Работа над книгой велась в литературных резиденциях Дома творчества Переделкино и АСПИР

Художница Елизавета Корсакова

© Лебедева М.Н., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Рыбы тыкались беззубыми мордами, облепили со всех сторон. Одна, смелее и злее, пробовала ущипнуть. Пузырьки заменили звучащее слово – и рассыпалась рыбья броня.

Белея на границе между воздухом и волнами, она глотала попеременно и то и другое, кашляла, задыхалась. Рыбы прятались под корягами, смотрели недоумённо: что это тут происходит?

Сама будто рыба, выбравшись кое-как, плюхнувшись на песок, перекатилась с живота на спину и всё не могла надышаться. От носа до подбородка – сплошное пятно песка, тёмные чёрточки прядей прилипли ко лбу. Сверху, наверное, звёзды, сбоку, возможно, деревья, но всё расползается в пятна. Потом наконец ощутила озноб, и первая мысль была вот какой: холодно.

Холодно.

Далеко, за тысячу снов отсюда, Кира плотнее кутается в одеяло. Должно быть, полуночный ветер открыл вдруг окно. Одним глазом взглянув на будильник, она думает, что вставать ещё ох как нескоро, но снова уснуть не в силах: слишком колотится сердце и слишком уж холодно стало.

Далеко, за много километров отсюда, в последнюю минуту перед отправлением некто уверенно шагает в нутро поезда. Поспешно, в задумке – бесшумно, на деле – ойкнув, проехав лицом по свисающей с полки ступне (о, конечно, так было и надо!), едва не падает у окна. Пытается отдышаться, но втягивает лишь одуряющую духоту – и тут точно кто-то проводит замёрзшими пальцами по разгорячённой щеке. Сразу холодно.

История начинается отсюда.

Дано:

Два путника вышли навстречу друг другу.

Хотя, может, начало совсем и не здесь, путников больше или же меньше, чем два, и встречаться они не хотят (кто ж их спросит?).

Всё столь относительно, что временами при мысли об этом становится не по себе.

Лучший вид на этот город – если сесть на поезд Москва – Санкт-Петербург и уехать отсюда подальше.

Так часто думали те, кто остался.

Поэтому, погляди они хоть куда-то ещё, кроме как себе под ноги, то заметили бы существо, одной рукой обнимавшее клетку с большой белой птицей, а другой – толкавшее сумку на колёсиках.

Существо это, укутанное с головы до ног в мрачноватую слоистую одежду, нисколько о приезде не сожалело. По крайней мере, глядело бодро.

Всё на нём (или на ней) было каким-то грубым, тяжёлым, как если бы вещи предназначались для того, чтобы их владелец (владелица) хоть чем-то удерживался на земле.

Белая птица в клетке возилась, складывала поудобнее крылья. Нервная, не оправилась от унижения: что в мире нелепее птицы, едущей поездом?

От сумки отлетело колесо и, совершенно издевательски крутясь, укатилось в тамбур. Колесо, очевидно, разделяло мнение местных насчёт этого города, хотело в Москву или в Питер. Там зарплаты, культурная жизнь.

– Проклятье! – сказало существо, ступая на перрон.

Может, конечно, не именно так вот сказало, но в целом смысл был таков, чего придираться. По голосу стало понятно, что это всё же она и что лет ей не так уж и много.

Белая птица в клетке возмущённо забила крыльями.

У девушки, кстати говоря, было имя (вот так новость!). Что, конечно, не столь уж и важно, слова вечно сбивают всех с толку. У птицы вот имени не было, и та не особо комплексовала.

В общем, девушку звали Яся, птицу так и будем звать птицей. Статистически девушек несколько больше, чем птиц, что одновременно белы как снег, путешествуют поездом и будто бы понимают людскую речь.

Не запутаетесь.

– Кто это у тебя, не разберу… Сова? – спросил любопытный прохожий.

– Да[1].

Голос чуть хрипловат после сна, вдоль щеки шрамом тянется отпечаток одёжного шва: много часов провела, подложив под голову руку. Уходи, любопытный прохожий. Любопытствуй подальше отсюда.

– Ну, улыбнись, – не унимался тот, – чего серьёзная такая?

Ответом ему стала жуткая перекошенная гримаса – из тех, про которые детям талдычат «никогда так не делай, а то на всю жизнь останется». Незнакомец поспешил сделать вид, что не имеет к этому никакого отношения, и пошёл привязываться к кому-то ещё.

Яся осторожно втянула вокзальный воздух. Ощущался тот особый поездной запах, к которому примешивались нотки прогорклого масла из ларьков с жареными пирогами, и сырого асфальта, и сигаретного дыма, и помятых сонных пассажиров.

Воздух прилип, коконом опутал слоистую одежду.

Неясно, что ещё там эта девчонка унюхала, только стояла вот на перроне и дышала медленно и глубоко. Может, голодная, почуяла пироги?..

Белая птица, совершенно непохожая на сову, сидела тихо. Белая птица знала, что происходит.

Вернёмся к ним, когда хоть что-нибудь тут прояснится. Оставим пока что этих двоих – кому понравится быть менее осведомлённым, нежели птица. Нет, серьёзно, ни в какие ворота.

Это даже ведь не сова!

Из доступных сегодня миров – мир колготок, диванов и кресел.

Так себе выбор, если объективно, в любом-то раскладе выходит не очень, но вообще-то не зажралась. «Мир колготок» – отлично, вполне интересно, падают с потолка манекеновы рыжие ноги. «Мир диванов и кресел» не ждёт.

В любую из этих реальностей Кира бросилась бы без раздумий.

В маршрутке Кира на слух попыталась определить сторону, по которой станут передавать мелочь. Держать тёплые влажные деньги противно.

Чужое дыхание обдало шею.

Кира как могла отодвинулась.

Дорожные боги сегодня не снисходительны к Кире: монетки передают по обеим сторонам. Волей-неволей, а вовлечена.

Тычок в плечо.

Ай.

Пинок в спину.

Они прикасаются мягко только к телам детей и любовников – да, по правде, и то не всегда. Чужие тела им и вовсе враждебны: давай, поставь ногу – её тут истопчут, схвати рукой поручень – хрясь по костяшкам, по спине, по плечу, напоследок – добить. На, пакетом по голове. Внешне всё здорово напоминает центральную часть «Сада земных наслаждений».

До вот этой поездки Кира понятия не имела, что у неё столько тела, которое можно сжимать. Чей-то живот с силой давит на поясницу, и Кира тихонько, миллиметр за миллиметром, подаётся вперед, но живот разрастается ровно с той скоростью, с которой она пытается отодвигаться. Ладно хоть между ними как минимум парочка курток.

Сейчас начнётся.

Кто-то напомнил водителю, что он везёт не дрова. Тот возразил – ой, как грубо он им возразил, почему такой грубый водитель, – и ропот по рядам пошёл-побежал, будто бы и его передали, как недавно – оплату проезда.

Спицей зонта тычут в ногу.

Нужно выбрать что-то конкретное, чтобы смотреть на него. Справа от руля – монетки в прорезях губки. Эта губка в виде сердечка. Поролоновое сердечко подскакивало. Кирино – тоже.

– Проезд оплачиваем, четверо заходили!

До конца пути оставалось всего ничего, два мира и одна планета, но кого-то прижало дверью, и разразился скандал.

Приехали. Началось.

Будто кто-то выкрутил звук на максимальную громкость: непонятный – людской ли, звериный, пчелиный, всё нарастающий гул. На задних сиденьях заплакал ребёнок – Кира уцепилась за его плач, высокий, резкий.

Пожалуйста, малыш, не переставай реветь.

– Вы пять рублей недодали!

Тело становится отталкивающе-чужим, ненужной пустой оболочкой.

убирайтесь прочь убирайтесь это моё тело мои мысли это всё чувствую я

– На остановке просили остановить!

Плачь, маленький, плачь.

– Да успокойте ребёнка!

Громкость-яркость-контраст прибавили так, что больше уже не бывает. Контуры толкущихся рядом людей расплываются, границы фигур тают, слипаются в многорукую массу – и затягивают.

Воздуха не хватает. Кира порывисто дышит ртом.

Губка с выемками для монеток – нежно-зелёная, плотная, водитель ей даже не мылся, маленький островок среди кричащего, режущего цвета. Существуют лишь детский плач да поролоновое сердечко, но их поглощает воронка.

Стоп. Двери открываются.

Киру выплёскивает вместе с толпой. Это немного раньше, чем надо, но ничего больше не остаётся, и, ко всему, говорить «на остановке, пожалуйста» хочется меньше всего. Толпа выносит Киру к перекрёстку – да, ей надо к перекрёстку, – тянет вперёд и вперёд и вдруг неожиданно отторгает, выплёвывает, не дожевав.

Всё, одна.

Порядок.

Точно не было ничего.

Голову вниз, ладони прижать к ушам, сделать медленный вдох. Всё хорошо. Всё ушло, и, пока не начнётся вновь, можно вовсе не вспоминать. Произошедшее не вызывало у Киры ровно никаких чувств. Кроме разве что одного, отдавалась которому она ежедневно, со всей полнотой преданной своей натуры. Чувство это, должно быть, родилось раньше, чем первый человек. Физически оно похоже на усталость, и усталости сродни. Небо, быть может, кишело драконами, из-под земли вырывался на волю неведомый странный народец, а ей было бы всё равно, что бы ни произошло. Кира шла мимо, и ей могло бы быть скучно – нестерпимо, до одури, до боли в сведённых зевотой челюстях, – но не было скучно тоже.

Очень внимательный, очень спокойный взгляд полуприкрытых глаз мог вас чуть-чуть обдурить. А на деле – ей было никак. Или не было никак.

Со стороны это можно принять за стрессоустойчивость, доброжелательность и невозмутимость – отличные качества для работы с людьми.

Так и указавшая в резюме Кира работает с людьми. Говорит: добро пожаловать к нам, распишитесь здесь, здесь и где галочка, возьмите бельё, и вот из окна открывается вид на стену соседнего дома.

– Кирюш, будешь борщ? – с ходу спрашивает коллега и машет издалека чем-то круглым, похожим на фрисби.

Чтобы узнать, когда нужно поесть, надо смотреть на часы.

Кира смотрит, потом кивает.

Поначалу ей кажется, что коллега сейчас метнёт диск, но та кладёт кругляшок в тарелку, ставит в микроволновку.

Микроволновка гудит.

– Приезжала в том месяце мама, говорит, типа, ой, как ты, доча, без первого, желудок испортишь. Наварила борща литров пять, да? Нальёт в тарелку – и в морозилку. Сложила их все и мне говорит: вот, разморозишь – будет тебе борщ, для здоровья полезно горячее. И уехала. Я своему хотела скормить, кто ж знал, что он свалит. Ну, взяла сюда, думаю – может, ты будешь. А ты и будешь.

Подумав, что реклама удалась не то чтобы слишком, поспешно добавляет:

– Да не, правда, нормальный борщ. Вкусный.

Микроволновка пищит, мол, готово.

К столу постоянно всё липнет. Коллега сказала, так было всегда, едва привезли – лаком паршивым каким-то покрыли, может, не лаком, может, олифой намазали, клеем, соплями, да чёрт его знает вообще. Он весь покрыт коллажами из приставших ниток, пылинок или вот слов. Часть одного из пельменных рецептов остаётся на этом столе. Кира его избегает касаться, если Кирина очередь мыть – трёт чем ни попадя, но без толку: липнет чистящий порошок.

Коллега облокотилась и прилипла. Тянет за ткань рукава в попытке освободиться. Стол противится ей, щетинится грязью. Коллега слюнит палец, задумчиво трёт оставленный след. Часть этого события отпечатывается на Кире. На неё бы лучше сейчас не смотреть.

Кира вся как налипший сор, отпечатки чужих слов.

– У вас тут борщ? Вот молодцы девчонки, все бы вот так. Раньше-то ели мякину и лебеду натуральную, теперь колбасу жрём и химию! – поучительно говорит пожилая женщина.

Что она имеет в виду – никто не понимает, но на всякий случай все принимаются кивать, точно ели мякину и лебеду, было дело, понятно, понятно. Кира – доброжелательная, невозмутимая – пододвигает тарелку. Женщина перестаёт говорить и принимается есть.

По привычке Кира косится, достаточно ли чистую взяла ложку, могут ведь и немытую сунуть. Её лицо, как в кривом зеркале, отражается прямо под надписью «лучшему игорю». Ложек в хостеле много – и все как одна. Так вышло: хозяйкин отец неизвестно откуда принёс целую их коробку, каждая с похвальбой[2].

За всё время в хостеле, как назло, не остановился никто, кого бы так звали. Вообще ни один. Будто редкое имя какое, будто имя специально для ложек.

У борща вкуса не разобрать – шпаришь мгновенно язык. Нитки укропа липнут к ложке, скрывают часть надписи. «Лучше… горю» – теперь говорит она. Кире не нравится ложки читать.

– Вкусно? – беспокоится коллега. – Вкусно же.

Кира кивает.

У ног вьётся крошечка-недособачка, скрещенный шпиц с воробьём, по-младенчески громко пищит. Из подстолья на Киру таращатся глаза, полные любви. Коллега подхватывает существо, с чувством вжимает в округлую щёку.

Звук бьющегося стекла, сразу же – вопль отчаяния, перепуганный крик протопса. Ясно: кто-то открыл окно покурить и смахнул с подоконника одну из кривых статуэток.

– Как он достал! – закатывает глаза коллега. – Хоть бы уже когда съехал.

Кира кивает.

На запах еды подтянулись другие гости – осторожно, делая вид, будто у них появились тут какие-то свои дела. Называть клиентов гостями требует постоянно хозяйка. Она возмущённо напоминает: «Клиенты – в публичных домах! У нас тут все гости!» Странно, конечно, когда гости платят за то, чтоб гостить, но, может быть, у неё это дело и дома в порядке вещей.

Хозяйка любила сыграть вдруг в царя, что шарится посередь нищих, рабов и увечных, потом удивляясь: вот же любит меня народ, так хорошо обо мне говорит, когда я неузнанным выскочу им на дорогу, поигрывая скипетром, босой в струпьях ногой покатывая державу. Говоря: мы семья[3], не команда.

Гости поначалу неловко толкутся, мнутся, когда же их позовут. Это из новеньких, сразу понятно. Те, что живут здесь подольше, привыкли: если кто ест, можно быстро подсесть к нему. Коллега разбаловала.

Скульптор с размаху садится за стол, разыгрывает ожидание. Никто не обращает внимания, и он со скорбным видом тычет пальцем в солонку, пока Кира не отодвигает: противно есть соль, в которой побывали чьи-то руки, будь те хоть тысячу раз сопричастны искусству.

Хостел – то ещё место. В город, где никто не хочет задерживаться, гостей нагнала не потребность в жилье, а нечто другое, огромное, полое, выслеживающее по пятам, вынуждающее жаться поближе друг к другу, срастаться, как норные мыши, хвостами в крысиного короля[4].

Кира знает, что.

Стрессоустойчивая Кира переводит взгляд на стену. С календаря смотрит пёсик месяца, пухлый сердитый хаски, сообщает: «Лучший психолог – это щенок, который лижет твоё лицо».

Сколько там, интересно, протопёс берёт за приём.

Календари исполнены мудрости. Из прошлогоднего вот постояльцы узнали, что слово, оказывается, не воробей, да и любовь с картошкой – абсолютно разные вещи. Пока никто не оспорил. Будто кто-то пытался хоть раз изловить воробья, будто кто-то реально попутал чувства и клубни.

Временами кажется, что так же не может быть. Это какая-то игра. Пока все не здесь, говорят о действительно важных делах. А стоит зайти сюда – прикидываются простаками, принимаются мигом за болтовню о том, кто что съел, кто что купил и что врачи не лечат, а учителя не учат. Сейчас едят и говорят о еде. Это так сытно, как дважды поесть, в реальности и на словах.

Кира молчит, и они напускают на себя невинный вид – ну же, Кирюш, разве что-то не так? Поговоришь чуток с нами о всякой еде? О картошке, которая не любовь, о борще в состоянии твёрдом, жидком и парообразном, о рассыпанной по столу соли – брось щепоть скорей за плечо.

– Не бросай, для кого тут помыли!

Они стараются производить как можно больше шума.

Говорят:

– Включи телевизор, а то чего так скучно сидим.

Выбрали музыкальный канал, за музыкой чуть похуже слышно себя.

Женщина, мычащая мелодии, начинает подпевать в своём стиле. Скульптор скребёт подбородок, и звук выходит такой характерный, царапает Кирино ухо – шкряб, шкряб, шкряб.

Темнота притаилась в углу, смотрит на Киру бесчисленными глазами, говорит:

– эй,

мы ещё

не закончили.

тем временем

У сказочной принцессы слова катились с губ жемчужинами, алыми розами падали оземь. Слова Яси тоже в какой-то мере были волшебными: они превращались в скандал.

Это не помогало.

