэля, стоящего сейчас на третьей базе, ее имя заставит приободриться. И Хулио, растянувшегося на первой.

Я смотрю, как он низко отбивает мяч, направляя его к Рафу, а затем сразу ловит тот, что посылает в его сторону питчер, недавно оправившийся после травмы. Тренер Мартин внимательно наблюдает за питчером-новичком, оценивая его навыки после долгого перерыва. Если они оставляют желать лучшего, что ж… значит, игра явно пройдет не самым удачным образом.

Я ловлю брошенный Хантером мяч. Сейчас полдень и солнце в зените, но я защищен от яркого света темными очками.

— Все сложно.

— С каких это пор ты используешь такие фра­зочки? Нахватался на «Фейсбуке»^◊ в две тысячи тринадцатом?

— Что поделать, она идеально описывает ситуацию. — Я пожимаю плечами.

Хантер сплевывает, затем поправляет бейсболку. Я терпеливо жду, пока он закончит, и только потом бросаю ему мяч. Он ловит его, подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

— Просто помни, что ты не обязан соглашаться на все, чего она хочет.

— Я хочу того же.

— Ты хотел устроить для нее романтический ужин. Со свечами и прочей ерундой.

Я выхватываю у него мяч.

— На нас смотрит тренер. Сейчас точно подойдет и начнет отчитывать за бездельничество.

Но Хантер не двигается с места. Он обводит взглядом поле, а потом смотрит на меня, щурясь от солнца даже с бейсболкой на голове.

— Как это вообще произошло?

— Она пока что живет со мной. — Я подбрасываю мяч в воздух и ловлю его голыми руками, без перчатки. Хантер не торопится продолжать игру. — И надеюсь, останется подольше. В доме сейчас тихо — ей будет удобно работать.

— Ты не обязан об этом беспокоиться.

— Знаю. Но мне так хочется.

Хантер качает головой.

— Просто будь осторожен, дружище. Больше я ничего не стану говорить.

— Она — часть моей жизни. — Мне хочется улыбнуться собственным словам, но я нахожу в себе силы сдержаться. Долгие недели мне казалось, что я живу в мире серости и мрака, и вот из-за туч наконец по­казалось солнце. Конечно, все пошло не так, как я хотел бы, но мне хватит и этого. Если Хантер меня не понимает, что ж… пусть! — То, что происходит между нами сейчас, все же лучше, чем ничего.

— Керби! Каллахан! А ну прекращайте прохлаждаться!

Я бросаю на друга насмешливый взгляд.

— Слышал? Давай на место.

— Да, тренер! — выкрикивает Хантер. — «Удобно работать», ну-ну, — тихо добавляет он, прежде чем отправиться на позицию.

Надев кепку, я натягиваю перчатку и пару раз ударяю по ней кулаком. Я не против поговорить о Мие еще, но питчер уже готов — пора начинать.

Игра мгновенно захватывает все мое внимание. Меня часто спрашивают, не скучно ли на поле, но я ни разу не испытывал во время бейсбола скуку — даже когда был ребенком. Этот вид спорта не подразумевает постоянного движения. Он подразумевает умение ждать, готовность нанести удар в лучший момент. И именно это предвкушение удара всегда поддерживает во мне азарт.

После ужина я решаю запереться на весь вечер в комнате Иззи. Я выкладываю на тарелку небольшую порцию запеченного зити23, оставленного для меня Себастьяном в холодильнике, и, разогрев, сразу начинаю есть, даже не дождавшись, пока они остынут.

Потом я поднимаюсь наверх, выделяю ровно пятна­дцать минут на бездумное листание ленты в «Инстаграме»^◊ и сажусь за стол со своими маркерами и ручками. Три часа аннотирую статьи для завтрашней встречи с профессором Санторо и остальными ра­ботниками лаборатории. За сегодняшний день Элис несколько раз напоминала мне, что это серьезное мероприятие, на котором делятся лишь полезной информацией, так что в конце концов я не выдержала и посоветовала ей сосредоточиться на собственной работе, что, скорее всего, никак не улучшило ее мнения обо мне.

Я откладываю маркеры в сторону, когда замечаю свет фар на подъездной дорожке. Я не соврала Иззи во время нашего последнего разговора: мы с Себастьяном не встречаемся. Но ведь это не значит, что между нами нет абсолютно никакого общения. Мне нужно просмотреть еще полторы статьи, так что видеться с ним сегодня не стоит — может, заодно и держать себя в руках научусь. Тем не менее, несмотря на эти рациональные мысли, я ловлю себя на том, что ноги уже сами несут меня вниз по лестнице.

Ровно в тот момент, когда я оказываюсь на последней ступени, Себастьян открывает входную дверь.

К­акая-то часть меня (намного большая, чем я готова принять) хочет броситься в его объятия, но я сдерживаю этот порыв, пряча ладони в рукава толстовки. Долю секунды мы просто смотрим друг другу в глаза и улыбаемся. Мне в голову приходит абсурдная мысль: я прямо вылитая домохозяйка из старого фильма. «Здравствуй, дорогой!»

— Себ…

Он прижимает меня спиной к входной двери — та с грохотом захлопывается — и целует так, что я забываю, как дышать. Я чувствую его бальзам для губ и запах пота. На его коже — прохладная свежесть вечернего воздуха. Он легонько тянет меня за волосы, распуская пучок, и кусает за нижнюю губу.

Этот поцелуй пробуждает во мне настоящий голод, но желаю я вовсе не пищи, а лишь его одного. Как будто душа расширяется и устремляется за горизонт. Есть что-то особенное в его поцелуе, в его руках, что-то витает в воздухе, словно мираж.

Себастьян с тихим стоном отстраняется, но тут же снова тянется ко мне. Я вцепляюсь пальцами в воротник его рубашки и, проведя языком по его шее, снова целую в губы, останавливаясь лишь тогда, когда в легких совсем не остается воздуха. Я беру его за руку, и наши пальцы переплетаются.

Раньше я терпеть не могла поцелуи, но, когда его губы впервые коснулись моих, во мне что-то изменилось. Был морозный январский день, мои перчатки упали в лужу у библиотеки, а телефон разрывался от его сообщений. Себастьян улыбнулся мне из-за стеллажа с книгами, и у меня внутри будто щелкнул какой-то выключатель. Я увлекла его за собой в ближайшее укромное место — в пустую старую аудиторию на пятом этаже. Там было тихо и немного жарко, и я отлично помню тот голод, который мы оба чувствовали, целуя друг друга и утоляя его с каждым поцелуем.

Себастьян легонько сжимает мои пальцы и с ухмылкой говорит:

— Я тоже очень рад тебя видеть.

Я выпрямляюсь и откидываю волосы назад. Желание снова притянуть его к себе и поцеловать почти непреодолимо, но я остаюсь на месте.

— Уверен, ты умираешь с голоду.

Под его взглядом я чувствую себя совершенно голой, хотя на мне толстовка и легинсы.

— Я как раз собиралась поесть. — Я стараюсь выглядеть серьезной, хотя в животе порхают бабочки. Я почти уверена, что он не успел принять душ после тренировки, и при мысли о том, что я могу по­чувствовать солоноватый привкус пота на его коже, у меня по спине бегут мурашки. — Пасту, что ты приготовил.

Себастьян делает вид, что обдумывает мои слова.

— Знаешь, а вот я бы, пожалуй, начал с десерта.

Он подхватывает меня на руки и несет по лестнице на второй этаж.

— Себастьян! — Я пытаюсь вырваться из его хватки, но безуспешно: он слишком силен. Когда я щипаю его, он лишь ухмыляется.

— Мия, — в его голосе звучат веселые нотки, — ты не можешь просто встретить меня в таком виде и не ожидать последствий.

Он опускает меня на пол у двери своей комнаты.

— У тебя глаза как — на месте? Может, стоит проверить зрение? — Я показываю жестом на свой наряд.

— Ты всегда красива, — просто отвечает он.

Я краснею — так сильно, что у меня не остается иного выбора, кроме как поцеловать его, чтобы он ничего не заметил. Он одобрительно ухмыляется и, прикусывая мою губу, заталкивает меня в комнату. Его пальцы дергают за мою толстовку — я снимаю ее через голову и бросаю на пол. Я стягиваю с себя легинсы, пока он раздевается, кидая одежду в сторону корзины для белья. Затем я прижимаюсь к нему. Внизу живота разливается тепло, когда он касается моих бедер. Теперь наши поцелуи не жадные, а более медленные — мы словно изучаем друг друга.

Он толкает меня на кровать. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы полюбоваться его прекрасным телом. Интересно, чувствует ли он, целуя меня, то же, что и я? Испытывает ли он при взгляде на меня такой же всеобъемлющий голод?

Судя по темному блеску в его глазах, я думаю, что так оно и есть.

— Ложись на спину, милая.

Я делаю, как он говорит, и, судорожно сглотнув, устремляю взгляд в потолок. Я ведь знала, что все так будет, еще в ту самую секунду, когда выходила из комнаты. Если бы я действительно собиралась провести вечер за работой, я бы сдержала этот порыв.

Мне следует прилагать больше усилий.

Но только… уже не сегодня.

Себастьян прижимает меня к кровати и целует, пока его рука скользит вниз. Большим пальцем он гладит внутреннюю сторону моего бедра. Кажется, он что-то говорит, но разобрать его слов я не могу — не сейчас, когда он так близок к самому сокровенному месту.

Я поджимаю пальцы ног в сладостном предвкушении. Возбуждение, нахлынувшее на меня с первым поцелуем, с каждой секундой лишь усиливается.

Он проводит своим языком по моему. Я впиваюсь ногтями ему в спину и обхватываю его ногами. Он еще раз чувственно целует меня в губы, а затем спускается ниже — к шее и груди. Когда он обхватывает губами мой сосок, одновременно сжимая пальцами второй, я выгибаю спину, мечтая, чтобы он наконец перешел к главному, но вместо этого Себастьян покрывает поцелуями мой живот.

— Себастьян… — хнычу я. — Прошу…

— Я не смог бы перестать дразнить тебя, даже если бы захотел, — шепчет он, не отрывая губ от моей кожи.

Он раздвигает мои ноги и опускается ниже. Я уже буквально дрожу от переполняющего меня возбуждения, но он лишь быстро целует мой лобок. Я резко дергаю его за волосы. Вот ведь паршивец…

— Полегче! — со смехом говорит он.

— Я тебе не лошадь.

Себастьян смеется громче, заставляя меня раздраженно фыркнуть.

— Я серьезно.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Как и я, Мия, мой ангел.

Вот ведь черт… Он всегда идеально выбирает момент, чтобы назвать меня так. Я ударяю его пяткой в спину в качестве наказания.

— Ты ведь пообещал не дразнить меня.

— Ну конечно, пообещал, — мурлычет он, проводя языком именно там, где мне сильнее всего хочется его почувствовать.

Я издаю сдавленный стон, мой желудок судорожно сжимается. Себастьян снова смеется, и я скорее чувствую его смех, чем слышу, но это настолько приятно, что я не нахожу в себе сил как-то насолить ему в ответ. Он отлично знает, как довести меня до исступления, даже не касаясь клитора. Я прикусываю язык, чтобы не сказать ничего стыдного, например попросить его отлизать. Себастьяну прекрасно известно, что сейчас я хочу именно этого, но, хоть он и пообещал не дразнить меня, он не может не помучить меня хотя бы немного.

Ну и черт с ним. Я так просто сдаваться не соби­раюсь.

Он проникает в меня языком, помогая себе пальцами, — все так же намеренно избегая самой чувствительной точки. Я приподнимаю бедра, слегка двигаясь вперед, но Себастьян не поддается на эту уловку. Я вся мокрая от возбуждения, а желудок сжался в крошечный комок — но я знаю, что, пока он не дотронется до клитора, главного удовольствия мне не получить.

— У меня для тебя есть небольшой подарок, — шепчет Себастьян, целуя меня с внутренней стороны бедра.

Я зарываюсь пальцами в его непослушные волосы.

— Еще один?

— Думаю, на этот раз ты по-настоящему обрадуешься. — Он снова целует мое бедро, слегка посасывая, а затем кусает. Я тихо выдыхаю. — Отыскать эту вещь было нелегко, но наконец-то она у меня.

— Ты должен перестать меня задаривать.

Он, усмехаясь, смотрит мне в глаза.

— Ни в коем случае. Хочешь получить его сейчас или после того, как кончишь мне на лицо?

— Себастьян.

— Не шевелись, — просит он, быстро соскальзывая с кровати.

Лишившись тепла его тела, я издаю разочарованный стон.

— Ненавижу тебя!

От этой лжи мое сердце взволнованно подпрыгивает в груди. То, что я к нему чувствую, меньше всего похоже на ненависть — как и на неприязнь, и даже на безразличие. Совсем наоборот: он небезразличен мне с того самого дня, как мы впервые встретились у кинотеатра.

Он подходит к кровати с небольшим пакетом в руках.

— Маленькая врунишка.

Он произносит это с таким самодовольством, что я решаю наказать его и начинаю сама ласкать пальцами клитор.

— Ну, я же должна была что-то сказать.

Он хватает меня за запястье и с холодным, сдержанным выражением лица приподнимает бровь. Я чувствую, что внутри он вовсе не так спокоен — навер­няка ужасно раздражен тем, что я посягнула на его «территорию».

Ему отлично известно, как вывести меня из рав­но­весия, но ведь и я знаю, как проделать с ним то же самое.

— Не смей.

Я насмешливо надуваю губы.

— Придется тебе побыть зрителем.

— Звучит соблазнительно, — говорит Себастьян, — но не сегодня. Открой пакет.

Я уже и так знаю, что внутри: в точно такой же упаковке продавалась моя Люсинда. Ботфорты, куртка, обеды с собой… Конечно, я знала, что внимательность — неотъемлемая черта характера Себастьяна, но помнить мои предпочтения в таких деталях?.. Хотя я и попросила его перестать дарить мне подарки, в глубине души я не хочу, чтобы он останавливался.

Я открываю пакет и достаю из него вибратор: он выполнен в точно таком же оттенке фиолетового, как и мой предыдущий. При мысли о сладостных ощущениях, которые он способен мне подарить и которых я так жажду в эту самую минуту, у меня внизу все сжимается от желания. Себастьян нажимает на кнопку, и вибратор оживает в моей руке.

— Покажи мне, что тебе нравится. — Он наклоняется, поглаживая свой член.

Я беззастенчиво смотрю на него: его толстый член в полной боевой готовности — без сомнения, Себастьян так же, как и я, уже едва сдерживается.

— Покажи мне. Я хочу знать, как сделать тебе приятно, мой ангел.

Последняя неделя была для меня настоящей пыткой.

Прекрасной, чувственной — и все же пыткой.

Даже сейчас… Я наблюдаю, как совершенно мокрая от возбуждения Мия забавляется с этой фиолетовой секс-игрушкой… Пока что это мое самое трудное испытание.

Она щелкает кнопкой в поиске подходящего режима, прижимая закругленный конец вибратора к клитору. Я намеренно избегал прикосновений к ее клитору, так что теперь его чувствительность, должно быть, обострена до предела.

— Поверить не могу, что ты нашел мне новую Люсинду. — Ее голос становится хриплым.

Мне так и хочется фыркнуть.

— Так у нее было имя? — Я поглаживаю Мию по бедру.

— Ну конечно, — отвечает она. — А эту я назову… Клеопатра. Сокращенно — Клео.

— Ей очень подходит.

Несмотря на то что Мия задыхается от удовольствия, ее губы растягиваются в озорной улыбке.

— Попрошу не отвлекаться.

Я сжимаю ее бедро, впиваясь в нежную кожу ногтями.

— Я весь внимание, мой ангел. Мне еще полагается самое сладкое.

Игрушка сделана в форме кролика: толстая изогнутая часть предназначена для проникновения, а вторая, тонкая и раздвоенная, — для клитора. Мия водит толстым концом у входа во влагалище, увлажняя вибратор собственной смазкой. Постепенно она начинает дышать все чаще и разводит ноги шире, полностью открываясь передо мной. Я снова сжимаю в руке свой член, ощущая невыносимую, почти болезненную тяжесть от потребности кончить.

Я не буду трахать ее. Не то чтобы я настроен категорически, но, раз наши с Мией отношения складываются подобным образом, будет разумно все же соблюдать какие-то границы. Я не соврал, когда сказал ей, что секса по дружбе мне достаточно, если это все, что она может дать, но, пока я не возьму свои чувства под контроль, будет лучше сохранять некоторую дистанцию. И хотя мне невыносимо хочется вой­ти в нее, я сдерживаюсь, так как знаю, что это породит целую бурю эмоций. Уж лучше забавляться петтингом и игрушками, чем проникать в нее, пытаясь увидеть в ее глазах хоть проблеск ответных чувств.

Такая дружба меня устраивает — особенно если она позволяет любоваться Мией, пока та, раскинув ноги, лежит на моей кровати и играет со своим любимым вибратором — настоящее произведение искусства.

Этого достаточно. Должно быть достаточно.

Мия вводит вибратор более длинным концом, прерывисто дыша. Я обхватываю член у самого основания в попытке не допустить, чтобы восхитительная хрипотца в ее голосе стала для меня последней каплей, и жадно наблюдаю за тем, как она трахает себя; кроличьи ушки трутся о ее клитор при каждом толчке. Ноги Мии начинают дрожать от напряжения, поэтому я участливо придерживаю их и даже раздвигаю шире, одновременно с этим поглаживая свой набухший член.

— Как ты кончаешь? — хрипло спрашиваю я; тишину в комнате нарушают лишь наше разгоряченное дыхание и жужжание вибратора. — Ласкаешь себя до тех пор, пока не можешь больше сдерживаться? Что ты представляешь в эти моменты, Мия?

«Что ты представляла, когда отвергла мою любовь?» — хочется спросить мне, но я молчу. Не сейчас — не в этот идеальный момент. Не теперь, когда я решил, что ее дружбы мне будет более чем достаточно. С бейсболом у меня сейчас, может, и не очень гладко, но уж с этим я справлюсь.

Мия громко стонет и запрокидывает голову, когда вводит игрушку до упора. Я накрываю ее ладонь своей, не давая вынуть вибратор. Она сопротивляется, но ничего не может поделать. В эту секунду Мия особенно прекрасна: с каждым вдохом ее грудь слегка по­драгивает, бедра практически отрываются от кровати.

— Себастьян… — скулит она.

— Посмотри на меня, красавица.

Наши глаза встречаются. Я надавливаю на вибратор сильнее.

— Ну же, скажи мне.

— Тебя, — выдыхает она, закусывая губу.

— Ты представляешь меня? — Я склоняюсь над ней.

Своим движением я слегка меняю угол наклона вибратора, и Мия, постанывая, переходит на высокие ноты. Я касаюсь губами ее груди — рука Мии обхватывает мой затылок и впивается в него ногтями. Языком обвожу ее затвердевший сосок.

— А в твоих фантазиях я делаю так?

Она щиплет мою спину.

— В них ты даешь мне кончить.

В отместку я нежно прикусываю ее сосок. С Мией никогда не бывает просто. И мне нравится напором добывать из нее информацию.

— Подробнее, мой ангел.

— Я сильно себя трахаю, представляя, что это делаешь ты, — быстро произносит она, явно надеясь, что я не обращу внимания на это признание, но с тем же успехом она могла бы написать его огнем в воздухе.

Когда до меня полностью доходит смысл сказанного, мое сердце начинает бешено биться. Меня переполняет безумное желание вынуть игрушку и скользнуть в ее мокрую, теплую киску самому. Как же там узко — мне пришлось бы приложить немало усилий, чтобы не кончить сразу же, как я вой­ду в нее.

— Черт…

Она снова щиплет меня. Я веду языком от ее груди к животу и погружаю его в пупок, и она, как и в тот самый раз, когда я проделал это впервые, удивленно смеется. Я устраиваюсь у нее между ног и вынимаю игрушку, заменяя ее двумя пальцами. Я немного сгибаю их, и, когда они касаются точки G, Мия сжимается. Тогда я касаюсь языком ее клитора и начинаю посасывать. Мия кричит — и это больше напоминает рыдание.

— Кончи для меня, — шепчу я в ее гладкую кожу. — Дай мне услышать, как тебе хорошо.

Должно быть, вибратор возбудил ее настолько, что она уже едва сдерживается, потому что в тот самый момент, когда я произношу эти слова, она кричит в сгиб локтя, тем самым приглушая звук.

Ее мышцы сжимаются вокруг моих пальцев так сильно, что я не смог бы их вытащить, даже если бы захотел. Я хватаю вибратор и торопливо приставляю зая­чьи уши к ее клитору, чтобы продлить наслаждение.

— Себ, — тяжело выдыхает она, — я не… О черт…

Я еще раз вылизываю ее клитор, прежде чем отстраниться.

— Хорошая девочка.

Ее нога упирается мне в бок.

— Кончи на меня.

— О черт… — сдавленно рычу я.

Ее улыбка становится лукавой.

— Позволь мне помочь.

Она садится и, обхватив мой член, начинает быстро двигать ладонью вверх-вниз. Мое дыхание становится частым и прерывистым. Мия легко проводит ногтем по вздувшейся от возбуждения вене, вызывая до боли приятное ощущение. Я сжимаю свою задницу, чтобы не кончить, но тут же понимаю, что это напрасно. То­гда я притягиваю Мию ближе и, вдыхая запах ее волос, повторяю ее движения собственной рукой. В моей голове нет ни одной мысли, кроме желания «пометить» ее, получив подтверждение тому, что обладаю ею хотя бы в этом ничтожном смысле.

Она сжимает рукой мою мошонку, и я со сдавленным стоном кончаю ей на грудь и живот.

Мия с наслаждением выдыхает, и я понимаю, что она изголодалась так же сильно, как и я. Наши губы сливаются в поцелуе, а тела переплетаются так тесно, что мне больше не ясно, где заканчиваюсь я и начинается она. Я провожу шершавой ладонью по ее спине и, добравшись до ягодицы, властно хватаю ее. Ее язык ласкает мой. Несмотря на то что я уже не испытываю того всепоглощающего напряжения между ног, боль глубоко внутри меня все еще присутствует. Я хочу все­гда обладать ею так же, как в эту самую секунду — всей без остатка. Если я попытаюсь подавить это чувство, оно лишь усилится, поэтому позволяю себе поддаться фантазии. Я смазываю пальцем ожерелье спермы, украшающее ее грудь, а затем подношу к ее губам. Она слизывает все до последней капли.

Я на секунду закрываю глаза, сосредотачиваясь на исходящем от ее волос аромате жасмина. Она моя. Моя Мия.

— Сегодняшняя тренировка прошла просто ужасно, — вдруг тихо признаюсь я. — Но теперь мне намного легче.

Мой палец соскальзывает с ее губ. Она смотрит на меня своими карими глазами.

— Почему ужасно?

Я качаю головой.

— А как твой день?

Мия хмурит брови.

— Так себе. Профессор Санторо вся на нервах из-за рецензий на свою статью, моя программа по-прежнему работает не так, как надо, хотя я отыскала ошибку и исправила ее, Элис ведет себя как настоящая заноза в заднице… Почему все так погано, Себ?

Я провожу пальцем по ее нежной руке — она ежится. Я хочу как-то успокоить ее, но слова будто застревают в горле. Рассказать ей о своих трудностях кажется так легко, но почему-то, даже несмотря на то, что я лежу рядом с ней в кровати абсолютно голый, а следы моей спермы сохнут на ее груди, это кажется мне слишком личным.

— Пойду схожу за пастой. — Я высвобождаюсь из ее объятий и соскальзываю с кровати. Достаю из комода чистые трусы и надеваю их вместе с брюками.

Мия все еще хмурится.

— Раз ты идешь за едой, захвати и мне немного.

Я приподнимаю ее лицо за подбородок и целую в губы — не будет лишним.

— Я принесу все, что есть.

— Может, посмотрим «На гребне волны»? — спрашивает она.

Этот вопрос заставляет меня невольно улыбнуться.

— Так ты согласна?

Она картинно постукивает пальцами по подбородку, делая вид, что размышляет над моими словами.

— Дай-ка подумать… Да, пожалуй, в моей жизни найдется место для еще одного горячего блондина.

— И кто же первый?

— Ну, с тех пор как я посмотрела «Тора», мое сердце принадлежит Крису Хемсворту.

— Скажи честно, все дело в его молоте? Я обещаю никому не рассказывать.

Губы Мии подергиваются, но ей удается сдержать смех.

— Нет, меня, скорее, подкупило то, что он целовал Натали Портман.

— Ну да, а еще возился с мостами Эйнштейна — Розена24.

Мия прижимает руку к сердцу.

— Себастьян, такая осведомленность — это прямо-таки сексуально!

Я закатываю глаза.

— Тебе пиво, вино или бурбон?

Аннотации к статьям сами себя не напишут, но мне тяжело винить себя за отлынивание от работы, когда вместо этого я уплетаю запеченные зити и наслаждаюсь просмотром старого дурацкого боевика (это мой любимый жанр кино), да еще и в объятиях Себастьяна. Пока он ходил на кухню за пастой и выпивкой (бурбон со льдом мне, а пиво ему), я привела себя в порядок в ванной: переоделась в майку и пижамные шорты и расчесала волосы. В­ообще-то я не люблю подобные нежности, но последний час, что мы лежим с ним в обнимку перед экраном, мне довольно приятно. Все хорошо. Если я не думаю ни о чем, кроме этого момента, то даже могу притвориться, что вижу перед собой не более чем симпатичного друга.

Себастьян нежно целует меня в шею.

— К­акой-то папарацци фотографировал меня во время тренировки.

Я отрываю взгляд от ноутбука, на котором во всей красе блистают молодые Киану Ривз и Патрик Суэйзи.

Ладонь Себастьяна слегка сжимается на моем колене.

— Этот подонок сейчас, наверное, как раз продает мои фотографии в какой-нибудь сальный журнальчик. Я звонил насчет этого Ричарду, и он обещал постараться выкупить все снимки, которые были сделаны, но все же… Мне не дает покоя вопрос, почему он это делал: просто решил подзаработать или его кто-то нанял? И если второе, я бы хотел знать зачем — потому что это чертовски странно.

Я протягиваю руку к клавиатуре и ставлю фильм на паузу. Я заметила еще до этого, что Себастьяна что-то беспокоит, но даже не представляла, насколько все серьезно. Подумала, он просто устал на тренировке — это вполне естественно, когда так много занимаешься спортом. Пару дней назад он уже говорил, что у него сейчас не все гладко с бейсболом, но это… Это совсем другое дело.

При мысли о таком бесцеремонном вторжении в его частную жизнь меня охватывает негодование.

— Это ужасно.

— Так глупо… Я должен быть благодарен за то, что ко мне проявляют такой интерес, но… лучше бы его не было.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы видеть его лицо, и убираю со лба его светлые волосы.

— Совсем не глупо. Они не должны вот так лезть в твою жизнь.

— Недавно я согласился дать интервью, и для этого мне придется принять участие в полноценной фотосессии, — признается он, скорчив гримасу.

Я не виню его: что-то подсказывает мне, что по­дробности его личной жизни интересуют прессу намного сильнее, чем его успехи в бейсболе. Такое кого угодно выведет из равновесия.

— Я жалею, что не могу все это отменить, — продолжает Себастьян.

— А разве это невозможно?

— Может, если я дам одно интервью, меня оставят в покое.

— Или, наоборот, вызовешь только больше ин­тереса.

— Интерес будет в любом случае, — говорит он, — ведь скоро драфт, и к тому же в этом году исполняется десять лет со смерти моего отца.

— О… — мягко произношу я.

Себастьян кривится. Я глажу его по голове, зарываясь пальцами в волосы, в надежде успокоить. Я нико­гда не знаю, что говорить в такие моменты, — стоит мне лишь открыть рот, как я сразу все порчу. Его родители погибли, когда ему было всего одиннадцать, — верно, в этом году будет десять лет со дня их смерти. Десять лет совсем другой жизни с другой семьей… Он все помнит, хотя и был ребенком, когда это случилось, и, учитывая, с каким отсутствующим выражением лица он сейчас смотрит куда-то перед собой, я знаю, о чем он думает.

— Все нормально, — говорит он спустя несколько мгновений. — Мы вовсе не обязаны… Просто… Вот черт…

— Администрация в курсе?

— Фактически его не было на территории университета, но тренер сказал, что обратится в департамент спорта.

— Хорошо.

Себастьян морщится.

— Как же это все-таки глупо… Я ведь должен быть благодарен, понимаешь? У меня есть все шансы попасть в отличную команду после первого же раунда. А если я смогу верно рассчитать свои силы и время, чтобы перейти в Главную лигу в самый подходящий для этого момент, моя жизнь будет устроена наилучшим образом.

— Но ведь это не значит, что ты должен подавлять свои чувства — даже если считаешь их «неправиль­ными».

— Все так этого ждут. — Он прикусывает губу. — Почему же меня самого это совсем не радует?

Прежде чем я успеваю что-то ответить, он обнимает меня и снова включает фильм.

Я провожу рукой по его волосам и слегка поглаживаю затылок.

— Себ…

— Давай просто посмотрим фильм?

— Ты уверен?

— Прошу, Мия.

Я облизываю губы. Мне хочется поговорить с ним, как-то поддержать, но иногда нужно просто дать другому возможность отвлечься, поэтому я послушно устраиваюсь поудобнее в его объятиях. Тяжесть его руки на моем животе наполняет меня спокойствием.

— Спасибо, — тихо шепчет Себастьян.

Надеюсь, это дарит спокойствие и ему.

Я причинил ей боль.

Ударил, черт возьми.

Я резко сажусь, чувствуя, как сердце начинает биться еще быстрее — если такое вообще возможно. Все мои чувства обострены до предела: кошмары всегда выбрасывают больше адреналина, чем я могу вынести. Иногда я просто бросаюсь на пол и отжимаюсь, чтобы отогнать стоящие перед глазами картины того страшного дня, но сегодня это не вариант.

— Покажи. Сильно болит?

В темноте лицо Мии кажется бледным, а глаза — огромными и почти черными. Она заправляет еще более спутанные, чем раньше, волосы за уши.

— Только живот. Все в порядке.

— Ни черта не в порядке. — Я осторожно тянусь и провожу ладонью по ее животу. Во сне ее майка слегка задралась, и я касаюсь обнаженной кожи. Мия никак не реагирует, но я знаю ее: она может только делать вид, что ей не больно.

— Вот дерьмо!

— Все хорошо, Себ.

— Не ври, — говорю я, пожалуй, слишком резко. Я сглатываю. Мне, блин, нужно успокоиться, но кошмар все еще диким зверем бродит в моем сознании. Осколки стекла. Кровь на кожаных сиденьях. Крик отца, его рука, вытянутая в инстинктивной попытке защитить маму.

Сон повторяется снова и снова, каждый раз немного изменяясь. Вот на переднем сиденье вместо моих родителей Ричард и Сандра. Потом Джеймс и Купер. Вот Иззи — переломанное тело и тонкая струйка крови изо рта.

В последнем видении — перед тем как я проснулся от голоса Мии — я был за рулем, а она на пассажирском сиденье. Я вытянул руку, чтобы закрыть Мию, но я не мог ее спасти. В какой-то момент она закричала, а потом все стихло.

— Со мной все хорошо, — огрызается она в ответ. — Ты сам как? Что это было?

— Мне… мне иногда снятся кошмары. — Я морщусь и провожу рукой по волосам. — Прости меня. Я не хотел причинить тебе боль.

— Не глупи, я знаю. — Она придвигается и, взяв в руки мою ладонь, крепко ее сжимает. — Мне больше не больно. Хочешь поговорить?

— Вот почему я так часто не сплю по ночам. — Я сжимаю руку Мии в ответ, чтобы она не заметила, как сильно меня трясет. Она была последним, что я видел во сне: золотисто-карие глаза, потухшие и пустые, окровавленное лицо… Торчащий из горла осколок стекла, попавший точно в артерию. Усилием воли я возвращаю себя в реальность и внимательно смотрю на нее. Она цела. Никакой крови, никаких осколков. Мы с ней вместе у меня в спальне, и она в полном порядке — если не считать удара в живот.

Мне нужно собраться.

— Расскажи мне, — мягко уговаривает Мия, и ее голос звучит тихо, призывно. — Не стоит держать все в себе.

Я никогда не рассказывал о своих кошмарах никому, кроме психотерапевта, которого посещал в средней и старшей школе, и Купера — хотя и ему не раскрывал всех деталей. Но сейчас передо мной не доктор Барнс и не мой брат.

А Мия.

Ей можно довериться.

Я обнимаю ее так крепко, что начинаю бояться, что снова сделаю ей больно, однако, прежде чем я успеваю отстраниться, она так же сильно обнимает меня в ответ. Я утыкаюсь лицом в то место, где ее шея переходит в плечо, и делаю глубокий судорожный вдох. Мои глаза обжигают слезы.

Она пахнет жасмином.

Она заслуживает доверия.

Она мой друг.

Она цела и невредима и готова меня выслушать.

— Мне всегда снится та авария, — шепчу я. На мне нет рубашки, и Мия впивается пальцами в мою голую спину. Это не больно — наоборот, помогает успокоиться. Это как рука Купера на моем плече — только намного лучше. — Но я вижу не только родителей. Во сне… я вижу, как погибают Ричард и Сандра или мои братья с сестрой… Сегодня мне приснилась ты.

Мия моргает. Полоса лунного света озаряет ее лицо. Ее длинные ресницы красиво обрамляют глаза — почему я никогда не замечал ее ресниц? Я столько раз рассматривал ее, словно она картина в музее, но сейчас будто в первый раз увидел по-настоящему. У нее на мочке уха есть небольшая родинка — ее я раньше тоже не замечал.

— Как все произошло? — тихо спрашивает она. — Я знаю, что ты был с ними в машине.

— Мы собирались поужинать вместе, — отвечаю я. — Сезон только начался, и у отца выдался первый выходной за две недели. Приближался день рождения мамы. Я помню, черт возьми, помню, что не хотел идти. Я думал, будет скучно, поэтому обрадовался, ко­гда мне разрешили взять с собой в ресторан книгу.

— Какую?

— Что?

— Какую книгу ты взял?

— Это была биография Джо Ди Маджо25 для детей.

— Ну естественно.

От ее безобидного комментария на моих губах появляется слабая улыбка.

— В тот вечер был сильный дождь. Мы полностью вымокли за те тридцать секунд, пока бежали от ресторана до машины. Родители были в хорошем настроении. Отец радовался отличному началу сезона и купил маме бриллиантовую подвеску ко дню рождения. Ему пришлось подарить ее раньше времени, потому что на день праздника у него была назначена игра на Западном побережье.

Как ни странно, подвеска в аварии никак не пострадала. Осколки стекла застряли в мамином горле, а бриллиант переливался в свете мигалок, целый и невредимый. Сейчас украшение вместе с другими дра­гоценностями моей матери хранится у Сандры. Им с Ричардом тогда пришлось разбираться со всеми юридическими вопросами, связанными с имуществом моих родителей. Они сохранили для меня все их вещи, и теперь я должен решить, что с ними делать.

— Как мило с его стороны, — говорит Мия, поглаживая мои пальцы. — Наверное, твоя мама была рада такому подарку.

— Очень. И еще она радовалась, что мы проведем целый вечер все вместе. Вырваться к семье в разгар сезона очень сложно… Папа всегда использовал любую возможность побыть рядом, приезжал в перерывах между играми. Но по большей части нам с мамой приходилось проводить почти все время вдвоем, довольствуясь лишь телефонными звонками.

Я сглатываю, стараясь подавить вставший в горле ком. Вспоминать о тех счастливых днях невыносимо трудно — не думать о них намного проще.

— Все случилось так быстро… Только что мы ехали по дороге, а в следующую минуту врезались в дерево. Говорили, что из-за дождя отец, должно быть, пропустил поворот, а когда попытался что-то предпринять, было слишком поздно. Дорога оказалась скользкой, и нас просто занесло…

Мия сильнее сжимает мою ладонь, будто тем самым просит продолжить рассказ.

Я собираю все свое мужество и говорю:

— Он выставил вперед руку, чтобы… ну… спасти маму и… и меня. Но это никак не помогло. Столкновение было лобовое, и весь удар пришелся на них…

— О, Себастьян…

У нее такой мягкий голос. В любой другой ситуации я был бы рад такой нежности, но сейчас из-за нее мне чертовски хочется расплакаться. Мия не говорит о том, как ей жаль, и не пытается меня успокоить, как обычно поступают те, кто слышит от меня эту историю. Она лишь внимательно смотрит на меня, поглаживая мою ладонь. Не торопит и не выпытывает. Я мог бы остановиться здесь, и она бы приняла это.

Но я продолжаю говорить. Никому и никогда преж­де мне не хотелось рассказать все это подробно, но сейчас почему-то кажется важным дойти до конца. Мне хочется, чтобы она знала. Я доверяю ей. С каждым ее прикосновением к моей руке тревога будто утихает.

— Так что иногда я… снова переживаю это во сне. Я зажат на заднем сиденье, люди, которых я люблю, умирают у меня на глазах, а я ничего не могу сделать, только смотреть.

Я прикусываю щеку изнутри, уставившись на остатки нашего совместного ужина: пустая тарелка из-под пасты, моя пивная бутылка, ее стакан. Ноутбук с наклейкой OBX26 стоит на тумбочке рядом с мемуарами Энтони Бурдена27, которые я читаю. После истории с папарацци мой день закончился как нельзя лучше, потому что время, проведенное рядом с Мией, всегда прекрасно. Вот только когда я проваливаюсь в сон, ее присутствие не имеет значения.

— Мне так жаль, что я никак им не помог. Кажется, я даже не кричал — буквально прирос к месту и просто смотрел на них. Скорую и полицию вызвала машина, проезжавшая мимо. Мне и в голову не пришло куда-то позвонить.

— Ты ведь был еще ребенком, — говорит Мия. — Ты не мог ничего сделать.

— Ну и что, — возражаю я, и мой голос надламывается. — Если бы я тогда подумал своей головой, то, может, не потерял бы их обоих.

К концу фразы мои слова отдаются по комнате эхом.

Я всегда думал об этом, но не произносил вслух.

Скорее всего, мое вмешательство никак бы не помогло.

Но я этого никогда не узнаю наверняка, потому что ничего не сделал — и родители погибли.

А сегодня в этом чертовом сне я снова потерял всю свою семью, а вместе с ними и Мию. Одного за другим.

Она придвигается еще ближе и обнимает меня. Ее пальцы — в моих волосах. Она целует меня, и я чувствую, как по щеке бежит слеза. Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, стараясь подавить рыдание, которое вот-вот вырвется из моего горла.

— Дыши, — шепчет она. — Давай вместе. Задержи дыхание и сосчитай до пяти.

Не с первой попытки, но у меня получается. Три секунды. Четыре. Пять. Я выдыхаю.

— Ты вовсе не там. — Наши зубы слегка сталкиваются в новом поцелуе. Это возвращает меня в реальность. К ней. — Ты здесь, со мной.

Она тянет меня за руку, приглашая снова лечь. Я утыкаюсь лицом ей в живот и ощущаю, как он мягко поднимается и опускается, когда она дышит. Она пере­бирает пальцами мои волосы. Мне спокойно и хорошо. Мы с Мией будто находимся в отдельном от всего мира маленьком пузыре, где всегда тепло и безопасно, а воспоминания так и остаются лишь воспомина­ниями вне зависимости от того, насколько они болез­ненны.

Обычно после кошмара я больше не могу заснуть, но сейчас чувствую, что мои веки наливаются тяжестью. Сегодня — по крайней мере, сегодня — мне не придется снова проходить через это в одиночку.

Я засыпаю — и на этот раз сплю крепко и без сновидений.

— Точно не хочешь с нами? — спрашивает Рафаэль, стоя в дверном проеме. — Хулио говорит, что нашел неплохой бар, — проверим, так ли это.

Вместо ответа я стягиваю через голову футболку и встряхиваю головой, пытаясь подавить зевок. Во время игры я неудачно поймал мяч и травмировал палец. Ничего серьезного, но тренерша все равно дала мне огромный пакет со льдом и велела отдыхать и обязательно дать знать, если ушиб станет вызывать опа­сения.

— Да мне надо палец беречь, — наконец говорю я.

— А, ну да, — рассеянно произносит Раф, печатая сообщение, а затем убирая телефон в карман. — Я и забыл. Ну, может, мне удастся кого-то подцепить и привести к нам. Во время игры ты явно вызвал интерес у пары цыпочек, заметил?

— Я с Мией, ты ведь знаешь.

Он скрещивает руки на груди и постукивает пальцами по плечам.

— Я чего-то не знаю? Вы теперь что, типа встре­чаетесь?

— Нет, — отвечаю я, прикладывая к опухшему месту лед. Больно, но терпимо. Да и синяк не такой уж и страшный. — Нам с ней просто… хорошо вместе.

— И ты уверен, что она не развлекается с кем-то прямо сейчас?

— Уверен, — пожалуй, слишком быстро отвечаю я. От одной мысли, что Мия может быть с кем-то еще, на меня накатывает волна ревности. Мы это не обсуждали, но, уверен, я у нее один, как и она у меня. Мы, может, и не встречаемся, но заниматься сексом с другими желания не испытываем.

Рафаэль презрительно фыркает.

— Окей, чувак. Делай как знаешь.

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Как раз собирался позвонить ей. Вот только для этого мне нужно бы остаться одному.

Он примирительно поднимает руки и отступает к двери.

— Как скажешь. Развлекайся. Если все-таки решишь присоединиться — пиши.

Когда он закрывает за собой дверь, я плюхаюсь на кровать. Почти все ребята из команды отправились в бар. Хантер, с которым мы делим комнату, пошел с ними, так что теперь никто не помешает мне поговорить с Мией по телефону.

Я закрываю глаза и чувствую исходящий от простыней запах чистоты, свой­ственный постельному белью в отелях. К­огда-то такие поездки казались мне настоящим приключением. В школьные годы турнир был для меня целым событием, а на первом курсе — чем-то вроде бесконечной вечеринки. Но вот в последнее время… одни лишь неудобства и суета. Вместо того чтобы тащиться со всем снаряжением в этот дурацкий университет в Олбани, я бы с удовольствием остался с Мией. Моя жизнь в низшей лиге будет состоять из длительных поездок на автобусе и ночевок во второсортных отелях — это уже до чертиков пугает меня. Бейсбольный сезон для игроков любого уровня означает полную оторванность от дома и близких.

Я прижимаю ладони к векам — пакет со льдом шлепается мне на грудь.

Не стоит звонить Мие.

Моя поездка будто отдалила нас, и это совсем неплохо — особенно учитывая мой вчерашний кошмар. Несколько секунд после пробуждения я думал, что все еще сплю. В свете луны Мия была похожа на ангела: рассыпанные по обнаженным плечам волосы, безупречно прекрасное лицо. Но я не спал. Она действительно была рядом и хотела помочь. Возможно, повлияла ночная тишина, из-за которой я всегда чувствую себя одиноким (хотя в обществе Мии — менее одиноким), или еще не успевшие улетучиться из моей головы образы, но той ночью я открылся ей, как никому другому.

С тех пор как мы с ней снова стали спать, я пытался держать некую дистанцию, чтобы не испытывать чувств, от которых впоследствии не смогу избавиться, но в те моменты… я был готов отдать ей что угодно. Был готов упасть на колени и умолять о любви. Я притворялся, что мне достаточно таких отношений, но лишь обманывал себя. Я никогда по-настоящему не верил в это — ни единой секунды.

Грудную клетку обжигает холодом. Я потираю это место, уставившись в потолок. Да уж, в этом отеле явно не слышали, что лепнина уже давно не в моде.

Я открываю в телефоне контакт Мии. Мой палец зависает над кнопкой вызова.

В чем же я облажался? Что такого сделал, раз она оставила меня, когда все было так хорошо? Почему она не принимает мои чувства? Ведь я знаю, что со мной ей было бы лучше, чем с кем-либо еще, черт возьми!

Я нажимаю на кнопку. Один гудок. Два. Три.

— Себастьян?

Слышать, как она называет меня по имени, — настоящая музыка для моих ушей. Я сажусь на кровати, снова прикладывая к ушибленному пальцу пакет со льдом.

— Привет. Не занята?

— Торчу в лаборатории.

— Трудишься сверхурочно?

Мия фыркает. Я никогда не был в ее лаборатории, но легко могу представить, как она сидит за столом в своих легинсах и мешковатой футболке, с компьютерными очками на носу. Волосы у нее наверняка собраны в пучок, а в ушах — золотые серьги-обручи, которые она в последнее время почти не снимает. Я кручу в руках отцовский медальон.

— Нет, — отвечает она. — Просто утром было долгое собрание, и теперь я пытаюсь наверстать упущенное. Как прошла игра?

— Мы выиграли. Я отбил два раза: сингл30 и дабл31.

— Это здорово.

— Ага. Правда, палец слегка ушиб, но это ничего страшного.

— А какой?

— Всего лишь мизинчик.

— Хорошо, что удар пришелся не на какой-нибудь из важных пальцев, — говорит она с явным намеком.

Я улыбаюсь, хотя Мия и не видит этого.

— Ну и грязная же ты девчонка, Ди Анджело!

— Тебе ведь это нравится.

— Еще как. — Я устраиваюсь поудобнее, вытягивая ноги. — Наверное, сейчас у тебя совсем нет времени немного отвлечься и расслабиться?

— Неужели ты уже настолько по мне соскучился?

— Да. С тех пор как я вышел с поля, все мои мысли только о тебе.

— Оу, — произносит она.

Я сглатываю, стараясь справиться с неловкостью. Пожалуй, это не лучший момент для того, чтобы напомнить ей о данном мне обещании, но я не могу пере­стать думать об этом с той самой минуты, как она помогла мне справиться с моим кошмаром.

— Я знаю, что обещал не донимать тебя, — начинаю я. — И если ты сейчас не готова, я подожду еще. Но ты кое-что мне пообещала, и этот пункт нашего договора до сих пор так и остается невыполненным.

Довольно долгое время Мия молчит. Я знаю, она не повесила трубку, поскольку слышу в динамике ее тихое дыхание. Даже несмотря на то, что она сейчас в Гудзон Вэлли, а я — в Олбани, мне кажется, будто нас связывает невидимая нить. Знать бы, чувствует ли и она то же самое.

Не может быть, чтобы я ошибался. Я не понимаю, почему она меня отталкивает, но дело точно не в отсутствии чувств ко мне. Если бы только она доверилась мне… Я бы обязательно нашел способ помочь.

— Я не могу, — произносит она. — Не так. Не по телефону.

— Что бы ты ни сказала, — быстро говорю я, — я тебя не осужу.

Снова тишина.

— Все совсем не так, — наконец отвечает она.

— Тогда как?

— Выгляни на улицу, — просит Мия.

Я послушно соскальзываю с кровати, подхожу к окну и, раздвинув тяжелые плотные шторы, смотрю в темноту.

— Ну и что дальше?

— Тебе видно луну?

Поиск занимает у меня пару секунд.

— В какой она сейчас фазе?

— Убывает. Видишь тонкий серп? Скоро будет ново­луние.

— Она очень красива.

Я провожу столько времени без сна по ночам, что, казалось бы, должен часто вот так любоваться луной, но на самом деле даже не помню, когда последний раз смотрел на нее. А во время ночных матчей луна и звезды невидимы из-за яркого освещения стадиона.

— Я тоже сейчас смотрю на нее. — На том конце провода раздается тихий шорох. — И скучаю.

От этих слов мое сердце едва не выпрыгивает из груди. Я прижимаю ладонь к стеклу. Луна сияет, как жемчужина, — такая маленькая, что, кажется, ее можно взять в ладонь. На мгновение мне удается убедить себя, что к луне тянется золотая нить и, если я дерну за нее, Мия сможет почувствовать. Пусть мы и не говорим того, что хотим сказать, она поймет меня без слов.

— И я скучаю.

— Себастьян…

— Мм?

— Можешь не вешать трубку? Я зайду в дом.

Я сглатываю — все свои желания, все мечты, всю боль и страсть — в надежде, что мой голос звучит так же ровно, как и всегда. В отношении к Мие я не знаю полумер.

— Конечно, мой ангел.

— Видишь? Некоторые из этих вопросов случайны, а еще есть слишком личные.

Я смотрю в ноутбук Себастьяна: там открыт список вопросов, присланный журналисткой «Спортсмена», Зои Андерс, для ознакомления. Вопросы подобраны очень странно. В первом спрашивается, является ли Себастьян поклонником «Редс» и не превратили ли его годы жизни на Лонг-Айленде в болельщика «Метс» и «Янкис», а в следующем — поддерживает ли он общение с родственниками отца и матери.

Пробежав глазами список, я начинаю перебирать в уме возможные варианты развития событий. Я, ко­нечно, догадывалась, что репортер может спросить что-то подобное, но ведь это личное. Себастьян не обязан ни с кем этим делиться — особенно с каким-то журналом.

— Ты можешь отказаться и не отвечать, ты ведь понимаешь?

Он проводит рукой по волосам и нахлобучивает на голову бейсболку задом наперед.

— Да, наверное. Или можно дать короткий прямой ответ: «Нет, не общаюсь».

Я внимательно смотрю на него. Мне, как и журналистке, интересно узнать больше, но я понимаю: поскольку мы просто друзья, у меня нет права спрашивать его об этом. В конце концов, я ведь сама так захотела — хотя и начинаю об этом забывать.

— Просто скажи, что ответишь только на те вопросы, которые напрямую касаются бейсбола.

— Ну, можно, — соглашается он, скорчив гримасу. — Но в то же время мне бы не хотелось, чтобы она что-то разнюхивала без моего ведома, а потом слепила очередную сенсацию. Там все довольно просто: родственники по материнской линии не захотели забрать меня к себе, потому что терпеть не могли моего отца. Ничего особенного в этом нет.

— А почему? — спрашиваю я, не в силах унять любопытства.

— Мама забеременела до свадьбы. В ее семье все решили, что она вышла за моего отца от безысходности. Считали, она могла бы добиться большего. — Себастьян опускает ладонь на мое колено и легонько сжимает. Затем издает короткий смешок. — А потом она погибла, и они окончательно утвердились в своей правоте.

— Это просто ужасно.

— В любом случае я не хочу иметь с ними ничего общего. — Он резко захлопывает ноутбук и кладет рядом с моим на журнальный столик. — Мы не общались уже много лет. Понимаешь, я люблю бейсбол, но вот остальное — это уже чересчур. Иззи говорит, что те дурацкие фотографии гуляют по всему «Инстаграму»^◊.

— За что я люблю астрофизику, — сухо произношу я, — так это за то, что мне точно никогда не придется давать интервью.

Себастьян кладет руку мне на талию и притягивает к себе. Я сажусь ему на колени, лицом к лицу, и поправляю сзади юбку, чтобы она прикрывала зад.

— У меня есть парочка вопросов, — мурлычет он, целуя меня в шею и проводя руками по моим голым бед­рам, отчего я вся начинаю дрожать. — Об особенностях женской физиологии.

— Да неужели?

Он приподнимает мою юбку на несколько сантиметров.

— Но, думаю, мне нужен наглядный пример.

От его нежных прикосновений мой желудок сжимается в сладостном ожидании. Последний раз у нас был секс по телефону несколько дней назад: он позвонил мне из отеля во время своей поездки в Олбани. Мне все еще немного стыдно, что я вместо ответа на вопрос отвлекла его сначала луной и признанием, которое далось мне довольно легко, а затем грязными разговорами. Я понимала, что веду себя как настоящая трусиха, но все равно не смогла рассказать ему, почему тогда ушла.

— Нужно сделать все по-быстрому. Пенни с Купером скоро вернутся.

Себастьян кусает меня за подбородок и плавно переходит к поцелую, касаясь руками кружева моих трусиков.

— Значит, я буду быстр.

Мне хочется повалить его на диван и оседлать. Хочется почувствовать, как его руки раздвигают мои ягодицы, узнать, как глубоко он сможет вой­ти в меня в этой позе. Я не практиковала ее уже долгие месяцы, а он, знаю, старается сохранять дистанцию.

Я снимаю футболку и бросаю на пол. На мне лаймово-зеленый бюстгальтер, его любимый, с бантиком между чашечками. От этого зрелища Себастьян издает восторженный стон и утыкается лицом мне в грудь, а затем медленно спускает с моих плеч лямки — сначала одну, затем вторую.

— Ты так давно не трахал мою киску, — вырывается у меня, когда он обхватывает губами мой сосок через кружевную ткань.

Себастьян сдавленно выдыхает.

Я провожу ногтями по его спине.

— Прошу, ну пожалуйста. Тебе понравится.

— Я в этом и не сомневаюсь, — хрипло произносит он, запуская руку мне под юбку, и затем шлепает.

Он бьет совсем не сильно — так, чтобы мне не было больно, но достаточно для того, чтобы захотелось еще.

— Когда я в тебе, ты так красиво звучишь. Я помню каждый твой стон, мой ангел.

Я подаюсь вперед и, заметив, как он стискивает зубы, лукаво улыбаюсь. Бугорок у него между ног увеличи­вается. Я продолжаю мягко раскачиваться и, сбив с его головы бейсболку, зарываюсь пальцами в его волосы.

— Ты можешь использовать вибратор и на моей попке.

— Ты моей смерти хочешь.

Я целую его, и моя улыбка становится шире. Он уже почти сдался.

— Если это слишком, я больше ничего не скажу.

— И думать не смей.

Я запускаю руки ему под футболку и провожу пальцами по кубикам на животе.

— Да ну? А ты уверен, что справишься, Каллахан?

Он срывает с себя футболку и бросает на пол рядом с моей, а затем с горящими глазами расстегивает бюст­гальтер. Я даю ему упасть с меня. Себастьян пере­катывает мой сосок между большим и указательным пальцами, наклоняя голову, чтобы обхватить второй губами. От этой сладостной пытки у меня внизу все сжимается. Мое тело жаждет большего — мои трусики уже промокли насквозь. Если для того, чтобы он по-настоящему взял меня, мне придется рассказать ему обещанную правду, так тому и быть. Я запрокидываю голову и тяну его за волосы.

— Для тебя что угодно, мой ангел, — игриво произносит он, но его глаза выдают, насколько он на самом деле серьезен. — Хоть ты и отказываешься рассказать мне то…

Хлопает входная дверь.

Черт. Черт, черт, черт.

— Да ладно! — раздается из коридора голос Купера. — Неужели опять?

— Знаешь, мог бы и рассказать мне, — говорит Купер, отходя от холодильника с пивом в руке, чтобы я мог достать продукты для приготовления карбонары.

Начинать готовить ужин еще рановато, особенно пасту, на которую уходит не больше получаса, — но что угодно, лишь бы не встречаться взглядом с братом. Я не переживаю из-за того, что он снова застал нас с Мией в неподходящий момент (хотя меня беспокоит, как к этому отнеслась она), я просто не планировал начинать разговор о наших с ней отношениях вот так.

— Не то чтобы я прямо хотел увидеть ее сиськи.

Я закрываю лицо рукой.

— Перестань говорить о ее сиськах.

Купер фыркает.

— Да я и не говорил. И не собираюсь. Мне оно надо — говорить о буферах лучшей подруги своей девушки? Выходит, мы с тобой теперь квиты.

— Ты не представляешь, как сильно я старался стереть из памяти тот момент, когда случайно застал тебя с Пенни.

— Ты же помнишь, что у тебя в этом доме есть отдельная комната, да?

— Как будто ты сам всегда только в своей спальне и торчишь. — Я с грохотом ставлю сковороду на плиту. — Вы вернулись раньше, чем мы рассчитывали.

Пока мы с Мией были вдвоем, я забыл про свою обычную жизнь, с легкостью убедив себя в том, что наше уединение будет продолжаться вечно. Последние несколько дней у меня из головы никак не идет та ночь, когда мне приснился кошмар. Облегчение, которое я испытал, увидев ее, целую и невредимую, прекрасную в свете луны, рядом со мной в постели, зародило в моем сердце глубокое и будто нескончаемое беспокойство. Я не мог сосредоточиться ни на чем, кроме этого чертового ощущения. В Олбани я ужасно скучал по Мие. Наш телефонный разговор был приятным, но, будь у меня выбор, я предпочел бы просто не уезжать, тем более что уже через пару дней на меня снова обрушилась реальность в виде вернувшегося из путешествия брата.

Он садится на один из барных стульев и кладет локти на стол.

— Так значит, ты собирался соврать мне?

Я бросаю на сковороду кусочек сливочного масла, затем добавляю пару ложек оливкового и увеличиваю огонь.

— Что? Нет.

— Из-за нее?

— Просто я не хотел, чтобы ты узнал об этом вот так, дубина.

Купер отхлебывает пиво.

— Ладно, лучше скажи, что у вас двоих происходит? Вы вместе?

Я не могу взглянуть брату в глаза, поэтому разрезаю луковицу пополам и начинаю чистить. У меня горит затылок.

— Нет.

— Тогда чем вы только что занимались? — спрашивает он. — Делали друг другу искусственное ды­хание?

— Пока ты не встретил Пенни, то и сам частенько занимался подобным.

Купер поднимает руки, как бы оправдываясь.

— Я осуждаю тебя вовсе не за это. А за то, с кем ты этим занимался!

— Ты ведь знаешь Мию.

— Вот именно! Я ее отлично знаю. А еще я знаю, что она отшила тебя. Хотя мне обо всей этой гребаной ситуации больше ничего не известно, но я не припоминаю, чтобы когда-нибудь видел тебя настолько расстроенным из-за девчонки. И что теперь? Ты снова наступаешь на те же грабли!

Я сосредоточенно шинкую лук. Затем берусь за образцовый кусок свежей панчетты33, купленной мною сегодня в продуктовом магазине. Я рассчитывал, что буду готовить этот ужин в компании Мии, а потом мы все вместе сядем за стол и Купер с Пенни расскажут о своей поездке. В холодильнике охлаждается бутылка замечательного сансера, а также торт «Красный бархат», за которым я предусмотрительно съездил в город. Я был в полной готовности разыграть представление под названием «Мы просто друзья»: все-таки мы проделывали это много месяцев.

А вместо этого все выплыло наружу, да вдобавок ко всему я так и не узнал, почему Мия тогда не пришла на свидание.

Надеюсь, что хотя бы сегодня это не повторится.

— Я позвал ее на ужин, — сдаюсь я. — В тот день, когда ты застал нас, я пригласил ее на свидание. Я уже спрашивал ее до этого, но она отвечала, что не готова, а в тот день сказала да. Но когда к нам вошел ты, она передумала. Просто ушла, черт возьми! Я заваливал ее сообщениями, прождал у ресторана несколько часов, но она предпочла сделать вид, что меня просто не существует.

Купер кривит лицо.

— Из-за меня?

— Не знаю. Может, она просто испугалась. А может, я сделал что-то не так, — говорю я. Я стараюсь подавить нотки горечи, но не могу ничего с ними поделать. — А теперь у нас дружеский секс. И все. Мы друзья. Все очень просто.

— Но ведь ты хочешь большего.

Я отправляю нарезанный лук и панчетту в сковороду. Они сразу начинают шипеть в смеси сливочного и оливкового масел. Я готовил карбонару столько раз, что мог бы повторить это даже с завязанными глазами, но сейчас жалею, что вообще затеял этот ужин.

— Да, хочу.

— Себ.

Судя по голосу, брат явно хочет, чтобы я посмотрел на него. Я наливаю в глубокую миску полстакана сливок. Дальше мне нужно добавить к ним яичные желтки, отделив их перед этим от белков, а затем — натертый пармезан, а еще мелко нарезать петрушку — для украшения. Также мне нравится добавлять туда го­рошек, хотя в оригинальном рецепте его нет. Блюда вроде этого очень легко менять под свой вкус — нужно лишь немного терпения и мастерства. Мне бы хотелось на чем-нибудь сосредоточиться, чтобы не поддерживать этот неприятный разговор. Нужно было и десерт приготовить самому.

— Себастьян, я серьезно.

Я с треском разбиваю яйцо о край миски.

— Что?

— Она ведь просто тебя использует.

Я неосторожно сдавливаю скорлупу, и желток вместе с белком течет по моей руке. Я выбрасываю яичные остатки и споласкиваю руки.

— Все совсем не так.

— Ты должен с этим покончить. Освободиться. Она с тобой только ради секса — ведь ей отлично известно, что ты не сможешь отказать.

— Мне кажется или я пропустил ту часть разговора, где просил твоего совета?

— Братишка, ну правда! Если бы она действительно хотела быть с тобой, ей были бы не нужны от­говорки.

На этот раз у меня получается отделить желток от белка. Я быстро проделываю то же самое еще с двумя яйцами. Слишком энергично помешиваю смесь в сковороде — пара кусочков панчетты подскакивает. В груди у меня дыра размером с луну.

— Я понял-понял. Ты у нас теперь парень с серьезными отношениями. Но не всем так везет, как тебе.

— И у тебя могли бы быть отношения. Конечно, Мия привлекательна, мне приятна ее компания, и она дорога Пен, но ведь не может же она не понимать, что ты чувствуешь. Она все знает, но предпочитает просто использовать тебя для секса. Ведет себя как нас­тоящая…

— Даже не смей, черт возьми! — обрываю его я. — Лучше молчи, Купер.

Он обходит кухонный остров, проводя рукой по волосам.

— Я пытаюсь помочь тебе.

Я нервно смеюсь.

— Я прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. Хватит.

— Будешь просто смотреть, как она играет с твоим сердцем, пока ей не наскучит и она не найдет кого-то еще?

Я убираю сковороду с плиты.

— Пусть лучше это, чем ничего.

— Ты заслуживаешь большего. Заслуживаешь, по край­ней мере, знать, почему она тогда отшила тебя.

— Со временем она мне все расскажет.

Купер делает очередной глоток пива, приподнимая бровь.

— Да неужели? А она пообещала это до или после того, как кинулась снова сосать твой член?

Я бросаюсь к нему и заваливаю на столешницу. Бутылка пива выскальзывает у него из рук и падает на пол, разбиваясь вдребезги, но убирать осколки никто из нас не спешит. Адреналин захлестывает меня, ладонь сама собой сжимается в кулак. Ушибленный палец откликается болью. Брат смотрит на меня своими голубыми глазами, стойко выдерживая мой взгляд, — извиняться за свои слова он явно не собирается.

Единственный раз, когда мы с ним по-настоящему дрались, валяясь по земле и колотя друг друга ногами и руками, случился в наш последний год в средней школе из-за девушки, к которой мы испытывали чувства. Как выяснилось позже, она лишь играла с нами. Я был уверен, что она предпочитает меня, Купер — что его, но на самом деле она просто спала с нами обоими. Ричард вмешался в наши разборки лишь тогда, когда у нас уже шла кровь из носа, а дыхание стало таким тяжелым, что мы едва могли говорить. После того как он помог нам подняться и привести себя в порядок, мы поклялись, что больше никогда не станем разрешать споры мордобоем, но сейчас соблазн врезать Куперу прямо по его поганым губам слишком велик. Я хватаю брата за воротник футболки и притягиваю ближе.

— Ну давай, Себби, — произносит он, усмехаясь. — Заступись за девушку, с которой ты только спишь. Имея отношения такого уровня, поступить иначе просто невозможно, верно?

Я стискиваю его футболку сильнее. Тело Купера расслаблено. Я единственный, кто рискует потерять самообладание. Бездна в моей груди теперь напоминает пасть ужасного чудовища — оно зевает, обнажая клыки. Я мог бы врезать по этому самодовольному рту, и он бы даже не двинулся с места. Позволил бы мне ударить его, просто чтобы доказать свою правоту. Я бросился защищать Мию за секунду, без сомнений, без колебаний — лишь прилив чувств.

Я отпускаю его. Делаю глубокий вдох.

— Пошел ты!

Его губы расплываются в улыбке.

— К­то-то же должен прикрывать твой зад, — говорит он. — Будь с ней осторожнее. Сильные чувства так просто не проходят.

В моем детстве присутствие за столом во время ужина было обязательным.

Вне зависимости от того, что произошло, кто с кем поссорился, кричали ли родители друг на друга всего пять минут назад, — мы все исправно садились вместе за обеденный стол. Иногда воздух вокруг был буквально пропитан обидой, и все же мама всегда ставила перед каждым из нас тарелку с едой, а потом мы, помолившись, начинали есть. В совсем уж исключительных случаях мы ели в полной тишине, старательно делая вид, что нас это абсолютно не смущает.

Сегодняшний ужин проходит в такой же атмосфере. Мы почти не разговариваем, Себастьян с братом старательно избегают взглядов друг друга.

Когда, спустившись на первый этаж, я услышала, как Купер произносит мое имя, мое сердце словно остановилось. Я буквально приросла к месту, хоть и отлично понимала, что вежливость — так же, как и порядочность, — обязывает меня вернуться в комнату и сделать вид, будто я ничего не слышала. Уж лучше отвечать на откровенные вопросы Пенни, чем становиться свидетельницей того, как Себастьян ссорится из-за меня со своим братом. Я ничего не видела, но услышала все. Смириться с тем, что Пенни и Купер застали нас вместе, — это еще ничего, но вот выслушивать мнение Купера обо мне… или с какой болью в голосе Себастьян пытается оправдать меня…

Противно до тошноты.

Купер прав: я не заслуживаю благосклонности Себастьяна. Не заслуживаю его, и точка. Мне настолько страшно дать ему то, чего он так хочет и чего, говоря откровенно, на самом деле хочется мне, что в итоге я буквально сделала его своим заложником, притворяясь, будто компромисс в виде секса по дружбе — это идеальное решение. Возможно, поначалу я действительно верила в это, но теперь понимаю Себастьяна намного лучше. Удерживая его, я проявляла жестокость и эгоизм — благодаря чертовой откровенности Купера это теперь для меня очевидно.

Я безжизненно ковыряю вилкой макароны. Сидящая напротив Пенни молчаливо хмурится.

— Я не понимаю, почему все ведут себя так странно?! — наконец не выдерживает она. — Думаю, каждый из нас в своей жизни уже видел голую грудь.

— На это мне все равно, — говорю я, изо всех сил пытаясь улыбнуться, но улыбка выходит до ужаса вымученной. — Не переживай из-за меня.

— Тогда, может, что-то случилось? — не сдается Пенни. Она сжимает ладонь Купера. — Милый?

— Да все в порядке, — быстро отвечает Себастьян. — Расскажите лучше, как съездили.

— Да, — поддерживаю его я. — Вы ведь были на Гранд-Каньоне, да? Видела вашу фотку на краю скалы — очень красиво.

— Нас снял один милый старичок. Он рассказал, что раньше любил приезжать туда со своей женой, — оживляется Пенни. — Помнишь, Купер?

— Да, — откликается он. — Судя по его словам, они были невероятно преданы друг другу.

Он бросает на меня быстрый пристальный взгляд. Я залпом опустошаю свой бокал вина, даже не сделав пробного глотка. Нужно спросить еще что-нибудь, как-то поддержать разговор, но на ум не приходит ни слова — все мои мысли сосредоточены на Себастьяне. Его нога под столом касается моей, и я чувствую тепло, исходящее от его тела. Мне невыносимо хочется взять его за руку и переплести наши пальцы. Электрический разряд, всякий раз пробегающий по моему позвоночнику, когда мы рядом, невозможно игнорировать, даже несмотря на напряжение в комнате, железным обручем сжимающее мое сердце.

Как же просто все было до тех пор, пока Купер и Пенни не вернулись из поездки… Я почувствовала себя девушкой Себастьяна, не будучи девушкой Себастьяна. Это неправильно. Нужно выбрать: либо все, либо ничего.

— Это было так мило, — говорит Пенни. — И сам Гранд-Каньон — потрясающее место. Отдыхать там с семьей намного лучше, чем во Внешних отмелях.

— Я бы хотел как-нибудь съездить, — произносит Себастьян. — Держу пари, звезды там великолепные, правда, Мия?

— О да, — отвечаю я. — Чем меньше световое загрязнение, тем лучше видно звезды. А еще там находится Обсерватория Лоуэлла — одна из старейших в нашей стране. Всегда хотела там побывать.

Купер откидывается на спинку стула, приобнимая Пенни, и устремляет на меня взгляд, от которого я едва не начинаю беспокойно ерзать.

— Просто интересно, Мия, — говорит он, растягивая слова, — сколько еще ты будешь морочить ему голову?

На секунду в комнате воцаряется абсолютная ти­шина. Пенни удивленно таращится на своего парня, Себастьян крепче сжимает вилку. От волнения у меня пересыхают губы; я судорожно пытаюсь сглотнуть, но лишь чувствую, будто вот-вот задохнусь.

— Купер, — наконец произносит Себастьян вибрирующим от переполняющей его энергии голосом, — хватит.

— Постойте, вы о чем? — спрашивает Пенни.

Купер пронизывает меня взглядом, но я не опускаю глаз.

— Так ты знал, что я все слышу?

— Догадался под конец. — Он демонстративно отхлебывает из бокала и ставит его с такой силой, что посуда на столе позвякивает. — И извиняться за то, что просто хочу защитить брата, я не собираюсь.

— Не сдалась мне твоя чертова защита, — раздраженно произносит Себастьян.

— Да ну? — фыркает Купер. — И сколько еще ты собираешься оставаться в этом болоте? Пока ей не надоест?

— Я тебе уже говорил, чтобы ты, черт возьми, молчал насчет…

— Он прав, — обрываю его я, стараясь не замечать, как глаза обжигают слезы. — Не надо, Себастьян, он прав.

Я вскакиваю из-за стола — ножки стула противно скрипят о напольную плитку — и, стиснув зубы, выхожу вон из кухни. К­то-то зовет меня, но в висках у меня так стучит, что голоса я не разбираю. Наверное, это Пенни. Если теперь они с Купером поссорятся, я никогда себе этого не прощу.

Я вылетаю из дома и захлопываю за собой дверь, отрезая себя от остальных. От осознания, что снова сбежала, я ощущаю невыносимую горечь, но в то же время понимаю, что мне это нужно: нужно выдохнуть и немного подумать.

Уже стемнело, в небе над линией горизонта отражаются последние лучи заходящего солнца. При первом же дуновении ветра мои руки покрываются мурашками. Я скрещиваю их на груди и подхожу к дереву, с которого несколько дней назад не могла спуститься Мандаринка, и упираюсь лбом в шершавую кору. Она пахнет сыростью. Я делаю глубокий судорожный вдох, и по моей щеке скатывается слезинка. То утро кажется мне невероятно далеким. Как же мне хотелось тогда поцеловать его, но я устояла. Мне следовало оставаться в стороне, а я поддалась своим желаниям, и теперь все пропало.

Все кончено.

Ну и пусть — это лишь к лучшему.

Будущее рядом с ним значило бы отказ от всех моих стремлений, а я сделала свой выбор еще в шестна­дцать лет, когда мама угрожала отречься от меня, если я не выйду замуж и не рожу ребенка. Тогда я дала себе слово, что, если мне когда-нибудь придется выбирать между любовью и делом всей жизни, я выберу второе. А такой замечательный парень, как Себастьян, заслуживает намного большего, чем я могу ему дать.

Ночь абсолютно безоблачная, и на небе начинают одна за одной зажигаться звезды. Сегодня они кажутся более далекими, отстраненными и холодными — какими их обычно и видят люди. Сейчас новолуние, а это значит, что и небо стало темнее.

Наверное, мне сегодня просто не суждено обрести покой.

Я чувствую, что Себастьян рядом, даже раньше, чем слышу звук шагов. Он обнимает меня за талию и прижимает к себе.

— Вот ты где.

Я поворачиваюсь к нему. Мне стоило бы вы­рвать­ся, установить между нами какую-то дистанцию, но я не могу двинуться с места. Он кладет ладонь мне на щеку и нежно касается моих губ своими.

Но разве я заслуживаю этой нежности? Мне удается отстраниться, но Себастьян все равно не выпускает меня из объятий. Ночной ветер треплет его непо­слушные волосы. Обычно рядом с ним мне спокойно, но сейчас его присутствие угнетает. Я не замечаю ничего, кроме его сильной руки, которой он опирается о ствол дерева совсем рядом с моим лицом, и исходящего от него аромата цитруса.

Я кусаю нижнюю губу. Даже в темноте мне заметен изумрудный блеск его глаз. Они напоминают мне тропический лес, пышный и густой.

Себастьян пытливо смотрит на меня. Я упираюсь взглядом в свои ступни, внезапно осознавая, что выбежала на улицу босая, даже не почувствовав прохлады свежей весенней травы под ногами.

— Поговори со мной, — шепчет он.

Наши взгляды встречаются. Я влюбилась в его глаза с той самой минуты, как впервые посмотрела в них, но сейчас они причиняют мне боль. Мое сердце будто разрывается, по щеке скатывается еще одна слеза.

— Не могу.

— Ну конечно, можешь.

Я качаю головой, до боли закусывая губу, чтобы не разрыдаться. Уж лучше сквозь землю провалиться, чем выдать свою слабость.

— Твой брат прав.

Себастьян хмурится и практически рычит.

— Он ведет себя как полный придурок!

— Я ужасно с тобой поступила. Ты имеешь полное право расстраиваться из-за этого.

— Мия…

— Ты так чертовски мил со мной! — выкрикиваю я. Затем делаю глубокий вдох, но сердце продолжает бешено биться. — Но ведь Купер прав: я лишь играю тобой. Нет, не потому, что хочу причинить боль. Но ты имеешь право злиться.

— Я сам этого хотел. Если ты думаешь, что к чему-то меня принудила, то это не так.

Я снова качаю головой.

— Знаешь, что сказала Иззи, когда узнала, что ты позвал меня к себе? Что ты специально стараешься быть милым. Милым «в стиле Себастьяна» — этаким бесконечно терпеливым добряком, который вечно отказывается от собственных желаний. Я тобой попросту воспользовалась — и теперь ненавижу себя за это. Ненавижу, черт возьми!

Он проводит рукой по волосам и тянет одну прядь за кончик.

— Ты мной вовсе не воспользовалась.

— Признай уже.

— Это неправда.

— Хоть на секунду прекрати себя обманывать! — Не в силах совладать с собой, кричу я так громко, что мой голос отдается по двору эхом.

Примерно после третьего раза близости мне впервые стало абсолютно ясно, что он хочет большего, чем просто секс, но все равно продолжила спать с ним — и продолжаю сейчас. Он этого не заслуживает. Ему нужна девушка, которая отдаст ему всю себя без остатка — и сейчас, и потом, — а я так не смогу.

— Хорошо! — Себастьян не кричит, но его голос пропитан болью. Каждый слог бьет по сердцу, точно тяжелый молот. — Да, я злюсь. Я пытался понять тебя и довольствоваться лишь тем, что имею, но ничего не вышло, черт возьми. Я хочу большего. Довольна?

— Прямо в восторге, — бросаю я в ответ.

— Но раз я себя обманываю, то и ты — тоже, — упорствует он. — Посмотри мне в глаза и скажи, что не хочешь большего, Мия. Давай. Если намерена снова оттолкнуть меня, соври мне прямо в лицо, черт возьми! Почему ты тогда ушла? И не надо говорить, что решила, будто я тебе не нужен, — я знаю, это неправда.

Солгать, глядя в его изумрудные глаза, невозможно. Я провожу языком по губе, затем прикусываю ее, желая почувствовать укол боли. Вот бы это сделал он.

— Я тоже хотела большего.

— Я чем-то тебя оттолкнул? — Он прижимается так близко, что я ощущаю исходящий от него жар. — Сделал тебе больно?

Я качаю головой, несколько мгновений не решаясь заговорить.

— Нет, — шепотом произношу я. — Просто я… Черт… Я поняла, что начинаю влюбляться в тебя.

Себастьян расправляет плечи. На лице появляется улыбка. Мое сердце предательски подпрыгивает.

— Я знал.

— Я испугалась. — Я пытаюсь сглотнуть, но от этого лишь сильнее хочется плакать. — И мне все еще страшно. Я думала, что, если ты забудешь меня, так будет только лучше — для нас обоих.

— Не хочу я ничего забывать. — Он сжимает мою ладонь, и от этого у меня по спине бегут мурашки. Я отдергиваю руку, но он снова находит ее. — Не хотел то­гда и не хочу теперь. Мне нужна лишь ты, Мия. Я не хочу быть для тебя просто знакомым или даже другом. Я хочу, чтобы все было по-настоящему, потому что тоже влюбляюсь в тебя.

— Я не могу. — Мой голос надламывается. — Я не знаю как.

— Просто попробуй, — шепчет Себастьян. — Я тоже раньше не пробовал, и я тоже безумно напуган, но все равно хочу попытаться — с тобой. Только с тобой. Прошу, скажи, что ты тоже хочешь этого.

Я сжимаю его ладонь.

— Но что, если у нас не получится? Что, если…

Он качает головой, даже не дав мне закончить предложение.

— Никаких «если». Не думай о будущем. Подумай о настоящем.

У меня внутри будто щелкает невидимый выклю­чатель.

Я почти уверена, что мы просто сгорим в этом пожаре чувств, но найти в себе сил уйти от него не могу. Не сейчас, когда он рядом и меня переполняет счастье. Ведь я, даже не глядя, знаю, когда он заходит в ком­нату. Ведь, несмотря на все возможные последствия, я всем сердцем жажду остаться. Что ж, с проектом ЗОСМК придется попрощаться.

Я киваю, смахивая с глаз упрямые слезы. Себастьян заправляет мне за ухо прядь волос, нежно подергивая мочку.

— Как же я хочу поцеловать тебя, — шепчет он.

Я поднимаюсь на цыпочки. Мои губы в нескольких сантиметрах от его — так близко, но в то же время так далеко. Предвкушение поцелуя заставляет меня трепетать.

— Ну и чего же ты ждешь?

Себастьян неистово впивается в мои губы. Мои пальцы путаются в его футболке — он срывает ее с себя и швыряет на землю. Я провожу руками по кубикам на его животе и останавливаюсь на поясе джинсов. Он вопросительно поднимает бровь, и я киваю. Я хочу его прямо здесь, на траве, чтобы нас ласкал ветерок, а в небе лукаво поблескивали звезды.

— Думаю, нам придется немного здесь задержаться, — шепчет он, снимая с меня футболку и бюстгальтер. Я смеюсь. — Иначе кто знает, что мы можем увидеть дома.

— Надеюсь, больше сегодня краснеть никому не при­дется.

Себастьян, фыркая, подхватывает меня на руки.

— До сих пор поверить не могу, что это повторилось.

Я верчу головой по сторонам.

— Куда ты меня несешь?

— Вот сюда. Здесь больше травы. — Он опускает меня на землю и ложится рядом.

Я вдыхаю свежий воздух. Его переполняет аромат дикой жимолости, цветущей у забора. Себастьян накрывает ладонью мой живот, и от ее приятной тяжести меня охватывает жар.

— Надеюсь, тебе удобно.

Он щекочет кончиком пальца мой пупок, и я покрываюсь мурашками.

— Как твой мизинец?

Он касается губами моего соска, твердого от прохладного ветра.

— Думаю, все будет хорошо.

Он посасывает мою грудь и будто обжигает ее своим языком — я выгибаю спину. Он скользит рукой ниже, к моей юбке, а когда поднимает голову, ему на глаза падают непослушные волосы. Я убираю их, задерживая руку на его подбородке. Он быстро целует мою ладонь, проводя пальцами под юбкой. Я невольно втягиваю живот.

— Приподними бедра, мой ангел.

Я выполняю его просьбу, и мое сердце замирает. Он стягивает с меня юбку вместе с трусиками и, увидев, что я уже абсолютно мокрая, издает восторженный стон. Прохладный ветер заставляет меня поеживаться, но прикосновения Себастьяна так теплы и приятны, что я не обращаю на это внимания.

— Хорошая девочка, — с надрывом произносит он, касаясь костяшками пальцев моих малых половых губ. — Жаль, что у нас нет пледа.

Я, смеясь, приподнимаюсь и целую его в губы. Он неожиданно притрагивается к моему уже набухшему клитору, заставляя меня резко выдохнуть.

— Мы просто обязаны потом повторить это в душе.

— Чего тянуть? — произносит Себастьян, расплываясь в улыбке.

Я кусаю его за подбородок.

— Я хочу тебя.

— Я весь в твоем распоряжении.

— Ты знаешь, о чем я. — Я зарываюсь пальцами в его волосы и легонько тяну. — Хочу так, как мы не делали уже давно.

Он опускает руку, расстегивает ширинку и спускает джинсы.

— Я не взял презерватив.

Я глажу его через трусы.

Мне до боли хочется по-настоящему прочувствовать его — не его пальцы и не язык, а его всего целиком — как можно глубже, там, где я никогда не смогу коснуться себя сама. Хочу ощутить в себе его семя — этот знак наивысшего обладания.

— У меня стоит спираль. Инфекций никаких тоже нет — я недавно проверялась.

— И я.

Я сжимаю рукой его член, и он с наслаждением выдыхает.

— Ты уверена?

Сердце бешено колотится у меня в груди. Я не знаю, в какой момент начала терять голову, но четко понимаю, что сейчас хожу по самому краю. Другой на его месте умолчал бы о таких подробностях, и со мной такое уже случалось, но только не он. Это чертовски сексуально, в особенности потому, что он проверяется не из чувства долга, а потому, что считает важным. Я слегка спускаю с него боксеры, высвобождая член, и снова сжимаю, лаская большим пальцем головку. Он уже невероятно твердый и буквально пульсирует от возбуждения. Я согласно киваю, быстро целуя Себастьяна в щеку.

— Нет уж, скажи это вслух, — произносит он, ухмыляясь одним уголком рта и прижимаясь ко мне сильнее.

Я заливаюсь краской.

— Я уверена. Трахни меня, милый, ну же!

Этот ответ, должно быть, кажется ему удовлетворительным, потому что он сбрасывает с себя оставшуюся одежду и ложится на меня сверху. Я вытягиваю ноги, наслаждаясь теплом его тела. Он ласкает одной рукой мою грудь, а другой поигрывает с клитором. Легкое потягивание за волосы на лобке заставляет меня охнуть.

— Тебя так просто увлечь, — дразнит он. — Обожаю эту твою черту.

Мне не приходится думать, как можно на это ответить, потому что Себастьян страстно целует меня — наши языки сплетаются. Он раздвигает мои ноги, проникая в меня двумя пальцами и не переставая ласкать клитор. Я уже настолько мокрая, что пальцы проскальзывают внутрь быстро и легко. Я стону. Он так хорошо знает мое тело, что уже через несколько секунд я начинаю умолять его о большем, прижимаясь к нему бедрами. Я ни с кем не испытывала такого удовольствия, как с ним, и нико­гда мне не было с ним лучше, чем в это самое мгновение — под звездным покрывалом ночи, когда он упирается своим членом в мою ногу и обращается со мной так бережно, как со своей любимой бейсбольной перчаткой. Он сгибает пальцы, заставляя меня вскрикнуть. Я об­хватываю его ногами и сжимаю рукой плечо, оставляя на коже длинный красный след от ногтей.

Уже полностью стемнело, но из окон дома льется неяркий свет — этого достаточно, чтобы я могла разглядеть его лицо, его зеленые глаза. Он ласкает меня пальцами до тех пор, пока я не начинаю, задыхаясь, дрожать от переполняющего меня желания. Ночной воздух, пару минут назад казавшийся мне прохладным, теперь буквально пышет жаром. Не переставая тереть клитор, Себастьян вводит в меня третий палец.

Удовольствие накатывает на меня такой яркой волной, что приходится зажать себе рот, чтобы не закричать, — Себастьян беззвучно трясется от смеха. Через пару мгновений я тоже начинаю смеяться. Он вынимает пальцы и тут же, не дав мне ни единого шанса что-либо сказать, входит в меня одним медленным, но стремительным толчком, закидывая мою ногу себе на бедро, тем самым изменяя угол и углубляясь.

Наши взгляды встречаются. Себастьян прикусывает губу и делает новый толчок. Я сжимаю мышцы влагалища, заставляя его сдавленно выдохнуть. Он снова толкает — на этот раз сильнее — и начинает набирать темп. На долю секунды я теряю способность дышать и хоть как-то управлять своим телом — и просто наслаждаюсь. Себастьян проводит широкой ладонью по моим волосам, а затем наматывает их на кулак. Я жадно вдыхаю аромат его парфюма, к которому примешивается сексуальный запах его пота.

— Ты моя, — шепчет он.

Это кажется настолько правильным, что мои глаза снова становятся влажными. Когда по моей щеке скатывается слезинка, Себастьян слизывает ее — еще один знак обладания, но уже совсем в другом смысле.

— Твоя, — шепчу я в ответ. — Покажи мне это, Себастьян.

Он кивает, будто не в силах поверить своему счастью. Мне тоже с трудом в него верится. Начиная слишком много думать, я лишь сильнее запутываюсь, по­этому лучше, пожалуй, и вовсе не думать, а жить настоящим и надеяться, что в будущем жизнь проявит к нам снисхождение. Себастьян, словно прочитав мои мысли, делает последний резкий толчок, входя еще глубже. Чтобы продлить его удовольствие, я сжимаю мышцы так сильно, как только могу.

Он роняет голову мне на плечо и по-собственнически рычит, кончая. От этих звуков мое сердце делает сальто. Прижимая меня к себе, он перекатывается на бок и прячет лицо в моем плече. При мысли о том, что, кончив в меня, он заявил свои права на мое тело точно так же, как до этого присвоил мою душу, я всхли­пываю от счастья. Мне хочется, чтобы таких меток становилось все больше и больше — внутри и снаружи; хочется и самой заявлять права на него, оставляя на его теле укусы, царапины, следы помады, — чтобы ни одна другая девушка даже не смела взглянуть на него.

Вдруг он что-то говорит — так тихо, что я едва могу расслышать.

— Мой ангел. — Себастьян целует мое запястье, там, где бьется пульс, и затем крепко сжимает в объятиях. Я стискиваю его в ответ — настолько сильно, чтобы он точно почувствовал. — Мой хороший ангел, черт возьми.

Я не был в Нью-Йорке несколько месяцев, с торжественного вечера семейного фонда Сандры Каллахан, поэтому, когда мы с Купером и Ричардом выходим из машины, я начинаю часто моргать — таким быстрым мне кажется здешний темп жизни. Хотя сейчас еще не так жарко, в воздухе витает слабый запах отходов; тем не менее, если принюхаться, можно почувствовать и аромат свежесваренного кофе. Я перепрыгиваю небольшую лужу и, подавляя зевок, направляюсь к группе расположенных вдалеке высоток. Если я не хочу свалиться с ног, то мне не помешает чашка крепкого кофе.

— Это лишь деловой завтрак. Мы ненадолго, — обращается Ричард к водителю и поглядывает на часы. — Я сообщу, когда за нами заехать.

— Да, сэр, — отвечает тот. — Удачной встречи, мистер Каллахан!

Пока мы переходим дорогу, направляясь к ресто­рану (на мое счастье, приятный аромат кофе, что донесся до меня чуть раньше, исходит именно оттуда), Купер не оставляет попыток поймать мой взгляд. Я игнорирую их. Это длится уже несколько дней, но, пока он не извинится перед Мией, мне с ним разговаривать не о чем. Я не ожидал, что он захочет поучаствовать в этой встрече, но сегодня утром, когда машина уже отъезжала от дома, он вдруг уселся рядом со мной на заднее сиденье. Мы старались вести себя дружелюбно перед Ричардом. Он расспросил Купера об их с Пенни поездке, а потом засыпал меня вопросами об игре в Олбани, и все же я сомневаюсь, чтобы приемный отец купился на наше с братом представление: он все­гда видит нас насквозь.

Мы садимся за столик у окна. Я поправляю одежду. На мне брюки и классическая рубашка (мы с Мией решили, что формальный голубой цвет идеально подойдет для этой встречи), волосы уложены гелем, подбородок гладко выбрит. Я прячу цепочку с отцовским медальоном за воротник. Когда рядом со мной садится Купер, я отодвигаюсь к окну.

Он закатывает глаза.

— Серьезно?

— Не припомню, чтобы приглашал тебя.

— Ему будет полезно послушать, — говорит Ричард, поправляя Куперу воротник. — Ты эту рубашку с самого дна шкафа достал?

— Агента интересует Себ, а не я, — ворчит тот, но тем не менее остается неподвижным, пока Ричард, удовлетворенно кивнув, не откидывается на спинку дивана.

— И все же мы тут все вместе. Может, научишься чему.

— Как будто он будет слушать, — бормочу я.

Ричард внимательно смотрит на часы.

— У нас еще есть немного времени до того, как придет Энди, так что рассказывайте, что у вас стряслось.

— Ничего, — хором отвечаем мы с Купером.

— Вы все утро друг на друга недовольные взгляды бросаете.

К нам подходит официантка, и, ответив на ее вежливое приветствие натянутой улыбкой, я заказываю кофе и омлет. Когда она удаляется, вместе с ней улетучивается и моя улыбка.

— С бейсболом это никак не связано. Не волнуйся.

— Просто чтобы ты знал, — говорит Купер, — у Себ­би завелась подружка.

Ричард приподнимает бровь.

— Поздравляю, Себастьян. И в чем же проблема?

— Нет никаких проблем, — отвечаю я, прежде чем Купер успевает раскрыть рот. — Это… Тебе не о чем беспокоиться.

— Что ж, я бы хотел познакомиться с этой юной леди, — говорит Ричард. — Как ее зовут?

— Мия, пап, — снова вмешивается Купер. — Ты с ней уже знаком.

Это не производит на него никакого эффекта — лишь еще больше сбивает с толку. Хлопнув в ладоши, он опускает руки на стол.

— Подруга Пенни? Не понимаю, что в этом такого. Они с ней поссорились?

— Нет. — Я провожу рукой по волосам и корчу гримасу, когда мои пальцы оказываются в геле. Мне начинает казаться, что я напрасно так разоделся: воротник рубашки будто душит меня, не давая вдохнуть.

Я бы предпочел, чтобы встреча с агентом насчет моих перспектив в связи с приближающимся драфтом прошла на поле или, по крайней мере, в неформальной обстановке, но Ричард настоял на том, что это должно быть деловое мероприятие. Так как Энди Росс является коллегой агента Ричарда — Джессики, — возражать я не решился.

И теперь я чувствую себя собакой на выставке, что, собственно, не так уж и далеко от истины. По правилам Национальной ассоциации студенческого спорта, допущенные до участия в драфте игроки не могут полностью доверять переговоры агентам, но при этом обращаться к ним за советом не воспрещается. В прошлый раз подобная встреча состоялась, когда я только окончил школу. Тогда мы решили, что я не буду пытаться попасть в Главную лигу, а поступлю вместо этого в МакКи, после чего мой следующий драфт состоится лишь после третьего курса.

И вот до него осталось совсем немного, а меня все так же бросает в дрожь при мысли об этом. Мне хочется врезать Куперу за то, что он заговорил перед встречей о Мие, но, пока рядом Ричард, делать этого не стоит. Да и, в конце концов, мы все-таки в приличном ресторане: вокруг одни жители Манхэттена в модных нарядах, лениво попивающие свой утренний кофе.

— Так у Пенни все хорошо, сынок? — спрашивает Ричард.

— Да, — отвечает Купер. — У нее все отлично.

— Так в чем тогда…

Я не выдерживаю:

— Если бы ты извинился перед Мией за свое идиотское поведение, у меня бы не было претензий. Ты загнал ее в угол…

— И в итоге она согласилась стать твоей девушкой — не благодари, — перебивает он.

Не в силах поверить своим ушам, я возмущенно фыркаю.

— И все равно она тебе не нравится.

— Это другое. Меня бесило, как она с тобой по­ступает.

Возвращается официантка с нашим кофе. Если она и замечает повисшее в воздухе напряжение, то ничем этого не выдает.

— А теперь, когда вы вместе, меня все устраивает, — добавляет Купер, дождавшись ухода официантки.

— Если это так, то почему ты не извинился?

— Я не то чтобы не изви…

— Мальчики, — предостерегает нас Ричард.

Он с улыбкой на лице поднимается с дивана и протягивает руку приближающемуся к нам мужчине.

— Энди. Приятно познакомиться с вами лично.