Яся определённо не была странствующей принцессой, перед которой, признав королевскую кровь, распахивали двери хозяева постоялых дворов. Хотя бы потому, что из первого же места – убогого, грязного хостела – её выгнали прочь.

Возможно, всё потому, что следовало заплатить, но кого интересуют детали.

Вместо денег были последовательно предложены и немедленно отвергнуты:

– клетка,

– большая белая птица,

– чудесные зрелища и неслыханные истории (какие – не уточнялось).

Не прокатило.

Яся не понимала почему.

Чтобы хоть как-то подняться в своих же глазах, она пробовала было уговорить птицу протиснуться в форточку, устроить переполох. Птица притворилась непонимающей, издавала различные птичьи звуки, бездумно вертела башкой. Говорила всем видом: я глупая птичка, чего же ты ждёшь от меня?

– Могла бы помочь, – осудила Яся.

Птица защёлкала клювом, даже не потрудившись придумать весомый аргумент.

Оставленную без присмотра клетку тут же кто-то унёс.

Яся сказала: «Проклятое проклятье!»

Или слова, схожие по значению.

Яся колупает остатки краски на стене, на изломе видны слои: белый, зелёный, вновь белый. Она делает то же, что сделало бы время.

Дёргает головой – мешают бесцветные пряди, закусывает губу, сосредоточенно щурит глаза, прячет осколки ссохшейся краски в карман. Белая пыль отпечатывается на безразмерной куртке, шевелящейся у груди.

Ясе удаётся отковырнуть особенно крупный кусок – небывалая прежде удача, – когда снизу начинают доноситься какие-то подозрительные шорохи, детский крик «Отстань!» и собачий лай. Яся сразу швыряет куски краски в лестничный пролёт – может быть, отвлечёт, что бы там ни творилось? – и что есть силы

несётся

вниз.

Ну нет. Только не так. Не везёт – так весь день не везёт.

Без Яси и птицы их было трое – девушка, ребёнок, собака. Ребёнок не может сдержать поводком большого лохматого пса. Тот положил передние лапы на плечи девушки и невероятно настойчиво хочет лизнуть ей лицо, на котором глаза полуприкрыты, спокойны, бесстрастны, будто подобное видели множество, множество раз, и все те разы было скучно.

В её тёмных прямых волосах, на пальто безупречного покроя – осколки ссохшейся краски. Девушка поворачивает голову – и вот,

что видит Кира

(а это, конечно, она)

двухголовое существо: седая человечья голова и, пониже шеи, белоснежная птичья. Две пары глаз, одни жутче других – расширившиеся зрачки девчонки столь же черны, как глаза птицы. Существо одновременно склоняет набок головы и произносит (к счастью, всего одним ртом, человеческим – отчего-то казалось, что и говорить оно будет на два монотонных голоса):

– Да, неловко.

– Да ну? – уточняет Кира.

Пёс, сбитый с толку (явился ещё человек!), опускается на лапы и наконец идёт выгулять своего ребёнка.

Кира встряхивает головой. Ребром ладони проходится по плечам. Поднимается выше по лестнице, с трудом отпирает дверь. Яся топает за ней:

– Слушай, я хотела начать всё не так. Я…

– Да знаю я, кто ты.

Под немигающим надзором чёрных глаз ключ едва не валится из рук.

Если делать вид, что ничего не происходит, это тебя не коснётся.

Больше существо ничего не говорит. Дверь запирается изнутри.

Птица смотрит на Ясю выжидающе. Та как ни в чём не бывало продолжает обдирать краску, будто нет занятия интересней.

Кира предусмотрительно отключает звонок: чёртова девчонка непременно будет трезвонить. Начнёт тут стучать – ей же и хуже. Шум потревожит соседей, те терпеть долго не станут.

Кире без разницы, зачем объявилась эта девица. Она даже повторяет это самой себе – вот насколько ей всё равно.

Но, прикрыв на секунду глаза, видит её лицо.

Генетический клятый фейсап. Удивительно думать, как его – резковатые – черты превратились в её девичьи, не утратив при этом сходства. Кира представила, как ей – той девчонке, не Кире – говорят, мол, «папина дочка» и треплют по стриженому затылку, лохматят крашеные пряди.

Кира не чувствует ничего (или чувствует ничего), но слишком ясно уж ощущает биение сердца.

Стараясь ступать неслышно, она подбирается к глазку. На лестничной клетке пусто. Сердце, минуя грудную клетку, стучится прямо о дверь. Подумав немного, Кира резко поворачивается и идёт в душ, не заботясь о том, слышны ли в подъезде её шаги или нет. Надо смыть с себя этот день. Завтра будет по-прежнему. Вода обещает забвение: всё утечёт, испарится, истает. Ни о чём не стоит беспокоиться, ничто не бывает важным надолго – к сожалению или же к счастью.

Не ждала?

Темнота металлическим боком прижимается плотно к виску. Раз – и нет ничего. Чёрные струи воды, чёрный воздух вокруг, сжимаются медленно стены.

Кира привычно застывает на месте – это всегда начинается так, сейчас непременно начнётся. Она слишком сильно затягивает поясок у халата – чувство верёвки, перетянувшей туловище напополам, – чтобы хоть как-то оказаться здесь. Тихо, дыши. Ничего не начнётся. Ослабив чуть поясок, Кира шлёпает в коридор – мокрые ступни оставляют следы – и распахивает дверь.

О, разумеется. Какой же сюрприз.

Около электрощитка стоит Яся, из тысячи способов привлечь внимание остановившаяся на этом.

Яся умудряется смотреть сверху вниз на собеседника любого роста, но Киру этим не впечатлишь.

– Свет верни, – говорит Кира.

Яся неожиданно послушно кивает, щёлкает рычажком обратно, но сообщает будто бы мимоходом:

– Птица может перекусить провода. Пригласи меня в дом?

Звучит не вполне как вопрос.

Кира возводит глаза к потолку. Топчется на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Откуда-то воспоминание: нечисть не может войти без приглашения, не зови сам – и не будет беды.

Капли воды падают с волос на плечи, чувствует холод от каждой из капель. Мокрые пряди липнут ко лбу – всё это было, точно ведь было. То ли холодом веет от самой этой девчонки, таращащей глаза, бесцветные, рыбьи, то ли задувает ветер в хлипкую подъездную форточку.

Ветер, конечно же ветер.

– Что тебе нужно?

Она готова к любому ответу, но Яся, похоже, ведёт внутри своей головы какой-то иной диалог. Потому что она говорит:

– Держи птицу! – расстёгивает резко куртку и вручает Кире большую белую, до невозможности тёплую птицу.

Яся смотрит.

Птица смотрит.

Чего вы смотрите, хватит.

Кира не любит прикосновений, громких голосов, непонятных историй, пристальных взглядов.

Всё это она впускает сейчас в свой дом.

Кир, ну зачем? Ты хорошо подумала?

Кира вообще не думала, в том-то и дело.

Хлопает дверь.

Она делает шаг назад, и Яся входит в квартиру.

Впервые за долгие месяцы кто-то чужой переступает порог.

неделю назад

– От тебя холод! – ёжится мама.

От Яси правда холод и хаос. Она измеряет шагами квартиру, то и дело косясь на окно.

Никого.

Хорошо.

Зачастую от хрупкого существа ожидаешь изящества, грации, но Яся движется, как сломанный робот, сутулит тонкую спину. Ей доступны лишь два состояния: полный покой и лихорадочное действие. Резкие движения взбивают воздух, пальцы чуть что сжимаются в кулаки.

Ночью она подкатывается к батарее, прижимается спиной – остаётся большое розовое пятно – да так и лежит. Спина горит, колени прижаты к груди. Нужно успеть откатиться обратно, пока не настиг сон. Иногда, кое-как повернувшись, Яся проваливается в промежуток между диваном и батареей. Утром её не найти: лежит свёрнутое одеяло, Яси нет и в помине. Она занимает совсем немного места – пока молчит. Начав говорить, заполняет любую комнату целиком.

Диван под Ясей скрипит, мама шикает с кровати. Попытки ползти осторожно, словно какой-то моллюск, обречены на провал: диван откликается на каждую Ясину кость, выступающую под кожей.

Она приподнимается на локте и видит за окном смутный силуэт.

Пришла. Снова пришла.

Яся переворачивается на живот, падает лицом в подушку и сердито сопит. Потом встаёт. Нервно дёрнув рукой, показывает, что сейчас пойдёт на кухню.

рассказывает Яся

Вечно птицы всё портят.

Они никогда не бывают к добру, будь то влетевшая в комнату чайка, ворон на кладбище или ещё кто. Даже если какой-нибудь парень, допустим, прикован к скале – так прилетит же орёл и сделает жизнь в сто раз хуже.

Так что всё началось с неё, с этой проклятой птицы.

Поначалу я стала замечать её на улице. Слишком часто, чтобы это выглядело случайностью.

Она выглядывала из кустов – ветки сгибались под тяжестью тела. Птица была жирновата.

Она прогуливалась у подъезда, пыталась смешаться со стайкой воробьёв. Выходило нелепо: птица торчала среди них, как айсберг.

И хуже всего – она принялась являться ночами, с дьявольским терпением карауля меня до рассвета.

Неотступно.

Повсюду.

Неотвратимо.

Казалось, что вот глянешься в зеркало, а там нет лица, только птичья башка. Уставится смородинными глазами, будто обычное дело.

Птица определённо была проблемой.

Стоит спросить о ней у других – и все отвечали невнятно. Ну да, говорят, птица. Ты что, не видела, что ли, таких. Тыкали пальцем, показывали на экране какого-то голубя, чайку, говорили: смотри. Как будто бы не очевидно, что это другое. Как можно не знать?

Иные и вовсе крутили пальцами у виска: мы ничего не видим, о чём ты, нет нигде никого.

Птица была. Однажды она пролетела так близко, что задела крылом – щёку ожгло, как горячим воздухом из фена.

Тогда я перестала спрашивать других.

Немногим позже поняла, что и камера её не видит: сколько ты ни старайся, на месте пернатой будет засвет, пустота, брошенный кем-то пакет.

Тогда я перестала верить камере.

Той ночью, дождавшись, пока мама покрепче уснёт, я вышла на кухню. По ту сторону стекла влажно поблёскивали два чёрных немигающих глаза.

– Тюк! – с мрачной решимостью птица стукнула клювом в стекло.

Я страшно замахала руками. Птица глянула с интересом, мирно склонив голову набок. Казалось, перья мягко светятся в темноте. Мои движения нисколько её не пугали, скорее казались забавными. Она думала, я смешная.

– Тюк-тюк, – чуть вежливей постучалась птица.

– Пошла вон, – прошипела я.

Птица не шелохнулась.

Лучше синица в руках, чем журавль в небе, и оба они всяко лучше, чем птица-сталкер за окном. Я схватила кувшин, из которого поливали жирное денежное дерево – ну конечно, мы те ещё богачи, – распахнула форточку и вылила воду на белые чистые перья.

Птица взъерошилась, отряхнулась. Мне немедленно стало стыдно. Что, если она не может улететь, и я сейчас издеваюсь над раненым или больным существом?

– Тюк-тюк-тюк.

Да это она издевается.

– Тюк, – подтвердили с той стороны окна.

– Маму разбудишь, – строго шепнула я.

И тут, к моему удивлению, птица исчезла. Это было бы слишком уж просто: конечно, она вернётся.

Но кто ж её знает, как и когда.

Под подошвой распалось осколками бабочкино крыло.

Крылья – мозаикой поверх песка – как витражи под ногами. Это казалось мистическим, невероятным, но объяснялось проще простого: церковь давно облюбовали птицы. Одни крылатые уничтожали других, оставляя на память единственное, что роднило.

Яся подобрала два непарных хрупких крылышка. Те задрожали в руках. Одно – потрёпанное белое с точками, другое – совершенно целое, с большим павлиньим глазом. Чернота обратной стороны была обманом: стоило попасть лучу света, цвет сменялся на синий.

В пустоте среди мёртвых бабочек птицы носились под сводами, жёстко шуршали пером о перо, и разбитые окна блестели стекольным зубчатым краем, и у неё были крылья – пусть и в руках, всё равно.

Раньше в церкви устроили склад киноплёнок – на как придётся сколоченных полках, где не растащили, стояли пустые катушки. Кто-то украсил окно бутылкой с засохшей розой. Песок вдавился подошвой, и Яся подумала: как хорошо.

Почувствовала неладное Яся раньше, чем увидела: опасность железной струной вытянулась вдоль позвоночника.

Какой-то чужой грубый шум. Яся чуть напряглась.

Это был человек, и он не хотел ей добра. Может, намерение читалось в глубине его глаз, а может, красноречивей о том говорил зажатый в кулаке нож.

(Разумеется, человек вполне мог прийти в опустевшую церковь, чтобы хлеб вкусить в тишине, и сейчас всего лишь хотел предложить разделить эту скромную трапезу, но в последний момент растерялся. Удивительно даже, что Ясе не пришло это в голову; вот комментаторы в интернете сразу поняли бы, что к чему. Зато пришли иные решения, сотворённые раньше, чем вежливость.)

Бей или беги.

Оба варианта одинаково хороши для не умевшей ни бегать, ни драться.

Что ж.

Сказки надо бы помнить.

Сюжеты давно закончились. Число комбинаций всего, что может с тобой произойти, ограничено жёстко: и хорошо, если их будет тридцать, может быть вовсе четыре. Так что на всякий пожарный – помни все сказки. Вполне может статься, что ты проживаешь одну из них.

Судьба приходит, взяв напрокат тело какого-нибудь незнакомца. Переодевшись нищими и калеками, инкогнито навещают героя цари, волшебники, маги. А иногда (в тех же сказках), обернувшись прохожим, приходит и Смерть. Волшебные истории любят взаимоисключающие параграфы, этим они и живут. Какой убийца, услышав: «Нет, не надо меня убивать, а лучше накорми и напои», повинуется приказу?..

Сюжетов всего-то тридцать один.

Сюжетов всего четыре.

Сюжет всегда лишь один, и ты тоже, и ты – это он.

Меньше всего в тот момент Яся думала о сказках и думала в принципе, но тем не менее громко произнесла:

– Не подходи.

И удивилась, когда человек в самом деле замер.

говорит Яся

Беспокойство кипело внутри, переплавляясь в страх, – и в одну секунду он перестал быть моим, перетёк в незнакомца. Кажется, я так умела всегда, но почему-то забыла и сейчас со странным спокойствием думала: этот человек боится меня, это его руки и ноги делаются ватными, его начинает колотить озноб, его же заботой становится выбор из двух вариантов: бей или беги.

Или всё же наоборот?

В какой-то момент мы стали как сообщающиеся сосуды: спроси кто, где моя рука, где его – не смогла бы ответить наверняка, и его / мой озноб резко сменился жаром, и его / мои обмякшие руки налились тяжестью, когда я наконец поняла: из двух вариантов он не предпочитает побег. Навязанный страх породил в нём злобу, и непонятно, что было бы дальше, если б он не заметил что-то над моей головой и не сделал бы шага назад.

Воздух вмиг ожил – поднявшийся ветер откинул с глаз чёлку, взметнулись к потолку мёртвые бабочки, всполошилась пёстрая птичья стая, плотное облако из мельтешащих нестройно крыльев и клювов.

Луч падает на один глаз, и тот мигом теряет цвет, в упор таращится голым зрачком, как гвоздём прибивает к месту.

Звякнув, нож выпал.

Кое-как прорвавшись сквозь стену из перьев, я споткнулась о какой-то кирпич, рассекла кожу на колене, поднялась, опёршись на ладони – на них остался песок, – и поспешила оттуда прочь.

…следом вышла вальяжно большая белая птица.

– Что ты такое? – спросила я.

Птица хитро сощурилась, и я протянула к ней руки.

Отряхнув их сперва от песка. Она чистая, эта вот птица.

Никто ведь не гнался, но Яся бежала прочь, свернула за угол, всё бежала, бежала, не обращая внимания на саднившую боль в ноге и возмущение сидевшей за пазухой птицы, которую от быстрого нервного бега подбрасывало вверх и вниз.

Под ногу попался камень.

Яся едва не споткнулась вновь. Остановилась, взяла камень и, не раздумывая, запустила в пустое холодное небо – и смотрела долго, ждала, пока упадёт. Уже и шея затекла, и перед глазами, напряжённо пялящимися в небеса, замелькали огненные пятна.

Камень так и не упал.

Соседка, губы поджав, косится на разбитую коленку, видит грязные разводы на бледном лице – провезла ненароком рукой, на вздувшуюся за пазухой куртку. Соседка пытается вызвать очищающее чувство стыда.

– В церкви была, – учтиво кивает ей Яся и поднимается по лестнице с видом, будто за ней тянется королевский шлейф – да если бы и тянулся, показался б соседке хвостом.

Соседка подумала, что девчонка заигралась для своих лет. И пошла обсудить со знакомой: вот Яська-то с прибабахом, куда смотрит её-то мамаша. Оно и понятно, что отец сюда больше не ездит. Наездился, значит. Он ещё молодой – точно будут нормальные дети.