Они жмут руки. Энди высок и широкоплеч: явно бывший спортсмен, я готов поспорить на что угодно. Еще в нем безошибочно угадывается агент — хватит и одного взгляда на идеально сидящий черный костюм и бейсбольные кроссовки. Он достает из уха беспровод­ной наушник и вежливо улыбается. Я не очень представляю, в чем именно заключается работа агента, но уверен, что приверженцы этой профессии отлично умеют вести переговоры. Мы с Купером тоже встаем и по очереди пожимаем Энди руку.

— Взаимно, — говорит он. — Безумно рад нашей встрече. Себастьян, я просмотрел все существующие записи игр с твоим участием. Потрясающий свинг. Безупречный. Ты явно унаследовал отцовский талант.

Я сглатываю, стараясь подавить легкий всплеск беспокойства, и изображаю улыбку.

— Спасибо.

— Ты, должно быть, ужасно взволнован, — продолжает Энди, усаживаясь рядом с Ричардом. — Июль ведь уже так скоро — и глазом не успеешь моргнуть.

— Я пока сосредоточен на том, чтобы успешно завершить сезон.

— Да, вам в этот раз пришлось нелегко, — говорит он. — Но шанс подняться в турнирной таблице все еще есть?

— Мы к этому стремимся, — отвечаю я, в глубине души понимая, что мы от этого довольно далеки. Но все еще может измениться.

К моему удивлению, Купер вдруг говорит:

— Я думаю, они справятся. Себастьян — один из лидеров команды. Он отлично умеет поднимать боевой дух.

Мне бы хотелось услышать от него прямое извинение, но оно явно сквозит и в этих его словах. У меня екает сердце. Я рад, что Мия наконец-то согласилась дать мне шанс, но меня расстраивает, что ради этого мне пришлось пожертвовать отношениями с братом и лучшим другом.

— Я не очень хорошо разбираюсь в хоккее, — говорит Энди, — но разглядеть талант могу в любых обстоятельствах. «Ледяная четверка»… Поздравляю, молодой человек!

Купер благодарно кивает:

— Спасибо.

Агент, подавляя смешок, качает головой.

— Ох уж эти Каллаханы… — говорит он. — Какая харизма, какой талант! Ричард, когда ваши сыновья станут настоящими профессионалами, вы будете просто обязаны уговорить их стать амбассадорами брендов. Разумеется, это касается и Себастьяна.

Купер при этих словах заметно напрягается. Я замираю. Энди не первый, кто намекает, что я не являюсь членом семьи Каллаханов, и, уверен, не последний, но слышать это все равно неприятно.

Ричард и Сандра с самого первого дня делали все возможное, чтобы я не чувствовал себя чужаком, но это давалось нелегко. В Цинциннати у меня было все: родители, друзья, бейсбольная команда, и когда из-за аварии всего этого не стало, то я почувствовал себя лишенным ориентира.

Они проявили терпение. Сразу нашли подходящий бейсбольный клуб, обеспечили психологическую поддержку и относились ко мне как к родному сыну. Я же постоянно ввязывался в драки, не хотел учиться и играть. Мне потребовался почти год, чтобы научиться жить с болью потери и перестать чувствовать себя лишним. И все же многие по-прежнему воспринимали меня как подкидыша, которого Сандра и Ричард великодушно приютили у себя, поэтому я пожелал, чтобы моя спортивная форма была подписана так же, как и у остальных членов семьи.

Мои приемные родители не жалели усилий, чтобы мне жилось хорошо, и меньшее, чем я могу их отблаго­дарить, — это стать профессиональным бейсболистом, как мечтал мой отец.

— Себастьян тоже мой сын, — мягко произносит Ричард, но от меня не укрывается взгляд, который он бросает на Энди. — У меня их трое.

— Он играет под фамилией Каллахан, — добавляет Купер.

— Конечно-конечно, — ничуть не смутившись, с ухмылкой отвечает агент. — Так даже лучше. Только представьте, какой у них рекламный потенциал.

— Да, я об этом уже слышал, — говорит Ричард. Его голос никак не выдает раздражения, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать, что, когда придет время подбирать для меня агента, кандидатуру Энди он не одобрит. — Мы с Сандрой старались оградить наших мальчиков от такого рода известности, но, как только они станут профессионалами, все, возможно, будет совсем по-другому.

— Я слышал, Джессика как раз получила несколько отличных предложений, которые могут заинтересовать Джеймса. — Энди принимает из рук подошедшей официантки кофе и, сделав небольшой глоток, снова садится за столик. — Ну что ж, предлагаю обсудить вопросы бейсбола, у меня есть кое-какие прогнозы. Я считаю, что нынешние тенденции сохранятся до конца. Себастьян абсолютно точно попадет в десятку лучших, но итоговый результат будет зависеть от решений, которые команды примут непосредственно во время драфта, и от того, захотят ли они видеть в своем составе перспективных школьников. Конечно, права вести переговоры от лица Себастьяна у меня нет, но слухов ходит много — и во всех ему прочат замечательное будущее.

Агент достает планшет и открывает таблицу. В ней содержится вся информация о том, как часто я отбиваю мяч и занимаю базу, какова моя средняя производительность. Видеть это в виде аккуратных столбцов странно. Конечно, во время игры я всегда слежу за статистикой, но все же для меня это не главное. Не то что для команд Главной лиги. Именно по этим цифрам меня оценивают «Рэйнджерс», «Марлинс» и «Редс», когда прикидывают, кого хотят видеть в своем составе.

— Это свежие данные? — спрашивает Ричард. — Себастьян?

— Кажется, да, — отвечаю я, силясь улыбнуться, но рот меня не слушается. — Вроде бы неплохо.

— Он скромничает, — говорит Энди, наклоняясь вперед и хлопая меня по плечу. — С такими показателями и родословной — а все только и говорят о том, как ты похож на своего старика, — ко дню драфта ты уже будешь в пятерке лучших. А стоимость игрока, находящегося, к примеру, на пятом месте, — более шести миллионов.

— Черт, — присвистывает Купер. — Недурно.

Энди продолжает разглагольствовать о том, что, когда придет время сделать выбор, передо мной будут открыты двери практически в любой клуб, но, как бы я ни старался, не могу сосредоточиться на его словах. Нам наконец приносят еду, но омлет, что я заказал, уже не кажется мне таким аппетитным. Я уныло ковыряю его вилкой, слушая, как Ричард засыпает Энди вопросами. Мое тело напрягается.

Дело не в волнении. Это странное чувство глубоко внутри. Казалось бы, такой захватывающий момент… Кому не приятно обсудить контракт, который позволит зарабатывать на жизнь спортом, получая при этом миллионы долларов?

— Прошу прощения, — говорю я. — Я… я на минутку.

Я слегка толкаю Купера. Он встает из-за стола, чтобы выпустить меня.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, бросая взгляд на Ричарда.

Я киваю.

— Да. Просто нужна передышка.

Я пробираюсь через весь ресторан, обхожу нашу официантку и женщину с собачкой в сумке. На улице прислоняюсь спиной к стене здания и делаю глубокий вдох.

Дело не в деньгах и не в приближающемся драфте. Я до конца не понимаю, что со мной, но меня будто зажали в тиски. Я сажусь на корточки и, сцепив руки в замок, прижимаю их ко рту. Если бы этот контракт оз­начал лишь то, что я буду играть в бейсбол: стоять на поле с битой в руках, преследовать летящий мяч, — это было бы совсем другое дело. Но так не получится. Я буду вынужден терпеть всю эту чертову статистику, рекламу и постоянные сравнения с отцом, а рано или поздно мне придется и вовсе распрощаться с бейсболом. Да, это спорт, но еще это бизнес, и, подписав контракт, я стану не только профессиональным игроком, но и публичным лицом.

Это не страх. Я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на своих ощущениях. Я не боюсь неудачи — в этом смысле я в себе уверен. Это глубокая, тянущая тревога, и она, черт возьми, не оставит меня в покое. К­акая-то часть меня — и ее голос становится все громче — хочет просто сказать всем: «Спасибо, но нет уж».

Я издаю короткий смешок. Что бы ответили на это все Энди мира? Или Ричард? Или Джеймс с Купером? Любовь к спорту всегда была для нас связующей нитью, но, если я откажусь от карьеры бейсболиста, получится, что намек Энди был верен. У Ричарда лишь два сына: я к его семье не принадлежу.

Мия говорила, что сегодня утром у нее встреча с Элис (прямо сейчас, если мне не изменяет память), и я все равно не могу не написать ей. Накатав целую простыню с бессвязными повторами, я все стираю. Я не готов ни с кем это обсуждать, даже с ней. Вместо этого я просто спрашиваю, как у нее дела. Я вижу, что сообщение доставлено, и жду, уставившись в экран, когда там появится надпись «печатает».

— Себастьян?

Я поднимаю взгляд на Ричарда. Он хмуро смотрит на меня, рукой прикрывая глаза от солнца, лучи которого играют на его часах яркими бликами.

— Что случилось, сынок?

Я убираю телефон в карман и выпрямляюсь, разглаживая складки на рубашке и поправляя воротник.

— Прошу прощения, сэр.

Он опускает руку мне на плечо и крепко сжимает, его взгляд становится еще более хмурым.

— Прощения за что?

— Ну, за то, что ушел. — Я прикусываю губу. — Понимаю, это было очень грубо с моей стороны.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — Он трогает мой лоб. Я быстро моргаю: от его прикосновений глаза начинают слезиться. — Не заболел?

Я отстраняюсь, качая головой.

— Нет, просто… Сам не знаю…

— Это из-за того, о чем вы там повздорили с Ку­пером?

Мне не хочется подставлять брата под удар, но уж лучше говорить об этом, чем обсуждать те мысли, что беспорядочно вертятся у меня в голове каждый раз, стоит мне задуматься о бейсболе. Я киваю.

— Из-за истории с Мией, да.

Ричард вздыхает.

— Повезло мне с вами, — говорит он. — Одногодки, да еще так подружились. Я часто вижу в Купере себя, а в тебе — Джейкоба. Знаешь, и у нас с Джейком было немало стычек.

— Правда?

Ричард тихо посмеивается над каким-то давним воспоминанием.

— Мне его не хватает.

— Мне тоже, — отвечаю я после секунды молчания.

— Ну, — говорит он, — пойдем. Надо закончить с Энди. А потом вы с Купером во всем разберетесь. И заодно расскажешь мне о Мие, я помню лишь то, что она предпочитает одеваться во все черное.

Представив ее в одном из фирменных темных нарядов, я улыбаюсь.

— Он не будет моим агентом.

Ричард, фыркнув, хлопает меня по спине.

— Это уж точно. Настоящий отморозок. Но дело свое знает неплохо.

— Упрости уравнение, — говорит Элис, тыча пальцем в экран моего ноутбука. — Не нужно рассчитывать массу при таких условиях.

Я киваю, тут же доставая из ящика стола стикеры для записей.

— Резонно.

— Как будто я обязана напоминать тебе о таких простых вещах, — добавляет она, не в силах упустить возможность меня поддеть.

Пытаясь сохранить нейтральное выражение лица и при этом едва сдерживая гнев, я выцарапываю на стикере ее подсказку и пришлепываю на ноутбук куда с большей силой, чем необходимо. Элис хлебом не корми — дай отпустить какое-нибудь едкое замечание. Каждый день она придумывает что-то новенькое.

Профессор Санторо уехала на конференцию, но перед этим успела просмотреть переписанную мной программу, так что мы с Элис почти все утро разбирали ее комментарии. В такие моменты я ощущаю сильные приливы энергии и огромной любви к тому, чем занимаюсь, отчего возникающие трудности меня лишь раззадоривают и я едва поспеваю за переполняющими мою голову мыслями. Именно благодаря этому чувству — осознанию миллионов возможностей, опьянению от волшебства науки — я точно знаю, что ни при каких обстоятельствах не откажусь от этой профессии. Ни сейчас, ни в будущем — никогда. Даже если Элис постоянно будет говорить что-то снисходительно-грубое.

Она тоже строчит что-то в блокноте.

— Этот код получился чуть лучше, чем в прошлый раз.

Ничего себе! Вот уж спасибо.

— Ты же успеешь доделать все к ее возвращению, да? Она думает, что мы сможем…

У меня звонит телефон. Я смотрю на него, пока Элис продолжает говорить.

— Извини. Это сестра. Не против, если я отвечу?

Она закладывает карандаш за ухо и закрывает блокнот.

— Пожалуй, минутку можешь поговорить.

— А еще у меня скоро обед.

Элис вздыхает, бросая на меня полный осуждения взгляд.

— Я успею внести все правки вовремя. Обещаю, — успокаиваю ее я и, приняв вызов, прижимаю телефон к уху. — Джана? — говорю я в трубку и, скрестив ноги, устраиваюсь на стуле поудобнее.

— Ми-Ми! — восклицает сестра. — Угадай что?

Я хмурю брови. Мне отлично знаком этот тон: он означает, что у нее есть какая-то новость и она убеждена, что собеседник испытает огромное удовольствие, услышав ее.

— Надеюсь, все хорошо?

— Да-да, я разговаривала со своей подругой Эйприл (ну, помнишь, которая преподает естествознание в средних классах?), так вот, она собирается на педагогическую конференцию и предложила выбить тебе возможность выступить. Это не очень далеко от Мурбриджа — я проверила. Ну что, когда ей выслать тебе подробности?

Я протираю очки футболкой. Так и думала. Вот дерьмо…

— Эм…

— Это отличная возможность завести полезные знакомства.

— Конечно, — говорю я. — Пусть тогда… Да. Пусть отправляет.

Придется обставить все так, будто в день конференции на меня таинственным образом навалилось много работы. Это не совсем ложь, потому что сейчас я действительно очень занята — вот только не педагогикой. Конференция профессора Санторо все ближе, как и дедлайн публикации ее статьи, а Элис каждый день подкидывает мне новую работу. Осенью в лаборатории у меня едва будет хватать времени на то, чтобы дышать.

— Отлично! — отвечает Джана. — Кстати, я так жду день барбекю! Мама, кажется, собирается закатить настоящий пир. Она заказала столько мяса, что им можно будет накормить всех соседей, а после этого еще и целую армию!

— Ты же знаешь, как она не любит, чтобы гости уходили с пустыми руками.

— Ну, как там у тебя дела? Ты совсем ничего не рассказываешь о своих старшеклассниках.

— О, все замечательно! Просто много работы. Но я очень хочу получить аккредитацию для работы в старшей школе, — вру я, ненавидя себя за каждое слово. Конечно, когда-нибудь мне придется во всем признаться, но мысль о том, что я должна буду все рассказать Джане, да и остальным родственникам, пугает меня еще сильнее, чем само преподавание. — А еще я… У меня кое-кто появился.

Джана радостно вскрикивает — я отодвигаю телефон от уха.

— Да ладно! И кто же? Кто бы это ни был, я на твоей стороне. Бабуля, возможно, не поймет, но мама с папой отнесутся нормально.

Я сглатываю, на меня обрушивается целый шквал эмоций. Родители узнали обо мне случайно в тот год, когда я оканчивала школу, но Джане я рассказала обо всем сама. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать, и я только начинала разбираться в себе. Близких друзей у меня не было, поэтому излить душу я решила сестре. Я помню три вещи о том дне: шел снег; лицо Джаны было перемазано глазурью, которой мы украшали рождественское печенье; она обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась. Я боялась встретить непонимание и пожалеть о своем признании, но она лишь сказала, как сильно меня любит, и пообещала никому не выдавать мой секрет.

Она сдержала свое слово, а еще мягко поговорила с родителями, так что они просто сделали вид, что их не интересует моя личная жизнь. Если бы не Джана, все могло быть куда хуже. Тогда мы с ней были намного ближе, чем сейчас: она еще не встретила Питера, не отказалась от изучения юриспруденции и не начала всегда и во всем соглашаться с мамой.

Я понимаю, что мне не следует лгать ей о том, какой профессиональный путь я выбрала, и все же теперь она уже не та Джана, что обнимала меня тем предпраздничным вечером. Я не могу быть уверена, что она не выдаст меня остальным, ввергнув тем самым в водоворот проблем.

— Спасибо, — глухо отвечаю я. — Его зовут Себастьян. Он брат Купера, с которым встречается Пенни.

— О боже! — говорит сестра. — В жизни не слышала ничего милее. Он тоже хоккеист?

— Он бейсболист.

— Папе это понравится! Ты просто обязана быть на барбекю — и он пусть приезжает.

— Может быть. Сейчас ведь конец сезона, он ужасно занят.

— Да давай! — уговаривает она. — И Купера с Пенни пригласи — иначе я не знаю, что мы будем делать со всем этим мясом.

— Ну да, можно. — Я с грохотом опускаю ноги на пол, замечая боковым зрением что-то оранжевое. В дверях, неистово маша рукой, стоит Пенни. — За мной тут Пенни пришла, мы с ней собирались вместе пообедать. Я пойду. Скоро увидимся.

— А я так надеялась узнать об этом Себастьяне побольше, — радостно вздыхает Джана. — Я так тобой горжусь, Ми-Ми!

Я хватаю свою сумку, пишу Элис, что ушла, и наконец подхожу к Пенни.

— Как ты узнала, в какую именно лабораторию идти?

— Просто выбрала ту, что выглядела самой ботанской, — со смехом отвечает она, обнимая меня. — Правда, перед тем как найти тебя, я ворвалась к ребятам, которые возились с пугающего вида микроскопом. С кем ты разговаривала?

Я толкаю ее плечом.

— С Джаной.

Пенни спускается по лестнице.

— И как оно?

— Хочет, чтобы я взяла на барбекю Себастьяна.

— А я все еще приглашена?

Я открываю распашные двери около лестницы. Сегодня практически весь день идет дождь.

— Конечно. Так что не думаю, что теперь мне удастся отвертеться. Куда пойдем обедать?

— Рядом с кинотеатром открылось классное местечко, там делают асаи-боулы, — говорит Пенни, обходя лужу. — Ты так и не рассказала им, что не собираешься быть преподавателем?

Я направляюсь к криво припаркованному пикапу Купера.

— Не-а.

Пенни нервно прикусывает губу.

— Знаешь, когда мне пришлось рассказать папе, что я завалила половину экзаменов, я думала, умру от страха, но в итоге все обернулось хорошо.

— В твоей ситуации было одно огромное отличие, — говорю я. — Твой отец — классный чувак.

Подруга, фыркнув от смеха, плюхается на водительское сиденье.

— Это вряд ли.

— Ну, он никогда не угрожал, что отречется от тебя. В моем понимании, это классно.

Дождавшись, пока я залезу внутрь (весьма вовремя, потому что, как только я оказываюсь внутри, сразу снова начинается ливень), она отвечает:

— Я так тебя ценю.

— Пен…

— Просто подумала, что ты заслуживаешь услышать сегодня эти слова, — произносит она, обнимая меня.

Я на мгновение замираю, а потом, высвободив руки, обнимаю ее в ответ.

— Неужели Купер все-таки позволил тебе взять его пикап?

— С большой неохотой, уж поверь. — Она заводит мотор и смотрит в зеркало заднего вида. — В­одить-то его несложно, но вот парковаться… Я будто на танке. Конечно, сам Купер это делает невероятно сексуально: одной рукой держится за руль, а другую закидывает на подголовник сиденья, глядя назад, — но сама я не чувствую себя так же уверенно. Похоже, с этим придется просто смириться.

Я вытягиваю шею вперед, наблюдая, как Пенни выруливает с парковочного места.

— У тебя неплохо получается!

Она переключает передачу и нажимает на газ.

— Он очень переживает, что столько тебе наговорил. Хочет извиниться.

Я распускаю хвостик и зарываюсь пальцами в во­лосы. Да уж, обошелся он со мной паршиво, молчу уже о том, сколько гадостей наговорил Себастьяну, — и все же я его не виню. Его несдержанность помогла мне все прояснить — решить, стоит ли сдаться или же, наоборот, окунуться в это с головой. Хотя я и не была уверена, что все получится, я все же рискнула выбрать второе, потому что хочу попробовать. Ведь, так или иначе, я знаю, что Себастьян украл мое сердце, и мне хочется, чтобы оно оставалось в его руках.

— Я не обижаюсь, — говорю я. — Он был прав.

Пенни внимательно смотрит на меня.

— Когда мы с Купером только начали встречаться, Себастьян вел себя точно так же: «Не смей трахаться с моим братом!» и все такое.

Она так похоже подражает голосу и мимике Себастьяна, что я прыскаю со смеху. Что ж, видимо, все не так уж и плохо.

— Защитные рефлексы Каллаханов неподражаемы, — усмехаясь, добавляет Пенни.

— Не то слово, — сухо соглашаюсь я.

Она постукивает пальцами по рулю.

— Ну и как он в постели?

Мое лицо вспыхивает румянцем.

— Пенни!

Пока мы с Себастьяном идем в боулинг через парковку, я беру его за руку и слегка сжимаю ладонь. Когда он сказал мне, что Купер предложил двой­ное свидание, я подумала, что мы просто сходим в «Рэдс» или в кино. Я сто лет не была в боулинге, хотя наш местный пользуется популярностью среди студентов МакКи благодаря огромным порциям пива и тематическим вечерам.

Волноваться — просто смешно, ведь это всего лишь пара кружек пива и боулинг, но все же игнорировать рой бабочек у меня в животе я не могу. Раньше, если я куда-то ходила с парнем, это всегда было своеобразной прелюдией к сексу. Я никогда не была на настоящем свидании, таком, на котором пара проводит время вместе.

И все же у меня в рукаве припрятан козырь — играю я отлично. Главный спортсмен в нашей паре, конечно, Себастьян, но, когда дело касается боулинга, я просто ас. Эту игру любил мой дедушка, и уж он позаботился, чтобы я знала, как выбить страйк. Улыбка, блуждающая на лице Пенни, дает мне понять, что она об этом отлично помнит. Ч­то-то подсказывает мне: это была ее идея, хотя и пригласил нас Купер.

Внутри довольно просторно: кроме группки подростков у дорожки в самом конце зала, никого нет. Около бара под мерцающим светом неоновых огней стоят несколько игровых автоматов, а на стене за ними, кажется, изображен бигфут34, по какой-то необъяснимой задумке автора жонглирующий шарами для боулинга. Запах попкорна и сырного соуса, играющая из колонок давно устаревшая музыка и аккуратные ряды красно-синих ботинок навевают воспоминания. Однажды в детстве я отмечала в боулинге свой день рождения и до сих пор отлично помню, как мое розовое платье, которое так нравилось маме, в конце вечера оказалось полностью заляпано липким тортом-мороженым.

Себастьян сжимает мою ладонь.

— Мия, почему у тебя такой вид, словно мы идем в дом с привидениями?

Пенни, не в силах сдержаться, широко улыбается.

Я хмурюсь, пытаясь отдернуть руку.

— Чего?

Он держит меня так крепко, что я точно не смогу вырваться, если только не захочу разбить стеклянную витрину с кубками.

— Шучу! Ты в порядке?

— Я никогда… — Я судорожно сглатываю. — Я раньше никогда не была на свидании.

— Я знаю, — мягко говорит он. — Поэтому решил подстелить соломки, Ди Анджело. Купер хотел сразу отправить тебя на мини-гольф, но я решил, что не стоит так пугать тебя в твой первый раз. Мы, Каллаханы, дурака не валяем, когда дело касается мини-гольфа!

— И любых других игр, — вклинивается в разговор Купер. Он обнимает Пенни, дергая ее за косу. Она сильно тычет его в ребра. — «Монополия» — самая жестокая игра. Салки обычно заканчиваются тем, что мы разбиваем по меньшей мере одно окно, поэтому в них мы стараемся играть не чаще раза в год. А боулинг не такой напряженный, как бильярд, и более интенсивный, чем дартс.

Приподняв брови, я смотрю на Пенни. Она пожимает плечами.

— Честно говоря, жду не дождусь приглашения на «Монополию».

— Мне нужна поддержка, — буквально рычит Купер. — В прошлый раз Джеймс с Бекс объединились, и вся моя стратегия пошла коту под хвост.

— Ты все еще должна мне ужин в «Везувии», — напоминает Себастьян, пока мы идем к стойке администратора. Сидящий за ней паренек отрывает взгляд от экрана своего телефона и, вздохнув, неторопливо направляется нам навстречу. — Но пока что мне хватит и этого.

— Если от этого тебе станет легче, — уже намного более спокойным тоном говорит Купер, — то я до встречи с Пен тоже никогда не был на свидании.

— Я составила для тебя список тем, которые можно обсудить с парнем, — с лукавой улыбкой сообщает Пенни. — Не забудь расспросить его об интересах.

— Я тебя сейчас пну, — предупреждаю я.

Она хохочет.

— Вы возьмите ботинки, а мы сходим за пивом и начос.

Оставшись наедине с Себастьяном, я испытываю неловкость, и это до нелепости смешно, ведь последние несколько недель мы часто были только вдвоем. При мысли о том, что мы теперь в отношениях — он мой парень, а я его девушка, — мне становится жарко: пожалуй, я могла бы голыми руками разжечь огонь. Еще я немного возбуждена: это, конечно, хороший знак, но ощущается как-то по-новому. Я будто чувствую намек на некие обязательства, а такого со мной еще никогда не случалось.

Будто зная, о чем я думаю, Себастьян притягивает меня для поцелуя, его ладонь — на моей пояснице.

— Ты выглядишь сногсшибательно, — шепчет он.

Я поправляю одежду. После того совместного обеда Пенни убедила меня пройтись с ней по магазинам, и в итоге я, не сдержавшись, купила темно-синий топ на бретельках, с вышивкой по низу. Я надела его сегодня с черными джинсами и кожаной курткой (которую мне подарил Себастьян) и знала, что выгляжу хорошо, но теперь, услышав от него комплимент, заливаюсь румянцем.

Я наклонюсь к нему и тихо шепчу на ухо:

— Это ты еще белье не видел.

Его рука обхватывает мое запястье, большой палец мягко поглаживает кожу.

— У меня есть шанс взглянуть украдкой? — мурлычет он.

От его сладковатого цитрусового аромата у меня кружится голова. Мы все-таки на двой­ном свидании с нашими лучшими друзьями, и мне следует расслабиться и получать удовольствие от вечера. Я целую его, вздрагивая, когда он кладет ладони мне на бедра.

— Ни единого, — лепечу я в ответ. — Но если ты будешь хорошо себя вести, то сможешь увидеть меня в нем ночью.

— Предлагаю добавить азарта, — говорит он. — Тот из нас, кто наберет больше очков, сегодня будет главным.

— В каком это смысле?

Он нежно проводит пальцем по моей спине.

— Если выиграю я, то ты будешь моей хорошей девочкой. А если ты…

— То мы сделаем все так, как хочется мне?

Себастьян ухмыляется.

— Вроде того.

Он явно не знает, насколько умело я играю в боулинг. Я едва сдерживаю усмешку, рискуя выдать себя с головой, но в итоге все же умудряюсь сохранить самообладание.

— Идет!

— Уверена, что сможешь со мной тягаться, милая?

Я снова целую его в губы. Он сегодня невероятно привлекателен: обтягивающие джинсы и футболка подчеркивают все достоинства фигуры, подбородок гладко выбрит. Перед тем как мы отправились в боулинг, я наблюдала, как он избавляется от щетины, сидя на столешнице в ванной, где я, болтая ногами, чистила зубы. Я уже знаю, что сделаю, когда выиграю: в моем арсенале есть пара новеньких замшевых сапог на каблуке, которые мне ужасно хочется надеть, и идеально подходящая для танца песня.

— Буду стараться изо всех сил.

— Эй! — возмущенно произносит паренек за прилавком. — Вы ботинки брать будете или как?

Я сижу с закрытыми глазами и, наклонив голову, прислушиваюсь: вот открылась дверь в мою спальню, вот она закрылась, вот щелкнула задвижка. Когда мы вернулись из боулинга, Мия велела мне пойти наверх и ждать ее в моей комнате с закрытыми глазами. И я проявил терпение, ведь я действительно проиграл, хоть она и скрыла от меня, что она мастер игры в боулинг. От предвкушения по спине бегут мурашки. Я практически в полной боевой готовности. Мне хочется касаться Мии руками и языком, хочется отшлепать за то, что выставила меня дураком… Но это ее ночь. Ее победа. Я уже чувствую искру страсти, пляшущую между нами тонкой золотой нитью.

Я слышу, как она шагает по комнате, и ощущаю ее присутствие. Я не открываю глаз, сосредоточившись на исходящем от ее тела тепле и аромате жасмина. Должно быть, она стоит совсем рядом, наклонившись к моему лицу: что-то щекочет мою щеку — готов поспорить, это волосы. Сдерживать желание коснуться ее — настоящая пытка. Мой член подергивается в джинсах.

— Можешь открыть глаза, — шепчет она.

Я отнимаю от лица ладони и несколько раз моргаю. Когда я зашел в комнату, то включил верхний свет, но теперь он выключен, и темноту нарушает лишь неяркое сияние настольной лампы. Мия стоит передо мной в черном шелковом пеньюаре и своих потрясающих замшевых сапогах, распущенные волосы свободно рассыпаны по плечам. Украшения на ней те же самые: золотые серьги-обручи и подвеска на цепочке в тон. Должно быть, она успела освежить макияж, потому что ее губы влажно и глянцево блестят.

У меня моментально пересыхает во рту. Ни одна — ни одна другая девушка и близко не сравнится с ней по красоте. Я знаю, что каждому парню кажется, будто его любимая лучше всех, но мне… мне действительно досталась та самая.

— Мой ангел.

Легким движением руки пеньюар спадает с ее плеч, обнажая черные кружевные бретельки. Я тянусь вперед, но она качает головой, поджимая губы, будто изо всех сил старается сдержать улыбку.

— Просто сядь и расслабься.

— Ты меня мучаешь, — говорю я.

Она подносит палец к моим губам.

— Милый, я еще даже не начала.

Мия делает шаг назад и медленно и соблазнительно проводит рукой по волосам, рассыпая их по плечам. Пеньюар сползает еще ниже, открывая руки.

— Сири, — произносит она, — включи песню My Heart Has Teeth.

Я прислоняюсь к изголовью кровати, сцепляя пальцы за головой. Я никогда не слышал эту песню, но начало звучит чертовски сексуально. Мия двигает бедрами в такт музыке, поигрывая завязками пеньюара.

Если я не возьму себя в руки, то кончу еще до того, как она ко мне притронется.

Сердце бьется в такт ритму музыки. Я сжимаю кулаки, чтобы избежать соблазна достать член и начать дрочить. Мия с хитрой улыбкой развязывает пеньюар, а затем, продолжая медленно двигаться, позволяет ему упасть. Когда он соскальзывает с ее груди, я ничего не могу с собой поделать и громко стону.

На ней сетчатое боди из черного кружева. Вырез опускается между грудями, полупрозрачное кружево едва прикрывает соски. Сетка на животе переходит в кусочек ткани, из-под которой виднеется ухоженный треугольник волос между ног. Поддерживаемые подвязками чулки на пару сантиметров выглядывают из-под подаренных мной ботфортов.

Мия всегда сексуальна, вне зависимости от того, что на ней надето, но сейчас мне требуется вся моя сила воли, чтобы не усадить ее себе на колени и, отодвинув языком прозрачное кружево, не облизнуть ее прекрасные розовые соски. Я весь сжимаюсь от возбуждения, когда она проводит пальцем от своей ключицы к реб­рам, а затем — прямо к киске.

Мия прикусывает губу и перебирает волосы, сексуально хлопая ресницами.

— Ох, черт… — хриплым низким голосом произношу я и, не в силах больше терпеть, сжимаю сквозь джинсы свой член.

Она медленно расслабляет губы. Я не могу оторвать от них глаз, представляя, что блестят они вовсе не от помады, а от слюны и моей спермы.

— Я еще не давала тебе разрешения, — мурлычет Мия.

Песня разгоняется. Я едва могу различить слова — куда тут до текста, когда передо мной танцует настоящий ангел, — но услышанное мной настолько подходит Мие, что я не могу сдержать улыбки. Она медленно поворачивается ко мне спиной — пеньюар едва прикрывает соблазнительный изгиб ее попки. На пояснице красуется разрез в виде сердечка, дразнящие линии подвязок тянутся по задней поверхности бедер, заставляя мой член подпрыгивать. Мне хочется отшлепать ее до покраснения кожи и, возможно, даже взять в попку, но это ее шоу. Я готов умолять ее о том, что она для меня приготовила, и неважно, захочет она секса или будет мучить, как сейчас, всю ночь. Если Мия вздумала возбудить меня настолько, чтобы я взорвался от первого же прикосновения, — пусть. Она ангел моих темных фантазий, и судя по ее лукавой улыбке… ей это отлично известно.

Она скользит ладонями по своим бедрам, по заднице и слегка шлепает себя, прежде чем повернуться. С началом припева она приседает, а затем снова плавно поднимается, соблазнительно изгибаясь и вращая бедрами. Спустив одну лямку, а следом вторую, Мия стягивает боди, обнажая свою прелестную грудь, а потом накрывает ее ладонями, запрокидывая голову назад. Своим стоном она дает понять, какое испытывает удовольствие.

Между ног у меня так твердо, что я не рискую даже слегка пошевелиться. Мия, отлично понимая, как на меня действует происходящее, самодовольно улыбается и неторопливо подходит ко мне.

Она опускается на кровать — темные глаза блестят, локоны красиво лежат на плечах — и садится на меня сверху, вызывая у меня непреодолимое желание двинуть бедрами. Заметив это, она наклоняется ближе и, когда ее соблазнительные губы оказываются в сантиметре от моих, произносит:

— Смотри дальше. Руки держи при себе — но можешь снять рубашку.

Я подчиняюсь, надеясь заслужить этим поцелуй, но не получаю его. Мия обводит ногтями линии татуировки на моей груди, медленно раскачиваясь у меня на коленях. Между ног у меня все уже буквально ноет, умоляя о ласке, — я уверен, что взорвался бы всего от пары касаний.

— До чертиков люблю твое тело, — произносит Мия таким же хриплым, как и у меня, голосом, сжимая мой бицепс. — Ты такой сильный.

Хотя сегодня она главная, я знаю, что ей тяжело поддерживать эту роль: уверен, ей тоже хочется поцеловать меня. Наблюдать, как она продолжает нашу игру, страстно желая наконец овладеть мной, так сексуально.

— Милая, — умоляю я, — лишь один поцелуй.

Песня почти заканчивается. Мия наклоняется вперед и, сжав через джинсы мой пульсирующий от желания член, легонько, будто касаясь перышком, целует меня. Блеск на ее губах отдает вкусом клубники — таким сладким, что мне хочется еще и еще. Я делаю попытку поцеловать ее сильнее, но она тут же отстраняется, прижимая меня к изголовью.

Мия осторожно, стараясь не потерять равновесие, поднимается. Не в силах противиться внезапному порыву, я тянусь к ней и провожу рукой по ее ноге, по мягкой замше ботфорта. Эти сапоги даже пару раз снились мне, но ни один из тех снов не был даже приближен к тому, что сейчас происходит со мной наяву. Меня будто прошибает током — хочется повалить ее на кровать и, прижав всем телом, целовать до тех пор, пока она не начнет задыхаться от переполняющего ее желания, чтобы ни у одного из нас не осталось сомнений, что она моя, а я — ее.

Хитро улыбаясь — вылитая кошка, — Мия поднимает ногу и упирается каблуком мне в грудь, прямо туда, где набита тату, и слегка надавливает.

На пике боли я кончаю прямо в свои гребаные штаны.

— Черт подери! — выкрикиваю я, ударяясь головой о стену. Яркая, словно молния, вспышка оргазма накрывает меня.

Мия сдавленно выдыхает, будто, наблюдая, как я сгораю от удовольствия, и сама вот-вот достигнет пика. Она садится мне на колени и, зарываясь пальцами в мои волосы, страстно целует, проникая в рот языком. Я обнимаю ее, впиваясь в это сводящее с ума кружево, и целую, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. В груди еще отдается легкая боль от ее каблука.

Никогда в жизни я еще не чувствовал себя таким желанным. Никогда еще не получал такого яркого удовольствия, как пару секунд назад. Мия отлично знает, как вывести наши интимные отношения на новый уровень, оставаясь у руля и одновременно отдавая всю себя.

После долгого поцелуя она слегка отстраняется и произносит:

— Хочу сесть тебе на лицо.

— Ты решила с ума меня свести, — со стоном произношу я.

Она смеется и дарит мне еще один поцелуй.

— Это было так сексуально.

Ее смех ласкает мой слух. Я тоже начинаю смеяться, и мгновение мы просто вместе хохочем от переполняющего нас адреналина. С Мией мне легко переключаться от серьезности к беззаботности — не только в постели, но и в любое другое время. Я убираю во­лосы с ее лица и целую в подбородок, легонько прикусывая.

— Да ну?

— Я мечтала об этом, — мурлычет Мия. — Увидеть, как из-за меня ты потеряешь контроль над собой.

— Оставь ботфорты, — говорю я, проводя руками по ее спине. Мои пальцы задерживаются у выреза в виде сердечка, и я с наслаждением отмечаю, что это заставляет Мию вздрогнуть. — Кажется, я никогда ими не налюбуюсь.

— А мне казалось, что командую сегодня я, — лукаво произносит она и полностью снимает с себя боди.

Как бы прекрасна она ни была во всем этом черном кружеве, увидев ее голой, с играющим на щеках румянцем и набухшими сосками, я едва не задыхаюсь от восхищения. Я откидываюсь на спину и, когда Мия садится мне на лицо, тут же чувствую, как между ног снова растет напряжение.

Кажется, в эту секунду, когда мою голову обнимают ее нежные, но в то же время сильные и стройные ноги, а к губам прижимаются ее сладкие складки, я готов умереть от счастья. Никаких колебаний, никакого смущения — Мия точно знает, что ей нужно, а я ничего не хочу сильнее, чем доставить ей желаемое удовольствие. Я обхватываю руками ее бедра, щекоча тяжелым дыханием ее нежную кожу, и наслаждаюсь тем, как по ее телу пробегает дрожь.

— Ты такая красивая, — тихо произношу я, заставляя ее постанывать от вибраций моего голоса. — Ты на вкус как райский плод, Мия, мой ангел.

— Я надеялась, что сегодня буду похожа на дьявола, — говорит она, обрывая предложение судорожным вздохом, когда мой язык касается ее клитора.

Я, слегка повернув голову, целую ее ногу с внутренней стороны бедра, затем хватаю за ягодицы и тяну, чтобы она опустилась на меня всем весом.

— Нет, — тяжело выдыхаю я. — Ты всегда будешь для меня ангелом. Может, кто-то другой и примет тебя за дьявола, но для меня ты ангел.

Она широко распахивает глаза.

— Себастьян…

Мои губы растягиваются в улыбке. Сжав ее упругие ягодицы, я начинаю лизать и посасывать везде, где могу достать. Мия, прерывисто дыша, стонет, но я не останавливаюсь — не теперь, когда она так близка к пику. Она начинает двигаться назад и вперед — сначала медленно, потом постепенно наращивая темп — и зарывается руками в мои волосы.

— Шлепни меня, — задыхаясь, произносит она. — Прошу, мне нужно, чтобы…

Я ударяю ее ладонью по заду — она вскрикивает.

— Я вот-вот…

Я снова шлепаю, но уже с другой стороны, одновременно с этим проникая в нее языком. Все ее тело вдруг напрягается, и она бурно кончает, так громко выкрикивая мое имя, что я мысленно молю вселенную, чтобы Купер и Пенни нас не услышали. Я продолжаю целовать ее между ног, сжимая в ладонях ягодицы до тех пор, пока она, всхлипнув, не отстраняется и не падает без сил на кровать рядом со мной.

Несколько долгих мгновений мы молчим: просто лежим рядом, слушая дыхание друг друга. Я все еще ощущаю легкую боль в груди — при мысли об этом на моих губах появляется улыбка. Я прикусываю губу. Надеюсь, у меня останется синяк — я был бы рад сохранить таким образом память об этой ночи.

Наконец я поднимаюсь и, стянув нуждающиеся в стирке джинсы, крепко обнимаю Мию, наслаждаясь теплом ее тела. Она смотрит мне в глаза, ласково перебирая пальцами мои волосы.

Я зарываюсь лицом в ее грудь и нежно целую покрасневшую кожу.

— Ну что — надеюсь, ты осталась мной довольна? — поддразниваю я. — Сдержал я свое слово про­игравшего?

— Жаловаться мне определенно не на что, — соглашается она, обводя кончиком пальца мое тату. Я вздрагиваю. — Ты вообще как? Я не переборщила?

— Смеешься? Я никогда в жизни так никого не хотел. Какой же я все-таки молодчина, что купил тебе эти ботфорты!

— Всегда мечтала попробовать что-то такое.

Я целую Мию в губы, слизывая с них остатки клубничного блеска.

— Со мной можешь пробовать все что угодно.

Профессор Санторо, постукивая по полу ногой, листает на коленях статью. Она обводит комнату взглядом: повсюду толпятся лаборанты, аспиранты и другие преподаватели кафедры. Сегодня утром она вошла в корпус раньше, чем обычно, — это привело Элис в огромное замешательство, — и все тут же бросили свои дела и поспешили к ней с вопросами о ее новой статье.

Я отлично разбираюсь в том, когда лучше держать язык за зубами, а когда говорить, поэтому во время обсуждения в основном молчала. Но и вставить несколько довольно резонных комментариев и даже задать один вопрос, вызвавший в итоге жаркие споры, удалось, поэтому можно считать, что утро у меня прошло очень даже удачно.

В такие моменты я и смущаюсь, и испытываю эмоциональный подъем. Я понимаю, что не являюсь самым умным или самым начитанным человеком среди присутствующих, но зато более чем уверена в своей целе­устремленности и трудолюбии. Я хотела бы однажды стать такой же, как профессор Санторо, и проводить важнейшие исследования.

— Я думаю, на этом нашу дискуссию можно закончить, — произносит она, снимая очки и затем кивая. — Благодарю всех за ваши дополнения, мне было очень интересно их услышать. Мия, могу я поговорить с вами наедине?

Я выпрямляюсь. Мне отлично известно, что моя конференция с каждым днем все ближе, но я так и не начала изучать материал, который дала мне профессор. Работа над программным кодом продвигается довольно неплохо, не в последнюю очередь благодаря комментариям Элис, которые, хотя и преподносятся в весьма неприятной манере, обычно оказываются крайне полезными. Тем не менее мне еще есть над чем потрудиться. А ведь для доклада мне придется сжать полученную информацию так, чтобы выступление заняло всего несколько минут, не говоря уже о подготовке к защите. Если ученые что-то и любят, так это задавать вопросы. Когда твои идеи не вызывают споров — значит, они и ломаного гроша не стоят.

Я судорожно сглатываю, поправляя хвостик и стараясь не смотреть на Элис, которая, выходя из комнаты, бросает на меня насмешливый взгляд. Ну, я хотя бы выгляжу презентабельно сегодня: несмотря на то что Себастьян приложил все усилия, чтобы удержать меня в постели подольше, я все равно успела принять душ и собраться за рекордно короткое время. Я не виню его за эту маленькую шалость, ведь сегодня он должен дать то самое интервью для «Спортсмена», и что-то мне подсказывает, будь у него выбор, он бы предпочел вместо этого собственными руками вырвать себе зуб мудрости.

Профессор Санторо с улыбкой наклоняет голову.

— Ну, как вы?

— Хорошо, — отвечаю я, неимоверным усилием воли заставляя себя выпустить из рук кончик хвоста. Я могла бы пожаловаться ей на Элис, но мне не хочется раздувать из мухи слона, поэтому я просто говорю: — Работа, которую вы мне поручили, продвигается успешно. Элис очень помогает мне своими комментариями.

— Но вы еще не закончили?

— Нет. — Наши взгляды встречаются. — Но через пару дней все будет готово.

Профессор кивает.

— Хорошо, Мия, через пару дней программа должна исправно работать. Я хочу, чтобы у нас в запасе было побольше времени на случай, если придется корректировать какие-то неточности. Вы отработали положенные вам часы? Я еще не проверила табель посещаемости.

— Конечно, — отвечаю я, потирая костяшки пальцев. — Я прихожу каждый день и, если возникает необходимость, остаюсь допоздна.

Формально — это правда, но на самом деле с тех пор, как мы с Себастьяном решили попробовать серьезные отношения, я проводила больше времени с ним, чем в лаборатории. Вчера я — хотя до этого и была уверена, что никогда не пойду на такое, — смотрела его тренировку и, к своему удивлению, отлично провела время. Это напомнило мне старшие классы школы, когда я занималась софтболом, и подарило возможность понаблюдать, как он носится по полю в чертовски сексуальной бейсбольной форме. После мы полночи провели на кухне, периодически кружась в танце, пока на плите побулькивало ароматное карри, и это тоже было просто отлично.

Словом, в последнее время меня настолько увлекли сердечные дела, что мой фокус сместился, а ведь я дала себе обещание, что, как бы сильно я ни полюбила кого-то, никогда не позволю привязанности вытеснить страсть к науке. И никаких компромиссов здесь быть не должно.

От этой мысли меня охватывает паника. Себастьяну нужна девушка, которая будет рядом: не просто пару раз придет на его тренировку или поможет отогнать печальные воспоминания, а станет его поддержкой и опорой как в жизни, так и в карьере. Осознание этого ужасно пугает меня.

Нельзя забывать о своем обещании. Я не могу упустить эту возможность. Не могу допустить провала, особенно теперь, когда на меня полагается профессор Санторо, а впереди маячит целый семестр учебы в Женевском университете. Это мой единственный шанс доказать родителям свое предназначение, и упускать его нельзя.

— Тяжело, понимаю, — произносит профессор. — Поэтому я и подталкиваю вас. Если вы собираетесь сделать науку делом своей жизни, то навык выполнять работу в сжатые сроки очень пригодится. Располагать больши́м количеством времени и значительным бюджетом было бы замечательно, но так уж все устроено в работе над крупными проектами. Маленькими шагами мы приближаемся к огромным научным открытиям — это закон.

— Конечно. Я понимаю.

Профессор пронзает меня долгим оценивающим взглядом. Должно быть, увиденное приходится ей по ду­ше, потому что вскоре она удовлетворенно кивает.

— Хорошо. Ну а как поживает ваша семья?

— У них все хорошо.

— Вы рассказали им об участии в конференции?

— Пока нет.

Она поджимает губы.

— Мне нужно знать, сколько ожидать гостей, Мия.

— Они не придут, — говорю я. Это признание причиняет мне боль, но от правды не убежишь. Я решила, что расскажу им обо всем только после того, как получу место в программе обмена. Это продемонстрирует всю серьезность моих намерений. Так как конференция должна стать для меня своеобразным билетом в Женеву, я не хочу его лишиться из-за какого-нибудь их фокуса. — Может… Возможно, мой молодой человек захочет прийти. Но рассказывать родителям… Сейчас для этого не лучшее время.

— У вас появился молодой человек? — оживляется профессор.

— Совсем недавно.

— Мы с моим мужем познакомились, когда я еще училась в старшей школе, — с улыбкой говорит она, явно окунувшись в воспоминания. — Сохранить отношения было трудно, очень трудно. Думаю, у нас все получилось потому, что он тоже занимался наукой. Биологией, правда, а не астрономией, но все же это помогло нам понять друг друга.

— А вы когда-нибудь… — начинаю я и вдруг осекаюсь. Кроме того раза, когда я рассказала ей о своей ситуации с семьей, а она в ответ — кое-что о своей, мы больше не делились ничем личным. О ее муже я знаю только то, что он тоже преподает в МакКи, на кафедре биологии. — Вам приходилось выносить разлуку?

— Я начинала свой преподавательский путь в Университете Стоуни-Брук на Лонг-Айленде, — отвечает она, — а Сэм работал в Стэнфорде в Калифорнии.

— Ничего себе!

— Было тяжело, но мы учились искать компро­миссы. — Она нежно поглаживает обручальное кольцо, простое — золотое, с цветочной гравировкой. — Но найти их было нелегко. Ч­то-то даже не подлежало обсуждению, а что-то оказывалось более гибким. В конце концов мы захотели работать вместе, и, как видите, все получилось. Ваш молодой человек тоже учится в МакКи?

— Да, он бейсболист.

— А, — произносит профессор, — так у него сейчас непростое время?

— Прямо сейчас он дает интервью, — дрожащим голосом говорю я. — Его зовут Себастьян Каллахан — не знаю, говорит ли вам что-то это имя. Он изучает историю…

— Сын Джейкоба Миллера? — спрашивает она.

Я удивленно моргаю.

— Да, а откуда вы знаете?

— Мой Сэм родом из Цинциннати. Он огромный фанат «Редс».

— Значит, наверное, он хотел бы видеть его в новом составе команды.

— Таких тонкостей я не знаю, но вот имя помню, оно на слуху, это верно, — посмеивается профессор. — Не буду вам лгать, Мия: когда пытаешься построить отношения, уделять время чему-то еще очень и очень трудно. Иногда придется делать выбор, и это не всегда будет приносить вам удовольствие. Порой мы с Сэмом думали, что вот-вот потеряем друг друга, но, пройдя через все те трудности, мы стали намного сильнее.

Я сжимаю кулаки — ногти больно впиваются в ладони.

— Я не хочу отказываться от науки. Это… это все, о чем я мечтала. С той самой секунды, как впервые увидела звезды в телескоп.

В ту ночь, когда мы с дедушкой стояли на берегу, устремив взгляды в небо, космос будто просочился в самое мое сердце. Я ощущала связь с миром, с бескрайними просторами Вселенной, наполненной миллиардами похожих на бриллианты звезд. В моей голове вертелось столько вопросов, что я едва сохраняла способность мыслить. Говорят, любая наука начинается с вопроса, а у меня их хватило бы на несколько жизней. В глубине души — какой-то самой потаенной, самой уязвимой своей частичкой — я понимаю, что Вселенная наградила меня страстью к звездам не случайно.

— И это правильно. Такие способности, как у вас, встретишь нечасто. Уже много лет у меня не было столь многообещающего ученика.

От волнения я едва дышу.

— Спасибо.

Профессор Санторо вздыхает и, собрав беспорядочно разбросанные по столу бумаги, засовывает всю пачку в желтоватую картонную папку.

— Нам нужно выбрать время для обсуждения материала, который я просила вас изучить перед конференцией. А затем можете возвращаться к работе.

Когда профессор отпускает меня, я иду обратно за свой стол, поправляю хвост и надеваю компьютерные очки.

После секундного колебания отключаю телефон и убираю его в сумку. Если мы с Себастьяном какое-то время побудем без связи, ничего страшного не случится. В конце концов, он знает, что моя работа отнимает не меньше времени и сил, чем его. Доказать профессору Санторо, дедушке (и родителям, когда наберусь смелости), что я чего-то стою, — вот моя главная задача.

Открыв ноутбук, я с головой погружаюсь в разбор комментариев, оставленных для меня Элис. Я не могу представить, что сказали бы родители, увидев меня, но хочется верить, что дедушка — куда бы ни попала после смерти его душа — наблюдает за мной и гор­дится.

— Постарайтесь не двигаться, — говорит стилист, высокая, серьезного вида женщина по имени Кэт. — Просто стойте смирно, хорошо? Мне нужно подогнать под вас брюки.

Я замираю, представляя себя статуей, и принимаюсь нервно пожевывать свой язык. Легче сказать, чем сделать. Будучи бейсболистом, я постоянно испытываю желание двигаться, особенно в те последние полчаса, что мы здесь. Вот бы сейчас нарезать пару кругов по полю… Я бы с удовольствием побегал от базы к центру поля и назад, если бы это могло освободить меня от съемки. Однажды, незадолго до годовщины смерти моих родителей, я был так зол, что стал пререкаться с тренером, и в наказание он заставил меня бегать от края до края поля до тех пор, пока меня не стошнило. Тогда я буквально ненавидел его за это, но все же физическая активность помогла мне развеять неприятные мысли.

Интересно, понравилась бы эта история Зои Андерс или она хочет услышать от меня признания какого-то иного рода? Если она хочет обсудить мои статисти­ческие показатели, я не против, но остальное… Мне об этом и думать-то сложно — не то что обсуждать с кем-то вслух. А тут еще придется делать это на камеру.

Утром, когда я уже собирался выходить из дома, мне позвонил Ричард. Разговор с ним напомнил мне кое о чем важном: интервью касается не только меня и моего будущего, но и моего отца и его прошлого. Люди Ричарда следили за всеми публикациями об отце, которые когда-либо появлялись, особенно в последнее время, и сегодняшнее интервью — возможность донес­ти миру мои собственные слова.

— Т­ак-то лучше, — одобрительно произносит Кэт, делая шаг назад, чтобы взглянуть на меня издалека. — Для первых кадров попробуйте закинуть биту на плечо, получится просто отлично.

Ее помощник передает мне биту. Взяв ее в руки, я не могу скрыть удивления: она слегка длиннее и тяжелее, чем та, которой я обычно пользуюсь. Как и большинство спортсменов, я придаю своей экипировке огромное значение, поэтому сейчас с уверенностью могу сказать, что, играй я такой битой, любой питчер вывел бы меня из игры страйк-аутом.

— Это не моя бита, — говорю я.

— О, я знаю, — отвечает Кэт. — Мы выбрали эту, чтобы ее черный цвет выделялся на фоне вашей одежды.

Я перевожу взгляд на Зои. Она отрывает глаза от своего планшета:

— Вы ведь не против, Себастьян?

Зои Андерс выглядит собранно и деловито, как, впрочем, мне и запомнилось из видеозвонка: льняные брюки кремового цвета, явно сшитые на заказ; ярко-розовая блуза, выгодно подчеркивающая ее фи­гуру; и, несмотря на съемки на бейсбольном поле, дорогие, вишневого цвета лоферы. Судя по всему, журналисты «Спортсмена» неплохо зарабатывают. У нее на шее массивная золотая цепь — настолько броская, что мне придется приложить немало усилий для того, чтобы не забывать смотреть во время интервью Зои в глаза.

Мне хочется купить Мие какое-нибудь украшение. Да, я уже дарил ей подарки, но теперь, когда мы вместе, это будет значить совсем иное. Уж она бы никогда не надела эту чудовищную побрякушку, которую нацепила Зои… А вот кулон в виде звезды на элегантной золотой цепочке, который я видел вчера в магазине, точно пришелся бы ей по душе.

Как вернусь домой, сразу закажу его. При мысли о том, что Мия будет носить подаренный мной кулон, я испытываю странное удовольствие. Он будет отлично смотреться с ее любимыми серьгами-обручами.

— Себастьян?

— А?

— Я сказала, что сейчас мы хотели бы попросить вас воспользоваться этой битой, но во время съемки в форме МакКи будем только «за», если вы сниметесь с собственной.

— О, — говорю я. — Эм, извините. Да, конечно, как скажете.

— Все хорошо? — спрашивает Зои. — Нам сегодня нужно многое успеть, но, если вам захочется передохнуть, только скажите.

Пытаясь изобразить улыбку, я закидываю биту на плечо.

— Ничего, я в порядке.

— Отлично. — Журналистка слегка наклоняет голову и окидывает меня оценивающим взглядом. — Кэт, я считаю, что он выглядит превосходно, но давай послушаем, что скажет Эдди.

Спустя еще пару минут суетливых приготовлений фотограф по имени Эдди дает свое одобрение и начинает съемку. Стоя около базы с битой на плече, я чувствую себя настолько нелепо, что мне так и хочется расхохотаться, но я держу себя в руках. Еще довольно рано, и поле заливает яркий солнечный свет. Надеть бы темные очки, да вот только они испортят образ.

На самом деле этот образ состоит из абсолютно обычной одежды: джинсы, футболка и кроссовки — возможно, чуть более красивые, чем мои собственные, но все же ничем не примечательные. Я мысленно благо­дарю бога за то, что Купер не смог поехать со мной на интервью (так как решил навестить своего товарища по команде Эвана) — уж он-то бы точно не смог сдержать смех. А может, вытворил бы и что похуже. В глубине души мне хочется, чтобы рядом сейчас была Мия. В ее присутствии я бы чувствовал себя намного спокойнее. Когда фотограф предлагает сделать перерыв, я отправляю ей селфи, но сообщение остается непрочитанным.

Затем мы делаем несколько кадров у скамейки запасных, и Кэт отправляет меня переодеваться в спортивную форму. Несмотря на то что я выхожу в этой темно-фиолетовой форме с белой надписью «МакКи» на груди на каждую игру, Кэт, увидев меня в ней, еще некоторое время всячески поправляет и приглаживает ее.

— Еще всего одну серию, — обещает Эдди. — Положите локти на колени, а биту уприте в землю… Вот так, отлично!

Когда он наконец заканчивает, я испытываю желание забиться в нору, точно мышь, и больше из нее не высовываться, а ведь это была самая простая часть сегодняшнего дня. Я следую за Зои к тренеру Мартину. Чтобы интервью состоялось именно на территории университета, ей пришлось связаться с администрацией, и она явно приложила все возможные усилия.

Подумав об этом, я проникаюсь к ней уважением — похоже, она действительно мастер своего дела. Вот только предстоящий разговор чертовски меня пугает.

— Очень приятно встретиться с вами лично, — произносит Зои, протягивая руку тренеру Мартину. — Ваши комментарии о Себастьяне оказались мне крайне полезны.

— Себ — старательный игрок, — отвечает он. — Один из лучших, что я имел честь тренировать.

— Ну а как еще: в нем же течет кровь Джейкоба! — смеется она.

От имени отца мое сердце начинает биться часто и неровно. Мы втроем идем по коридору, минуя длинную вереницу служебных помещений. В конце концов тренер заводит нас в комнату, где мы обычно обсуждаем тактику игры.

— Здесь нам будет вполне удобно, — одобрительным тоном произносит Зои. — Большое спасибо.

— Оставайтесь сколько потребуется, — говорит тренер, похлопывая меня по плечу. — Уверен, мы будем тобой гордиться, сынок.

Я выдавливаю очередную улыбку. На мой взгляд, сегодняшнее утро было на них чересчур богато, но, если благодаря этому Зои не станет вытягивать из меня по­дробности личной жизни, я готов улыбаться хоть весь день.

— Садитесь, — приглашает она, затем кладет на стол телефон, блокнот и ручку и, дождавшись, пока я опущусь на стул, включает диктофон. — Мне хотелось бы еще раз поблагодарить вас за то, что вы согласились дать это интервью. Должно быть, у вас сейчас не очень много свободного времени.

Это уже первый вопрос или она просто проявляет вежливость? Я поудобнее устраиваюсь на стуле, стараясь не обхватывать себя руками, и решаю, подобно Мие, спрятать истинные эмоции за маской добро­желательности.

Я слегка тяну себя за воротник.

— Последний рывок в конце сезона — всегда очень напряженное время.

— Похоже, в этот раз вашей команде выход в плей-офф не светит? — интересуется Зои, безупречно придавая голосу сочувственные нотки.

— Наши соперники довольно сильны, — отвечаю я. — Они все показывают отличный результат. Мы всегда знали, что сможем вырваться вперед, лишь приложив немалые усилия, но пока это дается нам с трудом — в особенности когда дело касается домашней базы.

— Вас это расстраивает? В этом сезоне ваши показатели ниже, чем в предыдущих.

— Да, безусловно. — Я снова оттягиваю воротник. — На поле я, конечно, силен, но все же больше горжусь своим ударом.

— Вы левша, как и ваш отец?

— Верно.

— А играть правой рукой пробовали?

— Я впервые взял биту совсем маленьким, задолго до того, как вообще узнал, что на свете существуют левши и правши, — говорю я. — Думаю, я просто повторял движения отца, поэтому и стал играть левой.

— Ваш свинг невероятно напоминает его. Я пообщалась с некоторыми из ваших тренеров, и все они, как и, конечно, тренер Мартин, считают, что ваша манера игры удивительно похожа на отцовскую. Они даже уверяли, что вы и ногой взмахиваете точно так же.

— Как я уже сказал, он был моим первым учителем.

— В каком возрасте вы начали играть?

— Когда мне было около трех.

— Выходит, практически с самого рождения. — Зои постукивает ручкой по столу. — У вас никогда не возникало желания заняться каким-то другим видом спорта?

— Я занимался, когда был помладше, — отвечаю я. — В детстве многие посещают несколько секций одно­временно — это помогает освоить различные полезные навыки. И все же я никогда всерьез не задумывался о том, чтобы построить карьеру футболиста или кого-то еще. Меня с самого начала привлекал именно бейсбол.

Зои подносит кончик ручки к открытому блокноту, приготовившись внимательно слушать.

— Почему?

Разговор шел даже лучше, чем я надеялся, но этот вопрос абсолютно сбивает меня с толку.

Почему? Почему бейсбол?

В последнее время простые ответы на заданные вопросы совсем не приносят ожидаемого спокойствия и умиротворения, а лишь сильнее все усложняют. Я могу сколько угодно говорить о красоте бейсбола; о том приятном ощущении, когда бита встречает летящий мяч и ты понимаешь, что переиграл питчера; о приятном запахе, витающем над полем, когда на нем только подстригли газон; о том, как эффектно летят комочки земли, когда твоя нога наконец касается базы; о том, как смеются над лишь вам одним понятными шутками и дают тебе пять товарищи по команде. В бейсболе есть своя особая гармония. Он будто прекрасная безмолвная поэзия.

Если Джеймс — генерал, а Купер — воин на поле боя, то я — выжидающий идеального момента киллер.

— Себастьян? — зовет Зои.

— Думаю, сначала бейсбол нравился мне, потому что его любил отец, — говорю я. — А потом потому, что он помогал мне хранить память об отце.

— А теперь?

Я слегка пожимаю плечами.

— По тем же самым причинам.

— Расскажите еще что-нибудь о вашем отце. Помню, мне доводилось бывать на играх с его участием.

— Да, мне тоже. — Я ерошу рукой волосы. — Он был замечательным человеком. Из-за бейсбола у него был очень плотный график, но каждую свободную минуту он уделял семье. Даже когда до очередной поездки на игру оставалась всего пара часов или когда он, на­оборот, только приезжал домой после матча, он все равно готов был провести со мной время.

— А что вы можете сказать о матери?

— Она чертовски хорошо готовила, — говорю я и на секунду умолкаю, позволяя Зои просмеяться. — Я был единственным ребенком, а с родственниками мы почти не общались, так что, когда отец уезжал, в основном мы проводили время вдвоем. Она любила бейсбол так же сильно, как отец, поэтому всегда с удовольствием водила меня на тренировки.

На секунду я будто снова вижу ее перед собой: в ее любимых джинсах, в босоножках, с солнечными очками на покрасневшем от загара носу и с детективным романом под мышкой. Я помню, что мама любила носить рубашки и старые форменные футболки отца, завязывая их на животе, а еще часто снимала на видео, как я играю, чтобы потом показать ему. Этих записей хватило бы на полнометражный документальный фильм.

Интересно, сохранились ли они? Может, Сандра сберегла их для меня, как и все остальные вещи, разобрать которые у меня вечно не хватает сил или времени.

— И конечно, после аварии ваша любовь к бейсболу лишь укрепилась, — произносит Зои, закидывая ногу на ногу. — Давайте немного задержимся на этом моменте, прежде чем коснемся вашей жизни в приемной семье. Может, вам хотелось бы что-то рассказать об этом?

Я чувствую, как мою шею заливает краска.

— Вы о чем?

— Ну, — говорит она, листая блокнот, — когда я занималась сбором информации, то обнаружила, что существует некое… предположение, что в тот вечер ваш отец сел за руль слегка… навеселе.

— Чушь собачья, — отчеканиваю я.

— Вы были там в тот момент, — мягко продолжает Зои. — Сидели на заднем сиденье. Что, по-вашему, пошло не так? Возможно, у вас есть догадки, что послужило причиной аварии?

Я резко встаю — стул отъезжает на несколько сантиметров назад.

— Я не против поговорить о родителях, но не об этом. У меня нет никакого желания помогать вам разнести очередной грязный слух.

Зои делает глубокий вдох.

— Окей. Мне очень жаль. Прошу вас, сядьте.

— Он не был пьян, — резко говорю я. — Я отлично знаю об этом «предположении»: его высказывали родственники матери. У них их было много: и что якобы авария произошла из-за ссоры и еще черт знает почему. Когда о катастрофе стало известно благодаря прессе, они изо всех сил старались придумать что-нибудь поскандальнее. Они возненавидели отца с самой первой встречи и были готовы сказать что угодно, лишь бы это сильнее опорочило его имя. Вы и с ними успели пообщаться? Я их после похорон больше не видел.

— Я лишь хотела оценить ситуацию с разных точек зрения, — говорит Зои.

Я некоторое время буравлю ее взглядом, но в конце концов все-таки снова сажусь.

— Не смейте это печатать. Они для меня никто — и уж точно не семья, черт возьми!

— Вы член семьи Каллаханов, — продолжает Зои, судя по всему, ничуть не задетая моим резким тоном. — Лучшего друга вашего отца, его жены и их детей.

Нужно взять себя в руки. Я делаю глубокий вдох и стараюсь расслабить плечи. Я до сих пор отлично помню те слова, что мой дед прошипел на ухо бабушке во время похорон родителей, я подслушал их прямо у гроба: «Все это, конечно, ужасно, но, по крайней мере, этот подонок отправился вслед за ней». А все потому, что они были уверены, будто мама могла бы устроить свою жизнь намного лучше, но мой отец запятнал ее честь и сбил с толку, убедив сбежать с ним.

— Да, — подтверждаю я.

— Ричард упоминал, что, приняв вас, выполнил свою часть договора, который они с Джейкобом заключили в юности: в случае смерти одного из них второй позаботится о семье погибшего.

— И?

— Зная об этом, вы все равно считаете их семьей? Каково было расти под опекой Каллаханов?

Я отлично помню, как в день похорон Ричард и Сандра сказали мне, что с этого самого момента обо мне будут заботиться они. Это произошло перед церемо­нией, организацией которой занимались также они: у отца никого не было, а родня матери грозилась устроить для нее отдельные похороны. Каллаханы дождались, пока меня выпишут из больницы Цинциннати и сделали все сами. Сандре, которая тогда уже успела стать моей маме лучшей подругой, пришлось буквально сражаться за право той быть похороненной вместе с мужем.

До этого я видел Каллаханов лишь пару раз в год: Джеймс, Купер и Иззи были для меня кем-то вроде кузенов, с которыми видишься только по праздникам. Так как мы жили в Огайо, а они в Нью-Йорке, встречаться чаще у нас просто не получалось. В то утро они вместе с представителем органов опеки, занимающимся моим делом, усадили меня на стул в холле церкви, где проходило отпевание. Я помню, что Ричард был одет в строгий костюм, а Сандра — в иссиня-черное платье. Бросив на жену молчаливый взгляд, на который та ответила кивком, он нагнулся ко мне и сказал: «Ты едешь с нами, сынок. Домой».

После этих слов Сандра обняла меня, и на секунду я представил, что меня обвивают руки матери. Единственный раз. Хоть мне тогда и было всего одинна­дцать, я уже ощущал себя достаточно взрослым, чтобы понимать, что ничего не вернуть.

Я ковыряю пальцем искусственную кожу на подлокотнике, не в силах отвести взгляда от телефона Зои. На нем, заставляя мое сердце биться во сто крат чаще, мигает глупый красный огонек.

— Иногда это кажется мне странным, — говорю я. — Вот уже десять лет я живу не так, как жил до этого. В каком-то смысле моя жизнь в новой семье похожа на прежнюю, и я безумно благодарен Ричарду и Сандре за то, что они так тепло ко мне отнеслись и позволили продолжить заниматься бейсболом. И все же это не та жизнь, которая ждала бы меня, не случись та ужасная авария, и я никогда не перестану задаваться вопросом, какой бы она была. Никогда не перестану скучать по матери и отцу и жалеть, что их нет рядом.

— Конечно, — мягко произносит Зои. — Несколько лет назад умер мой отец, и с тех пор мне все кажется совсем иным. Такие раны не затягиваются.

— Нет, — тихо говорю я, пытаясь сморгнуть обжигающие глаза слезы. — И все же моя теперешняя жизнь прекрасна. Я люблю свою семью больше кого-либо еще. И я действительно считаю их семьей. Джеймс — лучший старший брат, о котором только можно мечтать, Иззи — лучшая младшая сестренка, а Купер — лучший на всем свете друг. Ричард и Сандра заменили мне родителей. Они всегда поддерживали мое желание профессионально заниматься бейсболом, исполняя тем самым волю моего отца.

— Значит, ваш отец мечтал, чтобы вы пошли по его стопам.

— Да. Как бы он был рад предстоящему драфту… — Я посмеиваюсь. — Я слышал много разных мнений о том, какой покажу результат, но, если честно, мне кажется, что ему было бы все равно, попаду я в десятку лучших или окажусь в самом конце списка. Он бы просто порадовался за меня.

— И вы видите свое будущее в бейсболе? Это ваша прирожденная страсть, совсем как у отца?

Я смотрю Зои в глаза.

Да. И так было всегда.

Сомнений быть не может.

Но тогда почему мне так тяжело произнести это вслух?

Красный огонь продолжает мигать, отвлекая меня, не позволяя забыть о нем. Я потираю грудь в том месте, где у меня набита татуировка, которую сделал вместе с Джеймсом и Купером во Внешних отмелях пару лет назад. Синяк, оставшийся от каблука Мии, еще не сошел; касаясь его, я испытываю безграничную нежность, и это меня успокаивает. Меня тянет взглянуть на экран телефона, проверить, не ответила ли она на мое сообщение, но я не делаю этого, потому что не хочу показаться грубым.

Я глубоко вздыхаю. Осталось еще немного. Все не так уж и плохо.

Мое колебание не укрывается от внимательного взгляда Зои — я понимаю это по тому, как она меняет положение ног, поставив их ровно, и наклоняется вперед.

— Меня также заинтересовала фамилия Каллахан на вашей форме. Это практичность или что-то другое? Вы планируете играть под фамилией Миллер, когда бейсбол станет вашей профессией?

— Я не уверен.

— Вы не задумывались, как бы отреагировал на это ваш отец?

— Он мертв, — отрезаю я. — Откуда мне знать?

— Как вам кажется, вы обладаете достаточным талантом для того, чтобы сравняться с его рекордами или даже побить их? — Зои переворачивает страницу блокнота. — И как вы относитесь к тому, что, так как он играл довольно недолго, о нем нет упоминания в Зале славы бейсбола? Считаете ли вы, что он все равно достоин быть представленным там, ведь еще никому в Национальной лиге не удалось повторить его знаменитый хоум-ран?

У меня сдавливает грудь, сердце ноет. Тупое давление в висках говорит о приближающейся головной боли. Я лихорадочно размышляю, что сказать, чтобы отвлечь ее. Остановить этот поток вопросов об отце и успокоиться.

— У меня есть девушка.

Зои тут же хватается за ручку.

— Девушка?

— Ее зовут Мия. — Я провожу рукой по волосам и рассеянно подергиваю их за кончики. — Она изучает астрономию и физику — настоящий молодой гений! Мечтает работать в НАСА.

— Она тоже учится в МакКи?

— Да.

— Говоря о ней, вы буквально светитесь от счастья, — произносит Зои. — Должно быть, она для вас много значит.

— Она одна из лучших людей, что я встречал в своей жизни. И абсолютно точно самая умная. Я-то так, обычный мужлан-бейсболист, но она особенная. Я благодарен ей за то, что она находит на меня время и что вообще хочет быть со мной.

— Как мило, — говорит Зои. — Я смогу познакомиться с ней на завтрашней игре?

— Да, — отвечаю я, хотя мы с Мией не обсуждали ее присутствие на моих играх. У нее так много работы в лаборатории, что я стараюсь на нее не давить, но на самом деле было бы очень здорово увидеть ее на трибуне — хотя бы раз, перед тем… перед тем как закончится сезон. — Она придет меня поддержать.

Зои, улыбаясь, поигрывает своей ужасной цепью.

— Жду не дождусь нашей встречи.

Никогда не думала, что захочу гулять с парнем за ручку, но, как показали недавние события, мне это очень даже нравится. Себастьян ведет меня к «Везувию», держа мою ладонь в своей, такой большой и теплой, что у меня по спине бегут мурашки. Интересно, как долго это продлится? Буду ли я чувствовать подобное при каж­дом его прикосновении? Или вскоре все закончится?

Надеюсь, этого не случится. Мне хочется верить, что у нас впереди еще много счастливого времени и что каждый раз я буду испытывать тот же самый трепет от прикосновений, что и сейчас.

— Готова? — мягко сжимая мою ладонь, спрашивает Себастьян, будто умеет читать мысли. — В этот раз соломка не подстелена, милая.

Я киваю, и он увлекает меня за собой в ресторан. Едва от него прозвучало предложение сходить на ужин в «Везувий», я хотела отказаться, но вспомнив, как тяжело ему далось утреннее интервью, все же достала из шкафа платье, которое пару месяцев назад купила к свиданию в этом самом ресторане, и позволила Пенни завить мне волосы. Когда я спустилась, готовая к выходу, по его восхищенному взгляду можно было бы подумать, что он ведет меня не иначе как на выпускной бал. Я бы даже не удивилась, если бы в какой-то момент он вынул бутоньерку.

Свой выпускной я променяла на турнир по робототехнике. Мама тогда была в ярости: она купила мне платье и даже нашла кавалера — сына какой-то из ее подруг, — но я не отступилась. Я терпеть не могла Академию Святой Екатерины, в которой училась, а потому не имела ни малейшего желания всю ночь танцевать в компании странного незнакомца и немногочисленных одноклассниц, которые ненавидели меня, считая в лучшем случае чудачкой, а в худшем — стервой.

Нас ведут к столику у окна, и Себастьян выдвигает для меня стул прежде, чем я успеваю сделать это сама.

Едва сдерживая улыбку, я раскрываю меню.

— Держу пари, ты дождаться не мог, когда тебе выпадет шанс так сделать, а?

Его рука обхватывает мое запястье, слегка сжимая.

— А ты неплохо меня изучила, очень даже неплохо.

— В основном не по своей воле.

Он улыбается, и я, не в силах устоять, улыбаюсь ему в ответ.

— Приму к сведению.

— Какой же ты иногда дурак.

— Но ведь тебе это нравится.

Я картинно вздыхаю.

— Да, пожалуй…

Дурак или нет, но выглядит он сегодня чертовски сексуально: слегка влажные волосы завиваются по краям; скулы такие острые, что, кажется, о них можно порезаться. Под соблазнительно расстегнутым воротником рубашки с цветочным принтом поблескивает отцовский медальон. Его кожа выглядит более загорелой, чем в тот день, когда я осталась у него в первый раз: тренировки на солнце явно пошли на пользу. Только через пару минут до меня наконец доходит, что все это время вместо меню я изучаю его.

— Ты на меня так смотришь… — лукаво произносит Себастьян. — Только не говори, что не была на свидании в ресторане.

— С тем же успехом я могла бы заявиться на Марс.

— Да ну, брось!

— Серьезно! Я никогда в жизни не сидела вот так с человеком, который мне нравится. — Я делаю глоток воды. — А ты?

— Со мной такое бывало пару раз, в старшей школе. А вот после — нет. — Он откладывает меню в сторону. — Кстати, ты выглядишь просто превосходно.

Я опускаю взгляд на свое платье, машинально поправляя его.

— Я купила его, когда ты пригласил меня в первый раз. Точнее, во второй.

Его улыбка смягчается.

— Я рад, что сегодня ты в нем.

Когда к нам подходит официант, мы заказываем бутылку вина на двоих, буррату в качестве закуски и блюда из рыбы: ему — лосося, мне — морского окуня. Приятно сидеть рядом с ним, попивая прохладное белое вино. После долгих часов работы в лаборатории передышка точно не помешает. Судя по тому, как Себастьян довольно вздыхает и поудобнее устраивается в кресле, он чувствует то же самое. После интервью у него сего­дня была еще и игра. К счастью, их команда победила: он прошел на базу два раза из трех выходов на биту, один из которых закончился хоум-раном, — я поинтересовалась этим сразу после матча.

— Ну, как прошло? — спрашиваю я. — Прости, что не отвечала. Профессор Санторо вернулась из поездки на несколько дней раньше, и Элис, пытаясь впечатлить ее тем, сколько мы успели сделать, весь мозг мне вынесла.

Мне вспоминается разговор с профессором. Было приятно поговорить с ней о Себастьяне, но ее слова о будущих трудностях причиняют мне боль. Ей повезло, что ее муж тоже ученый, благодаря чему у них есть хотя бы какие-то точки соприкосновения.

— Нормально, — говорит Себастьян, проводя рукой по лицу. — Но все же неприятно.

— О, — произношу я. — Мне жаль.

— Эти тупые фотографии с тренировки, естественно, уже разлетелись по соцсетям. И это… как бы объяснить… Большинство комментариев под ними очень даже дружелюбные, но набралась и куча злых, а я не сделал ничего такого. Мне некомфортно оттого, что мои фото в принципе туда попали.

Я аккуратно касаюсь его ноги своей.

— А чем тебя расстроило интервью?

— Она… она просто засыпала меня личными вопросами. — Появляется официант с закуской, и Себастьян на секунду умолкает. — Хотела побольше узнать о моих родителях, в особенности об отце. К этому я был готов, потому что мало говорил о нем на публике, но в ходе интервью выяснилось, что она связалась с семьей моей матери, и они, само собой, наговорили кучу гадостей, так что мне пришлось защищать его перед ней, и… меня это ужасно разозлило.

— Я рада, что тебе не пришлось жить у родственников по материнской линии, — говорю я.

Судя по тому, что он успел о них рассказать, это кошмарные люди. Если мы с ними когда-нибудь встретимся, им придется бежать со всех ног, потому что за Себастьяна я готова порвать кого угодно.

Он фыркает.

— Кто знает, каким бы я тогда вырос.

Я накалываю на вилку еду и протягиваю ему.

— Попробуй! Сыт — весел, а голоден — нос повесил!

К моему облегчению, его губы растягиваются в улыбке.

— Хочу что-нибудь приготовить с бурратой. Может, в выходные? Я давно собирался поэкспериментировать с баклажаном…

Я хохочу.

— Себ…

— Что? — говорит он. — Я серьезно, ничего такого не имел в виду. Запечем его на гриле, с капельками оливкового масла сверху, добавим теплую буррату, специи и, может, дробленый грецкий орех для красоты. Как тебе? А еще можно приготовить винегрет с ароматной патокой, получится кисло-сладко.

— Выдумываешь рецепты, даже сидя в модном ресторане? — смеюсь я.

— Ричард знаком с владельцем, — говорит Себастьян. — Я хотел тут поработать, еще на первом курсе, но он сказал, что мне лучше сосредоточиться на бейсболе.

Я оглядываюсь по сторонам. Мне никогда не приходилось работать в ресторане — только в кофейне, начиная со старшей школы, а затем и после поступления в МакКи. Я хочу попасть в программу обмена отчасти для того, чтобы сделать перерыв от «Лавандового чайника».

— Официантом? Знаешь, работать и учиться одновременно — полный отстой. Так бесит снова и снова делать этот латте…

— О, я был готов к тому, что это окажется нелегко. Но на самом деле я хотел работать на кухне. Хоть посудомойщиком, понимаешь? Просто чтобы побольше узнать об искусстве кулинарии.

— Торжественно заявляю, что ты и так о ней много знаешь. Все твои блюда — вкусные.

Себастьян пожимает плечами.

— Ну да, я стараюсь узнавать что-то новое то тут, то там. Но все-таки ресторан — это совсем другое дело.

— Может, тебе поучаствовать в каком-нибудь кулинарном шоу? Вот был бы сюжет! Профессиональный бейсболист, умеющий готовить идеальное филе-миньон!

Он качает головой.

— Ни за что! Мне и от моих съемок для спортивного канала некомфортно, а ведь их смотрит-то всего человек двадцать, если не меньше.

Я делаю глоток вина, окидывая Себастьяна испытующим взглядом.

— Мне не хочется повергать тебя в шок, но их смотрит больше, чем двадцать человек.

Он картинно ударяет себя по лбу.

— Не будем об этом.

Я наклоняюсь вперед и тычу его пальцем.

— Думаю, тебе нужно как-то защищаться от такого повышенного внимания.

— Можно надеть шоры, как у скаковых лошадей, например. По ESPN и не такое показывают. — Себастьян руками изображает наглазники, вызывая у меня неконтролируемое хихиканье. — На самом деле это ничего. Просто тяжелый день сегодня выдался. Я чувствовал себя так, будто стою абсолютно голый и все на меня пялятся.

— Если честно, когда ты голый, не пялиться на тебя просто невозможно.

В тот момент, когда я произношу эти слова, как раз подходит официант с нашими блюдами.

Я заливаюсь краской, а Себастьян раскрывает рот от удивления.

— Вау! Знаешь — спасибо. Теперь я буду стесняться намного меньше.

Я нахожу под столом его ногу и наступаю на нее.

— Ты просто невыносим!

— Ты поэтому вчера снова зашла ко мне в душ? — с самодовольной ухмылкой интересуется он, отки­дываясь назад и опираясь локтем о спинку стула. — Не знал, что ты настолько не можешь передо мной устоять.

— Я тебя ненавижу!

— Да ладно тебе, милая. — Он проводит носком ботинка по моей голой ноге. Я судорожно сглатываю, и, судя по тому, как его взгляд останавливается на моем горле, он это замечает. — Мы ведь с тобой оба знаем, что это очень далеко от правды.

— Если ты настаиваешь… — Я знаю, что мой румянец выдает меня с головой, но разыгрывать этот спектакль невероятно весело.

Себастьян прочищает горло и делает глоток воды.

— Понимаю, у тебя сейчас много работы в лаборатории, — говорит он, — но у меня завтра важная игра, их в этом сезоне осталось уже немного. И я хотел узнать… вдруг ты будешь не против прийти… поддержать меня.

Я жую, прикрывая рот ладонью и стараясь спрятать за ней улыбку.

— Хочешь, чтобы я была на трибуне?

— Да, если ты хочешь. Знаю, мои первые попытки пригласить тебя были просто ужасны, но я подумал, что теперь…

Чем больше он говорит, тем быстрее бьется мое сердце.

— На самом деле я и сама собиралась.

— Правда?

— В­ообще-то это сюрприз, так что я тебе ничего не говорила, но на этот матч приедет Иззи. — Я делаю глоток вина. Мне нравится, как загораются его глаза при упоминании младшей сестры. — Мы планировали пойти вместе. Купер с Пенни, скорее всего, тоже будут.

Себастьян вдруг вскакивает, резко отодвигая стул назад.

— Себ?

Он берет мое лицо в ладони и крепко целует в губы.

— Спасибо. Я оставлю тебе одну из своих форменных футболок.

— Тебя это настолько обрадовало? — спрашиваю я, когда он отстраняется.

— Обрадовало? Да я мог бы прямо сейчас выбить гранд-слэм36, черт возьми!

К­акая-то часть меня испытывает стыд за то, что я еще не посетила ни одной его игры, но я отгоняю это чувство. Тогда все было иначе.

— Я приду.

Он нежно проводит рукой по моей щеке, прежде чем снова сесть.

— Обещаю, ты не пожалеешь.

Как только Себастьян паркует машину, я забираюсь к нему на колени.

Вдвоем нам до ужаса тесно, так что он, удивленно хмыкнув, откидывает кресло и непроизвольно обвивает меня руками. По дороге домой из «Везувия» я не могла смотреть ни на что, кроме его чертовски сексуальных рук, сжимающих руль, — таких сильных, таких умелых… Возможно, стоило дождаться, пока мы зайдем в дом, но так поцелуй кажется мне даже слаще. Я ощущаю на его губах привкус карамели — с нашего десерта — и вина. Когда наши языки сплетаются, мой желудок делает сальто. Мы не допили вино, так что я только слегка навеселе, но в каком-то смысле все равно пьяна. Пьяна им и его присутствием.

Медленно, но верно в мою голову просачивается мысль о том, что другого такого, как Себастьян, нет во всем свете. Никто больше не заставит мое сердце биться так часто, как он. Я чувствую себя падающим метеором, сгорающим в его атмосфере.

Он прикусывает мою нижнюю губу и гладит меня по спине своими идеальными руками. Когда они находят мои ягодицы и крепко сжимают их, я издаю громкий стон.

— Как же я хочу тебя, — говорю я, задыхаясь.

— Я это заметил, — отвечает он. Сквозящая в его голосе веселость обычно выводит меня из себя, но сейчас все, чего мне хочется, — это лишь пошире раздвинуть ноги. Он касается кончиками пальцев моих намокших трусиков, и у меня снова вырывается страстный стон. — И что же тебя так завело, мой ангел?

— Не мучь меня, — прошу я, зарываясь пальцами в его волосы и слегка потягивая за них. — Ты все прекрасно знаешь.

Он гладит меня по спине, выводя на коже замысловатые узоры.

— Ты так сексуальна, когда тебе что-то нужно.

— Себастьян…

Он играет с застежкой платья.

— Ты сама забралась ко мне на колени.

Я тянусь к его ремню, но он останавливает меня своей сильной рукой. Я раздраженно выдыхаю.

— Ну что еще?

— Сначала зайдем в дом.

Я приникаю к нему всем телом и кусаю за подбородок.

— Или можем сделать это прямо здесь, на заднем сиденье.

— Заманчиво, — говорит он. — Но я собираюсь трахнуть тебя анально, мой ангел, а это лучше делать в постели.

От его слов в моей голове происходит короткое замыкание. Не из-за самого предложения — мне и самой невыносимо этого хочется, — а из-за уверенного тона, с которым это было сказано. Себастьян не первый раз произносит что-то таким тоном, но еще никогда он не казался мне при этом настолько сек­суальным.

— Оу…

— Ты не против?

Вся эта ситуация его явно забавляет. Я отстраняюсь и, придав лицу наиболее суровое выражение, скрещиваю руки на груди.

— Ты прямо-таки уверен, что я скажу да.

Взгляд Себастьяна задерживается на моей груди. Я ухмыляюсь, но он берет меня за подбородок, прижимая большой палец к губам.

— Я ведь знаю, чего ты сейчас хочешь, — говорит он. Я облизываю палец, с наслаждением отмечая его потяжелевший от страсти взгляд. — Почувствовать меня как можно глубже и получить наивысшее удовольствие. Лучший способ помочь тебе в этом — засунуть игрушку в твою сладкую киску, пока я погружаю свой член в твой дьявольски соблазнительный зад, от которого я не могу отвести глаз.

Он подчеркивает последнюю фразу шлепком, достаточно сильным, чтобы я почувствовала жгучую боль. Громко вскрикнув и зажмурив глаза, я вздрагиваю у него на коленях. Я не могу смотреть на него сейчас — это все равно что смотреть прямо на солнце.

Он тянет мое лицо за подбородок.

— Прошу, открой свои прекрасные золотые глаза.

Я, снова вздрогнув, подчиняюсь — не в последнюю очередь потому, что мои глаза еще никогда не называли золотыми. И как только он может делать комплименты, когда его собственные сияют, точно два изумруда? Мои щеки заливает румянец, желудок в очередной раз сжимается.

— Ты же этого хочешь, Мия, мой ангел? Я все правильно понял?

— Да, — говорю я. — Да, черт возьми! Хочу. Невыносимо хочу.

Он награждает меня долгим чувственным поцелуем. Я с наслаждением целую его в ответ, но, когда он уже собирается выйти из машины, вдруг распахиваю дверь и, едва не ударившись о руль, вылетаю наружу. Замерев на каких-то полсекунды, я бросаюсь бежать.

— Мия!

В надежде, что до Себастьяна долетает мой смех, я взбегаю на крыльцо и, отперев дверь за рекордно короткое время, влетаю внутрь и снова ее захлопываю.

Когда Себастьян врывается в дом, я уже почти наверху. Увидев его, я замираю на лестнице, словно загнанный лисицей кролик. Он выглядит так, будто не может решить, хмуриться ему или улыбаться. Легко взмахнув рукой, я пускаюсь бежать дальше.

Себастьян с шумом несется следом. Он догоняет меня у самой двери в его комнату и наваливается всем телом. От его тяжести я издаю громкий стон. Он прав: именно этого я и хочу. Его. Еще никогда рядом со мной не было того, кому удавалось бы так точно распознавать мои желания, и сейчас я желаю лишь одного — не думать ни о чем, кроме него и того, как нам хорошо вместе. Я не осознаю ни прошлого, ни будущего — в эту секунду для меня есть лишь здесь и сейчас, лишь его руки, от прикосновения которых мое тело буквально горит. Я приподнимаюсь на цыпочки и целую его — в качестве награды за все, что сегодня сделала.

— Что это, черт возьми, было? — спрашивает Себастьян, не отнимая губ.

Я прижимаюсь сильнее.

— Просто захотелось пробежаться наперегонки.

— Наперегонки, — повторяет он. — Ты же понимаешь, что сжульничала?

— Но ты ведь все равно догнал меня, — говорю я, обвивая рукой его шею, и снова страстно целую. — Мне понравилось быть пойманной.

Его взгляд смягчается. Он вслепую нащупывает дверную ручку, и мы вместе вваливаемся в комнату. Я пытаюсь улизнуть, но он бросается ко мне и подхватывает на руки, затем несет на кровать и ложится рядом.

Я прижимаюсь к нему в поцелуе и тяну за рубашку. На то, чтобы раздеться, у нас уходит совсем немного времени — уже через полминуты одежда оказывается беспорядочно разбросанной по полу. Я протягиваю руку и с наслаждением сжимаю набухший член Себастьяна, содрогающийся от удовольствия.

— А мне понравилось ловить тебя, — мурлычет он, обнимая ладонями мое лицо, а затем целуя в висок, в щеки и, наконец, в губы, которые он приоткрывает своим языком. — В особенности из-за того, что ты в итоге сдалась мне.

— Возьми меня, — шепчу я, лаская большим пальцем головку члена, отчего Себастьян издает низкий рык, — как говорил в машине. Возьми меня всю.

Он перекатывается на кровати и, покопавшись в тумбочке, достает смазку, презерватив и Клео, которая теперь по большей части обитает именно в его спальне. Я снова притягиваю его к себе и начинаю страстно целовать до потери дыхания, а потом все повторяется снова. Нам так приятно и так естественно вместе, будто наши тела вырезали из одного и того же куска дерева, и теперь они идеально дополняют друг друга. Мне еще никогда и ни с кем не было так хорошо в постели, никого я так сильно не хотела.

— Встань на четвереньки, — наконец шепчет Себастьян, закрепляя этот приказ легким укусом под грудью. — Раскройся пошире для меня, милая.

Когда я подчиняюсь, он, прижимаясь губами к моей шее, поглаживает меня между ног, а потом касается моего ануса влажными от лубриканта и естественной смазки пальцами. Я наклоняю голову вбок, тяжело выдыхая в подушку. Я в его власти — и с наслаждением жажду новых прикосновений. Он несколько раз шлепает меня другой рукой — у меня вырывается громкий стон. Себастьян — милый парень, и мне это в нем нравится, но теперь он проявляет ту темную, властную сторону, которая свой­ственна ему лишь на бейсбольном поле или на кухне, и это чертовски сексуально.

— Мы дома одни, — говорит он, награждая меня новым шлепком. — Можешь не скупиться на крики, я так их люблю. Отдайся мне полностью.

Он надавливает на мой анус, и я снова издаю стон — на этот раз уже громче. Когда он медленно, но уве­ренно проникает внутрь одним пальцем, я задыхаюсь, вцеп­ляясь руками в простыни.

— Твою мать!.. — скулю я.

— Расслабься, — говорит он, — как в прошлый раз. Будь хорошей девочкой.

Воспоминания накатывают на меня волной. К­ак-то раз в марте мы вместе принимали душ, а потом долго целовались в ванной комнате. Я сидела на столешнице, упираясь рукой в запотевшее зеркало, а он при­жимался ко мне всем своим телом. Когда мы оба уже дрожали от возбуждения, он отнес меня в постель. Я намочила подушку волосами, пока он вылизывал мой анус, а затем трахал. Моя уязвимость в тот момент довела меня прямо до слез.

В глубине души я надеюсь, что сегодня это повторится. Если и показывать кому-то свои слезы, то только Себастьяну.