Яся забыла о соседке сразу, как та исчезла с глаз.

Ничего не менялось.

Разве что ветер.

Он словно бы дул во всех направлениях сразу. Быстрый, порывистый, прекращался столь же резко, как и начинался: будто кто-то наверху ослаблял слегка поводок, а затем, вдоволь натешившись испугом прохожих, дёргал обратно – «Ветер, к ноге!».

А так – всё по-старому.

Кроме вот птиц.

Число их, крылатых, не поддаётся подсчёту. То ли они слетелись сюда со всех окрестностей, то ли вдруг расплодились за очень короткий срок. Как бы то ни было, сомнению не подлежало: птиц стало больше.

Мужчина вытянул руку, чтобы остановить маршрутку, – на ладонь мгновенно сел голубь. От неожиданности мужчина резко ладонь опустил. Потерявший опору голубь завис на мгновение в воздухе, а после недоумённо похлопал крыльями и улетел.

Другой голубь призывно урчал, пушился, пытался привлечь голубку. Он так пыжился-надувался, что женщина, проходя мимо, вспомнила что-то своё, наболевшее, остановилась, крикнула тонко: «Ну-ка отстань от неё!» и страшно затопала на него ногами. Голубь ушёл токовать собственной тени, будто того и желал. Тень не поддавалась соблазну, но и не убегала.

Малыш хотел уточку покормить. Оба они – и ребёнок, и птица – переваливаются на непрочных ногах. Мама снимает семейную хронику. Малыш смеётся: как он рад найти хоть кого-то размером поменьше себя. Никто не замечает, что смех отдаётся всё более слышным эхом, и со стороны мамы, едва не сбив её с ног, несутся к ребёнку хохочущие утки, и нет этим уткам числа. Видео стало занятней, но мама так не считает.

То и дело за завтраком Кира ощущала на себе чей-то взгляд и, повернув голову, замечала по ту сторону окна то глуповатую физиономию голубя, то бесцветные галочьи глаза.

О крышу стукается камень – тоже, должно быть, повинны птицы.

А кроме – ничего не изменилось.

Город выглядел как прежде – никак. Фальшфасады натянуты на дома. Там, под тканью, они рассыпаются в прах. Высотки не пронзали небеса, и не было старинных особняков, на которые лепились бы статуи, как опята. Никаких крайностей, никаких странностей.

Снаружи.

Наугад берём окно и заглядываем в него. Выбор случаен, просто пальцем в небо, прямо вот ногтем в его сонную серость, едва ли от этого небо прорвётся дождем.

Выбор случаен, ага.

Это обман. Конечно же, не наугад. То, в какое окно мы заглянем, заранее предрешено, написано в Книге судеб. Почему? Да просто ведь…

…сколько ни тычь пальцем в небо – всё равно попадёшь в чьего-нибудь бога.

Правда, здесь, казалось, остались лишь алтари.

Эта комната как музей. Кира выучилась не шуметь. Уже не было смысла так делать, но Кира – музейная тень.

Они давно уж все вместе не жили, и возвращаться сюда было как-то не по себе, квартира усохла и сжалась, и обои почему-то были те же, и всё остальное было ровно то же, и от этого захватывало чувство, что не до конца понимаешь, сколько сейчас тебе лет – и вот-вот встретишься в коридоре с собственным призраком. Хотя бы и потому, что на косяке двери отмечен давнишний рост – и последний замер подписан «Кира 7». В среднюю школу она пойдёт не из этого дома, но измерять перестанут пораньше, словно бы запрещая расти.

Родителям-то чего. Они как были, так есть, застыли в свой ипостаси. Не они за последний десяток лет полностью обновили личину; кто-то, возможно желавший добра, взял и кинул в огонь кожицу лягушачью, обратно не повернёшь, теперь до смерти шляйся царевной. Быть ребёнком и вырасти – в самом этом факте было что-то немыслимое, дикое, хоть от чёрточки с подписью «7» до совершенно взрослого тела, подпиравшего дверной косяк, была ещё парочка вышедших Кириных версий. О них лучше не вспоминать. Есть последнее обновление, его и считаем исконным.

Первое время мама упорно напрашивалась в гости – инспектировать холодильник, разузнать, как там гладятся простыни, протирается вовремя пыль, не в свинарнике ли дочь живёт. Требовала себе копию ключа. Отказ сочла за укор, бушевала с неделю, потом позабыла, бросила «живи ты как знаешь» (будто знаешь, как надо жить). Вздыхала, что теперь Кира отдельно. За каждый день, что они проживали врозь, обострялось всё то, что их с мамой так различало: пока были вместе – пообтёрлось, сточилось, едва разлучились – опять наросло; Кире было фоново стыдно, но с этим стыдом она давно научилась существовать. Даже ладить.

Внезапно сумев дать отпор, она в ту ночь растянулась на морщинистых простынях и задумалась: для чего их вообще надо гладить? И ещё подумалось, как будто извне, словно вновь кем-то посторонним: надо же, прямо как взрослая. Никак не выходило себе объяснить, откуда бралось это «как», потому что взрослая – Кира, и зеркало вторило ей, и память услужливо предъявляла, что дети – это другие.

Здесь всё остаётся нетронутым вот уже много дней: висящий на спинке стула пиджак, незаправленная постель, ткань на зеркале («Обязательно нужно завесить!» – повторяла тогда мама, и дала свой палантин, и потом не то что забыла – не захотела забрать, как будто желая остаться здесь хоть палантином), чашка с тёмным от чая нутром. Края этой чашки и ей подобных, фигурно изогнутые, с золотинкой, как будто резали губы, и Кира вечно боялась ненароком оттяпать кусок. Ей казалось, что стоит забыться – и раздастся противный хруст, и станет во рту всё солёным-солёным. Но чашки не разбились, не потрескались, не понадкусались.

Они оказались покрепче, чем их предыдущий хозяин.

От одного вида этих ничейных предметов время скручивается в спираль, иногда – накрывает волной постпророчества, какое бывает, когда читаешь собственные дневники, воображая: сейчас – это тогда, только знаешь теперь наперёд, что станет в будущем, листаешь страницы со снисходительным вздохом то ли автора, то ли творца. Говоришь типа так иронично: «Героиня представить не может, что же ждёт её впереди».

Впереди героиню из прошлого всегда ожидает какая-то хрень.

***хор жителей дома: хорошая девочка!***

С отцом встречались обычно не здесь, почему-то всегда избегали квартиры, словно боялись наткнуться на прошлых себя. Виделись в принципе редко, словно не в одном городе жили. Казалось, каждая встреча не приносила обоим радости никакой, но никто не решался прервать этот цикл вынужденных свиданий. Отец из воспоминаний и этот, тогда реальный, получались от Киры равноудалены, и собственное звонкое, из памяти выуженное «папа пришёл!» воспринималось надуманным, привнесённым для красоты. Говорили немного. Отец по кругу начинал рассказывать какую-нибудь много раз Кирой слышанную историю. Иногда по лицу понимал, что финал ей знаком, и всё равно говорил. То ли хотел, чтобы лучше запомнила, то ли сам боялся забыть, то ли не знал, в чём смысл разменивать на неё истории посвежее.

Когда вместе сидели в кафе, Кира всё думала: вот их кто-то видит, понимают ли люди вокруг, что перед ними семейная сцена, увиделись дочка и папа, а не собес по работе с финальным «мы перезвоним».

В конце было, в общем-то, так же. На прощание не обнимал. Делал вид, что куда-то так торопился, а может, и правда спешил.

В универе Кира почти никогда на отца не натыкалась и уже начинала подумывать, что он специально её избегал (нет, конечно же нет; расписания не совпадали). Иногда в коридоре она ловила обрывки фраз: про хороших преподов, про ужасных. Отца не было ни среди первых, ни тем более среди вторых.

Мама после этих родственных встреч смотрела озадаченно, каждый раз долго допытывалась, где были, что ели, как он выглядит, не говорил ли чего кроме дежурного «маме привет». Временами, когда мамин вопрос слишком громко жаждал ответа, Кира могла приплести от себя неизбывную горечь во взгляде или улыбку, печально промелькнувшую на лице. Почти не лгала: смотрел же и улыбался. Мама тогда выдыхала спокойно и хваталась за телефон, а потом сообщала Кире, что только-только сама услышала грусть в его тоне – разумеется, он сожалеет, что не смог сохранить семью. Кира кивала.

***хор жителей дома: всегда такая спокойная!***

Свернув в круг гибкие прутики ивы, привязав крепкую нить, Кира вяжет узлы, ощущая себя той молчаливой девой с крапивой.

Проворные пальцы ловко плетут сеть – вот молодец. Если не вспоминать, что каждый паук делает примерно то же, но куда лучше и вовсе без рук.

Кира терпеть не может спать. Ещё меньше того – просыпаться, участвовать вновь в лотерее – угадай-ка, в каком из миров ты проснёшься сегодня, в самом тёмном или почти; нет хорошего варианта, но вращается барабан, который ты не крутил.

Сны слишком походят на реальность, риск не отличить одно от другого всякий раз беспокоит. Потому-то и ставит капкан – изловить докучавшего зверя: Кира плетёт ловец снов.

Узелочек за узелком, натянулась прочная нить. Это такой ритуал.

Ритуалы. Их сотни. Всех и не упомнишь, а надо. В детстве было всё чётко и ясно, ими и управлялась вся жизнь. Не наступай на трещины в асфальте, а то быть беде. Не позволяй, если гуляешь с товарищем, вырасти между вами дереву или столбу, когда же такое произошло, наскоро произнеси: «Привет на сто лет». Иначе поссоритесь. Если не исполнять миллион всяческих обрядов, может кто-нибудь умереть – в детстве смертью ты сам управляешь. Когда, например, наступили на ногу, а ты тому человеку не наступил, не сказал заветное «Раз, два, три, папа с мамой не умри», тогда будет смерть, точно, да, и только ты виноват. Нет, у знакомых, конечно, такого и не случалось, но вот был один мальчик, у которого все умерли оттого, что он прошёлся по крышке люка и никто его после этого не стукнул. Стукнули бы, так другое дело, нормально бы было всё. А так вот все умерли. Честное слово.

Таинственные знакомые знакомых – жрецы ритуала. Их усилиями держится, сил набирается страх. «Знакомый знакомого сказал…», «Был один мальчик…», «Одна девочка тоже так думала, но…» – истории, начинающиеся так, передаются пугливым шёпотом, и нет причин в них не верить.

Ритуалы обязательны. Незнание ритуала не освобождает от опасности, грозящей неисполнением. Все условия невыполнимы. Не наступать на асфальтовые трещины можно было, летая по воздуху, асфальт весь состоял из них, здесь дороги трещинами мостили. Так что Кира что ни день рисковала.

Как-то она ступила на трещину в парке, и мама тотчас заболела. Кира рыдала ночами в подушку, просила прощения у всех богов – только годы спустя и дошло, что связи тут не было никакой. Кире жаль маленькую Киру.

Совершенно в том разуверившись, она всё же плетёт ловушку, капкан из цветных – сетью связанных – ниток. Говорит – мне занять надо руки, это так хорошо отвлекает. Говорит – я не верю в их действенность. Ну серьёзно, сколько мне лет-то.

Говорит-то одно, а что делает?

Потому что вот в этом ловце не было перьев – тех самых, что притягивают добрые сновидения. Вместо них висели внизу ещё ловцы, совсем крохотные.

Ни единого пёрышка. Объяснялось всё просто: Кира не хотела снов ни добрых, ни злых, она предпочла бы не видеть их вовсе.

Она вешает ловушки в изголовье кровати и у самых ног, продевает леску под потолком и нанизывает поочерёдно, как бусы.

Комната увешана ловцами, и каждый отбрасывает на стены узорчатую тень, умножая количество многократно.

Уходите, сны, уходите прочь. Попадайтесь в нитяные сети, бейте напрасно крылами.

Из внешней почти-темноты доносится тихий плач и скрип, похожий на скрежет зубовный. Кира задёргивает шторы, успевая заметить, что одно из соседских окон горит розовым мутным светом – никогда не дремлет рассада.

В комнате делается темно, от предметов остаются одни очертания. Это, конечно, обман: окажись здесь Яся, она непременно опрокинула бы стоящий посреди комнаты стул, ударилась бы о напольную вешалку – всё, что имеет лишь контур, обрело бы вмиг тяжесть и звук.

Но Яси тут не было. А для хозяйки квартиры, двигавшейся так осторожно, стоявшие всюду предметы были тише молчания, бесплотнее тени. Что там свернулось в кресле – свитер, колготные выползки, кот?

(Хоть бы не кот. В этой тихой квартире кота не было отродясь.)

Луна лезет втихую в окна, вором крадётся невидимый пепельный свет, касается век – не спи, глазок, не спи, другой, – и от лунных прикосновений станут тёмные утром круги, метка сестринства, символ бессонья.

Уже перед самым рассветом Кира выпрямляет окаменевшую спину, потирает застывшие ладони. Солнце едва ли может пробиться сквозь плотные шторы, и Кира идёт к кровати, нашаривает край одеяла и вытягивается под ним. Приходящие сны путаются в прочных нитях, и ловец дёргается, точно встревоженный ветром. Может, не всё, и сейчас будет сон, разве ведь не об этом сигналит дурацкое чувство – как будто нога пропустила ступеньку, и ты спотыкаешься, падаешь, но никак всё не упадёшь.

Надеясь едва ли на силу ловцов, скорей на усталость от механической нудной работы, она закрывает глаза, и там, под веками, нет ничего —

недели две назад, наверное

Осень началась по-настоящему, когда старик из дома напротив убрал свои цветы.

Те простояли в горшках всю весну и всё лето, и только с первыми холодами дед унёс их с балкона. Стало так непривычно пусто, и кто угодно бы понял: теперь ничего не будет, как раньше.

Внизу, на асфальте, на дне в голосину хохочет чайка. Вороны с явственным птичьим акцентом выкликают Кирино имя.

Заметив Киру, старик помахал ей рукой. Она махнула в ответ, локоть прижав к животу, – на случай, если машет не ей, руку будет быстрее убрать.

Они не сказали друг другу ни слова за всё время, что были знакомы (если это считать знакомством). Но казалось, что этот старик не из тех, кто изводит рассказами о десятках бывших любовниц, из которых одна была краше другой, ведь фантазия милосердна; не из тех, кто пытает советом как жить не просивших об этом совете.

На балкон всякий раз он выходит один, но Кира всё же предпочитает думать, что по выходным к нему прибегает целая орава внуков, а он рассказывает им о прошлом, и все вместе пьют чай с карамелью, такой квадратной, в обсыпке из сахаринок, её только деды и берут. Всё очень славно и просто, как на коробке с печеньем.

Очень давно Кире было тепло думать так. Сейчас думает на автомате.

Чайка нахохоталась всласть и пошла доедать голубя.

Кира возвращается в дом, утыкается в монитор. Нужно просто смотреть и не думать, смотреть и не думать. Мелькают красивые картинки с цитатами. Вниз, вниз, вниз. Ставь лайк и листай дальше. Заполнить день, чтобы не оставаться с собой, – вспомни, как это делают постояльцы хостела. Отлично ты их понимаешь.

Суши за перепост. Целый огромный набор.

Чем проще – тем лучше, быстрее насытишься. Море, панельки, закатное солнце, рука крупным планом, тело в татуировках, розы.

Все, кто когда-то сюда заходил, разом гибли от пафоса десятками, сотнями. Кира выстояла – закалена интернетом. Кира смотрит на фотки волков – в полный рост, профиль или анфас. Узнаёт: сильный не тот, кто силён, – ну где же ещё узнать. Столько пространства, и в нём все что-нибудь создают, хоть какое-нибудь, но своё сообщение (материал).

Выиграй суши за перепост.

Что угодно не стоит почти ничего, если разъять на куски: части маются заданной немотой, только целое говорит.

Хоть кто-то когда-то выигрывал этот набор суши за перепост?

А вот и короткие видео, короче уже не бывает, листай.

Обманчивые, неверные цитаты, вырванные из контекста, фразы, отобранные у произнесших их людей, выхваченные наспех обрывки толстенных нечитаных книг.

Фрагменты.

Суши.

Праздный наблюдатель, прогуливаясь по кладбищу, может лишь оценить фото да кто сколько прожил («о, этот пожил хорошо», «а эта – мало совсем», «парень вон на актёра похож», «стоило тратиться, им-то уж всё равно», «этот ровесник мне… да это ж я и есть!»). Вырази сожаление и иди дальше.

Сборники цитат – кладбищенские надгробия, так же наоборот.

Перемешанные осколки.

Комната заполняется призраками.

Кира обхватывает руками колени. Здесь же нет никого, почему тогда вновь началось?

На белой стене две тени – такое уж освещение – чёткая тёмная и светлая, расплывчатая, тень от тени.

Кира смотрит на них и думает, точно ли она отбрасывает их обе? Нет ли кого-то ещё, притаившегося позади, почти что вжавшегося в спину? Точно ли почти неслышное дыхание принадлежит только ей?..

Волосы застят глаза. Ничего уже не помогает.

не смей думать не думай не думай не думай иди купи хлеба

Кира думает: да, нужен хлеб.

Тень на асфальте походила на качающиеся кроссовки.

Задрав голову, Кира тут же всё поняла: тень и бросали кроссовки, связанные за шнурки. Шнурки намотались на провод.

Тут много чего висело. На дереве – бык. Большую тушу из плюша притащила с помойки женщина из совета жильцов. Она же к дереву и привязала. Двор участвовал в конкурсе на лучшую придомовую территорию. Жители соседнего дома в ответ накромсали цветов из цветных пластиковых бутылок. Получилось не хуже быка. Поэтому было пока непонятно, чей выигрыш.

Кира больше не смотрела наверх – хватило быка и кроссовок. Там, наверху, должно где-то быть небо, но она начинала опасаться, что и на него какой-нибудь мусор забросили.

Пискнула крыса, почуяв Кирину поступь, пискнула и промелькнула – длинное гладкое тело, крупное, все на подбор, хоть в костюмчики их наряжай. Резвились: то ли играли с голубями, то ли ловили. Кира не стала вникать.

Рядом стоял дедушка, распространяя пищу для пищи. Он прицельно швырялся в голубей сухарём. С явным намерением проломить головы тем, кто не столь расторопен.

– Ишь, щенки разыгрались, – умилялся дедушка, подслеповато щурясь на крыс.

Крыса бесплатная, можно забрать домой, будет тебе подружка. Хочешь увидеть щенка, милый дед, – вот тебе сразу щеночек. Крыса блестит гладким боком, смотрит диккенсовым сироткой.

Магазин совсем рядом. Вон два дома вдали под одинаковым номером, разница в литере: «А» – сетевой продуктовый, «Б» – это церковь. Не перепутай.

Магазин упорядочен: акции, полки товаров, карта любимого покупателя каждому покупателю, как зашёл – так уж сразу любим.

Кира думает: там уж всё явно идёт как обычно.

И тут:

– Всюду ложь, – изрекла продавщица.

Так и сказала. Со странной какой-то интонацией, не вполне для того подходящей. Как бы то ни было, здесь, в магазине, где товар настолько просрочен, что даже не утруждали себя перебивать даты, просто затирали год – дни и месяцы всё равно каждый раз одинаковы, – прозвучали эти слова:

– Всюду ложь.

Кира заметила на полу пакет чипсов. Подняла, поставила на место. Кире нравится, когда всё на своих местах. Чипсы падают. Ничего не зависит от Киры.

Потолок давит на жалость, весь в каких-то разводах. Сложная система балок поддерживает его, и на каждой таится по птице – ждут, когда воровать зерно.

Птицам не надо платить. Птицам не писан закон.

Некто в толстовке, на которой без жирных пятен разве что бейдж «менеджер по свежести», передвигает кефир: сильно просроченный ставит поближе – при любом раскладе его проще будет продать.

Бабуля тырит пакеты посреди овощного отдела. Активно мотает на руку, потому что пенсия маленькая, а пакеты бесплатные, у директора не убудет, всю страну растащили в пакетах эти директора магазинов. Километры мешков всё тянулись шуршащей лентой, слой за слоем скрывали бабулину руку. Нужно больше и больше пакетов. Бесцветная киноплёнка, на которой заснято ничто. Кире тоже так хотелось в них завернуться, укрыться, укутаться со всех сторон. Схорониться – чтоб с надписью сбоку «осторожно, хрупкий товар». Гроб хрустальный, как кокон пакетный.

Кира находит хлеб и прижимает к себе.

Холодный.

– Я кому говорю, всюду ложь! А ты куда ложишь? Ты на одну полку их ложишь, надо везде! – возмущённо кричит продавщица.

Воробей слетел вниз, пачка пшёнки посыпалась тонко. Воробей (который не слово: если надо, то можно поймать) на секунду припал – да и скрылся. Кто там пачку расколупал, может, Кира?

Охранник косится от нечего делать. Он болен желанием нужности – так прям и ждёт, молится божеству всех своих кроссвордов с ютубом: пусть какая-нибудь бабуля не заплатит за три пачки масла, а он может её изловить, станет и молодец, и герой. Но пока что даже тот воробей украл куда больше, нежели Кира. А бабуля мотает пакеты. И куда ей их столько домой.

Воробей смотрит.

Охранник смотрит.

Бабушка с бронированной пластиком рукой всё шуршит и шуршит, но ведь смотрит.

Кира тоже смотрит на всех, когда те не замечают, и удивляется, почему взгляд не оставит в одежде дыры. Это другой, умоляющий взгляд: сделай меня как они.

Всюду ложь.

не смей думать не думай не думай не думай пора на работу

Они останутся там стоять и смотреть в магазине: персонажи привязаны к данной локации, и нет им пути никуда.

Где-то вдали шумела вода или же кровь в ушах. Кира остановилась и приложила пальцы к вискам. Шумело всё-таки в Кире.

Птица оттолкнулась от ограждения моста и полетела над ещё не успевшей замёрзнуть водой. Белый – не цвет, но отсутствие цвета: стоило солнцу коснуться перьев, и те впитали тепло и силу, и птица стала цвета солнца.

Одно, маленькое совсем, пёрышко упало в воду. Коснувшись воды, оно зашипело, а может, шипела та грязноватая пена, что волны приносят к берегу. Мост дрожал от проезжавшего по нему трамвая. Это гудение проникало в мозг и спасительно позволяло не думать о перьях и не думать вовсе.

Как же холодно.

Кира куталась в плед, так вот в нём и ходила, походила на крупную пёструю моль.

В хостеле отключили тепло. Событие вроде вполне рядовое, но скульптор пребывал в невероятном возбуждении. Пританцовывал с энтузиазмом, повторяя, что у какой-то там тёти было четверо сыновей и все как один не ели, не пили, а только пели.

Короче, занимался обычными для себя делами. Песнь была рекурсивна, а потому не знала конца. Скульптора поражало, что никто больше не знает такую хорошую песню, и всех подначивал:

– Ну же, друзья! Почему не подпеваете?! Это отличная согревающая песня. Надо делать вот так. Ручками, ножками, головой!

Друзьями назначены новенькие. Они жались к стене, нервно строили планы побега. Не ведая, чем бы их ещё покорить, скульптор рассыпа́л жемчужины юмора вроде того анекдота, где идёт медведь по лесу, видит – машина горит, сел в неё и – что бы вы, ребятки, думали? – сгорел. Изумительная история, и финал такой неожиданный.

Скульптор взглянул на Киру, замешкался и притих.

Новенькие благополучно удрали, что-то пролепетав про экскурсии. Всем понятно, что они врут. Отродясь здесь не водят экскурсий.

Скульптор мнётся, потом выдаёт:

– Я так расстроился, когда узнал про твоего отца. Он настоящий герой. Я ведь тоже однажды чуть не попал под машину. Он же кого-то так спас. Понимаешь. Это ведь мог быть я. Он как будто меня спас.

Кира кивает.

– Я ему посвящу работу, – расщедрился скульптор.

– Круто, – говорит Кира.

– Да, – соглашается скульптор. – Да.

Ну раз он так говорит, то, конечно, теперь всё нормально, теперь папа, считай, воскрес.

Телефон терзали звонки, раз за разом строя сюжет: некая дама мыслит себя такой одинокой волчицей, её сложно приручить, поэтому надежды на романтическую связь пусты и нелепы. Её поклонник хорохорится, делая вид, что ему с этим проще простого. Оба неудовлетворены.

По телевизору шёл какой-то фильм. В руках у героя что-то дымится, смазанное, туманное, чтобы было понятно – это точно не сигарета. Он подносит это ко рту и выдыхает дым. Всем известно: курение сокращает жизнь, неопределённость как будто её продлевает.

Коллега болтала с мужчиной. Тот последовательно сокращал дистанцию между собственной рукой и её локтем. Коллега вся превратилась в локоть. Никакая сила в мире не смогла бы заставить её сдвинуться с места. Время спустя поза стала казаться неудобной, и она постаралась сменить, извиваясь всем телом, – так, чтобы рука оставалась на месте, точно склеившись со столом.

Кира заметила эти попытки. Бесстрастно отметила: это означает симпатию.

Тот, кто касался локтя, не знал, что рядом с ним происходит. Что от локтя уже потянулись незримые нити, путают, щупают, пробуют осторожно на вкус – легко будет переварить? Потребность в любви была больше, чем те, кто хоть как-то её затыкал. Потребность сжирала: сперва затыкавших, а после, совсем ошалев, напрочь выйдя из-под контроля, бросалась на ту, что кормила и грызла её по ночам. Коллега просила: прости, подожди, я найду тебе новую пищу.

Скульптор тоже заметил попытки и заметно расстроился: ему рисовалось, что все женщины хостела сплошь влюблены в него, и оскорбляло, если реальность вносила свои коррективы. Он раскрыл заляпанный спецвыпуск «Мира пельменей» и начал намеренно громко зачитывать Кире рецепт пельменного пирога. Иногда с недовольством косился на мирно болтавшую пару. В лице Киры он, как обычно, нашёл идеальную слушательницу[5].

Песня об одинокой волчице повторилась ещё раз, прежде чем до коллеги дошло, что это её телефон.

Кира смотрела на банку с чайным грибом. Гриб настоялся. С него, конечно, уже можно было брать плату как с гостя: разросся до нереальных размеров, и каждая новая банка становилась ему тесна. Он ел сахар, старательно производил мутноватую тошную жижу, которую, по идее, надо бы пить, но Кира не помнит, чтобы кто-то пил, разве что скульптор, но со скульптора чего взять, он и из лужицы выпьет.

У чайного гриба внизу белёсые нити, точно серая борода. Совсем старик.

Хозяйка, когда приходила проверить, как тут дела, запрещала звать гриб чайным грибом, говорила – «нет, это комбуча, очень модный и классный напиток». Ребрендинг не спас чайный гриб: оттого, что назвали комбучей, вкуснее нисколько не стал. Впрочем, и хостел походил больше на общагу, но раз сказала, пусть так и зовёт.

Скульптор хватает банку, поспешно наливает себе грибной воды – от монолога во рту пересохло.

Коллега подходит, жалуется на жизнь, на звонки, которые сбрасывает: это от них телефон протяжно взвывает волчицей.

Кира не хочет её получше узнать, узнает чуть лучше – станет немножечко ею, будет тогда ещё в Кире меньше от настоящей себя. Да и так ничего не осталось.

Но слишком уж рьяно ныряет в языковую среду, слишком старается для мимикрии.

Стоит послушать – и на ум полвечера после приходят совершенно невозможные какие-то слова, как, например, «хотелки», и удивляешься: неужто и правда кто-нибудь так говорит, и понимаешь: сама только что так сказала и нахмурилась не по-своему – украла да примеряешь.

Кира переставляет коллегины фразы, генерируется ответ – нового ничего не прибудет, говорящая нейросеть. Коллега слышит свои же слова, мелко и часто кивает: боже, так верно, так верно.

Кира откуда-то помнит, как правильно надо кивать.

Так хотела отдельности, но ловила себя то и дело на том, что кто-то опять произносит: «Не знаю, зачем это тебе говорю», и пустота точно бы зарастает, но это только ведь кажется. На деле – забилась чужим, да и то ненадолго, всё упавшее ухнет в яму такой глубины, что не слышно ни шума, ни всплеска: там не бывает звуков.

И коллега открывает рот, дерево за окном шевелит в такт остатками сброшенных листьев. Она закрывает рот – значит, окончена речь.

Здесь – сочувственно улыбнуться. Это несложно. Почти как искать фото, где все мотоциклы, отмечать все подряд светофоры, даже – невероятно! – выбрать уличные гидранты, никогда таких не видав. Если получится раз, значит, сумеешь и в прочие. Она чуть растягивает уголки рта. Нужно усилие. Кожа тянется, как резина, немного пружинит обратно.

– Помнишь, были такие дети индиго? Да какое там помнишь, ты-то, наверно, тогда даже не родилась. Тесты в газетах публиковали. Я их тогда вырезала, хранила, думала, что совпадает: всё, что писали, как будто бы про меня. Что это я такой ребёнок индиго, понимаешь. Что у меня аура синяя. Тесты говорили, что да. И вот я не знаю, синяя она или нет, обман, или в самом-то деле был там шанс на другое, или не было ничего, – говорит коллега. – Может, я бы вообще по-другому жила.

Кира не может больше не слушать, Кира смотрит в упор, и приделанная улыбка понемногу сползает с лица. Если дать совсем вот немножко, возможно тогда, что ничего не случится?

Фразы бегут друг за другом, нанизываясь произвольно, отвечая теперь тому, что не высказано в словах: то, что хочет услышать; то, что может утешить; то, что, в конце-то концов, позволит от Киры отстать.

– Ты меня так понимаешь, – химической ядерной мятой выдыхает на Киру коллега, пятернёй хватает плечо.

Кира вздрагивает всем телом, будто кнопку какую нажали. Рефлекторно отшатывается.

Коллега сглатывает, хочет сказать ещё доброе. Боль, теснившая её, куда-то взяла да ушла, надо чем-то в ответ одарить. Она не умеет про это сказать, и всё тёплое, близкое остаётся в глазах, а вслух произносит, желая самого лучшего, вот прямо как для себя бы хотела:

– Мужика тебе хорошего.

Это значит спасибо, но Кире становится пусто.

Кира успевает качнуть головой вслед коллегиной мощной спине, не то грозной, не то материнской. Чужая боль, крутившаяся неподалёку, нашарив вмиг пустоту, просачивается внутрь. Ненадолго становится тихо, обманчиво тихо, а после – без предупреждений, вот так вот прям сразу – начинается, третий звонок.

Мелодия повторяется вновь. Одинокая волчица так и манит, проклятая, ох как же непросто с ними бывает.

Сложно держаться, сложно держаться.

Она прикрыла глаза, но и по ту сторону век тут же замельтешили лица, будто тьма стала памятью.

Думает: не хочу смотреть сквозь. Притворяется: не понимает. Она не умеет, не надо.

Секунда – чересчур резкий качок головы – перед глазами тысяча искр – рождается новая галактика – началось.

В момент, когда сознание ускользает и начинаешь цепляться за обрывки реальности, важным становится что угодно: вдаль уносящийся смех коллеги; поролон, выбивающийся из раненого кресла; лунные отпечатки ногтей на тыльной стороне ладони.

На кухне подтекает кран. Капли падают с грохотом, кажутся отлитыми из металла. С каждым новым ударом Кира моргает.

Чайный гриб распустил щупальца, рвётся на свободу.

Слышно, как там, сверху ли, снизу, внутри ли батареи – кто знает, – разговаривают соседи, и слов не разобрать, и голоса отдаются бряцаньем металла.

Мир поначалу виделся полосатым, зарешеченным тёмно-русыми прямыми прядями, и спасительные полоски хоть чуть-чуть заслоняли свет, а после не стало ни света, ни темноты.

Внутри головы говорили, перебивая друг друга, с десяток голосов, и невозможно заставить их замолчать. Ты существуешь одновременно во множестве тел. Ты чувствуешь то же, что и они.

Что из этого «я» – та малая часть, которая просит прекратить её мучить, или те, что терзают её?

Голоса в голове галдят.

Кто останется, если я их прогоню?

больно удивление что это? БОЛИТ БОЛИТ испуг ДА ЧТО ЭТО?! любопытство гнев раздражение вина БОЛИТ

– Эй, эй! – кричит скульптор.

– Сколько пальцев показываю? Сколько пальцев? – испуганно тараторит коллега, помнившая только, что в какой-то ситуации надо непременно показывать пальцы.

– Уйди ты с пальцами своими, – отодвигает её кто-то из постояльцев (гостей, надо говорить «гостей»!) и прикладывает к Кириному лбу прохладную банку с чайным грибом. Гриб колышет всеми своими слоями и нитями, он беспокоится тоже.

В тысячный раз телефон сообщает: одинокая волчица избирательна в выборе партнёров.

Реальность дробится фрагментами, замедленным кинофильмом, очень медленно, кадр за кадром. Унизительную киноленту Кира будет крутить много раз перед сном. Вежливо улыбнувшись, слегка отстраняет банку, показывает коллеге ровно столько же пальцев, сколько и у неё, и у многих других людей тоже.

– Ты как?

Кира глядит из-под полуприкрытых век, точно думая, отвечать или всё же не стоит.

– Норм, – успокаивает всех Кира.

– Хорошо, что тут столько людей, – заявляет вдруг скульптор. – Тебе не о чем волноваться. Смотри – всюду люди.

Это как раз и пугало.

И вот что

сказала бы Кира, если бы захотела.

Мои записные книжки пусты.

Они теперь научились сами, когда захотят, открывать книжный шкаф. На днях эта башня блокнотов всё-таки рухнула, задев дверцы. Ненаписанное рвётся наружу. Ноет где-то пониже шеи, повыше груди: невысказанным словам тесно внутри.