Он, бормоча комплименты, аккуратно растягивает мое анальное отверстие, другой рукой сжимая бедро. Его пальцы кажутся мне невероятно толстыми — ощущения, которые они дарят, приятны, но в то же время весьма… необычны. Мой клитор пульсирует, требуя вни­мания; ляжки липкие от моей собственной смазки. Я пытаюсь потереть клитор, чтобы хоть немного снять напряжение, но Себастьян отводит мою руку в сторону.

— Я сам, — шепчет он.

От прикосновения его шершавых пальцев к этому чувствительному комочку мой живот сжимается. Мне хочется умолять его ласкать меня быстрее, но вдруг он убирает пальцы от моего ануса, заменяя их головкой члена. Большое количество лубриканта делает презерватив скользким, и я, сдавленно постанывая, слегка подаюсь навстречу. Мне все равно, насколько красноречиво это демонстрирует мое желание, — я просто хочу его, и все.

— Ох, кайф! — выдыхает Себастьян. — Как же ты хороша! Боже, Мия, ты невероятно прекрасна.

Он наклоняется, прислоняясь грудью к моей спине, и обвивает меня рукой. Затем целует меня в плечо и подается вперед — на сантиметр, два, три. Когда он входит в меня полностью, я дрожу всем телом; с моих губ, не переставая, срываются стоны. Какой же он толстый… Это слишком интимный момент. Себастьян замедляется, чтобы я могла привыкнуть к ощущениям, но при этом продолжает ласкать клитор и шептать на ухо комплименты.

По моим щекам текут слезы. Возможно, все де­ло в его словах, таких мягких и искренних, а может, в уязвимости, которую я испытываю, — не знаю. Я делаю глубокий вдох и всхлипываю.

— Мия, — спрашивает Себастьян, — все хорошо?

— Да, — шепчу я. — Очень хорошо. Продолжай.

— Какая хорошая девочка, — так же тихо произносит он. — Как с тобой приятно…

Он перекатывается вместе со мной на бок и, подняв одну мою ногу к груди, делает пробный толчок. Я громко вскрикиваю: ощущения в новой позе намного ярче.

— Себастьян…

Он берет с тумбочки вибратор и, нажав на кнопку, дотрагивается им до моего твердого соска.

— Ты прекрасна, мой ангел. Совершенна. Ты мое совершенство, черт возьми!

— О боже. — Я тяжело дышу, извиваясь в его объятиях, когда вибратор касается моей разгоряченной кожи.

По моему телу пробегают тысячи искр, заставляя сжать мышцы и плотнее обхватить член Себастьяна. Он издает низкий стон и проводит вибратором по второй груди, а затем опускается ниже. Увлажнив его моей смазкой, он, не переставая двигать бедрами, одним толчком вводит его во влагалище.

Я издаю то ли стон, то ли крик. Себастьян продолжает двигаться, и в комбинации с вибратором эти ощущения захлестывают меня, пока я, содрогаясь, не кончаю. Почти сразу на меня накатывает еще один оргазм, возвращая на пик блаженства. Я умоляю Себастьяна не останавливаться, и он выполняет мою просьбу, уверенно проникая все глубже. Я чувствую, как он, шепча мое имя, наконец тоже достигает пика, и мы вместе рассыпаемся на тысячу осколков.

Он вынимает вибратор и крепко сжимает мою руку, наши пальцы переплетаются.

— О черт…

Я начинаю смеяться, пока дыхание не сбивается и из груди не вырывается новый всхлип.

— Точно.

Он выходит из меня. Я падаю на спину, вытирая глаза.

— Ты плачешь? — Он смахивает с моей щеки слезинку. — Все в порядке? Может, я был слишком груб?

Я качаю головой, не в силах подобрать слов. Воздух в комнате буквально пропитан сексом. Себастьян так вспотел, что при взгляде на его блестящую от капелек пота кожу мне хочется лизнуть ее. Я чувствую себя намного лучше: Себастьян будто залатал трещину в моем сердце, которой я до этого совсем не замечала.

— Мия.

— Все было замечательно, — шепчу я, глядя ему в глаза и прикусив дрожащую губу. — Просто неве­роятно.

Он заключает меня в объятия, прижимая так крепко, что я отчетливо ощущаю его сердцебиение. Несколько долгих, невероятно приятных мгновений мы не произносим ни слова. Хоть мое тело и насытилось, разум продолжает лихорадочно работать, подключая воображение. Я думаю о своем исследовании, о прочитанных статьях, о мучающих меня вопросах, одни из которых я обдумываю месяцами, а другие — в течение всего лишь пары дней.

— Себастьян.

— Мм?

— Хочу в своей жизни застать появление аппарата, позволяющего получать фотографии экзопланет в большом разрешении, — говорю я, встречая его вопроси­тельный взгляд. — Чтобы исследовать Вселенную и не просто понимать общую картину вещей, а разбираться в мельчайших подробностях. Хочу увидеть другие планеты, вращающиеся вокруг собственных солнц. Их небеса со звездами, как драгоценные камни. Туманные моря и горы, по которым не ступала нога человека. Кратеры размером с Луну, и аметистовые леса, и красные океаны. К­то-то скажет, что это невозможно, но я не согласна. Наверняка спроектировать такой аппарат все же можно.

— Это было бы потрясающе, — шепчет Себастьян, глядя мне в глаза. — Ты этим хочешь заниматься в будущем?

— Я хочу…

Я вдруг замолкаю, пораженная внезапно пришедшей мне в голову идеей. Это лишь незавершенная, обрывочная мысль, рожденная замечаниями Элис, но все же она дает пищу для размышлений. Последняя погрешность нашей программы, которая при правильном подходе может стать абсолютно незначительной.

— Постой, — говорю я, спрыгивая с кровати. — Я кое-что придумала.

— Да оставь уже его в покое! — говорит Иззи, шлепая меня по руке, когда я поправляю ворот форменной футболки Себастьяна. — Там все в полном порядке.

— Я себя странно чувствую, — бормочу я.

— Лучше чувствуй себя сексуальной, ты выглядишь просто шикарно! — Наклоном головы она демонстрирует надпись «МакКи» на своей кепке. — Настолько, что он вряд ли сможет уследить за ходом игры.

— Будем надеяться, что этого не произойдет, — сухо произносит Купер, протягивая мне такую же кепку. — Наденешь?

Я беру ее и нахлобучиваю на голову. Не припомню, когда в последний раз надевала бейсболку, — наверное, когда еще играла в софтбол, и тогда же, пожалуй, в последний раз смотрела матч. Стадион МакКи намного больше тех, на которых мне случалось играть. У входа Пенни с улыбкой берет меня под руку.

Стоит жаркий июньский вечер, поэтому на мне джинсовые шорты и босоножки, а под футболкой — только лифчик. Он передал мне ее сегодня утром, перед моим уходом из дома, аккуратно сложенную, с запиской сверху.

Сейчас записка лежит у меня в сумке, надежно спрятанная между страницами ежедневника. За день я пере­читала ее столько раз, что в сумме наверняка наберется не меньше двадцати минут, хотя на самом деле времени предаваться мечтам у меня особо не было. Когда я поделилась с профессором Санторо посетившим меня озарением, она сразу дала добро на доработку программы, но в результате пришлось готовиться к конференции еще усерднее.

Мой ангел,

Ну разве ты не рада, что мы стали друзьями?

С любовью,

С.

P. S. Спасибо.

С любовью. Любовью. Какую любовь он имел в виду? Задумался ли он об этом прежде, чем написать? Он использовал это слово в обычном смысле, как все, или хотел таким образом подчеркнуть, что страдает? Не­ужели слово «ангел» настолько связано в его восприятии со мной, что он стал называть меня так даже при письме? Одна часть меня хочет прижать эту записку к сердцу и никогда не выпускать из рук, а другая предпочла бы притвориться, что никогда ее не видела.

Тем не менее, закончив свои дела в лаборатории, я отправилась в его футболке на бейсбольное поле, где меня уже ждали остальные. Она фиолетовая, с белой надписью «МакКи» спереди и с числом семнадцать и фамилией Себастьяна печатными буквами сзади. Футболка чистая, но явно ношеная. Никогда бы в этом не призналась, но я несколько раз понюхала ее, пытаясь уловить его запах.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Пенни.

— А?

— Ты какая-то рассеянная сегодня. — Она тянет меня влево. — Наши места напротив третьей базы.

Я вслед за Пенни пробиваюсь через толпу. Говоря откровенно, я не ожидала, что на игру придет столько людей, так как большинство студентов разъехались по домам, но в их отсутствие поболеть за команду МакКи пришли жители Мурбриджа. Мимо нас пробегает пара ребятишек с перчатками. Рядом посмеивается группа мужчин в возрасте. Семья в одинаковых футболках с фамилией Перрин — должно быть, это один из членов команды — машет, чтобы не потерять друг друга из виду. Из колонок играет поп-музыка, заглушая гул голосов.

Себастьян, как никто, заслуживает подобной поддержки, и я рада, что болельщики так тепло реагируют, хотя сезон и оказался тяжелым для команды. Мне следовало бы появиться тут раньше. Я неоднократно ходила с Пенни на хоккейные матчи Купера, но на игре Себастьяна не была ни разу, а должна была бы посещать их с начала сезона. Пусть даже в качестве друга.

Я окидываю взглядом поле. Прожекторы освещают идеально подстриженный газон. За ограждением практически лес, по-летнему яркие листья деревьев шуршат на ветру. В МакКи много классного, но этот оформленный в бело-фиолетовой цветовой палитре стадион с его арками в верхней части трибун и кирпичными стенами кажется особенно стильным.

Обе команды уже разминаются на поле. Себастьян перебрасывается мячом с парнем, которого, если мне не изменяет память, зовут Хантер Керби. Наблюдая за ним в его стихии, я испытываю приятное теплое чувство. Всем, кому не безразличен Себастьян, прекрасно известно, что он обожает бейсбол с самого детства.

Неужели перспектива заниматься этим профессионально действительно так сильно его беспокоит, как он дал понять мне вчера? Или он просто перенервничал из-за интервью?

— Здесь здорово, — говорю я, опускаясь на свое место.

Мы сидим в первом ряду прямо напротив третьей базы, и обзор отсюда открывается замечательный. Себастьян будет совсем близко, и каждые пол-иннинга я смогу смотреть прямо на него.

Пенни оглядывается по сторонам.

— Ага. Недавно мы были на игре, все билеты на которую оказались распроданы — остались только стоячие места.

— Когда?

— Вы тогда не разговаривали друг с другом, — пожимает плечами подруга. — Но теперь это, конечно, не имеет значения.

— Верно, — говорю я, опуская взгляд и заливаясь краской.

— Поверить не могу, что ты еще не подготовилась к игре, — говорит сидящая с другой стороны Иззи и протягивает мне бутылку из-под воды. — Я вот уже успела.

— Это что, водка? — спрашивает Купер.

— Текила, — отвечает Иззи.

Он поднимает брови.

— Ты пришла к брату на игру с бутылкой текилы?

— Ой, я тебя умоляю! Как будто на твоих матчах мы не пьем.

— Ты вообще еще слишком мала, чтобы пить.

— Ты иногда такой забавный, Куп, — с умилением говорит она. — Так ты будешь?

— Буду, — наконец говорит он, выхватывая бутылку, затем делает глоток и морщится.

Когда очередь доходит до меня, я стараюсь игнорировать привкус бензина. Наверняка эта текила — одна из самых дешевых, но какая разница? Лишь бы болеть за МакКи было веселее, а ради Себа я собираюсь кричать так громко, как только могу.

Через пару минут мне становится жарко от выпитого; мы вчетвером начинаем болтать наперебой. Когда Иззи мастерски провоцирует Купера на очередную реакцию из разряда «ты-для-этого-еще-маленькая», я едва не задыхаюсь от смеха. Будь подколки в адрес старшего брата преступлением, она бы давно сидела в тюрьме.

— Чего это вы так веселитесь? — вдруг слышу я откуда-то со стороны.

В паре метров от нас, облокотившись о бортик, стоит Себастьян. Сунув перчатку под мышку, он ерошит непослушные волосы. Спортивная форма так ему идет, что при взгляде на него у меня моментально пересыхает во рту. Глубокий фиолетовый цвет красиво контрастирует с его светлыми волосами, обтягивающие белые бриджи выгодно выделяют все нужные места, а короткие рукава футболки подчеркивают бицепсы. Образ дополняют традиционная «боевая раскраска» и туго затянутый ремень. Даже обычный налокотник каким-то удивительным образом добавляет ему привлекательности — да это же просто смешно! И все же… меня не заботит, что подумают другие.

Я подбегаю к нему и просовываю пальцы сквозь разделяющее нас сетчатое ограждение. Я понимаю, что оно установлено для безопасности, но как бы мне хотелось поцеловать Себастьяна прямо здесь и сейчас.

— Выглядишь шикарно, милая, — говорит он. — Я рад, что ты пришла.

— Я тоже. — Я оглядываюсь через плечо на остальных. Они немного отходят, чтобы дать нам побыть наедине. Иззи радостно машет брату, и Себастьян машет ей в ответ. — Мне так жаль, что я не приходила на твои игры раньше.

Он пожимает плечами.

— Я счастлив, что сейчас ты тут.

— Каллахан! — зовет кто-то.

— Секунду! — кричит он в ответ, после чего обращается ко всем нам: — Развлекайтесь. Я потом к вам присоединюсь.

— Удачи!

Себастьян посылает мне воздушный поцелуй и трусцой возвращается к команде.

— Мне придется сильно постараться, чтобы не отвлекаться на тебя во время игры, мой ангел!

— Фу! — произносит Иззи. — Это до того мило, что меня сейчас стошнит.

— Прошу, не надо, — встревоженно говорит Купер. — Если ты снова меня облюешь, я этого не вынесу.

Мне удается отделаться от Зои лишь к началу шестого иннинга. По пути к своему месту я вдруг понимаю, что Себастьян вот-вот возьмет в руки биту, поэтому останавливаюсь там, где была, напротив домашней базы МакКи, чтобы посмотреть на это. Он как раз встает на позицию.

Как и большинство бейсболистов, он тратит пару секунд на то, чтобы подготовиться: пошире расставляет ноги, подтягивает ремень и, пару раз ударив битой о бутсы, заносит ее над головой. Он пропускает первый мяч, потому что питчер промахнулся мимо страйковой зоны, и сразу готовится принять второй. Ситуация повто­ряется.

— Давай страйк!37 — вопит питчеру парень в футболке с эмблемой Бингемтона.

Я складываю руки рупором и кричу:

— Вперед, Себ!

Он снова пропускает мяч. Питчер, промахиваясь, не дает ему причин для удара. Бегущий Бингемтона уже добрался до второй базы, так что, возможно, питчер таким образом хочет пропустить Себастьяна на первую базу, чтобы затем сыграть против менее опытного бьющего.

Болельщик команды соперников поворачивается ко мне с испытующим взглядом. Я пожимаю плечами.

— Просто мой долг как девушки.

— Твой парень — отстой, — говорит он.

Я смеряю его своим самым стервозным взглядом.

— А ты получше будешь?

— Вот ты где, — произносит подошедшая Пенни, хватает меня за локоть и утаскивает к нашим местам. Питчер делает четвертый бросок, и Себ, отбив мяч, выпускает биту из рук и бросается бежать. — Я начала волноваться: ты оставила телефон на сиденье. Тебе несколько раз звонила Джана.

На секунду шум стадиона смолкает, будто кто-то выключил звук.

— Что?

— Я уверена, что все хорошо.

— Возможно. — Я ускоряю шаг. Джана никогда не звонит больше одного раза — если только не про­изошло что-то чрезвычайное. — А возможно, и нет.

Пенни спешит за мной вниз по ступенькам. Когда я подбегаю к месту, Иззи сразу же вручает мне мой телефон.

— Она перешла на эсэмэски. Мы их не читали, не переживай.

Я не открываю сообщения и сразу звоню сестре. Коман­да Себастьяна начинает седьмой иннинг. Снова поднявшись по ступенькам, я укрываюсь в более тихой части трибуны.

Из динамика раздается голос Джаны:

— Ну наконец-то! Я не могу дозвониться до тебя уже пятнадцать минут!

— Что случилось? — Я ныряю в небольшой коридор между лестницами, ведущими к верхним и нижним трибунам. — У вас все в порядке?

— Все нормально. Ты прочитала мои сообщения?

— Я на бейсболе, пришла поддержать Себастьяна. Как только увидела пропущенные от тебя, тут же пере­звонила.

— Ах, на бейсболе, значит.

— Да, а что?

— Помнишь мою подругу Эйприл, с которой ты собираешься ехать на конференцию? Ты, кстати, с ней так и не связалась.

— Ну, и что там с ней? — Я стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Она прислала мне пост то ли из «Инстаграма»^◊, то ли из «Твиттера»… Не помню, наверное, все-таки из «Твиттера». В общем, там твоя фотография в бейсбольной футболке — это, кстати, очень мило с твоей…

— Джана, — обрываю я ее. — Что такого ты там увидела, что позвонила мне целых пять раз подряд?

— Ну, — говорит она, — в посте было сказано, что ты собираешься работать в НАСА.

— Я — что?

— «В то время как Себастьян добивается отличных результатов на поле, его девушка Мия Ди Анджело совершает лабораторные открытия. Она изучает физику и астрономию и надеется однажды работать в НАСА», — читает Джана.

Я прячу лицо в ладонь. Я не говорила Зои ничего такого — значит, об этом ей проболтался Себастьян во время вчерашнего интервью. Вот черт. Я не могу сердиться на него за это, ведь он даже не знает, что я скрываю от своей семьи, чем решила заниматься, но это вполне может нарушить тот хрупкий баланс, который мне удалось установить в своей жизни. Если сестра уже кому-то рассказала, то мне конец: в таком случае от мамы с папой это уже не укроется.

— Джана… — начинаю я.

— Вот, значит, как? — говорит она. — Вот что ты задумала? Ты вовсе не собиралась становиться учительницей.

— Нет, — признаю я.

— Я догадалась, что ты что-то скрываешь, после того, как ты не захотела рассказывать о своих занятиях со старшеклассниками, которые якобы тогда проводила, — продолжает она. — И еще после того, как ты не вышла на связь в апреле.

Я молчу. Молчу, потому что не знаю, что сказать. Мимо, держась за руки, проходит парочка — я смотрю им вслед.

— И все? — через некоторое время произносит Джана. — Ты даже ничего не объяснишь? Не извинишься?

— Я не хотела врать, — говорю я, стараясь проглотить боль. — Просто… ты ведь знаешь, как сложно что-то сделать, если этого не одобряет мама.

— И поэтому ты решила обманывать всю свою семью — да еще и по такому важному поводу? И все это ради того, чтобы не расстраивать маму?

— Я не хотела никого разочаровать! — Я срываю с головы бейсболку и зарываюсь пальцами в спутавшиеся за время матча волосы. — Я думала… думала, что разберусь со всем этим после поступления и все расскажу, когда добьюсь чего-то, что доказало бы всем мою предрасположенность к этой сфере.

— И как продвигается?

— Этим летом я помогаю одному профессору с исследованием, — резко бросаю я. — И скорее всего, благо­даря этому смогу попасть в одну из лучших между­народных программ обмена. Так что я бы сказала, что весьма неплохо.

— Поверить не могу, что ты сейчас считаешь себя обиженной стороной, — сухо смеется Джана. — Ты ведь понимаешь, что родители помогают тебе оплачивать обучение, да? Я знаю, что ты получила стипендию, но ведь и они кое-что вкладывают. И все ради того, чтобы ты училась по ускоренной педагогической программе.

Вот черт. Я и забыла, что одним из моих фальшивых аргументов в пользу МакКи при выборе университета была возможность получить диплом магистра по ускоренной программе, не оканчивая отдельно бакалавриат и отдельно магистратуру. Говоря откровенно, тогда я почти не думала об этом, а сейчас все мои мысли заняты мечтами о диссертации, проектах НАСА и построении полезных связей.

— Ты себя слышишь вообще? Ведешь себя в точности как мама! А ведь у нее получилось наговорить достаточно гадостей о юриспруденции, чтобы ты отказалась от своей мечты и поступила туда, куда хотела она.

— Дело не в том, куда я поступила, и не в том, какой сделала выбор, — твердым, точно гранит, тоном говорит Джана. — А в том, что моя сестра неожиданно оказалась неблагодарной лгуньей.

Слезы обжигают мне глаза, но плакать я не собираюсь — только не здесь и не из-за своей сестры.

— Ты кому-то рассказала?

— Нет. Хотела сначала услышать от тебя подтверждение, — с глубоким вздохом говорит она. — Но тебе придется признаться им, Мия. И очень скоро. В день барбекю.

— Ты с ума сошла?

— Иначе ты никогда не приедешь, — горько замечает она, и, хотя несправедливое отношение сестры меня невероятно злит, эта горечь отдается в моем сердце тупой болью. — Барбекю ты тоже планировала проигнорировать? Соврать, что очень занята на своей «работе»?

— Нет, — отвечаю я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Нет, я приеду.

— Ты должна рассказать маме с папой правду. Я сохраню твою тайну, но только до дня барбекю. Мне нужно идти.

— Постой, Джа…

Прежде, чем я успеваю договорить, она вешает трубку.

Сосредоточиться на игре было чертовски сложно от осо­знания, что на трибуне сидит Мия.

После нескольких иннингов мне наконец удалось собраться, но это потребовало всего моего самоконтроля. Тем не менее это того стоило, потому что я отлично отыграл в защите и прошел на базу три раза из четырех выходов на биту, а самое главное — помог команде победить, что, следовательно, вылилось в полный разгром Бингемтона. И все же, дав Мие свою форменную футболку, я подписался по собственному желанию на настоящую пытку — весьма необычную и мучительную. Каждый раз, когда я бросал хотя бы малейший взгляд в ее сторону, меня накрывало чувство собственничества — настолько сильно, что это даже ненормально.

Как только тренер Мартин сообщает нам, что мы свободны, я тут же направляюсь к трибунам. Другие ребята идут в раздевалку, чтобы переодеться и принять душ, но мне хочется как можно скорее увидеть Мию. Если она не окажется в моих объятиях в ближайшие несколько минут, то я совершенно точно сойду с ума.

Сначала я замечаю Купера. Он обнимает меня и, хлопнув по спине, говорит:

— Отлично сыграл, братишка! Потрясающе от начала и до конца.

— Спасибо, — благодарю его я, делаю шаг назад и по очереди обнимаю остальных. — А где Мия?

— У нее там что-то с сестрой, — говорит Пенни. — Она отошла поговорить с ней по телефону.

Я хмурю брови.

— «Ч­то-то» — это что?

— Не знаю, — отвечает она и указывает рукой на лестницу к верхней части трибуны. — Мия пошла туда. Может, найдешь ее? Мне почему-то кажется, что она не захочет говорить ни с кем, кроме тебя.

— Да, конечно. — Я снимаю бейсболку и засовываю в задний карман. — Тогда встретимся дома, ладно?

Попрощавшись с ними, я иду туда, куда указала мне Пенни. По пути я здороваюсь с уже покидающими стадион болельщиками, подписываю бейсбольный мяч для мальчишки лет десяти, пожимаю руку мужчине, который уверяет, что когда-то играл в Малой лиге вместе с моим отцом, — и наконец замечаю ее. Она прячется в небольшой нише около комнаты для хранения инвентаря — скрестив руки на груди и нервно закусив губу.

Мне отлично известно, как она выглядит, когда пытается не расплакаться, и сейчас у нее именно такое выражение лица. Вот черт.

— Мия?

Она поднимает на меня глаза.

— Привет.

— Пенни сказала, у тебя что-то случилось. Все хорошо?

Я протягиваю руку, но она отмахивается.

— Ты рассказал Зои Андерс о моих планах на бу­дущее?

— Что?

— Она выложила в соцсетях пост о том, что я хочу работать в НАСА.

— О. — Я не имею ни малейшего представления, почему это ее так расстроило, поэтому решаю действовать осторожно. — Да, я рассказывал ей о тебе. А что такого?

— Черт, Себ, — резко произносит она, — зачем ты сказал ей?!

Я смотрю на нее, вытирая все еще мокрый от пота лоб.

— Потому что горжусь тобой. А что, это какая-то тайна?

Она буравит меня взглядом, впившись зубами в нижнюю губу. В ее глазах бушует пламя.

— Моя семья не знает, точнее, не знала, Себ. — Ее голос бессильно надламывается. — Я сказала им, что учусь на преподавателя. Аспирантура, НАСА, мое исследование — они ничего об этом не знали. А теперь благодаря тебе и этой Зои моя сестра в курсе, черт возьми!

— Я не понимаю. Почему ты им так сказала?

— Это сложно объяснить, — говорит Мия, вытирая глаза. — Моя семья не похожа на твою. Я не могла просто взять и…

— …И сказать, что хочешь заниматься тем, что у тебя отлично получается? Тем, чем ты горишь?

— Послушать тебя, так все до смешного просто.

— По-моему, тут и правда все очень просто.

Она качает головой.

— Прости, что пропустила часть матча. Сначала ко мне привязалась Зои, а потом я разговаривала с Джаной — и вот он уже закончился.

— Ничего страшного.

— Но ведь это одна из последних игр в сезоне. — В ее золотисто-карих глазах стоят слезы. — Ты заслуживаешь большей поддержки.

Я прижимаю ее к себе.

— Мия. Успокойся. Ты пришла, и я это невероятно ценю. Спасибо.

На секунду она замирает, но потом все же обнимает меня в ответ.

— Не хочу сейчас об этом думать, — шепчет она. — Прости, что сорвалась на тебя. Ты ведь ничего не знал.

— А ты прости, что я рассказал про тебя Зои без разрешения. — Я чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза, а потом, убрав с ее лица волосы, нежно целую в лоб. У меня на языке вертится куча вопросов, но, раз она не хочет сейчас это обсуждать, я не стану давить на нее. — Она все выпытывала у меня информацию об отце, и вместо этого я… решил поговорить о тебе.

Мия слабо улыбается.

— Правда?

— Честное слово. Я не мог упустить шанса рассказать кому-нибудь о моей гениальной ученой.

Ее улыбка становится шире. Я воспринимаю это как свою победу, поэтому беру Мию под руку и говорю:

— Кстати, ты так и не показала мне, как хорошо играешь в софтбол.

Мы направляемся к выходу с трибуны.

— Почему это звучит как вызов? — спрашивает она.

Я притягиваю Мию к себе и ерошу ее волосы. Она взвизгивает и в отместку пытается наступить мне на ногу.

— Не вызов, — говорю я, — а авантюра!

Неся меня, точно невесту, к скамье запасных, Себастьян приобретает задумчивый вид. По какой-то причине он не перестает целовать меня — даже чтобы что-то сказать — и сжимает в объятиях так крепко, что утром у меня, скорее всего, будут болеть все мышцы.

Мне это нравится, но все же я беспокоюсь.

Скамья запасных здесь совсем не похожа на ту, что я видела на стадионе: это лишь длинная лавка с небольшой ступенькой и ограждением. Ее нельзя назвать хоть сколько-нибудь комфортной, но сейчас, когда каждый поцелуй для нас словно глоток воды после скитаний по иссохшей пустыне, мы не обращаем на это внимания. Наши сердца будто связывает сияющая в ночи тонкая шелковая нить — нежная, но в то же время неразрывная. Если бы не прожекторы стадиона, я бы едва могла разглядеть Себастьяна.

Отличная ночь для охоты за планетами, как сказал бы дедушка.

Я сдавленно выдыхаю и выгибаю спину, когда Себастьян прикусывает мой сосок. Он проводит рукой по моему телу, задерживаясь чуть ниже талии, а затем касается внутренней стороны бедра.

Когда мы добрались до этого места, он соорудил из наших футболок импровизированное покрывало, а я без лишних церемоний избавилась от оставшейся на мне одежды. Он взял меня на руки — так, что мы оказались лицом к лицу, — и целовал, прижав к стене из шлакоблоков, пока я не начала умолять его о большем. Я получила желаемое, но он так и был странно молчалив, а ведь обычно с его губ непрерывным потоком сыплются комплименты, подколки и смех. Сейчас же все по-другому. Неестественно серьезно. Клитор буквально пульсирует в ожидании ласк, и я знаю, что Себастьян тоже на взводе, и все же он сам не свой.

Я зарываюсь пальцами в его волосы. Занятый тем, что целует меня между грудями, он вздрагивает.

— Милый, — шепчу я.

— Мия, — срывается с его губ, точно в молитве.

— У тебя все хорошо?

Даже в темноте его глаза кажутся невероятно яркими.

— А у тебя? Ты не замерзла?

Я устраиваюсь поудобнее.

— Я в порядке. Просто ты какой-то… тихий.

Он усаживает меня к себе на колени, обнимая своими большими сильными руками. Я, радуясь этой близости, обвиваю его шею и упираюсь в нее лицом, вдыхая запах его сладковатого пота и ощущая телом медальон его отца.

Так трогательно, что он носит его не снимая. Я тоже люблю надевать свои серьги-обручи, потому что раньше они принадлежали бабушке, а потом она отдала их мне, и цепочку, потому что ее подарил дедушка, специально подобрав в тон к серьгам. Себастьян ни­чего не рассказывал мне об отцовском медальоне, но я уверена, что для него он тоже многое значит.

— Прости, — говорит он. — Я просто задумался о том, как сильно ты меня восхищаешь.

Я ожидала услышать что угодно, но точно не это.

— Серьезно?

— Ты потрясающая, — произносит он. — Такая… целеустремленная. Это чертовски сексуально, Мия.

Я со смехом качаю головой.

— Себастьян…

— Что? Это правда. — Его ладонь скользит вниз по моей спине. — Мне невероятно повезло.

Я сглатываю, стараясь подавить неожиданно вставший в горле ком.

— Спасибо.

— А еще я, наверное, думал о той ночи. — Он касается моей щеки. — О тебе, обо мне. О нас.

Я смотрю ему прямо в глаза. Раньше подобные моменты представлялись мне глупыми и неловкими, но сейчас мне хочется, чтобы это длилось вечно, — хотя, конечно, ни с кем, кроме Себастьяна, так бы не было. Он спокоен и серьезен и, я уверена, говорит такие вещи не для того, чтобы затащить меня в постель. Он уже получил меня всю и поэтому сейчас просто остается самим собой, отчего момент кажется еще более особенным. Меня много раз хвалили за целеустремленность, но еще никто не называл ее сексуальной.

— А делать это… в процессе ты не можешь?

Он разражается смехом.

— Я люблю тебя.

Мое сердце начинает биться так быстро, что я боюсь, как бы оно не выскочило из груди.

— Так вот что значила та записка.

— Какая… А, записка, что была в футболке. — Он сжимает мою шею сзади, массируя большим пальцем верхние позвонки. — Да, Мия, мой ангел. Я люблю тебя.

— Когда я осталась у тебя в первый раз, то дала себе обещание, что реализую один проект. — Не знаю, почему решила рассказать об этом именно в этот момент, но мои мысли ужасно спутались, и сейчас это единственная ниточка, за которую я могу ухватиться. — Проект ЗОСМК. «Забыть о Себастьяне Миллере-Каллахане».

Он не выпускает меня из объятий. Не отталкивает.

— И как, получилось?

— Это был полнейший провал. — Я касаюсь пальцем его щеки. — Для науки это не редкость.

— Как и для бейсбола. Стоя на базе с битой в руках, ты по большей части просто машешь ею в воздухе, а не отбиваешь чертов мяч.

Я улыбаюсь.

— Мой проект не просто провалился, — шепчу я. — У меня совершенно изменились цели. И вот теперь мы здесь.

Последняя часть признания замирает у меня на кончике языка. Я никому никогда не говорила ничего столь романтичного и в принципе даже не думала, что когда-то скажу, но если кто-то и заслуживает услышать от меня подобное, то это Себастьян.

Прежде, чем я успеваю собраться с духом, он прижимает меня к нашему импровизированному пледу из футболок, накрывая своим телом, и целует. Его пальцы касаются моего клитора, с новой силой разжигая снедающее меня желание. Когда он проникает в меня одним, а затем и вторым пальцем и сгибает их так, чтобы затронуть все самые чувствительные точки, я сдавленно выдыхаю ему в рот. Он придвигается ко мне, позволяя ощутить всю силу своей страсти, и уже через несколько мгновений я в изнеможении выгибаю спину, показывая, что хочу большего. Большего, чем просто ласка. Наши языки сплетаются, Себастьян продолжает играть с моим клитором.

Я со стоном прерываю поцелуй.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он не заставляет меня ждать и сразу медленно и уверенно проникает в меня, вынуждая впиться ногтями в его руки. Вой­дя полностью, он издает рычащий стон и прижимается ко мне лбом. Мгновение мы прислушиваемся к дыханию друг друга, а затем я закидываю ноги ему на бедра, давая знак, что готова взять все, что он хочет мне дать.

Каждый его толчок — изысканная, чувственная пытка. Я сжимаю интимные мышцы и, когда это заставляет его застонать, довольно улыбаюсь. Он утыкается лицом мне в плечо, покусывая нежную кожу. Я сдавленно выдыхаю: до пика осталось совсем недолго — никогда еще он не брал меня так глубоко, так проникновенно и полно. Мое тело дрожит. Я впиваюсь ногтями в его спину, наверняка причиняя ему боль. Внизу живота зреет волна удовольствия — такая сокрушительная, что, я уверена, она накроет меня целиком.

— Давай, милая, — шепчет Себастьян, — вот так. Давай, моя красавица.

С громким стоном, который он перехватывает поцелуем, я кончаю. Все мое тело будто сжимается, а ко­гда это проходит, мне кажется, что от меня ничего не осталось. По голове пробегает легкая дрожь, кончики пальцев судорожно сгибаются — и все это время Себастьян укрывает меня своим телом, создавая ощущение тепла и безопасности, впитывая всю без остатка. Я всхлипываю, перед глазами пляшут звезды. Он прижимает меня к себе так крепко, что мы будто сливаемся в единое целое, и продолжает двигаться во мне, подбираясь к такому же пику наслаждения.

Я знаю, что попросту разрыдаюсь, если начну говорить, поэтому вместо этого сжимаю ногами его бедра и целую так неистово, как не целовала, кажется, еще никогда, — и он понимает этот молчаливый призыв. Призыв кончить в меня, отметить этим знаком наивысшего обладания, стереть который не в силах никто и ничто.

Когда он расслабляется, я глажу его по голове, и мы одновременно переводим дыхание.

Раньше, воображая, как выглядят далекие, неизведанные планеты, я всегда представляла острые, точно лезвия, горные хребты, кипящие океаны, металлические дожди… Теперь же мне на ум приходит совсем другое. Покатые, пушистые от травы холмы. Жемчужные озера. Полные диковинных животных тропические леса — такие же зеленые, как и глаза парня, что в эту самую секунду смотрит на меня, будто я центр его вселенной. Г­де-то в глубине души мне все еще хочется убежать в один из этих миров, но теперь я знаю, что мне это не нужно. Мое место здесь, рядом с ним, и это намного живописнее всего, что я когда-либо смогу увидеть в окуляр телескопа.

Это странно. Это пугающе. Это прекрасно.

— Я люблю тебя, — тихо шепчу я.

Оказывается, когда принимаешь какое-то важное решение, в ту же минуту никаких крутых изменений в жизни не происходит. Выбрав отказаться от карьеры в бейсболе, я продолжил, как и раньше, посещать тренировки, готовить вареники, смотреть с Мией фильмы (мы успели посмотреть «Значит, вой­на»40, «Контакт» и «Бестолковых»), ездить на матчи (сыграли два в один день в Коннектикуте), ходить в «Рэдс» с Хантером, Рафаэлем, Купером и Эваном и изучать — хоть и в довольно общих чертах — европейские программы по кулинарии. Еще недавно я попытался приготовить суфле, и это был полный провал после крем-брюле. Да уж, мои кондитерские навыки явно нуждаются в совершенствовании. Возможно, стоит потренироваться, приготовив какой-нибудь десерт для семьи Мии — барбекю, на которое она меня пригласила, уже завтра.

С другой стороны, не хотелось бы отравить потенциальных тестя и тещу на первой же встрече.

А еще нужно решить, как, черт возьми, сообщить всем о своем решении уйти из бейсбола. Мне уже предоставлялись неплохие шансы это сделать, но каждый раз я находил причину промолчать. Прежде чем признаться семье, мне хочется сначала рассказать об этом Мие, услышать ее мысли на этот счет, но она так занята подготовкой к конференции, что мне не хочется добавлять ей поводов для беспокойства. Поэтому, получив от нее сообщение с просьбой вызволить ее из лаборатории, я едва не взвизгнул от радости.

Теперь мы с ней стоим в супермаркете, и она, скрестив руки на груди, удивленно смотрит на полки с вредной пищей.

— А что, ценность «нормальных» продуктов тебя больше не волнует? Ты ведь только вчера прочитал всем лекцию о том, почему лучше покупать фермерские яйца вместо магазинных.

Я поправляю бейсболку. По пути в лабораторию я разработал план: решил пригласить ее на ночное свидание, на котором мы будем играть в «Правду или действие», и когда она расскажет мне свой секрет, то я расскажу ей свой. Тот самый, что с тех пор, как я принял это решение, вытеснил из моей головы абсолютно все остальные мысли.

Я уверен, что сделал правильный выбор, но, чтобы осуществить его, мне понадобится ее поддержка.

Я легонько толкаю Мию бедром.

— Баланс — вот настоящий ключ к счастливой жизни.

— Слова, достойные печенья с предсказанием.

— Спасибо.

Она закатывает глаза.

— Так твой гениальный план заключается в этом? Разориться на снеках?

— Это не все. Там, куда мы отправимся, еда нам не помешает.

— И куда же мы отправимся?

— А это, конечно же, секрет.

Мия прищуривает глаза.

— Ч­то-то ты сегодня слишком загадочный.

— Я вот обожаю начос. — Я уверенно кидаю в тележку яркую пачку. Найти магазин, открытый в такое позднее время, было нелегко, но на окраине Мурбриджа все-таки нашелся круглосуточный универмаг. Мы тут одни, не считая продавщицы, листающей «ТикТок», и какого-то парня на выходе у кофейного автомата. — А еще изюм в шоколаде.

Мия забавно морщит нос. Мне хочется поцеловать ее, но учитывая, в каком настроении она вышла из лаборатории, возможно, стоит дать ей время прийти в себя. Во время работы она будто бы переносится на другую планету. Я все еще не знаю, зачем она врала родным, но надеюсь, что сегодня она мне все расскажет, ведь завтра мне предстоит с ними встретиться. Я всегда считал, что у меня довольно непростые отношения с семьей, но сложности Мии — это совершенно новый уровень.

— Изюм? — спрашивает она. — Тебе сколько лет, сто?

— Мне не раз говорили, что в душе я настоящий старикан.

Она слегка толкает меня, чтобы взять с полки пачку мятных конфет.

— Если хочешь сладкого, бери хотя бы вкусное.

— А как насчет начос? Они тебя устраивают?

— Начос — это приемлемо, — отзывается она, направляясь к холодильникам. — Так, Себ, выбор газировки невероятно важен: тут либо пан, либо пропал. Из-за изюма ты уже буквально ходишь по краю, по­этому выбирай внимательно.

— «Доктор Пеппер», конечно! Какой тут может быть выбор.

Мия открывает рот, судя по всему потеряв дар речи.

— Извини, но я вынуждена разорвать наши отношения по причине чудовищной несовместимости вкусов.

Я обнимаю ее обеими руками, доставая с полки бутылку «Доктора Пеппера».

— Никаких «разорвать». Возвраты мы не принимаем — такие уж правила.

Она тянется к бутылке колы.

— Знай я об этом раньше, может, и не поддалась бы на твои чары.

Я прижимаю ее к дверце холодильника. Она вздрагивает, но все же не перестает ухмыляться. Я с самого начала понял, что Мия из тех, кто ни за что на свете не отступится от своего мнения. Но способ с ней справиться все же есть — нужно сделать что-то, что застанет ее врасплох и что она не сможет проигнорировать. Пусть она играет со мной, но ведь и у нее есть свои слабые места, и они мне отлично известны. Если кольнуть ее, она обязательно уколет в ответ, а такие шуточные перепалки помогают мне чувствовать себя по-настоящему живым.

Поэтому я целую ее.

И, как и всегда, в ее глазах на секунду мелькает та самая искра удивления. Это до того мило, что я мог бы наблюдать за ней вечно. Вдруг я чувствую, как ее губы расплываются в улыбке, а затем она обвивает меня руками, прислоняя холодную колу к моему плечу.

— Вот чертовка! — с улыбкой шепчу я. — А сказала ведь, что любишь меня. Я слышал.

— Прощу прощения, — доносится откуда-то сбоку.

От неожиданности мы оба подпрыгиваем. Между нами встает парень, только что покупавший кофе в автомате, и снимает с полки бутылку воды. Мия округляет глаза — от магазинного света они будто искрятся. Она улыбается, и при взгляде на эту улыбку я забываю, как дышать.

Когда любитель кофе уходит, я говорю:

— Знаешь, а ведь у меня есть классификация твоих улыбок.

— Что?

Вот черт. Эти слова вырвались у меня случайно — я этого не хотел. Но ничего — справимся.

— Ну, я подразделяю их на искренние и искусственные. Они могут означать приглашение, или, например, что мне стоит заткнуться, или подлинное счастье.

Улыбка Мии становится шире.

— И что она означает сейчас?

— О, сейчас это счастье.

— Ты так в себе уверен.

— Когда я тебя целую, ты всегда улыбаешься искренне.

Она больно тыкает меня локтем в бок.

— Вот чудак!

— Так значит, ты не отрицаешь?

Мия перекидывает волосы через плечо и, не ответив, устремляется к кассе. Продавщицы на месте нет.

— Как думаешь, куда она делась?

Она, пожимая плечами, оглядывается по сторонам.

— О, громкоговоритель.

— Скажешь в него пару слов?

Мия фыркает.

— Ты же это не серьезно?

— Или можешь рассказать мне, почему обманывала семью.

Она снова вертит головой и, видимо решив, что игра стоит свеч, вдруг придвигает микрофон и, нажав на кнопку, произносит:

— Итак, биту в руки берет Себастьян Каллахан, выступающий под номером семнадцать, также известный как Строгий Папочка.

Услышав это дурацкое имя, я чуть не падаю на пол от смеха.

— Мия!

— Его рост — более ста девяноста сантиметров, а вес — более семидесяти килограммов. Примечательно, что длина его биты составляет целых…

— Мисс! — кричит спешащая к кассе продавщица. — Не трогайте ничего!

— Ты же понимаешь, что рано или поздно тебе придется выбрать правду? — интересуется Себастьян.

Я плюхаюсь рядом с ним. За последний час я успела разыграть Пенни по телефону, постоять на голове (раньше я часто исполняла этот трюк на вечеринках), назвать, не прибегая к помощи телефона, все видимые на нашей части неба созвездия и попозировать на краю крыши, как Роза из «Титаника». Последнее, судя по всему, Себастьяна напугало даже сильнее, чем меня, потому что, только взглянув на это, он поспешно притянул меня в свои объятия.

И почему я раньше боялась высоты? Теперь я даже не могу вспомнить. Стоять там, раскинув руки и ни за что не держась, было так прекрасно, что мне казалось, будто мое сердце вот-вот выскочит из груди. Когда Себастьян обнял меня и отвел подальше от края, я целовала его до тех пор, пока не начала задыхаться, чувствуя лишь вкус газировки и шоколада на его губах. Даже теперь мне еще не вполне удалось восстановить дыхание. Я поворачиваюсь к нему, и меня окутывает успокаивающий запах его тела.

Не знаю, как он догадался, что эта игра — именно то, что мне сегодня нужно, но я невероятно благодарна ему.

— Ну, либо тебе так и придется выдумывать для меня дурацкие действия. — Я приподнимаюсь на локтях. Себастьян убирает у меня из волос сухой листик. — А ты ведь еще даже стриптиз не загадывал.

Он проводит пальцами по моей руке.

— Я об этом подумаю.

— Сейчас моя очередь. Может, мне первой заставить тебя станцевать?

Он усмехается.

— Так сильно сладкого переела?

— Я уже и забыла, как кола волшебна на вкус. Дедушка раньше всегда носил в кармане монетки по пятнадцать центов, чтобы, наткнувшись на автомат с газировкой, мы могли выпить по стаканчику.

— А теперь не носит?

Я сглатываю: ощущения такие, будто я только что съела горсть стекла. С его смерти прошли годы, но мне по-прежнему больно. Слишком много воспоминаний. Среди них есть хорошие, как про пятнадцатицентовые монетки и еле теплую газировку, а есть плохие, как то, что папа приехал за мной в школу (что случалось невероятно редко) и, когда я села сзади, с серьезным выражением лица повернулся ко мне и сообщил ужасную новость.

— Он умер, когда мне было пятнадцать. Сердечный приступ.

— Прости, Мия, я не знал.

Я сажусь.

— Ничего, это было давно.

— Но это ведь не значит, что ты больше ничего не чувствуешь, — мягко произносит Себастьян. — Каким он был?

— Что?

— Расскажи о нем. Ты о моей семье знаешь намного больше, чем я о твоей.

— Там особо нечего рассказывать.

Он приподнимает бровь.

— Нечего или ты просто не хочешь?

Я беру листик, который он высвободил из моих волос.

— Наверное, и то и другое.

— Может, сыграем в другую игру?

— И в какую же?

— В «Правду или правду».

— Устал от действий?

— Я хочу знать о тебе все, Мия, — тихо говорит он, хотя мы совсем одни и подслушать нас некому. — Хочу понимать тебя. Вчера после игры…

Я выпускаю из рук разорванный на кусочки листик.

— Себастьян…

— Ты можешь выбирать, о чем мне рассказывать. И когда и как это делать. Но в конечном итоге я хочу знать все. Все, что касается тебя: и серьезное, и не очень. До этого вечера я и не думал, что ты любишь колу и мятные конфеты, а такие мелочи важны для меня не меньше, чем разговор о твоей семье. Расскажи мне о своем прошлом и о том, чего хочешь от будущего, а я расскажу тебе то же самое о себе.

Он протягивает руку, и наши пальцы сплетаются. Он смотрит на меня, точно я северное сияние, прекрасная природная сила или луч света, которыми можно любоваться вечно. Я люблю его. И доверяю ему. Если я и могу поговорить с кем-то о дедушке, то только с ним.