Мне продолжают их дарить – в мягких и твёрдых обложках, в линейку, в клеточку, без тех и других, с плотной шершавой бумагой, полупрозрачными хрусткими листами.

Это дежурный подарок. Так дарят носки или дезодорант: есть стопы, подмышки – значит, тебе это нужно. Я принимаю их – эти книги, написанные никем, – и складываю. Скоро для них не останется места.

Одни предлагали вести дневник – наверняка потому и совали тетради, другие твердили: выговорись – полегчает, в обоих случаях суть одна. Рассказывали истории, как им приходилось страдать. И как не им приходилось страдать, но кому-то, кого они знали. Боль пытались перековать: посмотри, ведь другим было хуже. В тот раз тоже пытались чем-то таким утешать, мол, другие растут без отца, а тебе повезло его знать – и до того это было неловко, что только кивала и обдирала лепестки роз из букета, мяла в руке. Рука потом долго пахла увядающими цветами, ничем невозможно отмыть. Запах пробрался под кожу.

Когда говоришь «мне больно», а в ответ «это что, я вот умер», никому не становится легче, а становится больно + стыдно.

Помню только ещё, что приходила домой и обнимала отцову дублёнку и говорила дублёнке «привет».

Я не знаю, где фотоальбом, не держу на виду фотографий: его лицо и без того слишком врезалось в память.

Когда вернулась способность мыслить, первыми пришли цифры. Мозг вёл подсчёты: первый понедельник, первый праздник, первое лето. Никто не поставил на паузу, не предложил переждать. Время вдруг ошалело. Незначительное, пустое растягивалось на часы. Всё водишь, водишь щёткой бесчисленное количество раз, успеваешь рассмотреть, насколько это возможно издали, замерших в полёте птиц за окном. Смотришь, как мыльные пузырьки разбегаются по тарелке – и как лениво их сносит вода. Говоришь – и не разбираешь речь, так медлит любой собеседник, рот с усилием разлепляя и каждое слово деля не на слоги даже, на звуки.

Я не могла удержать в голове имена, события, даты, а потому вела себя так, будто после каждого прожитого дня уже не будет другого.

Отчасти оно так и стало.

Это он, не я, должен был бы оставить письмо ли, дневник. Я бы прочитала, вникла в эти лабиринты из слов (отец никогда не писал просто слева направо: кирпичики абзацев падают под немыслимыми углами, слова свиваются в спирали, потесняя друг друга), отыскала бы знак или ключ. Но не было ничего: ни памятных предметов, ни записок, ни таинственных фотоснимков. Была разве что переписка, вот только туда я не лезла. Даже когда размещала новость о похоронах. Оставь свои разговоры себе. Со стороны – жест почтения, на деле – почти что месть: в конце концов, отец тоже не проявлял излишнего внимания к моей жизни.

И неизлишнего тоже.

Перебирать отцовы бумаги – будто снова его хоронить, и, когда мама, грозно нависая, говорила «да выбрось не глядя», я всё ловила себя на мысли: что, если в этих вот черновиках его гениальный роман. Но при этом заранее знала: даже всё тут перелопатив, не обнаружу того, что ищу.

– Ой, вот остался один – много ты тут написал? – вдруг насмешливо говорит мама, и оттого, что фраза обращена к явно отсутствующему адресату, это выглядит прямо как в театре, когда вопросом бросаются в зал. Зал в единичном лице пожимал шелушащимися плечами.

Ощутимо задвигался воздух, дрогнули рюмки в серванте, листы усеяли пол.

И чей-то голос механически произнёс: «Мам, ну ты чего. Тихо, тихо. Я чаю поставлю, да? Я поставлю». Кажется невозможным наступить на бумаги, но когда это происходит, то под ступнёй не разверзается бездна, и это теперь единственное, что тяготит.

О мёртвых либо хорошо, либо.

Либо.

Ночь полна слов, они заполняют пространство – и в небе черно от нагромождения букв. Первые солнечные лучи налагают запрет: днём будешь нема как рыба.

приблизительно месяц назад

Яся ищет. Она занята.

Если не можешь найти – значит, меняй суть запроса. Быть не может, чтоб не помогло.

Там, где она смотрит, есть всё. Даже то, что никто никогда не захотел бы узнать.

На экране мелькает новое сообщение. Не меняя выражения лица, Яся шлёт отправителя в чёрный список, не тратя времени даже на то, чтобы рассердиться. Быстро скринит, кидает друзьям.

Злость потом. Сейчас Яся ищет.

На кухне темно, только два ярких оконца – телевизор да телефон. Светит прямо на подбородок, смартфон продолжает лицо – будто Ясю туда засосёт. Может, так оно и случится. Или уже. Не заметила.

От энциклопедий – к сомнительным сайтам, где половину экрана скрадывает тизерная реклама, слагает невероятные мифы. Страшные, мерзкие, кликабельные – это для смелых, кто отважится всё же узнать. Или для глупых, что иногда равноценно.

Похудеть всем поможет простая советская…

ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ В ИСТОЧНИКЕ.

Ком червей вас наутро покинет, если пить одну ложку…

ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ В ИСТОЧНИКЕ.

Акушеры ахнули, увидев, что лезет из…

ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ В ИСТОЧНИКЕ.

Окунись в тот источник, там где-то на дне знание об устройстве Вселенной.

Яся хмурится. Если там, в источнике, не большая белая птица, то катитесь вы все со своими сенсациями, катитесь, как ком червей, не успевая ахнуть.

Бесполезно.

В своих поисках Яся не преуспела.

Совсем уж отчаявшись, пав ниже некуда, решила зайти в группу, где всяких ищут. Там выкладывали фотографии – смазанные, чаще всего со спины, – и писали, к примеру: «Ищу девушку, сидела напротив в автобусе, с чёрными волосами, ты супер, найдись». Иногда – без знаков препинания, и завзятые шутники проявляли ярко себя, отпускав замечания вроде: «Кто с волосами, автобус?» С ума сойти, как смешно. Высшая лига юмора. А грамотеи писали: «Русский выучи сперва!» и в рекомендации этой тоже допускали ошибки. Была также тема: если на фото попал кто-либо ещё, например старикан, следовало писать, что ищут как раз старикана. Не, ну поняли, да, ну ведь да? Не девушку, а старикана! Можно было вот так пошутить, если не застолбил про автобус.

Если существовало когда божество-покровитель комментов, тогда его лик в юникоде – пугающий смайлик 😂, у которого то ли истерика, то ли радостное лицо. Юморески, случайные шутки, любая картинка не в тему – подношения, чтобы задобрить его, чтобы верить – смеётся до слёз, а не хохочет и плачет.

Никакую девушку в итоге не находили, и от постоянного повторения одних и тех же запросов, в одинаковой степени смазанных мутных фоток, все девушки сливались в одну, неуловимую, безликую, которую искал весь город, смутный идеал, Прекрасную Даму с тысячей лиц.

Яся быстро пролистывает фотки – птицы нет, видели только котёнка, собаку, чью-то зарплатную карту и просят отозваться всех увиденных незнакомок.

От последнего Ясе становится не по себе, будто это её фоткали втихаря со спины, про неё написали – ищу, отзовись. Вспомнилось резко, как, добираясь до дома, Яся ускоряет шаг, если показались вдали знакомые очертания, как руки в карманах куртки сжимаются в кулаки. И как отпускает пружина тревоги, если всё хорошо, показалось.

Новое сообщение.

– Хочешь, я его побью? – интересуется приятель.

Новое сообщение.

– Давай я его побью! – предлагает подруга.

Яся не хочет. И вовсе без драк здесь будет кому-нибудь плохо. Так непривычно: не делая ничего, всё равно оставляешь следы. А если совсем не решать – тогда будет плохо двоим. Хотя нет, если нехорошо Ясе, то страдает абсолютно каждый в округе: смысл хоть в каком-нибудь чувстве, если не с кем его разделить.

Новое сообщение.

– Я понимаю про птицу.

Яся цепляется за телефон, сжимает во влажной руке.

Тот знакомый зачем-то решил выслать голосовое – ну когда это было бы к месту? – и Ясе ужасно не хочется слушать, но если это про птицу, то пускай те голосовые будут хоть сутки кряду. Знакомый говорит задумчиво:

– Я, когда преисполнился (так и сказал – «преисполнился»), видел не птицу, но восьмиглазую крысу, вот что я видел тогда.

– Это другое, – сердится Яся. – Это вообще, блин, другое.

Аплодисментами заходится телевизор – чтобы спрятаться от соседей, нужно выбрать самостоятельно шум. Тихо тут не бывает. Домик такой, как коробка от обуви: прорезать в ней окна, отогнуть приглашающе двери – будет вовсе и не отличить. Стены уж точно картонные.

Это, наверное, первый их дом, где оказался телик. Мама его не включала, а Ясе он казался чем-то вроде ещё одного соседа, и, оставаясь одна, она то и дело отыскивала пульт, почему-то затянутый в мутный пакет и перевязанный тонкой резинкой, – и сразу как будто в квартире появлялся кто-то ещё. Иногда – даже целые толпы.

В телешоу кричит человек, человек из народа, рабочий. Кажется, сварщик. Он пытается канцеляритом описать свои чувства к жене. Та – бродячий сюжет телешоу – родила пятерых от соседа. Муж и ей, и другим объясняет, как ему больно, языком протокола – чужим, не своим языком, потому что не знает иных сложных слов, а то, что сейчас ощущает, – непросто. Нужны тут другие слова, не те же, какие ты достаёшь, чтоб поменять на штаны, шаурму там, травмат.

Человек с интернета – какой-то там блогер – уверяет, мол, 98,8 % детей внутри браков рождены от соседей по дому. Со статистикой спорить непросто, и практически невозможно – с блогером из самого интернета.

Пятеро грустных детей бродят по студии, натыкаясь на бортики, – студия сделана как-то навроде вольера, чтобы никто не кидался на зрителей или там, например, не сбежал. Дети чувствуют эту тревогу, но не умеют назвать.

Человек из народа бросается на соседа. Речь превращается в писк, так запикивают непристойность – всё как надо, ну дети же смотрят.

Ведущий сыто, довольно кивает, делает шаг назад. Приходит жена и с разбегу бухается на колени, говорит – роковая случайность. Вероятно, попутал бес. Её реплики – из дешёвых любовных романов, потому что пришла в телешоу, где с ней говорили о ней, и лачили кудри красивей, чем когда-то на свадьбу, как будто она была трагическая героиня.

Сварщик колотит соседа, рядом руки ломает жена, блогер снимает себя на их фоне. Следующим, по идее, в студию вызовут беса.

Человек от культуры – возможно, актёр – решает: настал наилучший момент, чтобы поведать притчу. Хорошо поставленным голосом в уши всем заливает куриный бульон для души.

Зрители в студии ой негодуют, зрители жаждут расплаты: виновата, конечно, жена, можно тут ведь в неё чем-то бросить?

То были хорошие, добрые люди, пока всё и шло хорошо. Совершенно такие, как были давно, ужасно давно (только книга об этом и помнит). Смотрели на странного, громкого, которому только за то и назначили смерть, – и никто ничего не сказал. А потом разошлись по домам, обнимали своих детей. А потом сделали сувениры про казнь и таскали их на груди.

Дальше что – непонятно, ведь Ясин сосед решает опробовать дрель.

Маленькие фигурки на экране бодро раззявили рты, визжит вместо речи сверло. Смысл не то чтобы изменился.

В конце ведущий попросит беречь себя и своих близких, он всякий раз о том просит. Берегите себя, своих близких.

Далёких не берегите.

Яся слушает вполуха. Коллизии этой семьи – не предмет её интереса. Поорали – закончили, дальше пошла уже новая передача. Может быть, с тем же ведущим. Он живёт на телеканале.

Яся вскидывает голову. Там какой-то усатый мужчина восклицает: «Конечно, конечно, любой девочке так тяжело без отца». И руками размахивает весьма убедительно – видно, знает, о чём говорит. Зал синхронно кивает: да-да-да.

Яся косится на экран. Усач уже объяснял, какой должна быть настоящая женщина. В этом он тоже был экспертом, так что все ложные женщины получили с десяток советов.

Яся задумалась о том, тяжело ли ей жить без отца. Выходило, что не особо. То, что не принадлежало тебе, нестрашно и потерять.

Тяжело было видеть, как мама изображает, будто бы полный порядок, когда всё ни разу не так. Яся пыталась заговорить, но мама меняла тему, а то и вовсе начинала сердиться. Такое теперь было часто.

Когда не стало его, мамы тоже немножко не стало.

А больше – да нет, ничего. Мало тут что поменялось – до того Яся видела, как маме больно от редких его звонков, после – от переживаний, что нет их.

Временами она ловила себя на том, что неловко не чувствовать ничего по поводу его смерти, – и всякий раз добавляла, оправдывая себя: ведь это был посторонний совсем человек. Но всё вокруг твердило, что это очень важно. Не только ведущий с усами. Но и то, что тень отца присутствовала незримо, молча пялилась из зеркал.

В другом городе или в другом уже мире, он на деле был здесь постоянно.

Свет на нём клином сошёлся и тычет в вампирскую Яськину грудь: ты – копия злого оригинала, память о том, что не вышло.

Это нечестно. Она это не выбирала.

Яся смотрит себя на экране, вглядывается в черты, зазубривает наизусть. Впалые щёки. Тонкая кожа у глаз высвечивает синеву. Прямые широкие брови, соседка по лестничной клетке уговаривает подщипать. Соседкина выгода ясна: она тут на днях отучилась, получила диплом архитектора по бровям.

Архитектура бровей, живопись пятен на бледной коже, скульптура скул – всё, кроме глаз, от него, от отца.

Папа, блин. Ты бы хоть после смерти отстал.

Странно, конечно, вовсе не походить на маму, которую видишь так часто, будто она должна отпечататься на тебе. Только глаза. Это да.

Ясю на днях тормознули на улице, она и остановилась, думала, может быть, надо чего. Но прохожая просто хотела уведомить, что у Яси глаза небывалые, удивительные глаза, что на свете немного таких.

– Это мамины. Я тороплюсь их вернуть, – строго ответила Яся, не замедляя шаг.

Прохожая то ли не разобрала, то ли сделала вид – цепляться дальше не стала, ушла по своим делам.

Яся с убитым видом таращится на себя, силясь представить, каким будет это лицо лет через сколько-то там, когда – уж конечно! – останутся позади годы муторного ученичества, самая скучная часть, истечёт этот пробный период, и начнётся уже всё как надо. Здесь заляжет основа морщинки, скулы будут острее, сходство станет невыносимым. Думает: «Что, если там, десятилетия позже, она-будущая тоже рассматривает себя – и сквозь морок воспоминаний видит ту, что сидит тут сейчас: это радует или печалит?»

Кто бы знал.

Временами, когда Яся особенно раздражала, мама вскрикивала в сердцах: «Ты совсем как отец!» – и Яся тогда напрягалась, искала систему – определить, когда мама о том говорит.

Система не строилась. Так выходило, что основная причина тех слов – существование Яси, понятия не имевшей, что «быть как отец» означает. Она изо всех сил старалась не походить на образ, который сложила себе в голове.

– Ну и зачем ты это включила? Ты же даже не смотришь. Они так орут, как у тебя голова не болит?

Яся и не услышала, как повернулся в замке ключ. Мама пришла.

Берёт пульт, нажимает кнопку.

Картинка послушно схлопывается в черноту.

____________________________________________

Как бы вы описали своё состояние на данный момент?

Пожалуйста, отметьте вариант, наиболее полно описывающий происходящее.

☑ отрицание большой белой птицы

☑ злость на большую белую птицу

☑ торг с большой белой птицей

☑ депрессия из-за большой белой птицы

☑ принятие большой белой птицы

____________________________________________

Яся крайне решительно – ну-ка потише, как бы та не слетела с петель – колошматит дверь кабинета 403; та предсказуемо не поддаётся. Табличка «психолог» того и гляди отпадёт. Ещё бы – так колотить.

Не дождавшись, пока тот, кто предполагался за дверью, подаст хоть какие-то признаки жизни, она распахивает её настежь. Если застанет врасплох – проблема того, кто застигнут. В конце-то концов, рабочее время, общественное пространство, табличка потом ещё эта – давай, помогай, психолог.

Тот, кто сидит в кресле школьного психолога, выглядит малость испуганным. Увидев, что перед ним всего лишь Яся, переключается на терпеливое соучастие.

– Животное нарисовала! – решительно заявляет она.

– Несуществующее? О, ну ты можешь больше их не рисовать, отчёт сдан… Ты в самом деле очень помогла. Если я когда-то смогу тебе тоже помочь, то…

Хватит тут разводить свои реверансы.

– Что вы можете сказать об этом?

Лист к столу припечатан влажной ладонью – так останется след от карандаша, чуть размажутся линии.

– …об этой несуществующей птице.

Хозяин кабинета нехотя прячет под стол руку с телефоном:

– Хм… Что ж, так здорово, что ты готова слушать. Садись, садись. Как её – или, может, его – зовут?

– Птица.

– Птица по имени Птица? Ладно, допустим. Я вижу отсутствие ушей – незаинтересованность в мнении окружающих о себе…

– А разве у существующих птиц уши бывают заметны? – перебивает Яся, хмурясь, нетерпеливо подёргивая ногой.

– Никто, кроме тебя, не знает, как выглядит Птица. Хм… Ты не могла бы немного рассказать об этом существе? Какая она?

– Слушайте, птица – не я. Я хотела узнать: рисовал кто в школе такую? Или, может, говорил?

– Все мы уникальны, и рисунок лишь отражает то, что ты хочешь сказать. Разве есть в мире два похожих человека? Ха, конечно же нет.

Яся заглядывает под стол. Большой палец над экраном смартфона движется горизонтально вправо. Какой же многозадачный.

Яся заметно сникает. Было глупо чего-нибудь здесь ожидать.

– Ладно, забыли. Вы смотрите прямо в душу. Я просто хотела получить внимание от фигуры значимого взрослого.

Племянник директрисы, занимающий здесь должность школьного психолога, едва не выпускает из рук телефон. Светит экраном: пол женский, столько-то километров от вас.

Яся тянет шею – взглянуть на экран.

– Суперлайк, – советует она.

Грохает дверь.

Теперь точно слетит с петель, и все будут смотреть, чем он там у себя вечно занят. Смятый рисунок – на дно рюкзака. Потом и сама разберётся.

От школы идти вовсе недалеко – нужно обогнуть здание и свернуть в тихий двор, пока не заметишь:

Всякий раз эта табличка вызывает у Яси кривую ухмылку.

МУК – межшкольный учебный комбинат, территория мук – место Ясиной ненастоящей работы.

Она ходит сюда заполнять бесчисленные таблицы. Предназначение таблиц – не быть пустыми. Предназначение Яси – примерно вот в том же. Иногда одно противоречит другому.

Когда интернет писали с большой буквы да ещё прибавляли почтительно «информационно-телекоммуникационная сеть», когда компьютер звали машиной и сам он походил на машину: белый, толстый, гудит солидно – вот тогда уже, в незапамятные времена, тогда уже эти таблицы никому ни на кой не сдались.

На столе дожидается шоколадка. Яся выглядывает в коридор. Вручает её первому встречному, согласившемуся принять. Это хорошая, вкусная шоколадка, Яся сладкое только и ест, но от этой – она точно знает – кусок станет поперёк горла.

От такой монотонной работы будто делаешься тупой. А потому очень быстро, не особенно сверяясь, она заполняет графу за графой и всё оставшееся время занимается действительно важными вещами. Задвинув под стол кроссовки, забравшись с ногами в расхлябанное кресло (и натянув носок так, чтобы не было видно дырки), Яся соображает, что же она станет делать со своей неминуемой славой. На неё иногда находит – всё, хватит, довольно, пора бы уже продумать ответы для интервью.

Она закидывает ноги на стол, ставит ступни поинтересней и делает снимок.

Чем конкретно прославится, она понятия не имела. Это было как данность, просто вот знаешь – и всё. Мысли о том, что блестящее будущее не наступит, Яся, как правило, не допускала. Случалось, конечно, такая крамольная мысль находила её сама, но не сейчас. Не сейчас.

Она думает о себе будущими словами других – и утешается ими.

Шорох в коридоре – и по щелчку открывается таблица, натягивается на лицо сосредоточенный вид.

Оплата, конечно же, почасовая.

Шаги стихают вдали – Яся впивается в экран, делает пометки в блокноте, беззвучно проговаривает что-то бледными сухими губами.

Слава режиму инкогнито, закрытым наглухо дверям.

Ничто больше не имеет смысла.

Там, на экране, Яся вглядывается тревожно в лица тех, кто прямо сейчас делает ровно всё то же, чего она хотела бы когда-нибудь для себя. Напряжённо сверяет возраст – насколько начали раньше, позже, в таких же примерно годах. Читает интервью – как поняли, что это их дело.

Яся видит в кусочках историй их жизней свою, пока ещё не случившуюся. И боится, что в принципе не наступит тот самый волшебный момент, когда что-то стукнет вот так по плечу и скажет – давай, начинай уже делать.

Яся никому об этом не рассказывает.

– Тебе хорошо, ты сама по себе, – говорит ей знакомый. – Тебе вот совсем всё равно.

И Яся кивает.

Если никто ничего не узнает, нечего будет терять.

Когда-то она точно сможет вот так – как другие, что на экране. Потом. Всё, что происходит сейчас, – самая скучная часть биографии, не больше, чем будущее воспоминание, неинтересное «до», нужное лишь для контраста.

Чего не хватает в этих кабинетах – так это шумоизоляции. Яся пробует говорить шёпотом, но выходит совсем не как надо. Дома будет мама, придётся тащиться на стадион.

Уже перед тем как уйти, Яся наскоро набирает в поисковой строке запрос на знакомства с мужчинами 40+, гробы, специальную краску для шерсти собак, средство от пота и запаха ног – пусть поразится контекстной рекламе та или тот, кто придёт сюда после.

Со стороны могло показаться, что одной в кабинете ей до ужаса одиноко. Ещё бы – сидит тут прозрачная, тонкая, жалкая. Только вот стоило подойти – и становилось понятно: ты лишний, Яся глядит сквозь тебя, ничего совершенно не видя. Разговор заводить тогда не то что неловко – практически невозможно. Тот дурак, кто начнёт разговор.

– Разносторонние интересы, – доносится из-за спины.

Его голос для Яси звучит так, как если бы ненароком попала зубами по палочке от эскимо, и до вмятины, до противного хруста.

Резкое сухое тепло – лицо над газовой горелкой, – сложно понять, с чего это вдруг ощущается стыд. Быстрый взгляд на экран, закрыты ли вкладки? Всё в порядке, открыты парички для котят, никто ничего не узнает. Да если б узнали, и что?

Это слова, а рука на обложке блокнота мажет влажным улиточьим следом.

Яся разворачивает кресло.

Никогда не сидевшая прямо, она всем корпусом подавалась вперёд, едва ли не падая на того, с кем вела разговор, – никто ни разу не отшатнулся, все сидели, будто бы под гипнозом. И сейчас рефлекторно склонилась, но колёса под креслом угрожающе провернулись, напоминая, что это плохая идея. Яся сразу откинула спину обратно. Получился дурацкий набор из несвязанных резких движений.

Собеседник вперёд выставляет ладони – ладно-ладно, замяли, я всего лишь пытался шутить. В его взгляде то, что вынести невозможно, – такая кроткая, заискивающая просьба.

Я так старался, когда сюда нёс ценное и дорогое. Давай, постарайся, придумай теперь, как бы меня не обидеть.

Жалеют ведь тех, кого отвергают, – не тех, на чьи алтари зашвырнули непрошеный дар.

Яся ждёт. По комнате несётся перекати-поле, вдали завывает ветер. Яся мысленно строит таблицу. Заполняет все графы одним и тем же словом – уходи.

Уходи, уходи, уходи.

– Уходить собираешься? Мне кабинет закрывать.

С компом, как обычно, что-то дурное, он решает вдруг ни с того ни с сего открыть то запретное, тайное, вовсе не для посторонних глаз. Яся резко выдёргивает вилку из розетки. Напускает на себя делано безразличный вид – и слышит:

– Сегодня ты опоздала на работу на семнадцать минут.

Яся хочет смотреть отстранённо, выглядеть круто – как человек, которого невозможно смутить.

Ничто не заденет тебя, если ты не сочтёшь это важным.

– А вчера – на двадцать три минуты. Позавчера пришла даже пораньше – и легла тут поспать.

В его воображении этот разговор выглядел сильно иначе. Здесь она должна поинтересоваться, откуда он взял все те сведения. Без вопроса выходит немножко нелепо. Может, спросит ещё?

Тишина.

Яся старается думать о море. Считать про себя.

Сосчитать, сколько чаек на море.

Как они нападут на него.

– Думаешь, откуда я всё это знаю? Я камеру поставил тут, в старой коробке из-под печенья. Включаю с утра, смотрю на тебя с телефона.

В этот момент, как ему представлялось, она засмеётся – и сразу щедро простит неловкие все разговоры. У них же так много общего, разве не очевидно? Настойчивость – это же важно, и смело с его стороны не сдаться на первых провальных попытках.

Моря нет. Чаек нет. Вместо них Яся

видит

белую

птицу.

Холод шорохов за спиной, металлический запах замкнутой в кулаке грязной связки ключей. Ты не принадлежишь себе.

(Радуйся, это приятно.)

Непрошеные откровения, ненужные вовсе восторги липнут, патокой обтекают – не закрыться и не избежать. Человек так старается ради тебя.

(Благодари, это же приятно.)

Тебе только добра и хотят. Принимай, разделяй то, над чем не бывает власти: тебя выбрали среди других, пальцем ткнули – «беру себе это!».

Посмотри, как красиво, как гладко: живая с изъянами кожа покрывается коркой пластмассы.

Раздражение схватило и держит – захлопнулись створки капкана, – заставляет враз голос звучать выше, и резче, и громче. Когда не выходит быть классной, остаётся быть только собой.

Обезумевший зверь бежит на ловца: так ловец становится зверем.

– О, вперёд, расскажи начальству. У меня миллион работ. Я тут только ради тебя. Всякий раз жду момента, когда снова придёшь. Обожаю просто. Конечно же, я лгала, когда говорила так больше не делать. Я в восторге. Камеру вот поставил, огонь. А если вдруг на тебя наору, перестреляешь полкласса? Чтобы сказали потом – всё из-за этой девчонки, довела парня, ой довела. Да?

Поначалу стараясь хоть как-то держаться, под финал переходит на крик.

Так громко, что на первом этаже просыпается охранник, одышливо топчет ступени, узнав припозднившихся этих двоих, рявкает с порога – катитесь на улицу.

Уличный воздух ещё никогда не казался Ясе столь свежим. Этот вдруг бормочет, что они могли бы дружить. Будто дружба – приз за второе место, грамота умнички в утешение. Рукава натянула до середины ладони, пальцы смотрятся как бахрома. Заглядывает в глаза – видит крохотные изображения себя же, ещё и ещё, туннель собственных лиц – силится осознать тянущее где-то в груди, неявное ощущение.

Не понимаешь словами – слушай вот так.

Вслепую, на ощупь, Яся пытается подобрать нужный ключ из воображаемой связки – что, если отвращение потянет вслед злость, что, если страх позовёт с собой гнев, – и выбирает одно из всего, что чувствует в этот момент.

Очень холодно, очень спокойно, без торжества, без малейшего желания задеть, она говорит: «Да не нравишься ты мне».

Следующие несколько дней Яся будет особенно крепко обнимать маму перед тем, как уйти, даже испишет и спрячет за книгами некий тетрадный листок, но ничего не изменится ни день спустя, ни неделю, ни после. Листок найдёт и потихоньку выбросит.

Всё прошедшее станет сном, и непонятным будет казаться всё то, что случилось до этого дня: наваждение, блажь и ошибка.

И ещё кое-что. То ли это была игра света и тени, то ли искажение восприятия – в ту секунду он готов был поклясться: её губы не шевелились. Тянет курить, но

на территории мук курить запрещено.

месяц назад, Кира

Туфли жали ну просто безбожно – мама не угадала с размером. И чего ей сдались эти туфли, непременно хотела всучить, повторяла всё «Кира, надень» и через слово вставляла имя какой-то знакомой, чья племяшка везла их с Италии – будто сейчас проблема что угодно откуда угодно достать, – но, конечно, именно эти Кире сделали итальянцы, на её узкую ступню, никому больше не подойдут.

Проще было надеть, чем с ней спорить.

– Вот же красавица! – сказала мама тогда.

В её голосе слышалась гордость. В её голосе: это я сотворила её, большеглазую тихую Киру с идеальной матовой кожей, и потише, речитативом, мелкой сноской, бегущей строкой: а вот это, уродливое, наносное – ряд дурацких колечек, пробивших нежное ухо, взгляд скучающий из-под полуприкрытых век – то издержки эксплуатации, к производству претензии нет.

Без серебряных мелких колечек ухо выглядит незавершённым, пальцы щупают пустоту. Им непривычно легко без металла – ненужная, гадкая лёгкость, будто лишаешься части себя. Почти-Кира чуть скрыла ухо прядью завитых волос: некрасивая попаданка в тело чужой красивой. В детстве она панически боялась умереть, принимая ванну: всё казалось, от этого призрак во веки веков будет голым, и мучительная неловкость, невозможность скрыться от глаз, прилипнет к тебе навечно, станет заместо одежды – да ходи так, одетая в стыд. Кира, которая полностью Кира, будто бы умерла прямо в ванне. Этой, наполовинчатой, норм.

Не такие уж близкие родственники – те, у которых сын женится. Только раньше Кира на свадьбах и не бывала. Где-то теплилась память об интересе: не то чтобы прям «я хочу», а «какое-то время назад я бы хотела пойти». Было понятно, зачем это нужно маме. Показать, что дочка в порядке, что все эти сплетни – всего лишь досужие домыслы, что Кира нормальная – ясно? – нормальная. Зато живёт вот одна – молодец, ну взяла академ – её право, ваши-то все на ваших шеях сидят, ножки свесили, а моя стоит на ногах, на узких своих ступнях, упакованных в дорогие туфли, да-да, из Италии вот привезли, как влитые, как будто бы на заказ.

Кира трогает шёлк. Она хочет, чтоб платье всегда так висело отдельно на плечиках как какая-то часть интерьера, но проскальзывает внутрь, и сама уже часть интерьера. Ткань обличает неровности кончиков пальцев, её как-то неловко касаться и немыслимо – быть как бы ей, светящейся, мягкой, почти невесомой.

Когда Кира щупает шёлк на себе, то не чувствует тела под ним.

Платье закрыло предплечья с незаживающими следами ногтей. Его тоже принесла мама, хоть у Киры было своё чёрное.

– Не на похороны идёшь, – сказала мама.

Вяло всплыли обрывки из лекций: невестин наряд значит саван.

Кира сказала: «Ок», и это её обычнейший разговор[6].

Она подъехала позже, уже в ресторан. Пропустила, как молодые пофоткались в парке, у Вечного огня, как жених таскал невесту через кучу мостов, как запускали голубей и крепили малютку-замочек, ключ закинули в реку ржаветь среди прочих. Замочку никак не находилось места, было свободное, только невесте не льстило соседство амбарного замка с намалёванным криво «я + бухло», а жених, хоть и счёл это забавным, всё же решил не перечить. В парк Победы заехали тоже. Дети поназалезали на пушки, цеплялись за крылья самолётов. Очень старательно, очень сосредоточенно малыш пытался запихнуть руку в дуло – посмотри, вот хорошее фото. Вот ещё невеста и танк. Хорошо. Никого не забыли? Если что, можем и повторить этот кадр, который вот с танком, или какой-то другой.

Карусель смартфоновых фоток, охающий хоровод родни.

Запустился, натужно скрипя, механизм поздравлений и обязательных родственных реплик: «как вы там? – потихоньку», кровного этикета, быстрых оповещений о ключевых моментах, до которых сжимается жизнь в пересказе, сразу мнится донельзя скучной, потому что мы без подробностей все – родился – потихоньку пожил – да и умер.

– Безумно рада, что ты оправилась. Ну, что тут сказать… Жизнь продолжается![7]

– Кирочка! Когда восстановишься в университете?

– Ой, ну до чего приятная дочка у тебя! А платье – с ума сойти можно!

– А это что, Кира так выросла? Видимся, когда надо нам посчитаться – на свадьбах да на похоронах…

Стояла ко всем немножко бочком – вдруг их припрёт обниматься, и это работало, пока вдруг не потянуло освежителем с запахом морского бриза. Из толпы вылез дядька и возвестил: видел её «во-от такусенькую!» – и на этих правах лицом развернул к себе, сжал так, что хрустнуло где-то внутри, в спину впечаталась змейка от платья. Его заправленная в брюки рубашка мигом прилипла к коже, и потянуло разогретым телом, смело тёплым душным наплывом, как из разом сдувшегося шарика. Кире сделалось почему-то стыдно и скользко и подумалось: больше она это платье ни за что не наденет.

Личное пространство на то и личное, здесь не рады чужим: оцеплено колючей проволокой, тронешь – бьёт током.

Загнали в угол. Некуда бежать. Выстрой башню, камень за камнем. Будь внутри, в самом башенном сердце, чтоб не добрался какой-нибудь молодец с вечным квестом: охрану убрать, а подохранных – присвоить.

Написано же: «Не влезай – убьёт».

Но ведь лезли, и не убивало.

Кира села туда, откуда заметнее двери, ну а вместе с дверьми – весь живой копошащийся зал.

Взгляды как будто щипали, а то и отрывали от Киры кусок за куском за куском за куском.

Кира рефлекторно пожимала плечами, дёргаясь, будто от этих щипков.