— Именно благодаря дедушке я полюбила космос. Он не оканчивал университета — даже в старшей школе не учился, но его всегда интересовал окружающий мир: история, философия, наука. У него был телескоп, и я до сих пор помню, как впервые смотрела вместе с ним на звезды. Он пробудил во мне желание изучать их и всегда поддерживал на этом пути. И я не отступилась даже после его смерти. Поступила в МакКи, получив стипендию.

— Я даже и не знал…

Я пожимаю плечами.

— Я выбирала между ним и Массачусетским университетом, но в МакКи предложили больше денег.

— И ты еще утверждаешь, что не гениальна.

— Но это правда. Скорее, любопытна и упряма.

— Я уверен, что он бы гордился тобой.

У меня на секунду перехватывает дыхание.

В глубине души я понимаю, что Себастьян привел меня сюда потому, что здесь нам никто и ничто не помешает: ни моя работа, ни другие люди, на которых можно было бы отвлечься. Но я не обижаюсь — наоборот, мне хочется рассказать ему больше. Несмотря на то что вчерашний вечер был просто замечательным, мы закончили его на неопределенной ноте.

— Из моих родственников он был единственным, кто понимал меня, но его нет рядом уже много лет. Сейчас моя семья, как я уже сказала, думает, что я учусь на преподавателя. Они считают… считают, что мне следует вести естествознание в старших классах, а через несколько лет остепениться, выйти замуж и нарожать детей, как поступили все остальные женщины в нашей семье. И ничего другого они не приемлют. Вот и все.

Себастьян ласково поглаживает мое колено.

Я прикусываю щеку.

— Они ничего не знают о том, что я хочу попасть в эту швейцарскую программу и получить степень кандидата наук, чтобы потом работать в этом чертовом НАСА.

— Но ты ведь…

— И я даже не могу ненавидеть их за это, потому что они хорошие люди и любят меня, желая только лучшего. Просто они не понимают, что их «лучшее» не совпадает с моим «лучшим». Когда я разговариваю с мамой, мне хочется кричать. Она меня очень любит, но выражает это совсем не так, как я хочу.

Слова срываются с моих губ одно за другим, точно сочащиеся из раны капли яда. Я никогда не расска­зывала этого никому, кроме Пенни, — и то изрядно выпив.

— Это была бы настоящая потеря. — Себастьян заправляет мне за ухо прядь волос, а потом повторяет то же самое с другой стороны и легко касается моих губ своими. Это самый нежный поцелуй в моей жизни, и мне хочется, чтобы он длился вечно. — Не то чтобы я считаю, что быть преподавателем — это плохо, но это была бы огромная потеря, черт возьми. У тебя удивительный пытливый ум, Мия. Ты рождена совершать научные открытия. Я не встречал никого умнее тебя.

Я тихо смеюсь.

— Да хватит тебе!

— Я серьезно.

Я всхлипываю.

— Я думала, что просто… что если перед признанием совершу что-то стоящее, как-то докажу, что буквально создана для этого, то они всё поймут. Вот почему я столько работаю — чтобы попасть в программу обмена. Ее глава будет на конференции. Но когда Джана обо всем узнала, она так разозлилась… Я понимаю, что должна все рассказать родителям, но боюсь, что они не поймут. И даже не попытаются.

— Мия.

Глаза обжигают слезы, но пролиться им я не поз­воляю.

— Теперь твоя очередь.

— Я думаю, нам стоит…

— Пожалуйста. — При мысли о том, с каким выражением на меня посмотрит мама во время этого ужасного неизбежного разговора, мне хочется плакать. — Расскажи теперь ты что-нибудь.

Лицо Себастьяна меняется.

— Прошу, — шепчу я. — Я не хочу быть такой уязвимой в одиночку.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает, и я обнимаю его в ответ, наслаждаясь ароматом его парфюма и таким приятным на фоне ночной прохлады теп­лом. Он опускает подбородок мне на плечо и тихо — настолько, что мне приходится до предела напрячь слух, чтобы услышать его, — говорит, обращаясь к темноте:

— Я решил бросить бейсбол.

— Что?!

Я пытаюсь отстраниться, но он удерживает меня в объятиях. Я была уверена, что он расскажет о своих родителях или о жизни с Каллаханами, и подумать не могла, что его правда будет состоять в отказе от бейсбола. Конечно, эта мысль пару раз приходила мне в голову, но озвучивать ее я не решалась.

— Но ведь он вся твоя жизнь.

— Это была жизнь моего отца, — все так же тихо шепчет он, как будто боится, что ветер подхватит его слова и кто-то их услышит. — Я знаю, что у меня к бейсболу талант, но заниматься им всю жизнь не хотел бы. Я не обязан идти на это только из-за желания отца.

— И чем ты хочешь заняться вместо спорта? — так же тихо спрашиваю я.

— Закончив учебу, я смогу сам распоряжаться своим наследством. — Я чувствую плечом, как он сглатывает. — Я думал немного попутешествовать. Ну… посмотреть мир. Поучиться готовить на кухнях самых разных ресторанов и с нуля построить карьеру. У меня есть возможность покинуть МакКи уже после следующего семестра — я узнавал. Кулинария делает меня счастливым, как ничто другое. Для меня это настоящее искусство. Как… как поэзия. Я чувствую к ней то же самое, что ты говорила о космосе. Я хочу провести жизнь на кухне, а не на бейсбольном поле. С меня хватит.

Бросить бейсбол, который однажды мог бы принес­ти ему миллионы долларов и, возможно, всемирную известность, ради того, чтобы мыть грязные тарелки в каком-то ресторане, пока шеф не решит, что ему наконец стоит перейти к чистке картошки…

Я выскальзываю из его объятий и смотрю на него: он нервно покусывает губу, зрачки расширены от волнения.

И вдруг я все понимаю. Об этом больше никто не знает. Я готова поспорить, что он только что в первый раз произнес эти мысли вслух. Интервью с Зои Андерс, ожидания бейсбольного сообщества и его собственной семьи, июльский драфт — все это ужасно давит на него. К тому же он отлично понимает, что, расскажи он об этом кому-то, ему бы лишь посоветовали придерживаться выбранного курса. Забыть о готовке, о путешествиях и обо всем остальном, чего он хотел бы, — и все просто потому, что его отец был знаменитым бейсболистом.

Подавая заявки в разные вузы, я сразу поняла, что не смогу стать преподавателем ради одобрения семьи. Когда они узнают, что я сделала, это будет катастрофа, но жалеть о своем решении я точно не буду — потому что выбрала изучать то, с чем хочу связать свою жизнь. Так же и у Себастьяна: он не обязан профессионально заниматься бейсболом только потому, что ему представилась такая возможность.

— Тогда тебе стоит так и поступить.

Он моргает. Он проигрывал этот разговор в своей голове уже тысячу раз — я уверена в этом на все сто процентов. А еще я уверена, что ни один из его воображаемых собеседников не реагировал на это признание так, как сейчас отреагировала я. Беспокойство Себастьяна понятно — ведь в его семье полно спорт­сменов: Джеймс уже стал профессиональным футболистом, да и Купер стремительно движется в том же направлении. Отказаться от спорта для него — все равно что повернуться спиной к родным, а я, как никто другой, понимаю, насколько с этим сложно смириться.

— Ты уверена? — переспрашивает Себастьян.

— Да, — отвечаю я. — Ты готовишь просто потрясающе: у тебя к этому настоящая страсть. Это хороший план, Себ. Надеюсь, когда-нибудь я увижу у тебя на груди значок шеф-повара.

Он громко и звонко смеется, и в этом смехе отчетливо слышится облегчение.

— Ты невероятная девушка, Мия!

— Я просто сказала правду.

— В этом-то все и дело — ее сказала ты. Ну, знаешь, — он целует меня в губы, — вся такая собранная и целеустремленная. Я вдруг понял, что хотел бы стать таким же — просто не в сфере бейсбола, а в том, что по-настоящему люблю. Спасибо, Мия.

От этих слов мое сердце буквально пускается в пляс. Я понимаю, что он сейчас чувствует, и невероятно горжусь им за то, что он решился на этот шаг. Исполнить задуманное будет нелегко, но если ему и впрямь этого хочется, то поступать по-другому было бы преступлением.

— Тогда, возможно, тебе все-таки стоит поучаствовать в кулинарном шоу, — лукаво говорю я, толкая его локтем в бок.

Он фыркает.

— Сначала нужно как-то сообщить обо всем семье…

— Вон тот, в конце тупика, — объясняет Мия. — С голубыми ставнями.

— Красивый дом, — говорю я, пытаясь втиснуть машину между подъездной дорожкой и припаркованным рядом внедорожником. Еще только полдень, но вся улица уже заставлена. — Кажется, собралась целая куча гостей.

Мия мрачно смотрит на автомобили.

— Я же говорила, что тут будет толпа.

Я сжимаю ее ладонь, бросая быстрый взгляд на Купера и Пенни, отстегивающих ремни безопасности.

— Еще не поздно поменять планы. Пообедаем где-нибудь в кафе, или можно просто сразу поехать к Джеймсу и Бекс.

Даже не дослушав мое предложение, Мия отрицательно мотает головой.

— Я сказала Джане, что приеду. Нужно же хотя бы это обещание сдержать.

— Мы будем рядом, — говорит Пенни. — Если дело примет неприятный оборот, я без труда отчитаю Маму Ди Анджело.

— А уж она в этом мастер, — многозначительно протягивает Купер.

Мия вылезает из машины, перебрасывая через плечо ремешок сумочки.

— Спасибо, ребята.

— Если тебе захочется уйти, просто скажи что-нибудь о чизстейке по-филадельфийски, — предлагает Пенни, балансируя на бордюре и затем поправляя сарафан. Заметив озадаченный взгляд Купера, она говорит: — Ну что еще? Твой брат живет в Филадельфии. Чего здесь непонятного?

— Я люблю тебя, — устало, но при этом восхищенно произносит Купер.

Я протягиваю Мие руку, и, когда она вкладывает в нее свою и ведет нас к дому, мое сердце радостно подпрыгивает. Мне все еще не удалось оправиться от ее сегодняшнего наряда. Утром, когда она вышла из спальни, и я едва удержался от того, чтобы не протереть глаза: она надела светло-розовое платье, кофточку в тон и белые босоножки с бантами. Я не имею ни малейшего представления о том, где она все это взяла, но у нее также с собой розовая сумочка и такая же розовая заколка в волосах. Когда я, увидев ее во всем этом, удивленно поднял брови, она лишь молча показала мне средний палец. Сегодня в таком образе она до ужаса напоминает мне Иззи, но я благоразумно предпочитаю ничего об этом не говорить.

Когда мы подходим к двери, она вдруг останавливается и приглаживает мне волосы.

— Может, тебе стоило надеть голубую рубашку…

— Я уверен, что все нормально, — убеждаю ее я.

На мне джинсы и футболка с эмблемой «Иглс». Я решил, что мне стоит уважать правила дома, в который я вот-вот вой­ду, поэтому вдобавок к этому я еще испек печенье и захватил из дома кучу подписанных Джеймсом футболок и фанатских шляп. Мия рассказала мне, что ее отец обожает футбол, так что мы с Купером настроены сегодня немного поиграть. У нас не очень много родственников, поэтому это будет для меня в новинку, но я уверен, что смогу вовремя включить очарование и к концу дня семья Мии будет от меня без ума. Возможно, это даже поможет как-то ослабить напряжение. Хотя бейсбол больше и не моя профессия, им об этом знать пока не обязательно — я пла­нирую использовать имидж настоящего американца на полную катушку.

Мия со вздохом делает шаг назад.

— Что ж, ты выглядишь приемлемо.

— Спасибо за комплимент, — говорю я, ухмыляясь Куперу и Пенни.

Мия закатывает глаза и окидывает друзей оценивающим взглядом.

— Ну, и вы тоже неплохо выглядите.

— Эй, — произносит Пенни. — Кто, по-твоему, перед выходом целый час провел с тобой в ванной?

— Справедливо, — признает Мия. — Ну ладно, по…

Входная дверь вдруг распахивается, и на пороге появляется женщина, которая выглядит как чуть более взрослая копия Мии: те же самые темные волосы и глаза, оливковая кожа, лицо сердечком. Поверх ее светло-зеленого платья надет передник, испачканный в муке.

— Ми-Ми! Ты же не хочешь, чтобы твои друзья весь день простояли под дверью?

Мия улыбается. Согласно моей классификации, это одна из ее искусственных улыбок, с которыми я отлично ознакомился в те дни, когда она пыталась меня оттолкнуть.

— Привет, Джана!

— Джана, — произносит Пенни, когда та, выпустив из объятий Мию, переключается на нее, — очень приятно снова тебя увидеть!

Сестра Мии обнимает и нас с Купером. От нее пахнет мукой и розмарином.

— Ну а ты, — говорит она, указывая на меня, — должно быть, Себастьян.

— Виноват, — отвечаю я. — А ты сестра Мии? Очень приятно познакомиться.

Джана, жестикулируя, приглашает нас пройти в дом.

— Ах, ну какой ты хорошенький! Тетя Кармела просто с ума сойдет! Жаль, конечно, что не итальянец, но ведь никто из нас не идеален.

— Обалдеть! — качая головой, восклицает Энтони. — Вы братья Джеймса Каллахана?

— Ага, — я переступаю с ноги на ногу и отхлебываю пива.

К нашему с Купером удовольствию, первое, что Энтони сделал, когда мы подошли к грилю, — это забрал у нас газировку и вручил по банке пива. Отец Мии вел оживленную беседу с двумя какими-то мужчинами, и Энтони сам пригласил нас пообщаться. Я почти уверен: он рад возможности спровадить своих детей к бассейну.

— Бывал на его матчах?

— Пока не было времени, — говорит он, отрицательно мотая головой. — Дети, чувак. С ними не жизнь, а черт-те что. Эй, Рик, иди сюда! Парень Мии — брат Джеймса Каллахана!

К нам неторопливо подходит один из кузенов Мии.

— Квотербека «Иглс»?

— Ага. Эти парни — его братья. Себастьян и… Как, ты сказал, тебя зовут, чувак?

— Купер, — суховато отвечает Купер.

Энтони этого не замечает, а если и замечает, то не придает никакого значения и лишь хлопает его по плечу.

— Купер, точно. Хоккеист. А Себастьян — бейсболист. Потрясно, да?

— Сын Джейка Миллера. — Рик, щелкнув пальцами, указывает на меня. — Верно. Я что-то читал о том, что Каллаханы тебя усыновили.

— Да, — отвечаю я, не зная, как еще можно на это отреагировать. Довольно странно, когда люди сообщают тебе факт твоей собственной биографии таким тоном, будто ожидают, что для тебя это новость. — Мы принесли несколько футболок с его автографом. Подумали, они покажутся вам отличными…

— А парень-то, — Энтони похлопывает меня по плечу, — парень-то соображает, что к чему. Ты сам-то как, играешь? Или только в бейсбол? Мы просто планировали сегодня чуть потолкаться, побегать.

— Ну наконец-то малышка Мия сделала адекватный выбор, — говорит Рик. — Хотя планка для тебя, чувак, конечно, была не особо высока: парень есть — и на том спасибо.

Он заливается смехом, и Энтони тоже начинает хохотать.

— В каком это смысле? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на покалывания в затылке. Купер бросает на меня предостерегающий взгляд, но я его игнорирую.

— Ну, она какое-то время назад бредила тем, что ей будто бы не нравятся парни, — объясняет Энтони, — что ей и без них норм или типа того — я в этой чуши не особо разбираюсь. Но раз она теперь с тобой, то это, очевидно, не так.

Я моментально вспыхиваю от гнева. Если, приезжая домой, Мия вынуждена постоянно терпеть подобное отношение, то меня совсем не удивляет, что она не хочет здесь бывать.

— Она не бредила.

— А?

— Она не бредила, — на этот раз тише повторяю я. — Она такая, какая есть. Так что, да, вместо меня она могла бы сейчас встречаться с кем угодно. Но она выбрала меня, и я чертовски за это благодарен.

— Да ладно тебе, — отмахивается Рик. — Мы же просто прикалываемся.

— Ну, значит, не стоит. — Я делаю шаг вперед, мысленно радуясь, что превосхожу его по габаритам. — Это не смешно. Она член вашей семьи, и вам следует уважать ее — и плевать, с кем она там встречается.

К чести Энтони, он явно выглядит пристыженным.

— Просто для всех это был настоящий сюрприз, — говорит он. — Она ведь с нами почти не общается, и тут — бац! — приводит тебя. Так у вас все серьезно? Ты теперь с моей младшей сестренкой?

— Да, — коротко отвечаю я. — Она…

— Себастьян, — вдруг произносит отец Мии. — Ты как, сынок, с грилем обращаться умеешь?

Я на секунду замираю, а потом оборачиваюсь через плечо:

— Да, сэр, и довольно неплохо.

— Не скромничай, Себ, — говорит Купер. — Он в этом настоящий ас!

— Тогда скорее иди сюда и помоги мне поджарить сосиски, — приглашает тот. — Энтони, а ты принеси из холодильника еще котлет для бургеров: их уже почти не осталось.

Слышал ли он нас? И если да, то что об этом думает? Помнится, родителям Мии известно о ее отношениях, но все же знать и принимать — понятия разные, а мне не хотелось бы усугубить ситуацию. А вот по­говорить с ее отцом, упрочив приятное впечатление о себе, не помешает. В конце концов, однажды мы можем стать одной семьей. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

— Конечно, сэр. — Я поворачиваюсь обратно к братьям Мии. — Она моя девушка, и у нас все серьезно. В моем присутствии следите за своими языками.

Я смеряю их долгим взглядом, прежде чем подойти к грилю. Отец Мии, тоже Энтони (хотя большинство присутствующих предпочитают называть его Тони), — крупный мужчина спортивного телосложения с широкими плечами и грудью колесом. Интересно, не занимался ли он в молодости футболом? Он тычет в сосиску щипцами, затем смотрит на меня и, хмыкнув, продолжает готовить. Я выпрямляю спину. Энтони, придурковатый братец Мии, — это одно, а Тони Ди Анджело — совсем другое.

— Так ты, значит, парень Мии, а? — наконец произносит он. — Она еще никогда не приводила домой парня.

— Да, сэр, — отвечаю я.

Он снова смотрит на меня.

— Бейсболист, говоришь?

— Да, сэр. — Сглотнув, я оглядываюсь по сторонам в поисках Купера. Тот беседует с двумя дядями Мии, один из которых громко хохочет над тем, что сам только что сказал. — Сейчас я играю за команду МакКи.

— Планируешь стать профессионалом, как твой старик?

— Думаю об этом, — отвечаю я, потому что совершенно не хочу обсуждать свою ситуацию с незнакомцем, особенно когда в паре метров от нас находится мой брат.

— В последнее время про тебя много говорят, — произносит он. — По радио и все такое. Значит, ты не просто думаешь. Это хорошо. Я рад, что Мия выбрала парня, который сможет о ней позаботиться.

— Конечно.

Тони аккуратно переворачивает сосиски и, когда поднимается дым, опускает крышку гриля.

— Надеюсь, ты ведешь себя именно так? Заботишься о ней?

— Стараюсь, сэр.

Он кивает и какое-то время, задумавшись, стоит молча.

— Если решил быть с ней — убедись, что все серьезно. Спортсмены кучу времени проводят в разъездах, уж я-то знаю. Тем более бейсболисты.

Намек на измены кажется мне настолько нелепым, что я едва сдерживаю смех, но все же сохраняю нейтральное выражение лица.

— Все серьезно, сэр. Я люблю ее. И я бы никогда не причинил ей такую боль, даже не подумал бы.

Тони снова хмыкает.

— Мия — девочка особенная.

Я с облегчением выдыхаю. Ну наконец-то хоть кто-то в ее семье признал это.

— Да, она потрясающая. Я не встречал никого умнее нее, клянусь, она просто…

— Она вечно сопротивляется тому, что было бы для нее лучше, — обрывает он. Его карие глаза, такого же, как у Мии, оттенка, прожигают меня насквозь. — С ней никогда не было легко. Ей как раз нужен хороший мальчонка вроде тебя, который сможет держать ее в узде. И я рад, что она его наконец-то нашла. Так что не облажайся, черт возьми.

Пару мгновений я просто молча смотрю на него. А мне еще казалось, брат Мии и ее мерзкий кузен меня по-настоящему разозлили… Но, оказывается, по сравнению с ее отцом это была сущая ерунда. И, судя по его тону, он говорит абсолютно серьезно.

По его мнению, она нуждается в контроле.

По его мнению, это входит в мои обязанности как ее парня.

Поборов желание сжать кулаки, я засовываю руки в карманы и прочищаю горло. К­акая-то часть меня хочет ворваться в дом, схватить Мию и просто убежать из этого чертового балагана, но это невозможно. Ведь несмотря на то, что они решительно ничего не знают ни о ней, ни о том, как для нее лучше, это все же ее семья, которую она любит. Придется просто стерпеть это, да еще и с улыбкой на лице, — и я это сделаю, но идти у них на поводу все же не стану.

— При всем уважении, сэр, — говорю я, — но «держать ее в узде» мне не хочется. Я люблю ее и готов все­гда поддерживать, но я ей не надсмотрщик.

Я пугаюсь, когда Тони вдруг хлопает меня по спине, а затем, чуть ли не тыча в мою грудь щипцами, разражается громким смехом.

— Хороший ты мальчонка. Люблю таких — с твердым характером.

Я удивленно моргаю. Такой реакции на свои слова я никак не ожидал.

— Я только…

— Уверен, Мия еще покажет зубки. Иногда она, как и ее мать, превращается в настоящую фурию. — Он качает головой, размахивая щипцами. — Люблю эту женщину, куда же без этого, но какая же она бывает упрямая… Вот сестра Мии — та характером пошла в меня. Она, понимаешь ли, помягче. Но Мия… прирожденная Панчери.

— Эй! — доносится откуда-то со стороны. Вроде это дядя Мии по материнской линии. У него седеющие волосы на висках и не счесть сколько морщинок в уголках глаз. — Что ты там сказал про Панчери?

— То, что даст ему представление о маленькой мисс Мии Панчери! — выкрикивает в ответ Тони, в который раз заливаясь смехом. — Иди уже сюда, старый ты хрыч, познакомишься с ее парнем! Мальчонка — сын Джейка Миллера.

— Батюшки! Неужели из «Редс»?

Мне хочется тяжело вздохнуть, но я, подавив это желание, приветственно машу рукой. Никакой я не «мальчонка», но, чувствую, никакие мои слова не окажут на этих людей даже небольшого эффекта, поэтому решаю просто плыть по течению. Да уж, кажется, я действительно не понимаю, как принято общаться в этой семье.

— Угу. Как поживаете, сэр?

В кухне на меня лавиной обрушиваются воспоминания.

О том, как я сидела здесь за столом, делая домашнее задание, пока мама готовила ужин под кулинарные программы по телевизору.

Как ругалась на брата, когда он в шутку дергал меня за волосы по пути к холодильнику.

Как воровала ломтики сыра из тарелок с закуской, прежде чем отнести их к праздничному столу.

Как, поедая мороженое, вместе с сестрой смеялась над нашими первыми влюбленностями.

Как обиженно топала по лестнице в свою комнату переодеваться после нагоняя от бабули за довольно смелую попытку перешить католическую школьную форму.

Как обнимала на прощание отца, когда он вручил ключи от моей новенькой машины.

Как тихонько сидела рядом с дедушкой, пока он пил эспрессо и читал газету, а на столе между нами лежала коробка с выпечкой.

Некоторые из этих воспоминаний приятные и яркие, словно драгоценные камни, а некоторые настолько обидные и темные, что мне хочется забыть их, точно страшный сон. Кухня имеет особое значение для любой семьи: например, именно там — благодаря матери Себастьяна — зародилась его страсть к кулинарии; в моем же случае кухня — это, как говорится, сердце дома. Несмотря на все недостатки моей семьи, еда у нас всегда безупречна. Я уверена, что вчера мама закупилась сосисками и моцареллой, хрустящим хлебом и рисовыми шариками, оливками и маринованными грибами у местного мясника-итальянца: она стала его постоянной покупательницей еще до моего рождения.

Сейчас в кухне царит настоящий хаос. Весь обеденный стол заставлен тарелками с едой, кое-как там же втиснута пластиковая посуда. Духовка и все пять конфорок плиты заняты кастрюлями и сковородками, и от этого тут в два раза жарче, чем в остальном доме. Мама хозяйничает за стойкой, готовя гигантского объема салат, а вокруг, громко переговариваясь, суетятся мои тетушки и старшие кузины.

— Вау! — произносит Пенни, поспешно прижимаясь к стене, когда мимо нее проносится тетя Кармела с тарелкой хот-догов. — А сколько всего человек сего­дня ожидается в гости?

— Девочки, ну наконец-то! — восклицает мама, вытирая руки о полотенце, а затем по очереди обнимает нас, видимо абсолютно забыв, что мы уже поздоровались во дворе, когда я представила ей Себастьяна. Не знаю, что при этом озадачило ее больше: тот факт, что я привела на семейное застолье парня, или мое глупое розовое платье. В прошлый раз, когда я приехала домой в джинсах и футболке с логотипом группы Metallica, она назвала мой наряд настоящим позорищем, поэтому сегодня я решила одолжить одежду из гардероба Иззи.

— Помощь еще двух пар рук нам тут не помешает: гостей становится все больше и больше, — говорит бабушка.

— А ведь еще приедет друг Рика Пол, — напоминает ей моя кузина Ракель. — Мия, отойди, мне нужно открыть духовку. Похоже, фаршированные мидии уже готовы.

— Пол и его девушка, — добавляет тетя Дотти, корча на последнем слове гримасу. — Вы вообще видели, как она одевается?

Мама, обхватив мое лицо ладонями, изучает ме­ня своими проницательными глазами, от которых не ускользает ни одна мелочь. За свою жизнь я много раз пыталась что-то утаить от нее, но ее чутье просто поразительно.

— Ты хорошо кушаешь?

Интересно, когда это она перешла от советов не налегать на еду на беспокойные расспросы о том, достаточно ли я ем? Я пожимаю плечами.

— Да нормально.

— Ты какая-то усталая. — Она поворачивает мою голову из стороны в сторону и поправляет на мне коф­точку. — Расскажи нам о Себастьяне, милая. Кажется, он замечательный молодой человек — такой обходительный.

— Хм…

— И слава богу, что он молодой человек, — тут же низким голосом добавляет она, продолжая поправлять на мне одежду. — Это все намного упрощает.

Я усилием воли перебарываю желание отшат­нуться. Пенни, округлив глаза, бросает на меня предостерегающий взгляд, но я делаю вид, что не заметила этого.

Да уж, этот денек обещает быть настоящей пыткой.

— Такой он красавец, твой мальчик, — произносит вернувшаяся в комнату тетя Кармела. — Еще и спорт­смен, да?

— Ну, тогда не удивительно, что он такой мускулистый. — Ракель поигрывает бровями, отчего добрая половина присутствующих в комнате женщин разра­жается громким смехом. Даже моя бабушка, занятая раскладыванием нарезки по тарелкам, издает сдавленный смешок.

— Он бейсболист, — говорит Джана, опустив руки в раковину и оттирая копоть с гигантского горшка. — Верно, Мия?

— Да, и он не просто играет, — вмешивается Пенни, слегка толкая меня бедром. — В будущем бейсбол станет его профессией.

Я рада ее присутствию, хотя где-то в глубине души жалею, что привела на этот праздник Купера, Пенни и Себастьяна. Если Джана исполнит свою угрозу и действительно расскажет маме правду про мою учебу в университете, то тут разразится настоящая атомная вой­на. Приехав домой, я первым делом попыталась поговорить с ней об этом, но она лишь отмахнулась от меня.

— Ага, — говорю я. Насколько мне известно, Себастьян больше ни с кем не поделился своим решением, а значит, сообщать об этом я не вправе. — У него скоро драфт.

Мама хлопает в ладоши.

— Идеально! Я так рада, что ты наконец начала думать головой и нашла себе хорошего мальчика, Мария.

Остальные женщины поддерживают ее одобрительными возгласами. Обычно я не удостаиваюсь такой реакции — на меня сыплются лишь раздраженные взгляды и замечания, — поэтому сейчас чувствую себя странно. Я не сделала ничего особенного, чтобы заслужить это, — ведь я встречаюсь с Себастьяном не из-за того, что он бейсболист. Усилием воли я заставляю себя улыбнуться.

— Надо же, профессиональный бейсболист, — говорит тетя Кармела. — С ним ты отлично устроишься.

— Вполне возможно, что тебе и преподавать-то не придется, — шутливо замечает мама. — Ну ладно, а теперь помоги мне отнести все это во двор.

Выйдя вслед за ней на улицу с миской салата в руке, я бросаю взгляд на гриль и с облегчением выдыхаю. Там в компании моего отца и одного из дядей стоит Себастьян и непринужденно с ними разговаривает. Джана общается с родителями намного лучше меня, но все же мне очень приятно, что он пытается наладить отношения с моим отцом.

Меня совершенно не удивил восторг, с которым моя семья приняла Себастьяна. Он красив и обходителен — само совершенство. Ну разве можно его не полюбить? Мне казалось, я испытаю удовлетворение, но в итоге чувствую себя так, будто отчаянно стараюсь удержаться на плаву и всего одно неверное движение может стать для меня роковым.

Когда мы с мамой возвращаемся на кухню, она мягко приглаживает мне волосы, как делала в детстве.

— Это просто замечательно, Мария, — говорит она как можно тише, чтобы тетушки и кузины ничего не услышали. — Я надеюсь, ты отдаешь себе отчет в том, что значит быть с мужчиной, посвятившим себя такой карь­ере. Ему нужна постоянная поддержка. Если ты не хочешь его потерять, то постарайся вести себя так, чтобы он чувствовал себя счастливым и окруженным заботой.

Мгновение я лишь молча смотрю на нее, не в силах подобрать слов. Она познакомилась с Себастьяном лишь пару часов назад, но уже дает мне советы о том, как не упустить его.

— Ну да, поняла, — говорю я. — Ну, он… он вроде бы счастлив.

— Твоя тетя права, — продолжает мама. — Не каж­дой выпадает шанс найти такого успешного мужчину. Куда бы он ни пошел, за ним всегда будет выстраиваться целая очередь женщин, и ты должна будешь приложить все усилия, чтобы его удержать.

Я оглядываюсь по сторонам. Пенни беседует с моей бабушкой, тетушки спорят о том, как лучше подавать фаршированные мидии, хотя это блюдо присутствует на каждом нашем семейном застолье, несколько младших кузин настойчиво просят налить им еще газировки. Никто не обращает на нас с мамой ни малейшего внимания — за исключением Джаны, чьи руки по локоть погружены в мыльную воду, а брови так нахмурены, что превратились в одну тонкую линию.

— Я доверяю ему, — говорю я.

Мама нетерпеливо взмахивает рукой.

— Дело не в доверии, а в том, что тебе придется чем-то жертвовать. Видят боги, ты никогда этого не понимала в отношении нашей семьи, но, может быть, с ним…

— Серьезно?! — обрываю ее я. — Не думаю, что я такая ужа…

— Сейчас я говорю не об этом, — перебивает она, слегка повышая голос. — Совсем не об этом. Ты должна понять, Мария, что с ним тебя ждет полная, безбедная жизнь. Он хороший парень и захочет, чтобы рядом была девушка, а со временем и жена, которая всегда готова поддержать его. Подумай о том, чтобы после окончания учебы не привязывать себя работой к одному конкретному месту. Ты могла бы вместе с ним путешествовать по стране, давая частные уроки.

— Знаешь, это не имеет значения, потому что я никогда не буду преподавателем.

Эти слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать. Вдруг воцарившаяся тишина заставляет меня вздрогнуть: забывшись, я произнесла их так громко, что они донеслись до всех, кто собрался в кухне.

— Подожди, что? — спрашивает кто-то.

Мама хватает меня за локоть и тащит за собой в гостиную.

Не в холл за лестницей, не в кабинет и даже не в мою спальню — в нашу парадную гостиную в передней части дома, где красуются девственно-чистые диваны, на которые мы садимся лишь во время каникул. Это любимое место моей матери для чтения нотаций, и теперь я чувствую себя так, словно мне снова семнадцать и она вот-вот отчитает меня за очередную глупость.

Я вырываю руку.

— Мама, хватит! Я уже не ребенок.

— Так вот что в твоем представлении взрослое поведение? Говорить всякие глупости перед всей семьей! Перед своей подругой!

— Это не глупости. — Я одергиваю свое чудовищное платье, хотя с больши́м удовольствием разорвала бы его на части. — Я как раз хотела с тобой об этом поговорить.

— Ты хоть учишься вообще?

— Да. Господи… — Я делаю глубокий вдох. — Только… только изучаю я астрономию и физику. И соби­раюсь поступать в аспирантуру. Исследовать звезды и, возможно, однажды даже работать в НАСА. Но никак не становиться учительницей и домохозяйкой.

Она смотрит на меня так, будто я и в самом деле разорвала на себе платье.

— И как ты планируешь найти время на замужество? На рождение детей? На Себастьяна?

— Это тут ни при чем.

— Выходит, ты решила получить другой диплом и совершенно случайно забыла сообщить об этом нам с отцом?

— Мое желание для вас не новость.

— Что?

— Это не новость! — выкрикиваю я, теряя самообладание. — Я хотела этого всю жизнь, но вы не слушали меня!

В дверном проеме появляется Джана: ее руки скрещены на груди, брови нахмурены. Мама смотрит на нее, потом снова на меня, и в ее глазах отражается такое разочарование, что у меня едва не подгибаются колени.

— Мы с твоим отцом работали не покладая рук, чтобы ты могла учиться в престижном университете, — говорит мама, приближаясь. Хотя густой ворс ковра и заглушает тяжесть ее шагов, я все равно отчетливо ощущаю, насколько она сердита. — Чтобы ты могла получить диплом по ускоренной программе, как мы и договаривались.

— Я ни о чем не договаривалась. — Я скрещиваю руки, сдерживая желание сделать шаг назад. — Вы всё решили за меня, рассчитывая, что я не пойду наперекор вашему слову. Только дедушка всегда понимал меня, только он поддерживал…

— Моего отца нельзя было назвать реалистом, — резко обрывает меня мама. — Господи, Мия, приди в себя! Спустись с небес на землю!

— Я вовсе не витаю в облаках, — произношу я и, чувствуя, как в груди зреет всхлип, усилием воли подавляю его. — Это мое предназначение.

— А что насчет Себастьяна? Его предназначения? Он заслуживает жену, которая поддержит его и его профессиональные стремления. Позаботится о его детях. Работая круглые сутки, это делать невозможно.

— Ну и что! — вскидывая руки, выкрикиваю я. — Я сто раз тебе об этом говорила! Я даже не уверена, что вообще хочу выходить замуж и заводить детей!

Мгновение мать лишь молча смотрит на меня, а потом ледяным тоном произносит:

— Не могу поверить, что вырастила такую эгоистку.

По моей щеке скатывается слеза, и я торопливо вытираю ее рукавом.

— Как чудесно, что ничего не изменилось.

— Что?

Я издаю сдавленный смешок.

— Когда я сказала тебе об этом в прошлый раз, ты ответила, что, раз я решила лишить тебя счастья понянчить внуков, могу идти на все четыре стороны.

На ее лице появляется неподдельное замешательство, приправленное гневом.

— Я никогда такого не говорила.

— Нет, говорила. Ты, черт возьми, угрожала отречься от меня, если я не выйду замуж!

— Не смей ругаться в моем присутствии.

Поверить не могу: она даже не помнит этого! Сколько раз я с ужасом вспоминала эту фразу, а она даже не придала ей значения, даже не запомнила! То, что стало сокрушительным ударом для меня, для нее оказалось ничем.

Ничем.

Мой желудок будто завязывается в узел. Джана что-то говорит, но из-за звона в ушах я не слышу ее. И с чего я вообще решила, что они поймут? Что моя семья примет меня такой, какая я есть?

Оттолкнув Джану, я протискиваюсь мимо тетушек, кузин, Пенни и всех, кто сгрудился у входа в гостиную, прислушиваясь к нашей с мамой ссоре, и, громко хлопнув дверью, вылетаю во двор.

— Себастьян! — зову я.

Он оглядывается — как и почти все собравшиеся на праздник гости. Я прекрасно понимаю, что уйти сейчас будет грубо, но теперь это едва ли меня заботит. Лишь бы не разрыдаться на пути к машине.

— Я хочу уйти отсюда.

За всю дорогу до Филадельфии Мия не проронила ни слова.

Я пытался разговорить ее, когда мы сели в машину, но она посмотрела на меня таким взглядом, что я умолк на середине предложения. По ее щекам скатилось несколько слезинок, но утереть их она мне не позволила. Как и поцеловать ее. И взять за руку. И сделать что-либо еще, что могло бы хоть как-то ее успокоить. Когда я спросил, хочет ли она поехать к Джеймсу и Бекс, как мы планировали, она кивнула, а затем отвернулась и уперлась головой в боковое стекло.

То, что произошло между мной и ее братом, а затем — ее отцом, было странно и неловко, и, по-видимому, у нее случилось подобное с матерью, но намного хуже, из-за чего моя обычно энергичная Мия превратилась в тусклую, безжизненную пародию на саму себя. Молча ехать, вместо того чтобы засы́пать ее вопросами, невыносимо. В попытке развеять ее тоску я включил рок, но даже Pink Floyd оказались бессильны. Вчера, когда мы убирались под эту музыку в доме, она, взяв метелку для пыли, точно микрофон, вовсю подпевала их песне Young Lust. Тогда это так сильно меня насмешило, что я едва не свалился с лестницы. Сегодня же… даже ногой не притопнула в такт.

Надеюсь, что, когда мы доберемся до Джеймса и Бекс, мне удастся поговорить с ней наедине. Уверен, первым делом она захочет избавиться от этого глупого платья. Я ожидал, что она переоденется прямо в машине, приведя в замешательство наших пассажиров и водителей проезжающих мимо автомобилей, но, на мое удивление, она этого не сделала.

— Почти приехали, — говорю я, сворачивая на улицу, где живет брат. — Может, даже с парковкой по­везет.

— Такой симпатичный район, — негромко восхищается Пенни. Через зеркало заднего вида я замечаю, что они с Купером держатся за руки. Почти всю поездку они провели, уставившись в экраны своих телефонов, и я готов поспорить, они переписывались друг с другом, обсуждая случившееся на барбекю. — Так хочется снова увидеть их дом. Только представь, Мия, у них там целых пять этажей.

— А еще терраса на крыше, — добавляет Купер. — Может, даже посидим у костра вечером.

Мия медленно отрывает голову от окна и проводит рукой по волосам.

— Да, было бы здорово.

Ее голос звучит абсолютно ровно, в нем совер­шенно отсутствуют какие-либо эмоции — и хорошие, и плохие. Она поднимает с пола свою розовую сумочку и, достав из нее косметичку, опускает солнцезащитный козырек, чтобы воспользоваться зеркалом.

Когда она принимается поправлять макияж, я бросаю на нее быстрый взгляд.

— Ты уверена, что хочешь сейчас идти в гости? Мы спокойно можем вернуться в Мурбридж.

Мия качает головой.

— Нет, все в порядке. По сравнению с моей семьей ваши родственники — просто лапочки.

— Хочешь поговорить о том, что произошло?

— Нет, — огрызается она и тут же заливается румянцем. Ее лицо омрачает тень. — Прости, просто… Спасибо, но нет.

— Все нормально, — успокаиваю ее я, заруливая на парковку рядом с таунхаусом брата. — Если тебе сейчас не хочется ни с кем общаться, побудь одна. В этом нет ничего такого.

По какой-то неведомой мне причине эти слова заставляют ее так сильно прикусить губу, что я опасаюсь, как бы не пошла кровь. По дороге к дому я пытаюсь взять ее за руку, но она делает шаг в сторону и идет по бордюру.

Я знаю, обижаться не стоит. Иногда Мия напоминает черную кошку, готовую в любой момент выпустить коготки. Мне просто следует дать ей немного свободы, и тогда она сама придет ко мне. Меньше всего я сейчас хочу с ней ссориться и, учитывая, в каком она настроении, не уверен, что, прояви я настойчивость, она воспримет это с благодарностью.

У дома Купер обгоняет меня и звонит в дверь. Эту ярко-желтую дверь я отлично помню еще с тех самых пор, как Джеймс показывал нам фото из каталога, решая, во что вложиться. Дом замечательный — самое то для звездного квотербека, — но брат не хотел жить в нем один. После того как прошлым летом он сделал предложение Бекс, вопрос решился сам собой; насколько я знаю, здесь им хорошо. Особое внимание Джеймс уделил тому, чтобы в доме было подходящее помещение для фотостудии: одновременно с его футбольной карьерой в прошлом году начало стремительно развиваться еще и «Фотобюро Беккет Каллахан».

Тот факт, что Бекс использовала в названии нашу фамилию, хоть они с Джеймсом еще не поженились, кажется мне невероятно трогательным. Думаю, в этой семье она, как и когда-то я, обрела настоящий дом. Говоря откровенно, мне очень хотелось бы, чтобы и для Мии семейство Каллаханов стало такой же тихой гаванью. Она заслуживает лучшего отношения к себе, чем привыкла получать в родном доме.

Дверь открывает Бекс: руки уже раскинуты в стороны, чтобы заключить каждого из нас в теплые объятия.

— Ребята, это вы! Да еще и так скоро!

— Привет, Бекс, — говорит Купер, целуя ее в щеку. — Ну, как тут у вас дела?

— Уже получше, — произносит она, обнимая Пенни. — Мия, ужасно рада снова тебя видеть! Мы всех вас так жда… Киви, ну-ка стой на месте!

Из-за двери высовывается милый долговязый щенок с белой в коричневую крапинку шерсткой. Когда Бекс преграждает ему путь на улицу, он заходится жалобным лаем.

— Милый, собака…

— Я иду, иду. — Джеймс подхватывает щенка на ру­ки и с широкой улыбкой обводит нас взглядом. — Простите, он у нас еще не вполне понимает, что такое дверь.

— Когда вы успели завести собаку? — требует объяснений Купер.

Киви извивается в руках Джеймса, то и дело норовя лизнуть лицо. Впустив нас внутрь и заперев дверь, Джеймс отпускает его, и тот тут же начинает носиться, радостно обнюхивая наши ноги и сумки с вещами.

Пенни становится на колени и берет щенка на руки. Он сразу же начинает облизывать ей щеки, но даже это не заставляет ее отпустить его.

— Его зовут Киви? Я сейчас умру, как это мило! Мия, скорее иди погладь его.

Долю секунды Мия настороженно смотрит на щенка, но, когда он падает перед ней животиком кверху, она, не устояв, тоже опускается на колени, чтобы приласкать его. Кажется, я даже замечаю проблеск улыбки на ее лице — и слава богу. На самом деле в мире существует мало таких печалей, которые не смог бы развеять очаровательный песик, а у того, что разлегся сейчас перед нами, очарования в избытке. Я понятия не имею, какой он породы, но его неуемная энергия и блеск в глазах оказываются заразительными.

— Поверить не могу, что ты нам ничего не рассказал! — упрекает брата Купер. — Лично я считаю, что, не отправив нам фото в ту самую секунду, как вы его взяли, ты нарушил кодекс чести всех братишек.

— Поддерживаю, — говорю я. — Лично я до глубины души оскорблен тем, что ты сразу же не познакомил его со своими дядюшками.

— Вот сколько фотографий своей кошки я отправляю тебе каждую неделю? — продолжает наседать Купер. — Не меньше десяти!

— А по-моему, и все двадцать, — со вздохом произносит Пенни. — Постой… подумать только: они тоже дали питомцу фруктовое имя! Я только сейчас поняла! Потрясающе!

— Он у нас совсем недавно, — суховато говорит Бекс. — Вы сначала послушайте, как он вообще у нас оказался.

— Так-так, решила начать с самого интересного, моя принцесса? — шутливо спрашивает Джеймс.

Бекс встает на цыпочки и целует его в щеку.

— Ну уж нет, сначала напитки. Хотите чего-нибудь, ребята? Сырная тарелка уже ждет.

— Я все принесу, — говорит Джеймс. — А ты, милая, пока проводи их в гостиную. — Он начинает подниматься по лестнице. — Она сейчас подбирает фотографии, чтобы сделать на стене коллаж, — вы просто обязаны посмотреть. Главной там будет одна из ее работ, разумеется.

В гостиной щеки Бекс уже полностью залиты румянцем. Она смущенно заправляет волосы за ухо — сегодня они чуть короче, чем в нашу последнюю встречу. Одежда на ней совершенно обычная: легинсы и футболка с надписью «Внешние отмели», но выглядит она, как и всегда, замечательно. Прежде чем исчезнуть в кухне, Джеймс бросает на нее восхищенный взгляд, и я надеюсь, что со стороны выгляжу так же, когда смотрю на Мию.

Мы устраиваемся на удобных диванах. Я не знаю, нанимали ли они для оформления интерьера специалиста или подбирали все сами, но комната в бело-голубых тонах выглядит приятно просторной. Огромные окна, благодаря которым здесь столько света и воздуха, выходят на оживленную улицу, а на стене напротив уже вырисовываются очертания коллажа, о котором говорил Джеймс. Работы Бекс я узнаю с первого взгляда: снимок старой закусочной ее матери, утро на пляже Китти-Хок42, руки Джеймса, сжимающие футбольный мяч.

Я похлопываю ладонью по свободному месту рядом с собой, но Мия лишь крепче сжимает сумку с ве­щами.

— Бекс, — говорит она, — а где у вас можно пере­одеться? Ужасно хочу снять это платье.

— Да, конечно, сейчас, — отвечает та. — Гостевая спальня наверху: как поднимешься по лестнице, сразу налево. Вас с Себастьяном мы решили поселить там, а Пенни и Купера — в комнате справа от холла.

Мия улыбается.

— Спасибо. У вас просто замечательный дом, кстати. Уже не могу дождаться, когда увижу остальные комнаты.