– Холодно?

Двоюродный брат – в детстве вечно вместе играли – вдавил горяченную пятерню в лопатку, потянул сесть с собой. Место для Киры было где-то подальше, но брат поменял карточки с именами.

– Думал, ты не захочешь с чужими.

Про хочет – не хочет так трудно понять, но Кира ему благодарна.

Бутылки шампанского принарядили. Бутылка-жених запотела, и потому была сродни своему людскому собрату. У бутылки-невесты болталась фата.

Кира не глядя пододвигает соль или перец тому, кто только хотел об этом её попросить, считывая намерение в полужесте и полувзгляде. Это движение в ней выдаёт обслуживающий персонал: я всегда к вашим услугам, буду рада помочь. Что, правда, так уж и рада?

Тихо так, исподволь, подкрадывалось беспокойство. Что тамада выдернет с места именно её, скажет «девушка, чего же вы прячетесь», и придётся тогда идти – долог путь до придуманной сцены, – а там ещё что-то делать. Лопать воздушные шарики, сев на них. Набирать в лёгкие гелия, чтобы голос стал тонким, писклявым. Говорить молодым комплименты на каждую из букв алфавита – ну-ка, давай, исхитрись, придумай приличный на «ё».

Кира видит себя в далёком отражении и поправляет прядь, и затылок тянется вверх, и плечи чуть разводятся в стороны. Так правильно. Хорошо.

Закадровым смехом заходятся гости. Хроника будет отснята двумя фотографами, оператором и бесчисленными, хоть и не самыми твёрдыми, руками любителей.

Всё, что произойдёт, останется навсегда.

– Пожелания молодым, – потребовала тамада, сунула в Кирин нос микрофон.

Росту в тамаде было совсем уж немного. Но если не видеть, то так и не скажешь: из тамады вырывались такие громкие звуки, что казалось, будто она припрятала мегафон под затканное розами платье.

Гости зашелестели открытками.

– Только детей не желай, – беспокойно заёрзал брат. – Детей я пожелаю.

Брат то усаживался получше, то протирал ковролин носком ботинка, будто бы надеясь самостоятельно проковырять путь туда, куда проваливаются от неловкости, – в позорную преисподнюю. Путь вниз копался очень медленно, и он оставил эту затею, но принялся то и дело ощутимо вздыхать – Кира слышала вздохи, произнося слова поздравлений.

Она покорно отбарабанила речь, заготовленную по пути, и, желая избавить брата от муки, не стала передавать микрофон, а вернула его тамаде, взглядом пригласив отдать его дальше – мол, это было поздравление от нас обоих. Тамада не купилась на трюк, сказался её многолетний опыт. Она выхватила микрофон, выжидательно тыкала брата.

Он судорожно сглотнул.

– Присоединяюсь к сказанному, – начал брат.

Все замерли с радостными улыбками, ждали, что дальше там будет.

Брат подумал.

– Ну, – выдавил наконец, – детей вам.

Брат обвёл взглядом зал, глаза медленно стекленели. Переложил микрофон из одной ладони в другую. Постоял ровно так же молча, но с микрофоном с другой стороны.

Тут тамада заспешила на помощь.

– Скажи, чтоб подняли бокалы, – не разжимая губ, скомандовала она.

– Поднимите бокалы! – выдохнул брат в микрофон.

Кира кивнула – всё хорошо.

Человечий жених взял за горло бутылочного – что ж, справедливо, здесь есть место лишь для одного, – тот зашипел, громко хлопнул.

На руку попали капельки пены – или, может, чихнул друг семьи. Кира бы предпочла не узнать. Стараясь об этом не думать, она взяла со стола салфетку и под столом тёрла кожу сильно, до красноты, так, что полоска осталась.

Тамада подпрыгнула за микрофоном, перехватила и снова завела нескончаемую шарманку шуточек-прибауточек.

Брат вслушивался в её речь, а после негромко признался:

– Вот я это вспоминал.

– Чего? – не поняла Кира.

– Ну это. Я накануне читал. «Сколько точек – столько вам дочек» или как? Каких ещё точек?

– «Сколько в лесу кочек – столько вам дочек. Сколько пеньков – столько сынков».

– А. Ладно хоть про точки не сказал. Опозорился бы вконец.

– Всё нормально. Ты норм сказал.

Брат успокоенно кивнул, но тут же засуетился с тарелкой и агрессивно следил, чтобы всего, что на столе было, им с Кирой хватило. То и дело её окликал бесконечным: «Такой вот салатик?»

– Да, спасибо. Нет, не хочу. Да, немного. Чуть-чуть… всё, спасибо.

Кира умеет смотреть так, чтобы никто не заметил, тихо утечь в тёмный угол, издалека наблюдать. Взгляд скользит, не смея ни на ком задержаться. Фиксирует ряд позвонков на чьей-то – в родинках тёмных – спине, или то, как подсвечивает кулон впадинку у основания шеи, или как мягко дышит живот между тканевыми берегами («Что за мода такая?» – говорит кто-то там из родни, и Кира не слышит, но знает, что мама про себя отмечает сдержанность дочкина платья, что вот Кирин живот закрыт, даже больше – металлом холодным скован под одеждой, камнями набит изнутри). Всего-то и надо, пойти да сказать пару слов про наряд, ещё лучше бы пошутить, чтобы слушать, как они звонко смеются, только не между собой, а уже с Кирой, будто все вместе.

Она заранее знает, что опять никуда не пойдёт.

Мужчины на свадьбе были то чьей-то пристёгнутой к жёнам роднёй, то просто мутными типами. Последние были активны, что-то себе шевелились. Может, вообразили, что атмосфера располагает прям донельзя идеально: музыка и еда, шарики да цветы, сами пришли в лучшем виде своём, в пиджаках, галстуки вон с выпускного. И к тому же не надо платить.

Кира всегда чуяла, когда превращалась в ту, за кем сейчас наблюдают, – интуитивно сжималась в клубок, замирала в надежде, что это лишь показалось.

Поймала боковым зрением: к ней приближается парень. Уходить тут нельзя, уходить – значит, сделать неприсутствие очевидным. Постарайся не быть заметной. По возможности – просто не быть.

что люди подумают, что потом скажут, слышишь, что о тебе говорят

– Привет, – сказал парень. – Я друг жениха.

Он говорил монотонно, как будто его научили или даже заставили произносить все эти слова. Не было сил, чтоб нормально кивнуть, и Кира медленно смежила веки – ну типа кивнула глазами.

Подошла пожилая тётя. Друга разом куда-то снесло.

Тётя отметила: Кира выглядит хорошо. Пояснила: это ведь потому, что она пока молодая – упирая на это «пока». Поделилась бесплатным советом: надо, мол, ценить жизнь. Кира кивнула.

– Молодые все красивые, – растрогалась тётя.

Друг жениха опять замаячил на горизонте, даже не попытавшись сделать вид, что он тут случайно.

– Но не все ценят жизнь! – не унималась тётя.

Друг жениха, оказавшийся совсем рядом, тут же вставил, что он-то уж ценит.

– Например, наркоманы, – добавила тётушка, посмотрев вдруг очень значительно, даже немного сурово.

– Не, наркоманы не ценят, – поддакнул друг жениха, приближаясь к Кире вплотную. Так близко, что можно взять пробу дыхания на табак и на алкоголь. И в подтверждение этого:

– Я вот не пью, не курю.

Тётушка, казалось, была совершенно счастлива это узнать. Поток мудрости тут же иссяк: поняла, что невозможно чему-то учить столь серьёзного человека. Она похвалила друга жениха за всё, чего он не делает, и, хитро сощурившись, объявила, что оставляет их вдвоём, молодым хорошо с молодыми.

На сей раз парень разузнал (правда, неверно расслышал) Кирино имя и теперь вставлял его постоянно, точно бы опасаясь забыть. Кто же знает, где он ошивался, но явно времени зря не терял, сочинил уникальный опросник.

Начинаем телевикторину, отвечайте, как мы хотим.

– Ира, – бубнил друг жениха, – а какую музыку ты любишь?

Кира не слушает музыку. Она могла бы сказать, что музыка не для неё, много хуже – вкупе со словами. Что куплеты непрошено лезут в память. Чем проще – тем липче: слова популярных песен остаются с Кирой годами, приходят на ум во время пустых разговоров, навязчиво крутятся перед сном.

Походя Кира отмечает, что перенимает и эту монотонную манеру, и привычку слегка наклоняться всем корпусом, и голос становится чуть не своим, но ближе к нему, к собеседнику.

Так происходило всегда. Кира совсем растворялась.

Она не уверена даже, что в принципе знает, как звучит её всамделишный голос. Тот диктор, который внутри претворяет мелькнувшие мысли в звук, практически неуловим, очень сложно поймать его тон.

Кирин голос меняется от человека к человеку, и все как один говорят, слыша лишь отголоски себя, – как же приятно тебя нам послушать.

Она возвращает людям их же слова. Получается разговор.

Её дело – верней отражать. Неужели не ясно, на их «кто на свете милее?» (для чего это всем надо знать?) всегда следовало отзываться «я не знаю, ты знаешь, ты в курсе».

Эхо, зеркало, оболочка. Захочешь взглянуть, что внутри, – разорвёшь, разобьёшь, – если правда захочешь взглянуть на что-нибудь кроме себя.

Кира качает слегка головой, вежливо улыбается – быстрая, извиняющаяся улыбка.

– Не слушаю.

Друг жениха вовсе не обескуражен, у него наготове так много реплик.

– А какие фильмы ты любишь?

– Не смотрю.

– А какие сериалы ты любишь?

– Ну… Извини, сложно поддерживать разговор. Боюсь, тебе со мной будет не слишком уж интересно.

– А каких актёров ты любишь?

Кира наполнила стакан до краёв. Выпила залпом, так толком и не разобрав, это было вино или сок. Если спросит теперь: «А какие напитки ты любишь», Кира внутри себя взвоет. Друг жениха вроде что-то ещё говорит, но вокруг шумно, Кире не разобрать.

Свадьба шла к середине, и про новобрачных забыли. Посудачив, друзья невестиной родни пришли к выводу, что замужество на редкость удачное – жених городской, свадьба богатая.

– Пи-пи! – повторял какой-то незримый ребёнок.

Невеста отошла к окну подышать, и длинная фата задевает концом выпуклый, бисером шитый живот, цепляет острые ногти – кончиком их, как стилетом, будет удобно распотрошить подарочные конверты. Как вернулась, созвали всех незамужних девиц. Кира думала быстро скрутить кольцо из конфетной фольги, но руку подняли за неё – сухие горячие тётины пальцы вздёрнули запястье вверх. Кира вздрогнула. Собственная рука сразу стала чужой. Захотелось её отгрызть. Или отбросить, как ящеров хвост, пусть бы дёрнулась несколько раз, отвлекла на себя внимание, пока остаток от Киры легко затерялся в толпе.

В напряжённой, звенящей тишине слышно было, как летит муха. И когда ребёнок снова заладил своё «пи-пи!», никто даже не обернулся. Потом, конечно, пришлось обернуться, ведь он на коленях у бабушки всё же сидел, и та подняла шум. Решили, что это к счастью. На свадьбах что ни случится, то к счастью: описается ли ребенок, разобьют ли бокалы, вывихнут ли челюсть, откусывая каравай. Только вот замужняя свидетельница – к беде: молодые тогда разведутся.

Все эти свадебные приметы Кира узнала, пока рёвом ревущего малыша поспешно уносили мыться, а она шла в центр зала, потирая предательское запястье.

Дохловатенькие цветы описали дугу, взмахнули прощально лентами.

Букет поймала кузина, которая – Кире сразу же донесли – профи лишь в ловле букетов, а замуж-то так и не вышла, могла бы и дать шанс другим.

Посмотрели на Киру. Кира изобразила досаду – будто это не она стояла столбом, пока летали цветы, и даже сделала осторожный шажок вбок, чтоб уж точно не зацепило.

После жених взял да полез невесте под самую юбку. Кира засомневалась было, что такое подходит для детских глаз, но никто больше не волновался. Традиции – это всегда хорошо, особенно для детей. Жених что-то там покопался, нашёл узкую, в оборках, полоску ткани. Стянуть её полагалось зубами. У жениха зацепился то ли зуб, то ли брекеты, невеста захохотала, вскинув голову, и от того дело пошло веселей. Плюнул тканью, победно встряхнул ей над головой, кинул в толпу неженатых друзей. Те почему-то стояли – все как один, – прикрывшись ракушкой из сомкнутых пальцев: может быть, опасались, что прилетит чем тяжёлым, не тряпкой.

Друг жениха был на высоте. И теперь все вокруг, гоготнув, стукали кулаком по спине, повторяли: «Ты следующий, вот это ты влип». Женатые говорили: «Ну мы тебе быстро невесту найдём».

Другие предметы невестиного наряда разыграны не были. Но это ещё не конец, может, будут.

Улыбайся. Что люди подумают? Спину прямо. Подумай уже о других, каково им смотреть на кислую рожу.

Невозможно душно.

Туфля спадает со стёртой ноги. Кира смотрит на кровь отстранённо, совсем не как на свою. Надо же, сколько её натекло – тёмной, стылой, разоблачавшей мягкую тонкую замшу. Так долго глядит на рану, что кровь прекращает свой бег. Мутило от музыки. Голова шла кругом от мелькания тамады. Под нос Кире, прямиком над тарелкой, сунули детский горшок. Надо сказать, очень вовремя. На синем дне лежали банкноты – собирали туда деньги на мальчика. Кира помотала головой. Дождалась розового горшка.

– Поровну! – огласили свидетели, покопавшись в их содержимом.

– На мальчика! – перекричала всех мать жениха, кинувшись к сборщикам с пачкой мелких купюр.

– Мальчик! – тут же согласились свидетели.

Друзья жениха взревели. Наследник, пацан, будущий футболист. На рыбалку вместе поедут.

Невеста огладила бисер на животе. Тот или та, кто сидел там внутри, не стал бы меняться в угоду голосовавшим.

Продираясь сквозь духоту – падает, давит, – Кира глянула на молодых за отдельным столом, свадебные король с королевой под монограммой из свившихся, слипшихся, поглощавших друг друга букв, под когда-то живыми цветами, понатыканными тут и там, сопревшими в нагретом зале. Жених очень осторожно поправил невестино платье, сбившееся в танцах, а она накрыла его руку своей и улыбнулась так хорошо.

И Кира подумала: «Что за дела? Как мне вас теперь презирать?»

Тамада, воинственно размахивая тёркой и вроде морковью, взвизгнула: мол, новый конкурс, только для смелых гостей.

Как же невыносимо душно.

– Не, ну видно, прям видно, что с области – столько вбухать бабла и такой вот колхоз закатить, – доносилось тягуче и важно, сквозь салаты во рту.

Музыка вдарила так, что вибрации чуялись кожей.

Быстро ли, медленно – всё одно – Кира идёт как будто крадётся, бесшумно лавирует между людьми, не заденет ни края чужой одежды, незамеченной хочет пройти, только это не удаётся.

– Кирочка! – заходится кто-то, кто это, это женщина, это родственница, с кем она говорит, а, понятно, что же ей надо, может быть, можно пройти. – Кира, какое платье! Сказала как раз твоей матери, что вот, вот как надо, что и празднично, и не пошло. Хотя вот ты-то как раз можешь одеться как хочешь!

Ей вторит ещё одна, и, может быть, третья, пока все ровесницы Киры кучкуются в стороне.

Кира рассеянно кивает в ответ, глаза блестят чуть сильнее обычного, испарина глиттером праздничным переливается что на лбу, что над верхней губой – можно подумать, особенность макияжа.

– С твоей фигурой – хоть без ничего ходить!

Спасибо, ну что вы, это звучит, конечно, ни капли не странно. Возьму на заметку ваш дельный совет, где моя записная книжка.

– Не то что тут некоторые вырядились, знаешь, аж неприятно смотреть. Всё отовсюду торчит. Напоказ! Должна быть тайна.

Расскажите Кире про тайны, она же тут вся как забитый доверху тайник. Между рёбрами дёрнулось и зашлось, захотелось приоткрыть рот.

– Так не смотрите, – вдруг говорит Кира не своим каким-то тоном, резким, глубоким, как в микрофон говорит.

Сквозь плотную ткань это совсем и не видно, но платье сейчас разойдётся по швам – сразу станет понятно: под тканью лишь темень. Темнота подтекала из глаз, притворяясь расплывшейся тушью, красила изнутри итальянские туфли.

Кира заметила: друг жениха зажал в кулаке подвязку и шарит глазами в толпе.

Ты же помнишь, куда бежать?

Резко кончился воздух – ударили прямо под дых, зацепили крючком, выволокли на берег. Здесь иные порядки, здесь надо дышать, а этого ты не умеешь. Ох, с твоим-то хвостом по земле не пройтись, твои жалкие жабры тут вовсе не к месту.