— А я не могу дождаться, когда смогу узнать тебя поближе, — говорит Бекс. — А то помню тебя только по «Лавандовому чайнику». Ты всегда казалась мне классной девчонкой.

— Так забавно, что ты тоже когда-то там работала, — подхватывает Мия.

— Она очень классная, подтверждаю, — говорит Пенни. — Как дела со студией, кстати? За последние пару месяцев подписчиков в «Инстаграме»^◊ у тебя стало хоть отбавляй!

— Думаю, по большей части все из-за того, что до окружающих вдруг дошло, кто мой жених, — объясняет Бекс, усаживая на колени Киви и поглаживая его за ушами. — Хотя…

Я спешу за Мией. Я видел, как она с улыбкой закатила глаза от комплимента Пенни, но также видел, как изменилось ее лицо, когда она повернулась ко всем спиной.

Догнав ее на верхнем этаже, я беру ее за руку.

— Милая…

Она мягко отнимает ладонь и заходит в гостевую спальню. Я захожу следом и закрываю дверь. Она ставит сумку на кровать, застеленную веселым ярко-желтым пледом и с подушками в тон, и одним движением стягивает через голову платье.

— Что случилось? Твоя мама узнала про учебу?

Мия вынимает из волос заколку и наклоняется, чтобы расстегнуть босоножки.

— Ты, кажется, разговаривал с моим отцом, когда я вышла во двор?

— Да. Он… Ну, если честно, мне совсем не понравилось, как он о тебе говорил. И то же самое касается твоего брата: он был груб.

Она фыркает.

— Блестяще.

— Я пытался осадить их, но они меня будто не слышали.

Мия надевает футболку, а затем натягивает джинсовые шорты с бахромой.

— Не переживай из-за этого. Просто… просто они такие люди.

Я морщусь. Пожалуй, не стоит ее расспрашивать. Не здесь и не сейчас. Пусть мне и хочется навсегда оградить ее от неприятных родственников.

— Я прекрасно пойму, если ты хочешь немного…

— Себастьян… — резко прерывает меня она. — Все хорошо. Я в порядке. Можешь ненадолго оставить меня одну?

— Все хорошо? — спрашивает Пенни, когда я снова усаживаюсь на диване в гостиной и благодарю Джеймса за коктейль, который он тут же протягивает мне. Судя по медной кружке, это «Московский мул»43.

Я прячу появившуюся на моем лице гримасу, делая глоток. В напитке многовато имбирного пива, но в целом приятно на вкус.

— Если честно, я не уверен.

— Может, мне подняться к ней?

— Она сказала, что хочет побыть одна.

— Кажется, она чем-то расстроена? — мягко спрашивает Бекс, придвигаясь к Джеймсу и беря его под руку.

— Ее родственнички — кучка мерзких придурков, — мрачно произносит Купер. — Это многое объясняет.

— Эй! — огрызаюсь я.

— Да я не о ней, — отмахивается он. — Господи. А в смысле, что теперь мне понятно, почему она предпочитает держаться от них подальше. Кстати, я впечатлен, что тебе удалось уладить ту ситуацию с ее братом и тупоголовым кузеном так мирно.

— Поверь мне, больше всего на свете я тогда хотел как следует им врезать, — говорю я. — Просто подумал, что для первой встречи с будущей родней это слишком.

Бекс радостно хлопает в ладоши.

— Так у вас все серьезно?

— Я чертовски на это надеюсь, — говорю я, взъеро­шивая волосы. — Я люблю ее.

— Я сейчас расплачусь, — отвечает Бекс и в самом деле всхлипывает. — В жизни не слышала ничего милее.

— В общем, если не вдаваться в подробности, то она поссорилась с мамой, — говорит Пенни, помешивая коктейль, и прикусывает губу. — А она всего-то… О, Мия, ты вернулась!

Мия, уже полностью без макияжа и с собранными в небрежный пучок волосами, опускается на диван рядом со мной. Когда я вытягиваю руку, она мгновение смотрит с каким-то неуловимым выражением на лице, а затем прижимается ко мне. Киви, вдруг осознав, что в комнате появился новый человек, с которым можно поиграть, тут же прыгает к ней на колени. Мия вздрагивает от неожиданности, но тут же крепко обнимает щенка.

— Он просто чудо, — говорит она в полной тишине. — Так как он у вас оказался?

Если Мия и замечает, с каким беспокойством мы все на нее смотрим, то не показывает этого. Мне жаль, что она решила отказаться от нашей поддержки, но в то же время я понимаю это желание. Думаю, она хочет понравиться Джеймсу и Бекс не меньше, чем я сегодня хотел понравиться ее семье, — по крайней мере, до тех пор, пока действительно с ними не познакомился.

При мысли об ее отце я каждый раз делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Если он думает, что я захочу подрезать Мие крылья только потому, что мы теперь вместе, то он глубоко заблуждается. Как, черт возьми, она вообще росла в этом доме? Неудивительно, что смерть дедушки стала для нее огромным потрясением. Он был единственным, кто прислушивался к ней, и, раз он умер, когда ей было пятнадцать, выходит, что до поступления в МакКи она была вынуждена в течение нескольких лет жить под их тиранией.

— Ты о чем? — спрашивает Джеймс.

— Бекс обещала рассказать, как вы решили завести собаку, — напоминает Мия, продолжая гладить Киви и время от времени отдергивая руку, когда тот пытается пожевать ее запястье. Интересно, а сама она хотела бы однажды завести щенка? Если после окончания университета мы и вправду станем жить вместе, то было бы здорово взять собаку из приюта. — Мне почему-то кажется, что это будет очень интересная история.

— О, — произносит Бекс, снова бросая взгляд на Джеймса. — Это… ну, то есть…

Он слегка сжимает ее ладонь.

— Ну, моя принцесса, расскажи.

Она широко улыбается, и у нее на щеках появляются ямочки.

— Я беременна.

Долю секунды все молчат, пытаясь осознать сказанное. Затем я вскакиваю и крепко ее обнимаю. Купер, чье лицо озаряется лучезарной улыбкой, поступает точно так же.

— Обалдеть можно, — восклицает он, — поздравляю!

— Это потрясающе! — подхватываю я и, слегка покачав Бекс в объятиях, переключаюсь на Джеймса.

— Ребенок, — снова и снова повторяет Купер, — у вас будет ребенок!

Бекс утирает поблескивающие в уголках глаз слезы.

— Да. Вы оба станете дядями.

Купер бросает на меня веселый взгляд.

— Эта работенка нам по плечу.

Я даю ему пять.

— Это уж точно.

— Поздравляю! — восклицает Пенни, обнимая будущих родителей. — Какой уже срок? Бекс, ты выглядишь просто замечательно!

— Да, ты отлично выглядишь, — подхватывает Мия. Киви, залившись громким лаем, носится под ногами, преследуя свой хвост. — Если честно, я даже и не думала, что причина может быть в этом.

Бекс смеется.

— Да уж, да уж. На самом деле мы так и собирались вам сегодня все рассказать. Я сейчас на пятнадцатой неделе — так что уже пошел второй триместр, слава богу.

— Первый прошел не совсем гладко, — говорит Джеймс, слегка вздрагивая.

— Я практически не могла есть: меня постоянно рвало, — объясняет Бекс. — И еще я много плакала. Хотя тут ничего не изменилось. На днях я увидела в «ТикТоке» видео про утенка, который принял кошку за свою маму, и разрыдалась так сильно, что Джеймс даже подумал, будто у меня что-то болит.

Джеймс на этих словах округляет глаза и бросает на нас с Купером настолько красноречивый взгляд, что мы оба начинаем громко хохотать.

— Пожалуйста, никогда больше меня так не пугай.

— Я переживала, что буду ужасной матерью… и поэтому мы решили завести собаку, — тихо говорит Бекс. — Подумали, что, заботясь о Киви, я смогу как бы потренироваться.

— Определенно, — сухо произносит Пенни.

— И это была отличная идея! — ободряет невесту Джеймс. — Он тебя просто обожает, и ты прекрасно за ним ухаживаешь.

— Подождите, — говорю я, — а когда ребенок родится?

Бекс поеживается.

— В декабре.

— Все будет хорошо, — успокаивает ее Джеймс.

— Мы хотели, чтобы наш первый ребенок родился, когда Джеймс будет свободен от футбола, — объясняет она. — Но декабрь — это самый пик сезона.

— По-другому у нас вряд ли бы получилось, — говорит он. — Постараемся попасть между матчей.

Мне совершенно очевидно, что они ведут подобный диалог далеко не в первый раз. Бекс, нахмурив брови, упрямо смотрит на Джеймса. Мы с Купером переглядываемся. Уверен, у них все будет в порядке, но все же декабрь — самый сложный месяц для футболистов Национальной лиги, так что винить Бекс за то, что она так переживает, я не могу. Вполне возможно, у нее начнутся роды прямо в разгар какого-нибудь матча.

Конечно, решение уйти из бейсбола я принял не из-за Мии и не из-за того, что, как я надеюсь, ожидает нас в будущем, но, думая об этом сейчас, не могу не признать, что это решение все упрощает, и это меня очень радует. Я даже и представить не могу, как разъезжал бы по стране и играл в бейсбол, оставив ее дома одну — беременную или с ребенком. К тому же у нее есть собственная карьера и увлечения, а мне меньше всего хотелось бы, чтобы из-за меня ей пришлось чем-то жертвовать.

— Мы будем вам помогать, — обещает Купер. — А маме с папой вы уже рассказали? А Иззи?

— Пока только Иззи, — отвечает Бекс. — Пару недель назад мы с ней встретились за обедом, и она сразу же все поняла.

— Это просто поразительно, и все же я совсем не удивлена, — усмехнувшись, произносит Мия.

— Скажи? — говорит Бекс. — Ну, в общем, мы хотели сообщить всем, когда уже точно убедимся, что все идет хорошо.

— И сейчас все просто замечательно, — продолжает Джеймс. — Бекс чувствует себя прекрасно, наша маленькая горошинка — тоже. Маме с папой мы скоро все расскажем, просто хотели сначала сообщить вам.

— Мама точно в обморок упадет, — говорит Купер. — Мне уже не терпится увидеть ее реакцию.

В этом он прав. Хотя Сандра в этом вопросе старается не давить на Джеймса и Бекс, как и на всех остальных, она лелеет мысль о внуках с самого дня их помолвки. Им стоит уже сейчас начать готовить место для всех подарков, которыми она завалит малыша.

— Из вас получатся замечательные родители, — говорю я. — Поскорее бы уже!

Бекс снова сжимает меня в объятиях.

— Спасибо, — шепчет она мне на ухо. — Я не забыла, как сильно ты хотел, чтобы я стала частью вашей семьи.

Я обнимаю ее в ответ.

— Ты этого достойна.

Я помню тот снежный день в старом дайнере ее матери так же хорошо, как и она. Тогда я сказал ей, что надеюсь когда-нибудь увидеть ее своей невесткой, — и ничуть не кривил душой. Я хотел этого не только ради благополучия брата, но и для нее самой. Она заслуживала лучшей семьи и лучшего будущего. Как Мия… и я.

Ведь человеческая жизнь слишком быстротечна, чтобы соглашаться на меньшее.

— А вы поженитесь до или после рождения ребенка? — спрашивает Пенни. — Если это не мое дело, так и скажите.

Бекс, проверяющая готовность курицы в духовке, тихо посмеивается.

— До. Джеймс настоял. М­не-то абсолютно без разницы, но он хочет уладить все до появления малыша.

Мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не начать откровенно разглядывать ее прекрасную кухню. Хоть я и не особенно разбираюсь в дизайне, но распознать высокое качество и хороший вкус могу — а здесь всего этого хоть отбавляй. Шкафчики выкрашены в глубокий оттенок синего, белая столешница сверкает, словно снег, а на стальной кухонной утвари не видно ни единого пятнышка. Яркая плитка кухонного фартука идеально дополняет общую картину и добавляет цвета, а медные кастрюли и сковороды на стене выглядят как настоящие музейные экспонаты.

Интересно, Себастьян здесь уже готовил? Сегодня он предлагал Бекс помощь, но она настояла, чтобы он пошел в гостиную и провел побольше времени с Джеймсом. Мы же с Пенни, наоборот, остались с ней на кухне, и теперь мило болтаем втроем. Когда она работала в «Лавандовом чайнике», графики у нас почти не совпадали, так что я знаю ее лишь по вечеринке в честь дня рождения Купера: тогда она показалась мне очень приятной девушкой. Теперь же, познакомившись с ней поближе, я отлично понимаю, почему Пенни всегда так хорошо о ней отзывается. Бекс невероятно красивая и веселая — она идеально вписывается в семейство Каллаханов, как в целом и сама Пенни.

Я делаю глоток коктейля, изо всех сил стараясь не хмуриться. Эта кухня до того не похожа на мою семейную, что мне хочется смеяться. Я чувствую себя измотанной, как будто события сегодняшнего утра произошли со мной в какой-то другой жизни. В отличие от хаоса, царившего дома у моих родителей, здесь все чисто и аккуратно. Запеченная курица с картофелем и салат. «Московский мул» и сырная тарелка прямиком из магазина натуральных продуктов.

Пенни, подергивая ногой, допивает свой коктейль.

— Резонно.

— Мы хотим устроить скромную семейную свадьбу — может, в августе, — говорит Бекс. — Было бы идеально успеть после тренировочных сборов, но перед началом сезона. Джеймс хочет попросить у Сандры и Ричарда разрешения провести торжество у них дома.

— Я уверена, они согласятся, — уверяет ее Пенни. — Ты будешь очень хорошенькой невестой.

Она фыркает, доставая из холодильника листья салата.

— Да уж.

— Ты будешь выглядеть замечательно. Да, Мия?

Я киваю, стараясь вежливо улыбнуться. Жаль, Киви остался в гостиной с ребятами: он отвлек бы меня от навязчивых мыслей.

— Даже потрясающе.

Бекс улыбается.

— Вы такие милые.

— Я вот не знаю, какую хочу свадьбу, — говорит Пенни. — Наверное, в глубине души я была бы рада, если бы она состоялась в Аризоне, да и Куперу там понравилось не меньше, чем мне.

— Вы с ним об этом говорили? — спрашивает Бекс, складывая листья салата в большую миску и затем промывая овощи.

— Давай я тебе помогу, — предлагает Пенни, наблюдая, как она достает авокадо и пакетик семечек.

— И я, — говорю я. — По крайней мере, уж овощи нарезать я смогу.

— Себастьян будет тобой гордиться, — шутит по­друга и, толкнув меня бедром, вручает мне нож и несколько огурцов. — Да, мы об этом говорили, но в ближайшее время обручаться не планируем, пока нам достаточно наших татуировок.

— Точно! — восклицает Бекс. — Ты просто обязана показать мне. Конечно, я уже видела фото, но уверена, в жизни они еще красивее.

Я благодарна Пенни за то, что она старается поддерживать непринужденную атмосферу, но на самом деле от этого я чувствую себя только хуже. Сейчас мне совсем не хочется слышать о ее идеальных отношениях с братом Себастьяна: я пытаюсь переварить мысль о том, что Бекс беременна. Конечно, я понимаю, что это не имеет ко мне никакого отношения, и все же мне больно думать о том, как ее свекровь будет рада внукам, когда сама я сегодня сказала своей матери их от меня не ждать.

Я наблюдаю, как Бекс восторженно рассматривает татуировку Пенни, символ их с Купером отношений, хотя это и нельзя сравнить с обручальным кольцом, — и едва не режу палец. С шипением отдернув руку, я прикусываю щеку.

Хотя я и стараюсь не заглядывать в будущее, сейчас оно смотрит мне прямо в лицо.

Рассчитывает ли Себастьян, что через пару лет я по-прежнему буду рядом? Мне неизвестно.

Заслуживает ли он этого? Несомненно.

— А что насчет детей? — интересуется Бекс. — Планируете когда-нибудь?

— Определенно, — отвечает Пенни. — Купер очень этого хочет. Вот только беременность — это, похоже, очень странная штука. Тебя правда все время рвало?

— Ага, — рассказывает Бекс. — Были даже дни, ко­гда я не могла есть ничего, кроме крекеров. Джеймс тогда так испугался, что звонил врачу раза три. Но потом мне стало лучше, а сейчас я вообще отлично себя чувствую. Говорят, второй триместр всегда проходит намного легче.

— Я слышала такое от жены брата, — говорю я. Несмотря на то что я просила родственников не рассказывать мне такие подробности, ее первая беременность сохранилась в моей памяти слишком хорошо. Я, конечно, люблю своих двух племянников, но история родов, длившихся целых тридцать два часа, явно была для меня лишней.

Тридцать. Два. Часа. Родов. Близнецы. Даже сама мысль об этом вызывает у меня желание содрогнуться. Ч­то-то подсказывает мне, что рассказывать об этом Бекс не стоит.

— Оу, получается, ты уже давно тетушка? — спрашивает она.

Я пересыпаю в миску нарезанный сельдерей.

— Ага, сейчас у меня двое племянников, но, думаю, скоро их станет больше: кажется, моя сестра тоже хочет завести ребенка.

— Неужели кто-то идет на это целенаправленно и осознанно? — смеется Бекс. — Боже, как бы я хотела сейчас выпить вина. Может, открыть хотя бы для вас бутылочку?

Возвращаться на террасу мне не хочется: сейчас не лучший момент, чтобы отвечать на вопросы братьев о том, чем я собираюсь заниматься вместо бейсбола. Однако, так как я сам завел этот разговор, а Мия ясно дала понять, что хочет остаться одна, сейчас это мой единственный вариант. А как все отправятся спать, я приду к ней с тарелкой еды, и, возможно, нам удастся поговорить. Нормально поговорить, не бросаясь обидными словами, точно отравленными дротиками. Я обидел ее так же сильно, как и она меня, но именно это я и имел в виду, когда сказал, что наш разговор еще не закончен. Пусть мы и больно ранили друг друга, нам удастся придумать, как во всем разобраться.

Жизнь без нее — вовсе не жизнь.

Я замираю и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, но упрямые слезы и не думают останавливаться. Я прижимаю к глазам ладони. Я в полном раздрае: я ощущаю и гнев, и боль, меня то и дело накрывает волной тревоги. Какое мне дело до женитьбы и рождения детей? Желание провести жизнь рядом с ней волнует меня намного больше, чем все мои потенциальные дети вместе взятые.

Может, попробовать с ней поговорить еще раз?

Забыв, что меня никто не видит, я качаю головой и прячу лицо в ладонях. От этого станет только хуже. Вместо важных слов, которые я хочу сказать, она слышит лишь все самое глупое и неприятное. А как она ответила на мой поцелуй, а потом выставила из ком­наты…

Я кручу отцовский медальон. Никогда бы не по­думал, что пожалею о поцелуе с Мией Ди Анджело, но сейчас мне хочется, чтобы его никогда не было.

Когда я захожу на террасу, Пенни тут же поднимает голову. Видимо, что-то в выражении моего лица пугает ее, потому что, увидев меня, она явно передумы­вает говорить то, что собиралась, и не произносит ни слова. Я опускаюсь на стул, но еда меня больше не привлекает. Мой желудок сжимается. Бекс так старалась, чтобы все это приготовить, а ведь она беременна. И вот я все испортил. Надо было подождать со своим приз­нанием.

Неужели Мия действительно считает, что это глупая идея, или она просто запаниковала? В первый раз она меня так поддержала… Нужно просто постараться верить, что тогда это были ее истинные чувства.

Я потираю грудь. Не знаю, чего она хотела добиться своим поведением, но у нее это получилось. Ей стоило бы понимать: я не планирую работать простым поваром в среднестатистическом ресторане. Я мечтаю трудиться в знаменитом ресторане французской кухни в Калифорнии, а не в каком-нибудь захудалом стейк-хаусе во Внешних отмелях. Мечтаю учиться у знаме­нитых поваров со всех уголков света, которые всего добились сами. Хочу гордо носить белый фартук шефа, будучи уверенным в том, что на моей кухне ко мне питают уважение. Ну и наконец, я хочу когда-нибудь открыть свой ресторан или даже целую сеть ресторанов, ведь мои дух соперничества и стремление к победе никуда не исчезли: они просто сместились из сферы бейсбола в ту, которая мне по-настоящему интересна.

Я знаю Мию. Если бы она действительно считала это стремление неудачным, то сказала бы об этом с самого начала. Она просто расстроена, особенно учитывая, как жестко я высказался насчет ее семьи. Сделал ей так больно, что она причинила мне боль в ответ.

Вот черт. Как я мог так опрометчиво себя вести? Ведь она много раз говорила мне, насколько ее родные важны для нее — даже невзирая на все их недостатки.

— Ты в порядке? — спрашивает Купер, легко толкая мою ногу своей. — Что случилось?

— Я не хочу об этом говорить.

— Мне спуститься к ней? — предлагает Пенни.

Я качаю головой.

— Пусть побудет одна.

— Что бы там у вас ни произошло, — говорит Купер, — я думаю, твое желание заняться готовкой — это здорово.

Я чувствую такое облегчение, словно у меня целая гора падает с плеч.

— Правда?

— Да, абсолютно. Верно, Джеймс?

— Мы с Купером как раз об этом говорили, — подхватывает тот. — Если тебе не хочется заниматься бейсболом, не надо. Не привязывай себя к чему-то одному только потому, что чувствуешь себя обязанным так поступить. Как человек, который уже целый сезон профессионально играет в футбол, могу сказать: если бы мне это не нравилось, сейчас я бы чувствовал себя как выжатый лимон.

— А готовишь ты просто замечательно, — продолжает Купер. — И все мы отлично знаем, как ты это любишь. Что бы ты в итоге ни выбрал, тебя точно ждет успех.

Почувствовав, как пылают мои щеки, я утыкаю взгляд в пол.

— Спасибо, парни.

— Ты ведь наш брат, — говорит Джеймс, прижимая ладонь к груди, где у самого сердца красуется наша общая татуировка. — Мы тебя всегда поддержим.

Мое сердце делает сальто, и все негативные эмоции тают, сменяясь добрыми чувствами.

— Даже если… если я больше не буду спортсменом, как вы?

— Ну, на самом деле я планирую бросать тебе вызов в спортзале при любой удобной возможности, — говорит Купер. — И совершенно точно расстроюсь, если ты закончишь учебу на семестр раньше.

Джеймс, покачивая головой, тепло смотрит на брата.

— Себ, мы считаем тебя членом нашей семьи не из-за того, что ты спортсмен. А потому, что любим тебя.

Бекс всхлипывает, явно готовая снова разразиться слезами.

— Ну как же это мило!

Джеймс сжимает ее ладонь.

— И это чистая правда. Помнишь, как в первую неделю в новой школе ты ввязался в драку?

— Отличная была заварушка, — пускается в воспоминания Купер. — И уж точно стоила того нагоняя, что мы потом получили от мамы с папой.

— Увидев, что происходит, я сразу бросился тебе на помощь, — говорит Джеймс. — И абсолютно так же поступил бы и теперь.

На секунду воцаряется молчание. Я пытаюсь подобрать слова. И почему я так переживал, что они могут плохо отреагировать? Наверное, когда дело касается чего-то настолько важного, отогнать тревогу просто невозможно, даже если тебя с самого первого дня принимают как родного.

— Спасибо.

— Подожди, — вдруг говорит Купер. — А мама с папой знают?

— Пока нет, — отвечаю я. — Я хотел сначала рассказать вам.

— Бедный Ричард, — произносит Пенни без единой нотки сочувствия в голосе. — Узнать две такие новости одновременно…

— Мы тебя прикроем, — обещает Купер. — Когда захочешь сообщить им, мы будем рядом.

Джеймс кивает.

— Думаю, надо сделать это поскорее: до драфта осталось всего несколько недель. Что нужно, чтобы отозвать свою кандидатуру? Написать какое-то заявление или что?

Пенни вдруг встает из-за стола, прижимая к уху телефон.

— Да. Ты как, нормально? Принести тебе чего-нибудь поесть?

Мия.

Я тоже вскакиваю и, огибая стол, подхожу к ней. Она проводит рукой по волосам и бросает на меня быстрый взгляд. Чем больше Мия говорит, тем круглее становятся ее глаза.

Мое сердце болезненно ухает вниз.

— О, — произносит Пенни. — То есть… черт, ты серьезно?

— Что? — требовательно спрашиваю я. — С ней все в порядке?

— Конечно, сейчас позвоню отцу. — Она на секунду умолкает. — Ясно. И ты уверена, что это…

Не желая тратить время на подслушивание их разговора, я несусь в спальню и, резко затормозив у двери, распахиваю ее, даже не постучавшись.

В комнате пусто. Ни Мии, ни ее вещей.

На кровати записка.

С.,

Спасибо тебе за все. Пожалуйста, знай, что я в тебя верю. Из тебя выйдет отличный шеф-повар.

Прости меня. Полюбить тебя было так легко.

Прощай,

М.

P. S. Мы всегда были друзьями.

Я закрываю ноутбук и вытягиваюсь на кровати Пенни.

Мне хочется кричать. И это вполне подходящая реакция на происходящее, в особенности учитывая, что из-за приближающейся конференции мой телефон разрывается от звонков Элис, профессор Санторо с каждым днем все больше заваливает меня работой, Джана не поняла мой намек на нежелание обсуждать день барбекю, и я уже неделю не виделась со своим парнем.

Бывшим парнем.

Мы больше не вместе. Я четко обозначила это в оставленной для него записке.

Но все же это не значит, что я не страдаю. Мне казалось, я испытаю меньше боли, будучи инициатором расставания, но все вышло совсем не так. Вернувшись в Мурбридж, я с головой погрузилась в работу, потому что, когда мне нечем заняться, я думаю лишь о Себастьяне. Сейчас я временно живу у отца Пенни, но да­же здесь мне все напоминает о нем. Вчера я случайно нашла в сумке записку, которую он вложил в свою форменную футболку в день матча, и в результате, чтобы остановить поток слез, мне пришлось запереться в туалете лаборатории. Я пробыла там так долго, что спустя некоторое время Элис начала барабанить в дверь.

Когда я позволяю себе отдаться воспоминаниям, то перебираю в уме даже самые незначительные мелочи. Я так сильно скучаю по нему, что, кажется, даже вогнав себе в грудь тупой ржавый кинжал, испытала бы меньше боли. Я очень его обидела. Он амбициозен, и я уверена: ему удастся достичь успеха, чем бы он ни занимался. Возможно, однажды он построит настоящую ресторанную империю имени Себастьяна Каллахана. А то, что мы наговорили друг другу о наших семьях…

Исчезнув из его жизни, я оказала ему услугу. В конце концов он найдет себе отличную девушку, родных которой полюбит, и с радостью станет одним из них. Девушку, которая настолько идеально впишется в его жизнь, что, вспоминая, как однажды думал, будто это место смогу занять я, будет лишь смеяться.

Мне хочется кричать до тех пор, пока эти чувства не развеются.

К моменту возвращения Себастьяна в Нью-Йорк я перевезла все свои вещи в дом отца Пенни. Мистер Райдер и его невеста Никки Родригес — директор городского катка, где работает Пенни, — великодушно приняли меня у себя. Именно так мне и стоило поступить сразу: проглотив свою гордость, остаться у них на несколько ночей, а потом заселиться в новую комнату, которую мне выделил университет. Тогда бы ничего этого не произошло.

Я бы не влюбилась.

И затем не оказалась бы вынуждена заставить себя забыть об этом.

Я хватаю подушку, прижимаю ее к лицу и по-настоящему кричу, пока мой голос не срывается на рыдания. У меня снова звонит телефон. Каждый раз я будто играю в русскую рулетку: кто же на этот раз? Джана? Элис? Иззи? Себастьян?

В это же мгновение я слышу стук в дверь.

— Мия? Можно вой­ти?

Я откладываю подушку и сажусь на кровати.

— Это ведь твоя комната.

— Ну, вдруг ты тут голая или что-то такое, — произносит Пенни, открывая дверь.

От моего вида она хмурится. В последние дни я так много работала, что питалась одними лишь энергетическими батончиками и всего пару раз принимала душ. Мои волосы свисают безжизненными сальными прядями, ногти сгрызены под корень, а одежду я не меняла уже несколько дней.

— У тебя все хорошо?

— Презентация — настоящая катастрофа.

Она садится на краешек кровати.

— Ты что! На вид просто замечательно.

— Элис отчитала меня за то, что я неправильно подписала диаграмму.

— Пусть катится к черту!

Я усмехаюсь.

— Ну, она ведь права. Я столько работаю, а ошибаться все никак не перестану. Конференция уже на следующей неделе, а я еще почти не практиковалась.

— Продолжишь работу чуть позже, — говорит Пенни. — У меня тут горячая пицца.

При первом же упоминании еды у меня громко урчит в животе. Я не помню, когда и что ела в последний раз. Наверное, это был протеиновый батончик в лаборатории утром.

Себастьян бы такого не вынес. Уже стоял бы на кухне, собираясь приготовить что-то восхитительно вкусное.

Делал бы то, о чем я посоветовала забыть.

Я снова падаю на кровать, отчаянно стараясь восстановить дыхание.

— Я подумала устроить небольшую маникюр-вече­ринку, — говорит Пенни. В ее голосе явно слышится беспокойство, и я прикусываю щеку, чтобы сдержать слезы. — Посмотреть фильм. Папа с Никки решили сходить в ресторан, так что мы можем посидеть перед теликом в гостиной.

— Здорово.

— Никаких романтических комедий предлагать, пожалуй, не буду.

— Да мне все равно, Пен. Включай любой фильм, который тебе нравится.

Подруга смеряет меня хмурым взглядом.

— Себастьян сегодня вернулся домой из поездки. Отыграл последний матч сезона.

— Прошу, не…

— Он хочет прийти поговорить с тобой.

Я закрываю глаза. На следующий день после моего побега он пришел к дому отца Пенни, чтобы меня увидеть. Пенни тогда мягко отказала ему, и я ей очень за это благодарна, хотя прекрасно понимаю, как ей было неловко. Мне стоит относиться к ней с любовью и пониманием, ведь из-за меня она оказалась меж двух огней. Я уверена, Купера мое поведение разозлило до чертиков.

— Я не могу.

Голос Пенни звучит неуверенно:

— Ладно, тогда скажу ему, чтобы оставил твои вещи на крыльце.

— Какие вещи?

— Ботфорты и куртку. Видимо, ты забыла их у него дома.

— Мне следует вернуть ему бейсбольную футболку.

— Не думаю, что она ему очень нужна.

Я свешиваюсь с кровати и, покопавшись в сумке, наконец нахожу то, что искала. При одном лишь взгляде на футболку мое сердце болезненно сжимается. Как нежно он снял ее с меня в тот единственный раз, когда я ее надела…

— Вот, возьми. Можешь отдать ее ему или даже выкинуть, мне все равно. Не хочу ее больше видеть.

Ее лицо вытягивается. Доброта моей подруги и ее отца помогает мне воплотить в жизнь мою мечту. Мне следует об этом помнить.

— Пожалуйста, — добавляю я, протягивая ей футболку.

Пенни берет ее в руки.

— Ладно. Но просто чтобы ты знала: я считаю, вам следует поговорить.

— Я тебя услышала.

— В­се-таки вы были друзьями.

Я нервно смеюсь.

— Поверь, я помню.

— Ну, тогда, может, раз отношений у вас не получилось, вы могли бы…

— У нас ничего не вышло в прошлый раз, и я не думаю, что выйдет теперь, — перебиваю ее я. — Он сказал мне вычеркнуть мою семью из жизни.

— Он просто был очень расстроен, — говорит Пенни. — На барбекю мы все видели, что они за люди. Ты ведь и сама не считаешь их идеальными.

— Мы просто… мы друг другу не подходим, — говорю я, хотя мы с Пенни уже обсуждали это тысячу раз. Я понимаю, что она пытается помочь мне, но мне уже надоело доказывать свою точку зрения. — У нас все равно ничего бы не получилось.

— Ты в любом случае не добилась, чего хотела, — резко произносит она. — Он уходит из бейсбола.

— Этого я и хотела.

После того разговора на библиотечной колокольне я ни секунды не сомневалась, что ему стоит сойти с этого пути. Теперь, после того как у меня было достаточно времени все обдумать, я понимаю, что он делает это не из-за меня. Возможно, моя поддержка помогла ему решиться, но выбор он сделал сам. И все же это не отменяет того факта, что рано или поздно ему пришлось бы пойти ради меня на жертвы в вопросах женитьбы, рождения детей или еще чего-нибудь. Либо пришлось бы мне. В какой-то момент все в любом случае рухнуло бы — это лишь вопрос времени.

Пенни перебрасывает косу через плечо.

— Да ну? А по-моему, ты хотела, чтобы он занимался нелюбимым делом только из-за слов твоей матери.

— Ты можешь хоть на минуту перестать говорить как девушка Купера и для разнообразия немного побыть моей подругой?

Как только эти слова слетают с моих губ, я тут же жалею об этом.

На ее лицо ложится тень, в глубине глаз что-то гаснет, будто там выключили лампочку.

— Вот как. Окей.

— Пен…

— Я сказала это не как девушка Купера, а как по­друга — и твоя, и Себастьяна.

— Я не хотела… — начинаю я, как вдруг у меня снова звонит телефон. Скорчив рожицу, я отвечаю: — Да, Элис?

— Ты обещала быть в лаборатории полчаса назад, — говорит она. — Ну и где ты в итоге?

Я совершенно потеряла счет времени, но говорить об этом ей, конечно, не собираюсь.

— Уже подхожу. Буду через пару минут. Извини.

— Мия, — произносит Пенни, наблюдая, как я бросаюсь к сумке и начинаю без разбора закидывать туда вещи.

— Прости, мне пора бежать в лабораторию.

— Но нам нужно поговорить.

— Ну что ты хочешь от меня услышать? Ты идеально вписываешься в их семью. К­огда-нибудь у вас с Купером будет идеальная свадьба, а потом вы родите идеальных детей. Даже твой отец и то его тренер. Ты была просто создана стать частью семьи Каллаханов.

— Но ведь Себастьян не просит у тебя ничего подобного.

Я быстро застегиваю босоножки и кидаю телефон в сумку. Вид у меня просто ужасный, но как-то решить эту проблему прямо сейчас я не могу. Придется Элис просто смириться с этим. Она и сама сейчас выглядит не очень: ей следовало подкрасить волосы еще пару недель назад.

Может, мне подстричься перед конференцией?

Тот факт, что стрижка кажется мне сейчас такой хорошей идеей, удручает даже больше, чем моя заляпанная толстовка с эмблемой МакКи.

— Думаю, я неплохо его знаю, — говорит Пенни, когда я уже открываю дверь. — Как и тебя. И, к твоему сведению, я заметила, он никогда не делает того, что ему не по душе. Если бы брак и дети были для него так важны, он бы об этом сказал.

Вместо ответа я лишь слабо улыбаюсь.

— Отложим пиццу на попозже?

Интересно, есть ли в лаборатории ножницы?

Мы не вышли в плей-офф.

Несмотря на то что три последние игры против Норфолкского университета закончились нашей победой, этого все равно оказалось недостаточно и мы так и остались на самом дне таблицы. Но хотя мне и обидно за товарищей по команде, я не чувствую ничего, кроме облегчения.

Н­аконец-то мне известна точная дата, когда все закончится. Ура.

Мии рядом не будет, но я уже начинаю к этому привыкать.

После того как она сбежала из дома Джеймса, оставив мне записку, из-за которой я тысячу раз пожалел о том, что я и сам писал ей такие, я надеялся, через некоторое время она придет в себя и мы сможем поговорить. Но этого так и не произошло. С тех пор она попросту не хочет меня видеть — даже на пару минут. Мне стоило бы перестать спрашивать Пенни о ней: я понимаю, ей все это так же неприятно, как и мне, и прежде всего она подруга Мии, а не моя.

В эти выходные Пенни нет с нами в доме, но зато поддержать меня приехали, как и обещали, Джеймс и Бекс, а еще тут Купер и Иззи. Пусть я и готов сделать что угодно, лишь бы не сообщать Ричарду и Сандре о моем уходе из спорта (хотя они так усердно трудились ради меня), но я все же должен им рассказать. Я уже начал составлять заявление об отказе от участия в драф­те, и скоро мне придется сообщить об этом Зои. Вчера от нее пришла черновая версия статьи, но я так и не прочитал ее.

Я убеждаю себя, что мне не хочется смотреть, что там понаписано о моих родителях, — и отчасти это правда, — но на самом деле просто боюсь прочесть сказанное мной о Мие. Тогда я говорил абсолютно серьезно и придерживаюсь своих слов до сих пор, но от этого только хуже.

Купер садится рядом и хлопает меня по плечу. В месте, где мы сейчас находимся, самые удобные диваны во всем доме, а еще здесь хранятся настольные игры. Я люблю эту комнату; заходя в нее, я всегда вспоминаю наши ожесточенные вечерние сражения в «Монополию» и «Марио», праздничные торты и караоке, постоянные споры и смех. Это очень личное семейное пространство, расположенное подальше от остального дома, ухоженного, точно на снимке из журнала. С этим местом меня связывают десять лет воспоми­наний.

Когда тем вечером на террасе я рассказал обо всем Джеймсу и Куперу, мгновение они просто молча смотрели на меня, и мне даже захотелось взять свои слова назад. Не из-за сомнений в своем выборе, а из-за страха ослабить нашу братскую связь. Семья спортсменов — Ричард и его сыновья. В итоге их реакция помогла мне укрепиться в своем решении. Может, я и сын Джейкоба и Даниэль Миллеров, но я Каллахан. Не из-за бейсбола, а потому, что они приняли меня в свою семью, а я их — в свое сердце.

— Ну, как ты? — интересуется Купер.

Конечно, он спрашивает совсем не о бейсболе. Я качаю головой.

— Не знаю.

— Может, она еще одумается.

— Вряд ли. — Я смотрю не на Купера, а на отцовский медальон и кручу его в пальцах. — У меня был шанс, и я его упустил.

— Она просто испугалась. Это не будет длиться вечно.

— Я люблю ее.

— Я знаю, — мягко произносит брат.

— Я думал… что она тоже меня любит. Что мы вместе навсегда, — смеясь, говорю я. Смех получается сдавленным, от него веет тоской и одиночеством. — Что сегодня она будет рядом.

— Мы рядом, — говорит Джеймс, заходя в комнату и садясь напротив меня.

— Если папина реакция будет хоть сколько-нибудь негативной, — произносит Иззи, опускаясь по другую сторону от меня, — я покажу ему научные исследования, у меня наготове отличная презентация. Я даже прифотошопила на твое фото фартук повара.

Я не понимаю, шутит она или говорит серьезно. В который раз покачав головой, я заключаю сестру в крепкие объятия и целую в макушку.

— Спасибо.

— А потом мы поговорим о Мие, — продолжает она. — Хотя она и не отвечает на мои звонки, со временем она придет в себя. Я умею быть убедительной.

— Она вчера звонила мне, — вдруг произносит Бекс. — Извинилась за свой побег.

Мгновение я молча смотрю на нее.

— Ты мне не говорила.

Она пожимает плечами.

— Думаю, это Пенни дала ей мой номер. Мне она показалась очень милой девушкой, Себ. Мне жаль, что у вас ничего не вышло.

— Да, — произносит Сандра, обращаясь к Ричарду, когда они вдвоем входят в комнату. — О, иди сюда, малыш!

Киви, судя по всему принявший Ричарда за некое божество, со всех ног несется к ним.

Сандра крепко меня обнимает и целует в щеку, и меня окутывает приятный аромат перечной мяты.

— О чем ты хотел с нами поговорить? Это как-то связано с Мией?

— Нет, — отвечаю я, делая глубокий вдох. — Это насчет… бейсбола.

— Тебя снова преследовали эти наглые папарацци? — тут же гневно спрашивает Ричард. Киви забирается ему на колени и самозабвенно грызет пуговицы на его рубашке. Получив мягкий выговор, щенок бросает на него возмущенный взгляд, но все же успокаивается.

Я снова глубоко вдыхаю. Видимо, чтобы довести этот разговор до конца, мне придется выполнить целое дыхательное упражнение.

— Нет.

— Тогда, может, о неудаче вашей команды с турниром? Это обидно, но такое случается, и это нормально, — говорит Ричард. — Ты отлично показал себя в этом сезоне, и я точно знаю, что ты вложил в игру всю душу.

— Милый, — произносит Сандра, — может, все-таки дашь ему сказать?

Я выпрямляю спину. Купер, поймав мой взгляд, ободряюще кивает.

У меня получится.

— Я решил бросить бейсбол, — быстро говорю я. — И собираюсь отказаться от участия в драфте.

Сандра потрясенно распахивает глаза. Руки Ричарда опускаются на подлокотники.

— Я собираюсь окончить МакКи на семестр раньше, — продолжаю я. Начать говорить было сложнее всего, теперь же слова будто льются из меня сами собой. Я не отвожу взгляда от глубоких голубых глаз Ричарда — таких же, как у моих братьев и сестры, и стараюсь не замечать, как бешено колотится сердце. — Такая возможность есть, я узнавал. Я хочу использовать родительское наследство, чтобы какое-то время попутешествовать, изучить разные кухни, погрузиться в кулинарную индустрию и построить карьеру. Чтобы стать шеф-поваром.

— Шеф-поваром, — повторяет Ричард.

— Я горю этим, — добавляю я, прежде чем он успевает сказать еще хоть слово. — У меня есть способности и чутье. Я понял, что, несмотря на любовь к бейсболу, а я его действительно люблю, мне не хотелось бы превращать его в свою профессию. И неважно, что этого хотел мой отец, что у меня есть талант, что… что и ты, и Джеймс, и Купер — вы все профессиональные спортсмены.

Ричард откидывается на спинку кресла и, сдвинув брови, обдумывает мои слова.

— Это имеет какое-то отношение к Мие?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Ну, то есть благодаря ей я осознал, чего на самом деле хочу, но принял это решение вовсе не из-за нее. И не из-за кого-то еще — оно целиком и полностью мое.

— И ты все обдумал? — спрашивает он. — Обдумал как следует? Потому что, бросая бейсбол, ты от многого отказываешься, сынок.

— Я знаю, отец хотел, чтобы я стал профессиональным бейсболистом, — говорю я. — Я очень благодарен, что вы… что вы дали мне возможность играть. Но все же я хочу быть поваром.

И пусть в этом будущем не будет Мии, я все равно желаю для себя лишь его. Уж лучше тесная ресторанная кухонька, чем огромное бейсбольное поле. Так я получу шанс стать тем, кем хочу, никуда не торопясь и не пере­живая, что не соответствую чьей-то репутации.

Сандра смотрит на мужа сияющими глазами.

— Даниэль была бы так рада! — говорит она. — Она ведь так любила готовить.

— Это уж точно, — соглашается Ричард, устремив взгляд вдаль. — Помнишь, как Джейк удивил ее огромной индейкой на День благодарения?

Та смеется.

— Она так переживала, что мясо не успеет разморозиться.

— Это была лучшая индейка, что я ел в своей жизни, — произносит он, вытирая глаза. — О Себастьян, ты так на них похож.

Мои глаза наполняются слезами. Я позволяю им литься по щекам и не пытаюсь вытереть. Джеймс успокаивающе поглаживает меня по спине.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос надламывается. — Так вы… вы не против?

— Не припомню, чтобы ты спрашивал нашего разрешения, — с легкой сухостью в голосе произносит Ричард. — Но, конечно, мы не против.

— Просто… отец так хотел, чтобы я стал бейсбо­листом.

— Он хотел лишь одного — чтобы ты был счастлив, — произносит Сандра. — И мы хотим того же.

— Родители гордились бы тобой, — говорит Ричард, обнимая меня. Его объятия такие крепкие и обнадеживающие, что на какое-то время я позволяю себе расслабиться и просто наслаждаюсь ими, уткнувшись ему в шею. — Джейк бы чертовски тобой гордился. Ты вырос отличным парнем, Себастьян.

В детстве я, не думая, променял бы все объятия Ричарда на всего одну встречу с папой — пусть даже на пару мгновений. Но теперь я на это больше не готов. Мне хочется как следует насладиться этим моментом рядом с ним — человеком, заменившим мне отца.

Мия была права. Мне повезло иметь не одну, а целых две замечательных семьи.

— А ты? — шепчу я. — Я переживал, что… бросив бейсбол, перестану быть таким, как все Каллаханы. Я не хочу снова потерять семью.

— Ты мой сын, — говорит он, слегка отстранившись и встретившись со мной взглядом. Его голос звучит как никогда серьезно. — И останешься им вне зависимости от того, чему решишь посвятить свою жизнь.

— Мы ведь любим тебя не за твои успехи в бейсболе, — с улыбкой произносит Сандра. По ее щеке скатывается слеза. — Конечно, твои родители — Джейк и Даниэль, но и мы тоже.

Слова, которыми мне сейчас хочется их назвать, — не «Ричард» и не «Сандра». Я хочу сказать их уже много лет — вот только постоянно сдерживаю это желание. Постоянно нахожу причину сохранять дистанцию.

Но сегодня это закончится.

Они моя семья. Я Каллахан.

Я сын своего отца и своей матери, но еще я сын Сандры и Ричарда.

Я смотрю на свою семью — свою семью — и ощущаю такую всепоглощающую любовь, что почти забываю об отсутствии среди них еще одного важного человека. Мия упорхнула от меня, точно сказочный сон, и уже не вернется.

— Спасибо. Мама. Папа.

Так непривычно с короткими волосами.

Я, гримасничая, смотрюсь в висящее над раковиной зеркало. Может, собрать их в хвост? Теперь, когда мои волосы стали короче примерно на пятнадцать сантиметров, их намного труднее заправить за уши, а я ведь не хочу, чтобы они лезли мне в лицо, пока я буду выступать.

Прямо сейчас Себастьян в последний раз выходит на бейсбольное поле.

Я же собираюсь отправиться в аудиторию, где должна состояться конференция.

Если не принимать в расчет мою прическу, то выгляжу я неплохо: на мне черные обтягивающие брюки-слаксы, лоферы, светло-голубая рубашка и черный пиджак. Образ дополняют мои любимые серьги-обручи и подвеска: сегодня они служат для меня своеобразным талисманом. Я вот-вот вой­ду в комнату, полную известных ученых — в основном мужчин. Я заранее постаралась подобрать одежду так, чтобы меня восприняли всерьез. Поправив сережку, я делаю глубокий вдох.

Даже если бы мы с Себастьяном не расстались, я бы все равно не смогла прийти на сегодняшнюю игру. Он бы не допустил, чтобы я отказалась от посещения такой важной конференции, а я, говоря откровенно, и не предложила бы. Явись он послушать мое выступление вместо участия в матче, это был бы лишь очередной компромисс, на который ему пришлось бы пойти ради меня.

При мысли об этом я каждый раз чувствую такую боль, как если бы мне в грудь всадили тупой ржавый кинжал.

Наши звезды не сошлись.

Мы с ним даже не в одной галактике.

— Мия! — зовет Элис, распахивая дверь. — Да где, черт возьми… А, вот ты где. Отлично. Сколько можно здесь сидеть? Ты опаздываешь.

Я поправляю пиджак и поднимаю взгляд. На ней сегодня строгое платье и балетки на плоской подошве. С нашей последней встречи она явно сходила в парикмахерскую.

— Привет, Элис!

— Мне до сих пор не верится, что Беатрис доверила тебе выступить с таким важным докладом, — говорит она, даже не пытаясь скрыть переполняющую ее зависть. — Об этом следовало бы рассказывать тому, кто действительно разбирается в теме исследования.

— Она уже давно это решила.

— К­акая-то старшекурсница! Я пишу об этом диссертацию! А ты едва понимаешь, о чем говоришь!

— Удачно защититься, — бурчу я себе под нос, пытаясь протиснуться мимо нее к выходу из туалета.

Элис делает шаг в сторону, загораживая проход.

— Прошу прощения?

Я могла бы сделать вид, что эти слова были искренними, но… последние несколько недель она совершенно не помогала мне в работе и только и делала, что срывалась из-за своей неуверенности в себе. И все это время я терпела ее издевки, чтобы не портить отношения. Она может думать обо мне что угодно, но я честно заслужила право выступить с этим докладом. Я и так невероятно нервничаю, да к тому же страдаю из-за разбитого сердца, и втаптывать себя в грязь не позволю. С меня хватит. Только не сегодня.

Все это время я старалась не выпускать свои коготки, но сейчас… Элис выбрала не лучший день, чтобы окончательно вывести меня из себя.

— Я сказала: удачно защититься. Надеюсь, ты помнишь, что я переписала за тебя половину кода?

Ее лицо вспыхивает.

— Не говори глупостей!

— Ты отлично знаешь, что это правда. — Я подхожу на шаг ближе. — Ты действительно очень умна, Элис, но только не в практических вопросах. Я пыталась помочь тебе, а ты не захотела работать вместе.

— Я не просила Беатрис, чтобы она навязывала тебя мне в помощницы.

— Взгляни на собравшихся там людей, — говорю я. — Почти все из них — мужчины. Все это время мы могли бы поддерживать друг друга, ведь в нашей сфере женщин совсем немного. Однако вместо этого ты предпочла обращаться со мной так, будто я непроходимая тупица. Но я исправила все недочеты в программе, и теперь следующая статья профессора Санторо будет еще полнее, как и твоя диссертация. Я заслуживаю выступить с этим докладом.

Элис краснеет еще сильнее, открывая и закрывая рот, прежде чем снова обрести дар речи.

— Если ты облажаешься, это напрямую отразится на мне, — наконец произносит она.

Я иду прямо на нее и берусь за дверную ручку.

— Тогда тебе очень повезло, что я держу все под полным контролем.

Сказав это, я выхожу в коридор: спорить дальше мне совершенно не хочется. Я сворачиваю в какой-то кабинет и смотрю на часы.

Я должна быть в аудитории через десять минут.

Роберт Мэйер наверняка будет в самом первом ряду с вопросами наготове. Перед выступлением я предусмотрительно изучила видеозаписи конференций с его участием: слушая отчеты об исследованиях, он всегда держит в руках блокнот, в который записывает все возникающие замечания. Иногда он прерывает доклад­чика, чтобы задать вопрос, требуя привести больше статистических и аналитических данных. Если мне удастся попасть в его программу обмена, я должна буду работать усерднее, чем когда-либо в своей жизни.

При мысли об этом я испытываю одновременно радость и беспокойство.

Помимо Пенни, которая настояла на том, чтобы прийти на мое выступление (хотя я сказала ей, что не буду возражать, если она предпочтет игру Себастьяна), поддержать меня во время чтения доклада будет некому. После барбекю мы с родными больше так и не разговаривали. Я понимаю, рано или поздно мне придется проглотить эту обиду: чем больше проходит времени, тем больше боли мне это причиняет. И все же в глубине души я лелею надежду, что Джана извинится первой. Говоря еще более откровенно, мне бы очень хотелось, чтобы вместо игнорирования и осуждения родители внимательно меня выслушали.

Мой телефон вибрирует от сообщений в общем чате.

Я завязываю шнурки на двой­ной узел и прячу их внутрь бутс. Носки, пояс, форменная футболка, отцовский медальон на шее, бейсболка, солнечные очки — я надеваю свою спортивную форму в последний раз. Нарисовав по толстой черной полосе на каждой своей щеке, я проделываю то же самое с лицом Рафаэля.

Сегодня в раздевалке намного тише, чем обычно. Несмотря на то что мы выиграли предыдущие два матча и никому не хочется прерывать победную серию поражением, особенного воодушевления никто не испытывает, ведь, как бы здорово мы ни сыграли, в турнир нам уже не попасть. Сегодня я закончу свою бейсбольную карьеру. В последний раз выбегу на поле под крики болельщиков. В последний раз встану на позицию бьющего. В последний раз в компании верных товарищей покину стадион.

И я спокоен. Этим утром мое заявление оказалось на столе у комиссара, так что к концу игры Зои уже опуб­ликует сенсационную новость. Она по-прежнему хочет провести видеоинтервью с моим участием, но я планирую отказаться. Все, что было нужно, я уже сказал в заявлении, и больше никаких комментариев давать не обязан.

Кто знает, возможно, однажды те, кто болел за меня, пока я был бейсболистом, будут восхищаться моими кулинарными подвигами.

В Нью-Йорке стоит невероятно теплый и безоблачный день, в какие обычно проходят бейсбольные матчи в фильмах. Моя семья уже сидит на трибуне напротив домашней базы, приготовившись смотреть игру. Даже если сегодня я не отобью ни один из четырех мячей, меня это не расстроит, ведь я буду знать, что, как и всегда, выложился на полную.

Жаль только, что среди зрителей нет Мии.

Я смотрю на часы. Сейчас она, скорее всего, занята последними приготовлениями к выступлению. Надеюсь, не слишком нервничает. Уверен, ее доклад ждет настоящий успех. День за днем я наблюдал, как усердно она занималась. Незадолго до нашего разрыва она даже перестала спать по ночам — сидела за кухонным столом, окутанная голубым светом экрана ноутбука, пока я готовил.

Сегодняшний день станет финалом моей карьеры и началом ее. Я лишь надеюсь, что родные Мии сдержали слово и действительно приехали поддержать ее.

— Готов? — тихо спрашивает Хантер.

Из всей команды лишь ему и тренеру Мартину известно, какую новость таит сегодняшний день.

Я поправляю бейсболку.

— Чувствую себя просто отлично. Никаких сожалений.

— Это самое главное, — говорит он, хлопая меня по спине. — Я буду скучать по тебе в следующем сезоне.

— Только не забывай держать меня в курсе.

— Ты все равно собираешься ехать в Европу? Даже без… Ну, ты понял.

Я киваю.

— Начну оттуда. Посмотрим, куда это приведет меня.

— Обязательно заведи блог о еде в «Инстаграме»^◊ или типа того.

Я фыркаю.

— Как не любил внимания, так и не люблю.

— Себастьян! — зовет меня тренер Мартин из другого конца раздевалки. — Если хочешь что-то сказать товарищам, то сейчас самое время.

Я протискиваюсь мимо ребят, большинство из которых благодаря этому объявлению теперь с интересом смотрят на меня, и встаю рядом с тренером у двери. Пару дней назад, когда я сообщил ему о своем решении, он долго молчал — даже дольше, чем отец, — а потом обнял меня и сказал, что желает удачи. Теперь же он с широкой улыбкой хлопает меня по спине, как бы давая понять, что предоставляет мне шанс сообщить новость команде до того, как они узнают о моем решении из статьи Зои.

Я делаю глубокий вдох. Наша раздевалка, оформленная в глубоком сливовом цвете и отделанная де­ревом, всегда была для меня чем-то вроде островка безопасности. Такие же воспоминания сохранились у меня и о раздевалке «Редс», в которой я в детстве бывал с отцом. Помню, я был до невозможности счастлив, что мне позволено там находиться. Когда я проявлял чрезмерный интерес к чужим шкафчикам, отец усаживал меня на плечи и щекотал до тех пор, пока мы оба не начинали задыхаться от смеха.

Я снимаю бейсболку и, пригладив ладонью волосы, прочищаю горло.

— Последняя игра сезона, — произношу я.

Ребята, не переставая перешептываться, один за другим кивают. Мое сердце сжимается от переполняющей меня любви. Я буду скучать по каждому из них — даже по таким занозам в заднице, как Оззи. Решив уйти из бейсбола, я также отказался и от тренировок, от матчей на своем и чужом поле, от хлопков дверцами шкафчиков и сломанных от усердия бит — а еще от забавных песен и сложных рукопожатий, которыми мы обычно празднуем победу.

— Она последняя и для меня. — Я нахожу взглядом глаза Хантера и Рафаэля — они улыбаются и показывают мне большие пальцы. — Я отказался от участия в драфте и собираюсь выпуститься из МакКи на семестр раньше, так что сегодня я официально выхожу на поле в последний раз.

Ребята начинают громко переговариваться, обсуждая эту новость.

Тренер поднимает руку, и гул голосов постепенно стихает.

— Дайте ему закончить.

— Я хочу поблагодарить всех вас, — говорю я. — Спасибо, что были моей командой, о какой можно только мечтать. И спасибо вам, тренер Мартин, за вашу поддержку и мастерство. Я рад, что играл с вами плечом к плечу, и мне жаль оставлять вас, но такого уж будущего я для себя хочу.

— Расскажи им, чем ты собрался заниматься! — выкрикивает Хантер.

Я с улыбкой качаю головой.

— Может, после игры. Ну что, выйдем на поле и порвем этих слабаков к чертовой матери? Давайте закончим сезон победителями. Да, в этот раз мы не попали в плей-офф, но следующий сезон начнется уже совсем скоро. Я, может, и собираюсь повесить перчатку на гвоздь, но это не значит, что я перестану быть Королем МакКи.

— Давайте вместе! — кричит Рафаэль. — На счет три. Себ, начинай!

Все встают по центру комнаты, соединяя руки в подобие пирамиды. Я уже скучаю по этому, но так, как скучают по старому другу. Это одновременно и грустные, и радостные чувства. Ты грустишь по тому, что могло бы быть, и радуешься из-за того, что было.

— Мне будет не хватать тебя в Главной лиге, Каллахан, — кивает стоящий напротив меня Оззи.

Я киваю в ответ.

— Удачи тебе, братишка! Хочу в день драфта услышать твое имя.

И я в последний раз запускаю для команды обратный отсчет: «Три, два, один — вперед!»

Еще никогда в жизни я не была так рада наконец завершить презентацию.

После дискуссии я спускаюсь со сцены на настолько ватных ногах, что даже не уверена, смогу ли дойти до выхода из аудитории. Мне удалось ответить на все вопросы, большинство из которых задал Роберт Мэйер. Готова поклясться, он спросил больше, чем все остальные слушатели вместе взятые. Тем не менее жаркие дебаты, которые спровоцировал мой доклад, — ничто в сравнении с тем, что все это видели мои родные.

Я изо всех сил старалась не смотреть на них, но это давалось мне с большим трудом. Я никак не могла начать игнорировать факт их присутствия и во время выступления чувствовала себя так, будто прямо на меня направлен прожектор.

Я едва успеваю выйти в коридор, как они гурьбой вываливаются вслед за мной, перекрикивая друг друга, точно стая чаек. Папа держит в руках перевязанный черной лентой букет цинний невероятного нежного оттенка. Первой ко мне подлетает Пенни и так крепко стискивает в объятиях, что я едва могу дышать. И я так же крепко стискиваю ее в ответ. Вот бы стоять, уткнувшись лицом в ее волосы, весь день — все что угодно, лишь бы отсрочить то, что произойдет, когда до меня доберется моя семья.

— Вау, — шепчет мне на ухо подруга. — Ты чертов гений, Мия.

Вместо ответа я захожусь не то смехом, не то рыданиями. На смену адреналину приходит смертельная усталость.

— Как… как они узнали? Что тут происходит?

— Мия, — раздается за моей спиной голос матери. — Что ты сотворила со своими волосами?

— По-моему, ей так намного лучше, — говорит бабушка. — Мне длинные волосы вообще не нравятся.

— Бабуля! — возмущенно восклицает Джана.

— Так она выглядит взрослее, — невозмутимо продолжает та. — Тебе очень идет, Мия.

Справившись с новой волной смеха, я наконец отпускаю Пенни.

— Это ты все устроила?

— Нет, — говорит она. — Это все…

Она вдруг обрывает фразу на полуслове и округляет глаза. К нам направляется Роберт Мэйер собственной персоной.

— Я его боюсь, — тихо шепчет подруга.

— Мисс Ди Анджело, — говорит он, протягивая мне руку. — Очень рад наконец-то познакомиться с молодой ученой, о которой так высоко отзывается Беатрис.

Я пожимаю его ладонь.

— Я тоже очень рада знакомству, сэр.

Мистер Мэйер — высокий худощавый мужчина с холодными, точно льдинки, глазами, аккуратно прилизанными волосами и едва уловимым акцентом. Несмотря на то что сейчас июль и на дворе стоит довольно теплый летний день, он одет в брюки-слаксы и свитер. Я от всей души надеюсь, что он не услышал Пенни. Он вовсе не страшный — просто очень серьезный.

Я оглядываюсь: мои родные стоят поодаль, благочестиво отвернувшись, но, что совершенно очевидно, прислушиваясь к каждому нашему слову.

— Как я понял, вас заинтересовала моя международная программа обмена, — говорит он.

— Да, сэр.

— В следующем году я планирую набрать десять человек, — продолжает мистер Мэйер. — Но лишь тех, кто покажется мне достаточно серьезным и проявит подлинный интерес к исследованию, а у вас всего этого, как я вижу, в избытке. Вы отлично подмечаете детали, которые другим могли бы показаться несущественными, — такие люди встречаются очень и очень нечасто.

С кружкой кофе в руке к нам подходит профессор Санторо. Она улыбается.

— Я вижу, вы уже познакомились.

— Да, — говорит Мэйер. — Я как раз говорил мисс Ди Анджело, что она может рассчитывать на место в моей программе. Конечно, если ей это интересно.

Я готова поклясться, что от этих слов мое сердце на секунду перестает биться.

— Вы это серьезно?

— Это очень необычная программа, но вы, думаю, и так уже все знаете. Исследование, которым мы займемся, как раз подходит под вашу сферу научных интересов, так что оно даже поможет вам положить начало вашей диссертации, — говорит он, приподнимая тонкую бровь. — Вы ведь планируете получать степень кандидата наук после окончания обучения, верно?

Я киваю.

— Конечно.

— Замечательно, — говорит он. — Что ж, прошу извинить меня, что помешал вашему разговору с родными. Скоро свяжусь с вами и сообщу детали.

— Пойдемте, я познакомлю вас с Элис Фарли, — произносит профессор Санторо, не переставая улыбаться. — Это одна из моих аспиранток, вы услышите ее доклад чуть позже.

Я молча таращусь на них до тех пор, пока они не исчезают за столом с прохладительными напитками. Пенни уже готовится снова заключить меня в объятия, но ее вдруг опережает Джана.

— Ми-Ми, — говорит она, — мне так жаль, что я была груба с тобой.

— О, — произношу я, — это…

— Это было ужасно некрасиво с моей стороны, — перебивает она, обхватывая мое лицо ладонями. В ее больших карих глазах стоят слезы. — Не знаю, как я могла сказать тебе все те ужасные вещи.

У меня голова идет кругом: сначала выступление, потом Роберт Мэйер и теперь это… Просто идеальный момент.

Почти идеальный.

— Джи-Джи, — говорю я, — не то чтобы я не рада вас здесь видеть, но как вы узнали? Как вы все об этом узнали?

На мгновение задержав руку на моей щеке, она делает шаг назад.

— Себастьян.

Его имя, слетевшее с ее губ, вызывает в моем сердце мучительную боль.

— Что?

— Он звонил нам, — поясняет мама, обнимая ме­ня. — Сколько примерно раз, милый?

— Не меньше десяти, — ворчливо произносит папа, целуя меня в макушку. — И еще приезжал поговорить лично.

— Дважды, — с ноткой сухости в голосе уточняет бабушка. — Хороший мальчик, но очень уж настой­чивый.

— Энтони никак не мог сегодня приехать, хотя и очень хотел, — говорит мама. — Они с Себастьяном вчера ходили куда-то вместе.

— Я не понимаю, — произношу я. — И что он вам сказал?

— Сказал, что мы обязательно должны послушать твое выступление, — объясняет Джана. — Что, увидев тебя в твоей стихии, мы обязательно поймем, насколько ты талантлива. И он оказался прав: ты была невероятна! Я едва узнавала тебя, пока ты стояла на сцене.

— Словом, он сказал нам правду, — с чувством говорит мама. Я не уверена, что когда-то видела в ее глазах такую любовь, какой они искрятся сейчас. — Показал твою работу и дал понять, как много она для тебя значит. И, милая, прости, что я так долго не хотела к тебе прислушиваться. Мне очень жаль, что я не воспринимала твои стремления всерьез.

Я чувствую себя героиней сказки, вдруг оказавшейся в какой-то чудесной стране, — даже такая версия происходящего звучит правдоподобнее, чем то, что сейчас происходит. Я хочу сказать что-то в ответ, но слова застревают у меня в горле, и я продолжаю молчать.

Себастьян убедил их приехать на мое выступление. Он нашел в себе силы помирить нас, закрыв глаза на личную неприязнь. Он осознал, как много они для меня значат и как сильно я в них нуждаюсь, и организовал эту встречу, несмотря на то что я причинила ему ужасную боль.

Мне становится так тоскливо.

Хоть я его и оттолкнула, он все равно пришел мне на помощь.

Мама убирает волосы с моего лица и, когда по моей щеке скатывается слезинка, ласково вытирает ее. Обручальное кольцо на ее пальце приятно холодит кожу.

— С этой прической ты и правда выглядишь совсем взрослой.

— Мы гордимся тобой, — говорит папа, вручая мне букет цинний. — Мария — наш личный маленький гений. Ну кто бы мог подумать, а?

— Она всегда отличалась от остальных, — соглашается бабушка.

Если это лучший комплимент, который мне суждено от нее услышать, — ну и пускай. Я не могу отвести взгляда от своих родителей. Глаза отца искрятся подлинной гордостью. Мама с любовью гладит меня по волосам, поправляет пиджак. Это не заставит меня забыть долгие годы споров, разногласий и непонимания, но я отваживаюсь надеяться, что сегодня начнется новая, намного более счастливая глава моей жизни. Я всегда высоко их ценила — даже когда наши отношения оставляли желать лучшего. Идея оборвать все связи с семьей кажется мне просто немыслимой, но возможность начать все с чистого листа, без капли лжи значит для меня намного больше, чем я когда-либо смогу выразить словами. Я раскидываю руки и крепко обнимаю родителей.

И все же, несмотря на всю любовь, которую я испытываю сейчас к своим родным, среди них кое-кого не хватает — того, чье появление обрадовало бы меня еще больше.

Он назвал меня своей семьей.

Я малодушно боялась позволить себе такую рос­кошь, но теперь наконец осознала, кто мы друг для друга на самом деле.

Семья.

— Мне нужно его увидеть, — шепчу я, отстраняясь.

Мама понимает, о чем я говорю, с полуслова.

— Я очень надеялась, что ты это скажешь. Такие мужчины, как он, на дороге не валяются.

Я делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться. Раз уж мы решили быть сегодня предельно откровенными, то мне следует рассказать еще кое о чем.

— Мам, — начинаю я, — во мне ничего не изменилось: ни мое восприятие себя, ни отношение к браку или материнству. И сейчас я прошу тебя меня выслушать. И на этот раз, пожалуйста, постарайся слушать внимательно.

Она, не отрываясь, смотрит мне в глаза.

— Я слушаю.

— Я не знаю, каким будет мое будущее. И все же сейчас я уверена, что в ближайшее время мои взгляды не изменятся. И я хочу… хочу знать, что вам этого достаточно. Без потенциального мужа и детей, а просто… меня одной.

Моя мама — моя замечательная, упрямая, вечно недовольная мама — вдруг издает вздох, подозрительно напоминающий всхлип. Я буквально замираю на месте, перестав даже дышать, но затем она кивает и кладет ладонь на сердце.

— Мне достаточно тебя, Мария. Такой, какая ты есть. — Она достает из сумочки носовой платок и осторожно вытирает им глаза. — И так было всегда, с тех самых пор, как я впервые взяла тебя на руки.

Умолкнув, она сжимает мою руку своими длинными красными, как вино, ногтями. Я чувствую ее любовь, и еще одна слезинка скатывается по моей щеке. Да уж, на стадионе я буду выглядеть просто ужасно.

— Прошу, скажи, что ты прямо сейчас отправишься к этому мальчику, — просит мама.

Я перевожу взгляд на Пенни.

— Игра еще идет?

Подруга тут же достает телефон.

— Купер держит меня в курсе событий, — объясняет она. — Да, идет восьмой иннинг.

— К девятому ты будешь на месте, — обещает папа.

Сегодня на оставленном для меня билете нет никакого забавного прозвища — лишь выведенное неровным почерком Себастьяна «Мия Ди Анджело». Коснувшись в знак приветствия козырька бейсболки и внимательно изучив билет, Билли пропускает меня на стадион — Пенни несется следом.

Мы взлетаем по лестнице на главную трибуну. Для последней игры сезона там слишком многолюдно — настолько, что мне совершенно не видно, кто сейчас бьет по мячу. Я отыскиваю взглядом табло, сияющее неоновым светом, точно маяк.

Идет конец девятого иннинга. Команда МакКи выигрывает со счетом 5:3.

Я бросаюсь бежать.

Это не какое-то взвешенное решение или даже мимолетная мысль, а острое необъяснимое чувство, заставляющее меня двигаться вперед. Я чуть не сбиваю с ног парочку влюбленных, но все же успеваю вовремя отскочить, а затем едва не задеваю мужчину в возрасте. Тот сыплет мне вслед проклятиями, но я не придаю этому никакого значения. Пенни зовет меня, но я не оборачиваюсь.

Я подбегаю к сеточному ограждению прямо напротив домашней базы и, перепрыгнув через него, плюхаюсь в грязь. На солнце оказывается невероятно жарко: по небу не проплывает ни облачка. Я отдаленно слышу крики зрителей, постепенно осознающих, что произошло, но не оставляю никому ни единого шанса помешать мне: быстро сняв обувь, я переступаю на газон и дальше бегу босиком.

Хулио удивленно таращит на меня глаза.

Рафаэль присвистывает.

Судья кричит, чтобы я ушла с поля, но я даже не поворачиваю головы в его сторону и совершенно точно не собираюсь выполнять его требование.

Меня не волнует абсолютно никто — лишь парень, смотрящий на меня в левой части поля.

Мой парень. Моя любовь. Мое будущее.

Я подбегаю к нему и прыгаю прямо в его объятия — он ловит меня, отступая на пару шагов. Его перчатка падает на землю вместе с бейсболкой. Я снимаю с него очки и, обхватив его лицо обеими руками, целую, стараясь вложить в этот поцелуй все свои чувства до одного. Его губы отдают гигиенической помадой и по́том — мое самое любимое сочетание на свете, а кожа теплая от долгого пребывания на солнце. Мгновение — которого оказывается достаточно, чтобы меня окатило волной паники, — он стоит неподвижно, а потом вдруг зарывается руками в мои волосы и изо всех сил целует в ответ. Кажется, в этот момент моя душа исцеляется.

Я не готова больше жить ни одного дня без его поцелуев.

Ни одного.

— Прости, — выдыхаю я. — Прошу, прости меня за все.

— Не извиняйся, — шепчет он.

— Нет. Я оставила тебя. Испугалась. — Я беру его за подбородок и, измазываясь в его боевом раскрасе, снова целую. — Но я люблю тебя, Себастьян Каллахан. Люблю — и больше никогда не отпущу. Ты поедешь со мной в Европу?

Его зеленые глаза расширяются. Он заправляет мне волосы за уши и улыбается ослепительно прекрасной улыбкой.

— Ты получила место в программе?

Не в силах больше говорить, я киваю. Он снова заключает меня в объятия и кружит.

— Да, Ди Анджело, черт возьми! Я так тобой горжусь!

— Я хочу, чтобы ты был рядом, — говорю я сквозь смех. — Начни свое знакомство с кулинарией в Швейцарии. Прошу.

— Каллахан! — кричит кто-то. — Заканчивай уже, чувак!

— Моя девушка попала в чертовски крутую международную программу обмена! Дайте мне пару минут! — вопит он в ответ.

Себастьян берет мои ладони в свои и крепко сжимает.

— С удовольствием. Можешь начать планировать хоть сейчас. А знаешь почему?

Я улыбаюсь. Мне так жарко, что кажется, я вот-вот загорюсь.

— Почему?

— Потому что я тоже люблю тебя. — Он снова целует меня. — И, к твоему сведению, у меня такое чувство, будто так было всегда.

— Теперь я это поняла. — Я вытираю глаза и улыбаюсь. У меня дрожат губы, но я не обращаю на это внимания. — Теперь я знаю, что ты вкладываешь в эти слова.

— Люблю больше, чем кого-либо еще, мой ангел. — Себастьян наклоняется вперед и легонько тянет меня за волосы. — Кстати, ты ведь знаешь, что на нас сейчас пялится целый стадион?

— Еще бы. — Я прикусываю губу и улыбаюсь. — Теперь мне, наверное, пожизненно запретят сюда приходить. Хорошо, что это твоя последняя игра.

Он разражается хохотом.

— Узнаю́ свою девочку.

Он поднимает перчатку и бейсболку, а затем берет меня на руки. Я обвиваю его шею руками, когда он несет меня к выходу с поля. Так нелепо: мои щеки не пере­стают пылать, но в то же время отстраниться и пойти своими ногами мне совсем не хочется. Пусть все знают, что я его.

— Ты же помнишь, что игра еще не окончена? — Я кидаю быстрый взгляд на табло. — Еще два броска.

— Рано или поздно им все равно пришлось бы играть без меня, — говорит Себастьян, прижимая меня крепче. — Лучше расскажи мне про конференцию. И про свою новую стрижку. Выглядишь, кстати, просто потрясающе.

— Я все еще не могу поверить, что ты уговорил родителей приехать послушать мой доклад.

— Они любят тебя. — Он на секунду останавливается и пронзает меня серьезным взглядом. — Прости, что предлагал тебе оборвать с ними связи. Я знаю, как много они для тебя значат, поэтому решил, что они обязательно должны увидеть, насколько ты прекрасна в своей стихии. Они все там были?

— Кроме Энтони. Он, кажется, не смог вырваться с работы. Но остальные все. Даже бабуля.

Себастьян целует меня в лоб.

— Милейшая женщина.

— Жаль прерывать ваш марафон любви, — кричит через поле Рафаэль, — но мы игру продолжать будем или как?

Себастьян не отвечает, продолжая молча двигаться к выходу с площадки. Дойдя до скамьи запасных, он бросает свою перчатку сидящему там пареньку.

— В следующем сезоне ты займешь мое место, ведь так? Так иди и попробуй себя в игре прямо сейчас — чего ждать?

После этих слов он, по-прежнему держа меня на ру­ках, направляется в раздевалку.

У своего шкафчика он наконец опускает меня. Я сажусь на лавку и с любопытством осматриваюсь — все же здесь он хранил свои вещи с самого первого года в МакКи. Шкафчик идеально отражает его характер: такой же опрятный и организованный, как и сам Себастьян. На дверце, мягко переливаясь в приглушенном свете, поблескивают латунные цифры — 17.

— Парни уже скоро вернутся, так что у нас всего пара минут, — говорит он, проводя рукой по волосам, а затем опускается передо мной на колени. Я убираю медальон его отца ему за пазуху. — Я просто хотел немного побыть с тобой наедине. Когда игра закончится, нас окружит моя семья.

— И моя, — добавляю я, играя с непослушными локонами его волос. Сейчас они намного длиннее, чем ко­гда я первый раз осталась у него на ночь, и слегка зави­ваются по краям от высокой влажности. По его лицу катится пот. Я нежно вытираю соленые капельки кончиками пальцев. — Это они так быстро привезли меня сюда.

— Ну, тогда нам стоит поужинать где-нибудь всем вместе.

— О боже.

— Я серьезно. Будет здорово.

— Папа будет в восторге от встречи с Джеймсом.

— Он всегда рад своим фанатам, пока ему не покажется, что они каким-то образом расстраивают Бекс, — вздыхает Себастьян. — Когда ее беременность станет очевидно заметной, он превратится в настоящего параноика. Я уже слышу его ворчание.

— Себастьян?

— Да, любовь моя?

Я толкаю его в плечо. Он смеется.

— Ненавижу тебя.

— Нет, это неправда. — Он нежно касается своими губами моих. — Нисколько.

Я улыбаюсь. Мне ужасно не хочется переходить от этих игривых поддразниваний на серьезные темы, но я должна еще раз убедиться, что мы поняли друг друга правильно. Все, что он сейчас сказал, пришлось мне по душе, как и его идея поговорить с моими родными. Но все же я смогу окончательно убедиться в том, что это навсегда, лишь когда мы избавимся от недосказанности.

— Я знаю, ты сказал, что уверен, но прошу, подумай об этом еще раз. Ты точно уверен? Насчет детей и всего остального?

Он опускает свою ладонь мне на колено и слегка сжимает его.

— Ты моя путеводная звезда, Мия, мой ангел.

У меня перехватывает дыхание.

— Себастьян…

— Вчера я прочитал о ней статью и теперь не могу перестать думать об этом. И знаешь, у меня нет лучших слов, чтобы описать мои чувства к тебе. — Он касается моей щеки тыльной стороной ладони. — Не имеет значения, где я буду и чем стану заниматься, мне хочется, чтобы ты была рядом — как равный партнер. Большего я и не жду. Мне неважно, поженимся ли мы, станем ли родителями, поселимся где-то в одном месте или отправимся путешествовать по миру… Я хочу идти по жизни вместе с тобой, и поездка в Швейцарию станет лишь началом. Я прекрасно понимаю, что все это только слова, поэтому хочу подарить тебе одну вещь, которая послужит их доказательством.

Я прищуриваюсь.

— Что за вещь?

— Это не то, о чем ты, возможно, думаешь. И вероятно, никогда им не станет. Вот и все, что я хочу сказать. — Себастьян тянется к шкафчику за моей спиной, а затем достает из него черную бархатную коробочку. — Но все же мне было бы очень приятно, если бы ты иногда его надевала.

Я открываю подарок.

Внутри на мягкой подушечке лежит медальон в виде звезды, усыпанной маленькими бриллиантами, на золотой цепочке.

— Ого. — Я достаю украшение из футляра, любуясь его блеском. Как бы я ни любила свою нынешнюю цепочку, я понимаю, что, надев подарок Себастьяна, снимать его уже не захочу. Этот медальон довольно небольшой и совсем не броский — словом, просто идеальный.

— Еще один подарок?

Себастьян пожимает плечами.

— И уж точно не последний.

— Он чудесный, — говорю я, нежно целуя его в щеку. — Спасибо.

— Можно я надену его тебе?

— Я бы очень этого хотела.

Себастьян бережно берет с моей ладони подвеску. Когда я поворачиваюсь к нему полубоком, он перекладывает мои волосы на одну сторону и застегивает цепочку. Я целую его в губы.

Спустя несколько минут наш поцелуй прерывают ввалившиеся в раздевалку товарищи Себастьяна.

— Надеюсь, мы вам не помешали? — многозначительно интересуется Хантер.

Я наконец отрываюсь от таких сладких любимых губ.

— Ты о чем? Мы всего лишь тихонько праздновали здесь вашу победу.

— А скоро будет гаспачо? — спрашивает Иззи. — Мы уже буквально доедаем сырную тарелку.

Я надеваю варежки-прихватки.

— Сейчас, только достану из духовки жаркое. Свинина должна немного постоять, чтобы соки рециркулировали.

Иззи морщит носик.

— Соки?

Я достаю из духовки блюдо с жарким и ставлю его на плиту. Запеченная свиная корейка выглядит и пахнет просто восхитительно: аппетитная золотистая корочка с ароматной приправой из чеснока и розмарина, капельки сока на картофеле. В сочетании с острым салатом из руколы, персиками и кусочками миндаля это будет невероятно вкусно.

— Да там и было-то всего ничего.

— Неправда. Семь разных видов сыра — это, по-твоему, «ничего»?

— Я хотел предоставить вам возможность выбора, — говорю я, измеряя специальным градусником температуру мяса. — А напитки вам как?

Иззи показывает мне свой полупустой бокал.

— Если ты собираешься сделать еще, то я от добавки точно не откажусь. А что, ты говоришь, это за коктейль? Тут есть бурбон?

— Ага, Мия его обожает. Это лимонад с добавлением черничного бурбона и сиропом из тростникового сахара.

— Милый, — зовет мама, — тебе помочь разлить по тарелкам гаспачо?

Зайдя в кухню, она целует меня в щеку. Я провел на кухне весь день, и теперь на моей одежде красуются пятна от еды и пота. Она же в своем розовом сарафане выглядит просто замечательно, в ушах поблескивают сережки — очередной знак папиной любви.

— У тебя тут потрясающе пахнет.

— Спасибо. — Я рассматриваю еду передо мной: салат готов; картофель и жаркое, как только они настоятся, я выложу в красивое блюдо; пиалы холодного кабачкового супа со сметаной и кинзой выглядят просто идеально. Клубничный торт-мороженое дожидается в морозилке.

— Да, можете пока отнести суп, а я сделаю еще один кувшин коктейля, и жаркое как раз настоится. Мы подадим его вместе с салатом.

— Есть, сэр! — отзывается Иззи.

Она берет в руки две тарелки супа и выходит во двор. Я с нежностью смотрю ей вслед.

— Кажется, у нее кто-то появился, — говорит мама.

Я поворачиваюсь к морозилке, чтобы достать лед, и от этих слов едва ли не поскальзываюсь.

— Парень?

— Она весь день с кем-то хихикает по телефону.

— А, ну это здорово, — говорю я, мысленно перебирая варианты. Никого особенного сестра при мне не упоминала, но, учитывая, что этим летом она ездила на практику в бескрайний Нью-Йорк, это может быть кто угодно.

Мама смеется.

— Когда я сказала то же самое Джеймсу, он ужасно надулся.

— Она ведь наша младшая сестра. Это очень серьезный вопрос.

Мама мягко берет меня за руку повыше локтя.

— Может, пойдешь переоденешься? А я пока приготовлю коктейль.

— Ты уверена?

— Мне это в радость. А ты иди к остальным: у них там во дворе очень весело.

— Как думаешь, Мия хорошо проводит время?

— Она пьет вкуснейшие коктейли, которые готовит для нее любимый человек, сидя на лужайке и болтая с лучшей подругой. Уверена, что она чувствует себя счастливее всех.

Я целую маму в щеку.

— Ладно, я быстро.

Я спешу в свою комнату. На выходные она будет для нас с Мией общей: она в первый раз приехала в гости к моим родителям и остается на ночь. Быстро надев рубашку с принтом из пальм и причесав волосы, я снова направляюсь вниз. За это короткое время мама уже успела приготовить полный кувшин коктейля.

— Может, подашь жаркое на улице? — спрашивает она. — Так ты сможешь наконец сесть и перестать суетиться. Ты ведь на ногах уже целый день.

Я выкладываю свинину и картофель на сервировочное блюдо.

— Да уж, с жарким пришлось повозиться.

— Я тут попробовала ложечку гаспачо, и он просто идеален, милый. У тебя настоящий талант. — Она выглядывает во двор, где собралась вся остальная семья. Стол накрыт в бело-голубых тонах и украшен букетом подсолнухов по центру: этим утром Иззи провозилась с оформлением целый час. Во главе стола сидит па­па с Киви на коленях и о чем-то увлеченно беседует с Джеймсом, Купером и Пенни. Бекс, Иззи и Мия хохочут над чем-то, глядя в телефон сестры.

Мама замечает, как я восхищенно смотрю на Мию.

— Она просто чудесна.

— Это точно. — Я поворачиваюсь к маме.

— Я так рада видеть тебя счастливым, — произносит она. — И совершенно очевидно, что счастливым делает тебя она.

Я выхожу во двор, не сводя глаз с Мии. Ее волосы до плеч уложены волнами, на шее красуется кулон в виде звезды, в ушах — те самые серьги-обручи. Она в белом сарафане, красиво оттеняющем загар. Позже мы, вероятно, поплаваем в бассейне, и я захочу ее. Пока же меня вполне устраивает сидеть рядом, опустив руку ей на колено. Увидев меня, она продолжает говорить с Бекс, но все же на секунду прерывается, чтобы быстро поцеловать в щеку.

Находиться здесь, в окружении всей семьи, для меня многое значит, но иметь возможность готовить для них — значит еще больше. Драфт состоялся несколько недель назад, и для меня это был самый обыкновенный день. Я, как обычно, отработал смену в «Везувии», затем приготовил ужин в компании Мии, а потом мы с ней, Пенни и Купером вместе посмотрели фильм. После этого мне позвонил отец, и мы, немного поговорив о бейсболе, обсудили подходящие мне кулинарные курсы. Я пока все еще не решил, чему посвящу следующий год в Европе, однако чем дольше я работаю в «Везувии», тем четче осознаю, что кулинария и впрямь мое истинное предназначение.

— С кем ты там переписываешься? — спрашиваю я у Иззи, делая глоток из своего бокала.

— Ни с кем, — быстро говорит она, поспешно отрывая лицо от экрана.

— Да ну? — Я приподнимаю бровь.

Она усмехается.

— Поверь мне, этому лучше оставаться в секрете.

Я с вопросительным выражением лица поворачиваюсь к Мие, но если она что-то и знает, то рассказывать явно не хочет. Вместо этого она отправляет в рот ложку гаспачо, поглаживая под столом мое бедро. Я снова целую ее — просто потому, что могу позволить себе эту роскошь.

— Почему? — требовательно спрашиваю я у Иззи.

Та бросает быстрый взгляд на противоположную сторону стола и наклоняется ко мне.

— Купер, узнав об этом, в обморок упадет.

Прежде чем я успеваю что-либо ответить, папа громко кашляет, привлекая внимание.

— Предлагаю тост, — произносит он. — У всех налито?

Я поднимаю бокал. Он обводит присутствующих взглядом, в конце на секунду задерживая его на мне. Я выпрямляюсь.

— Я так рад видеть вас всех за этим столом, — говорит папа. — Моя прекрасная жена, дети и их любимые, на подходе малыш Джеймса и Бекс. Покупая этот дом, мы с Сандрой мечтали однажды увидеть в его стенах именно это. И сегодня, когда наша мечта исполнилась, мы испытываем огромное счастье. Настоящее всепоглощающее счастье.

Сандра с улыбкой смотрит на него.

— Для нас это важнее всего.

— И, Себастьян, спасибо тебе за этот ужин. Все выглядит просто невероятно.

Я заливаюсь румянцем.

— Спасибо, пап.

— Можно я кое-что добавлю? — вдруг спрашивает Мия.

— Конечно, — отвечает папа.

— Я просто хотела сказать спасибо прежде всего тебе, Себастьян, — и всем вам. Спасибо за то, что так тепло приняли меня в свою семью. Я никогда не мечтала ни о чем подобном, но теперь, получив это, так благодарна.

Папа поднимает бокал.

— За нас!

Когда все поднимают бокалы вслед за папой, я смотрю на небо. Сейчас еще ранний вечер, и звезд пока совсем не видно, однако я замечаю серебристый кусочек луны. Над столом, мерцая, кружат светлячки.

Когда стемнеет, мы с Мией отправимся на пляж с ее старым телескопом и обязательно захватим с собой плед, чтобы остаться там на всю ночь.

И, лежа под звездами в объятиях моего ангела, я буду с наслаждением слушать, как она рассуждает о тайнах далеких вселенных.

15 января

Я сижу за столиком в «Старбаксе», теребя кулон в виде звезды в ожидании Себастьяна. Ранним утром даже в аэропорту имени Джона Ф. Кеннеди тихо.

Эта тишина совершенно не подходит под мое настроение. Нас ждет трудный долгий перелет, а я испытываю такой восторг, что мне хочется петь.

Я никогда не летала на самолете. Никогда не видела землю с высоты птичьего полета.

И это лишь начало новой жизни, в которую я, ко всему прочему, погружаюсь вместе с Себастьяном.

Бариста выдает наш заказ: холодный кофе на овсяном молоке для меня и большой латте для него.

— Спасибо.

— Вы же не собираетесь выпить оба этих кофе одна, верно? — Она перегибается через стойку и поправляет фартук. Я бы сказала, что она всего на пару лет старше меня. Ее гладкие черные волосы собраны в тугой пучок на затылке, а по лицу, точно брызги краски, рассыпаны веснушки. Она чем-то напоминает мне Пенни. Хотя мы еще даже не улетели, я уже скучаю по ней. Утешает лишь то, что они с Купером обещали навестить нас во время весенних каникул. — С кем путешествуете?

— С парнем. — Я делаю глоток. Мне не очень-то нужен кофеин в многочасовом перелете, но мускатный вкус напитка меня успокаивает. Надеюсь, я смогу найти где-то неподалеку от университета хорошую кофейню. На самом деле я согласна даже на нормальную кофейню, лишь бы больше не готовить все эти латте самой. — Он пошел за тако: хотим перекусить перед дорогой.

— Это здорово.

— Как вас зовут?

— Адия. А вас?

— Какое красивое имя. — Я делаю еще один глоток. — А меня Мия.

— Ваше тоже очень красивое. — Бариста берет в руки губку и принимается протирать столешницу. — Куда летите?

— В Швейцарию. Я еду учиться по программе обмена. По астрофизике.

— И ваш парень тоже?

— Это была бы полная катастрофа, — произносит подошедший с тако Себастьян. Он целует меня — нежно и буднично, но в то же время довольно властно, а потом, легко коснувшись пальцем моего подбородка, отстраняется. — Я перестал слушать учителя естество­знания классе этак в десятом.

Он в своем сером трико и толстовке с эмблемой МакКи, а на шее у него новый медальон — мой подарок на Рождество, который я вручила ему в самый сочельник, когда мы с триумфом обыграли его братьев и сестру в «Монополию». Медальон в форме компаса идеально подходит к моему, в виде звезды.

— И все же я не устану повторять, что кулинария — это тоже своего рода наука, — говорю я.

— Не-е, — с ухмылкой протягивает он, выдергивая из моей руки стаканчик со своим кофе. — Кулинария — это искусство. А вот выпечка — наука.

— Вы такая чудесная пара, — умиляется Адия.

— Да уж, мы — это что-то, — суховато говорю я.

— Спасибо, — в тот же самый момент произносит Себастьян.

Я закатываю глаза. Его улыбка становится шире. В другой раз я бы зарядила ему локтем в живот, но сейчас мне не хочется расплескать свой драгоценный кофе.

— Ей не всегда легко дается признание в своих чувствах ко мне, — драматичным голосом произносит Себастьян, картинно хватаясь за сердце. — Например, ее любимый способ намекнуть на секс — это сказать, что моя одежда смотрится «вполне приемлемо».

Не в силах дольше терпеть его выходки, я наступаю ему на ногу.

— Себастьян!

Его смех напоминает перезвон серебряных колокольчиков.

— Люблю тебя, мой ангел.

— Тебе очень повезло, что я тоже тебя люблю, — ворчу я.

— О, поверь, уж это-то я отлично знаю. — Он берет меня за руку. — А теперь, может, съедим тако, пока они не остыли?

— Удачи вам, — произносит Адия. — И мягкой посадки!

— Спасибо, — благодарю ее я. — А вам удачи в сражении с жаждущими кофеина зомби.

Смех Адии еще долго звучит нам вслед, пока мы направляемся по просторному холлу к нашему гейту. В большие окна тропинкой — как будто специально для нас — льется свет восходящего солнца.

— Как же я горжусь тобой, — вдруг произносит Себастьян.

— Из-за чего?

— Да из-за всего. — Хотя до нашего гейта еще довольно далеко, он останавливается и приподнимает мое лицо за подбородок. В его взгляде отражается такая серьезность, что у меня перехватывает дыхание. — Но конкретно сейчас… из-за того, что доверилась мне и согласилась отправиться в Швейцарию вместе.

Я встаю на цыпочки и целую его в губы, ощущая вкус эспрессо и аромат мяты. На мгновение я позволяю себе утонуть. Я безумно люблю вот такие медленные, чувственные поцелуи. Наверное, со временем я привыкну к ним, но пока не привыкла — и в глубине души надеюсь, что так будет продолжаться всегда.

Наконец я отстраняюсь, и он протягивает мне руку.

— Готова?

Я подаю ему свою, и мы, не сговариваясь, переплетаем пальцы. Во мне нет страха — только всепоглощающая любовь, тонкой нитью связывающая нас, точно мы две планеты, вращающиеся вокруг одного и того же Солнца.

Наши звезды сошлись.

Я улыбаюсь открытой, искренней улыбкой, предназначенной лишь очень небольшому кругу близких людей. Возглавляет этот список, конечно, Себастьян. И я знаю, что в эти мгновения он видит в моих глазах ответы на все вопросы, которые хотел бы задать. Он — мой, а я — его. Сегодняшнее приключение — лишь первое в цепочке событий, которыми будет наполнена наша полная страсти и веры в будущее жизнь. Жизнь, принадлежащая лишь нам двоим. Будущее, которое мы разделим друг с другом.

— Готова.

на одной странице:

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024