Платье узко в районе рёбер, и Кира, неловко вывернув руки, дёргает-дёргает змейку. Легче не стало. Рука хочет стянуть и шёлк, и чесучее тонкое кружево, но испуганно опадает: если уж суждено найти её тело, пусть уж будет хотя бы одетым. Кире назло тело точно найдёт вездесущий друг жениха. Спросит:

– А что ещё любишь?

Сядет рядом дождаться ответа.

Отстранённая дикая мысль: интересно, а труп в туалете – это тоже такая примета на долгую жизнь молодым?

Это думает кто-то другой, кто-то чужой рассуждает за Киру, сама она не умеет, помнит только, как надо бояться.

Вот так. Да, вот так.

И трястись. Как от холода. Это же холод?

Трепыхается сердце. Кожа влажно блестит. Здесь хорошее освещение, слишком хорошее. Белый свет – наотмашь по глазам. Чешуинками рассыпались бледные веснушки. Кирино лицо отражается со всех сторон – фас, левый профиль и правый. Волосы, волнами уложенные, у лица повисли неопрятными сосульками. Капля скатилась с прямого тонкого носа, упала в ямку над верхней губой. Змейка от платья вдруг обернулась почти настоящей змеёй, миновала лопатки, где кожи коснулась, там стали мурашки, скользкая шкурка.

В фильмах в такие моменты герой почему-то всегда упирается ладонями в раковину по обеим её сторонам. Кира и рада бы упереться, но кто-то набрызгал здесь кругом воды. Нечем вытереть? Где полотенца?

Брезгливость как базовая из настроек не позволяет сползти по стене.

Кира всё повторяла себе: ну, умойся прохладной водой, дыши, как читала, как надо дышать, – и неловко топталась на месте, пока шум, запахи и цвета – с собой притащила из зала – не настигают разом, успевай добежать. Светлый кафель кажется чистым, даже если рассматривать ближе. Хороший, моющим средством благоухающий кафель.

А, нет. Боже мой.

Волосок.

Если несколько стен миновать, прорваться сквозь шум и людей, можно как раз разобрать мамин низкий, возражений не терпящий голос.

– Ой, слушай, они все сейчас хилые. Неврозы у них. Вон моя Кирка – здоровая, красивая девка! Видела, вымахала какая? И никаких проблем с ней. Воспитывать надо нормально, – говорит она, перекрывая музыку, и по лицу пробегают неоновые пятна.

Здоровая красивая девка Кирка остервенело полощет рот.

больше месяца назад

В школу, значит, пришли активисты порешать проблемы подростков.

Как то: половая распущенность, непонимание ценности брака, подверженность пропаганде, от которой начнут сразу гнить. В этом возрасте – так говорили – молодёжь интересуют исключительно разные сексы; временами – под веществами, будто мало своих же гормонов. Страшный возраст, опаснейший возраст, из него вернутся не все. Кто не вернётся, тот скажет: в этом возрасте молодёжь… и так далее, как там по тексту…

Будут сейчас говорить об абортах, принесли пластмассовых кукол.

Вроде как были должны зайти к ребятам немного помладше, непонятно, как оказались в Ясином классе, – может, учительница попросила, с неё станется, может, кто из родителей проявил инициативу – это не столь уж и важно. Как бы то ни было, активисты пришли, а на белой и чистой доске висел их плакат «Подумай!» и фоточка малыша.

Что ж, подумать всегда хорошо.

Яся подумала, скоро ли перемена.

Взгляд скользил, не желая совсем задержаться на ком-то конкретном, просто плавал по кабинету, не отмечая попутно никаких необычных событий.

Волонтёры – уставшие взрослые – больше всего походили на сильно помятых подростков, не спавших много ночей. Отчего-то их было жалко.

Куклы были ничего. Самая крошка едва ли с фасолинку величиной, малюсенький спящий младенец, ручку тянет в чертой обозначенный рот.

Говорят: эти куклы, считай, ежедневно жизни спасают во всех уголках страны. Это вот эмбрионы. Они очень умные, и любящие, и всё такое, посмотрите на их крохотные ручки.

Яся внимательно посмотрела на крохотные ручки.

Да, действительно. Очень малы.

После кукол им показали научный пугающий фильм. Тут тоже прошло без обмана. Эмбрион в самом деле казался потолковее семилетки, мило всем объяснил, чем конкретно настолько хорош. Фоном играла грустная музыка, чуть слышно стучал метроном. Характер персонажа развивался, зрел конфликт с женщиной, у которой он был внутри, мелодия становилась тревожнее.

Эмбрион читал стихи.

Кто-то отказался смотреть, кто-то начал с другими спорить. Фильм вызвал дичайший хохот на опальном ряду задних парт, и учительница сказала, что нынешнее поколение сплошь пустые никчёмные люди и что будь они жертвой аборта, то вели бы себя по-другому.

Прежде Яся встряла бы в спор, спорить она обожала, но сегодня не до того.

Было тут нечто другое.

Да, было.

Сразу и не расслышишь: вокруг все галдят, и растерянные активисты пытаются побыстрей вспомнить, как же там по инструкции надо, а на экране сгущаются краски, с каждой секундой становятся громче и громче внутриматочные стихи.

Яся рассеянно вертит в руках фигурку из пластика, пока фоном

За музыкой, стуком, за голосами, за шумом машин и биением сердца при сильном желании можно расслышать ещё кое-что, больше всего напоминавшее вой, – вот что так беспокоило Ясю.

Вой слышался явно и тонко, вой упорным сверлом ввинчивался в кости.

Такое случается рядом и сплошь. Одна девчонка из класса всё себе сочиняла ментальное, значит, расстройство. На неё не обращали внимания. Если совсем уж по правде, так было всегда. Только раньше игнорили просто так, а потом подросли, местным воздухом напитались и нашли очень много причин.

вечно так говорит чтоб казаться поинтересней обесценивает опыт тех у кого в самом деле проблемы да внимание привлекает к психиатру вроде водили тот сказал ничего-то там нет не придуривается пускай

Сложные диагнозы, верилось той девчонке – для особенных, хрупких, нездешних. Они звучали как обещание: будто недуг посещает лишь тех, кто доказал на то право. Ей в самом деле было так жаль, что врач их не подтвердил.

Она как тот тошнотворный, всех бесящий мальчик, заладивший «Волки!» да «Волки!». Он вообще полоумный. Помните дальше, ну, помните что? Докричался впустую пацан, дело как завершилось в итоге? Эти волки пришли, слопали пастушка, так и надо лжецу, так и надо. Мораль этой мудрой притчи – не вводи в заблуждение коллектив, не выдумывай ложных проблем. А ещё – сам всегда виноват. Не давай лишний повод им всем от тебя, дурака, отмахнуться.

Ты не имеешь права страдать, у тебя ничего не случилось, а мир царапает каждым углом, точно ты родился без кожи.

Кричать «волки, волки» – действительно ли, видя стаю, просить, чтобы люди их разогнали? Или это затем, чтоб кого-то позвать в пустоте, чтоб хотя бы волки пришли?

Девочка, что вечно кричит то ли людям, то ли волкам, двигалась заторможенно, в полусне. Всегда сонная, не успевшая перетечь из своей реальности в эту, веки вечно опухшие – плакала, пялилась полночи в экран, плакала вновь.

Сплошное расстройство.

До того дня Яся не слишком её различала в мельтешении прочих людей, а сегодня увидела. На переменах все, совершенно все в классе избегали встречаться с ней взглядом – Яся вообще-то ведь тоже. Казалось – заметишь, пристанет навеки, вялые мотыльки – к фонарю.

– Ты посмотри, – закатила глаза, ткнула локтем соседка по парте.

Голову повернула туда, куда указали: та девчонка сидит, приобняв себя же саму за плечи. Любой, кто окажется рядом, глядит будто бы сквозь неё.

Тонкий вой.

Соседка подождала, пока Яся ответит. Но та ничего не сказала, только вот замерла в какой-то охотничьей стойке. Зудело желание обсудить. Чтобы его поубавить, соседка черпнула и понесла осторожно в горсти мудрости интернета, по пути бы не расплескать. Подумала: Яся оценит навряд ли – и, обернувшись назад, показала приятелю прям с телефона. Потому что предпочитала переписке живое общение.

Это были стихи вроде тех, что с экрана читал эмбрион, – такие строки для всех, про житейскую общую правду, про то, что бывает ведь как, вот сегодня ты кричишь на мужа, а у соседки нету мужа, и детишек нет, и сидит она одна в трёхкомнатной квартире со своими сиамскими кошками – этой участи ты бы хотела, безумная? На диетах своих с жиру бесишься, а у твоего знакомого сахарный диабет, с-а-х-а-р-н-ы-й, вот по буквам тебе говорю. Ты, изнеженное дитя, как смеешь жаловаться? У тебя в городе – подумай, головой своей глупой подумай, с которой смотрят глаза, – есть незрячие люди. Чего, так же жить захотела, да? Равняешь жалкие свои проблемки с отсутствием мужа, болезнью и миром во мгле[8]?

Приятель соседки мотнул головой в сторону девочки, кричавшей о волках. Соседка активно закивала. Яся сурово уставилась на обоих. Оба замялись.

– Не начинай. Да выдумывает она!

– Не обращай ты внимания. Она только того и хочет.

Ясе вечно все говорят – не обращай внимания. Просят не принимать близко к сердцу. Мир бросается цветом в глаза, кидается под ноги, комариным фальцетом зудит прямо в уши. Не выходит не быть, раствориться, исчезнуть.

Яся только и делает, что обращает внимание.

Вой швейной иголкой прошил мелко виски. По мозгам стучал метроном.

Негромко хлопнула дверь.

Когда одноклассница – вымысел тянется шлейфом, домыслы обручем сдавили лоб – покинула класс, Яся сразу же вышла за ней.

И захотела убраться назад.

Никогда не знаешь наверняка, нужен ли ты человеку – как в целом, так и в этот самый момент. Вдруг решит, будто Яся мечтает с ней подружиться, как тут потом отвертеться. Или что это – хуже уже не придумать – история о жалости, тёпленькой, густой, унизительной: смотри, я такая тут сильная, погрейся немножко в лучах моей крутизны. А потом уходи, живи дальше свою неловкую жизнь, может, удастся ещё к кому получше приткнуться. Такое тягучее чувство, и мерзко его выливать на того, кто такой же, как ты.

То, как было на деле, не объяснишь, потому что было вот так: Яся особо не думала, когда за ней выходила. Только увидела враз её серых волков, хмурую грозную стаю.

Поголовно.

Волки жмутся плотнее к девчонке, не подпустят никого ближе, оплетают своей липкой шерстью, шепчут в уши волчиные правила жизни. Не пытайся их пасти заткнуть, с ней одни лишь они и остались. Светят глазами сердито, говорят – где вы все раньше ходили, где шлялись, пока не нашлось для неё волков?

То-то и оно.

Можешь сколько угодно кричать: «Волки, волки!», их никто не заметит вовек – волки есть, они просто внутри.

Это правда, ментальных расстройств не было здесь и в помине.

Правда и в том, что боль была настоящей.

Яся задерживает дыхание – волки услышат – нервно дёргает заусенец, капелька крови сбегает по пальцу.

Тогда волки приходят на кровь.

Та, кого стая избрала хозяйкой, оборачивается на полпути, но не произносит ни слова. Яся враз ощущает себя огромной и неуклюжей и очень по-человечьи. Руки мешаются. Куда девать руки? В карманы или так пусть просто болтаются?

– Мне показалось, что ты не в порядке. Если хочешь побыть одна, я уйду.

Так нормально, и голос совсем не дрожит. Запинается только на «если» – удивительно даже, как сложно даётся союз.

Глухое ворчание, жаркие жадные взгляды. Волчья стая дыбит шерсть на загривках, щерит стозевную пасть. Зачарованы видом крови, удивляются наглости Яси. Почему говорит, что одна? Их девчонка одна не бывает. Напряглись, приготовились. Сейчас как напрыгнут – и как разорвут!

Но тут раздаётся:

– Останься.

Яся кладёт всё же руку в карман – и неожиданно для себя достаёт фигурку, напоминающую младенца с фасолинку величиной.

Потом деловито, будто речь о чём-нибудь важном, делает снимок.

Девочка смотрит.

– Ладно. Младшего прихватила. Теперь там неполный комплект. Надо, наверно, вернуть. Часто у них пропадают куклы?

И пока говорила, вот что пропустила: глянь – волков-то в помине тут нет.

Один мальчик кричал: «Волки, волки!» И никто не пришёл. Говорили: «Нам всем тяжело». Говорили: «Ты всё придумал».

Волки нехорошо улыбались.

Один мальчик поверил, что их не бывает, только что верь, что не верь, тут единый исход: волки съели его. Да им мало, вечно голодным.

Хотят слопать его дочерей – только чтоб по одной, вместе в горло не влазят.

Подавитесь.

Ну-ка выйди, зайди нормально.

Чтоб по правилам. Постучись, после выжди ответ. Вытри ноги о полотенце. Стань передом к лесу рук.

– Лес рук, – говорит учитель.

Это старинная школьная шутка. Сарказм. Она означает: никто в целом классе сейчас не поднял руки. Над такой не смеялись давно, ну, пожалуй, лет сотню уже. Потому что она не для смеха, цель её – воздавать дань былому; тем всемогущим, всеведущим учителям, устрашающим, непобедимым. Умеющим креативно решать задачки с прямыми углами, линейкой срочно измерить расстояние до руки.

Тем же прошлым величием, напоминанием о временах наделённости властью веяло от «А голову ты не забыла?». И то и то разнимало на части, соединяло детальки в совсем произвольном порядке и рисовало такой боди-хоррор, что делалось не по себе. Покатились по классу кусочки учеников. Из парт прорастал ручной лес: заблудишься – схватят, утянут, будешь школьником навсегда. Забытые головы жалобно звали из дома их покинувшие тела.

Яся дёргает незабытой, силясь картинки прогнать.

То ли в школе только и дел, что читать постоянно стихи, то ли Яся лишь их замечает. Потому что – опять за своё.

Одноклассница читает вслух с выражением, с красивостями: тут погромче, здесь выдержит паузу. Всё к месту, всё правильно, чётко. Как махнёт левым рукавом – расстелились поля безграничные, потом правым махнёт – синью ширилось небо бескрайнее, только родное такое, нигде не бывает ещё, оно куполом только над нами и всех прижимает к земле.

Яся вроде бы ненароком прислонила к уху ладонь. Уху стало тепло, и внутри что-то сразу же загудело.

Чтение одноклассницы не то чтобы раздражало. Больше всего – стоило признать – это походило на ревность: то, что по праву считаешь своим, добровольно идёт к чужаку. Вот так запросто. Хочешь читать – стоишь перед всеми, читаешь.

Буквы глупые. Им всё равно, кому станут принадлежать.

Непонятно, как с этим быть. Про то, что там делать с любовью – любой: заменяющей воздух, разъедающей изнутри или даже ненужной, незваной, как к крыльцу приблудившийся пёс, – написано множество слов в тысяче их вариаций. Про то, чтобы что-то помимо любви упорно свербело под кожей, сказано много меньше, да и будто бы мимоходом, точно то, что случиться могло с человеком, растворяется сразу в страстях – без остатка, как в кислоте.

Или это вот тоже любовь – вообще всё, что с людьми происходит. Шагу нельзя ступить, всюду одна любовь, плюнуть нельзя – непременно в неё попадёшь.

Буквы глупые. Будет нелепо позволить им власть над собой.

Одноклассница восклицает: «что-то там вольный ветер». Учитель довольно щурит глаза.

Поучись, как надо нормально. Надо лишь подчинять их себе.

Яся смотрит вниз, на колени – там, под партой, её телефон. Палец завис над «Создать», но не касается слова.

Одноклассница не запинается, не забывает текст. Да молодец, молодец.

Учитель слегка улыбается, кивает в такт головой. Ещё немного – взмахнёт чем-нибудь, как дирижёр.

– Спасибо за это, – и подчеркнул: – Чудесное выступление. Ярослава?

Яся скривилась, как всякий раз, когда к ней обращались по имени. Конечно, эти две пары слогов только ей и принадлежали – всё остальное взяла поносить от других: фамилия мамы, отчество ясно чьё – только тот странный тип, заявивший, что имя для человека – сладчайший из звуков, говорил бы уж за себя. Длинное имя катилось в учительском рту от горла прямо к губам. Как будто на вырост: смотрелось излишне строгим, слишком медленным для сейчас.

– Не готова.

– Почему?

Можно сказать, что забыла, проверить, появится ли предположение о голове, но что-то не хочется. Яся лишь пожимает плечами.

Соседка легонько пинает ногой, требуя объяснить. Яся не хочет.

Настроение стало ни к чёрту.

Перемена проходит так: Яся нехотя, с подспудным чувством вины, выстёбывает вполсилы одноклассницу номер два, с чего-то полезшую оценить Ясин всегдашний вид. Оценка, как можно предугадать, совершенно не выдалась лестной и, конечно, случилась не вдруг, нужно было к чему-то привязаться.

Это правда могло раздражать: не лицо, не одежда, не в целом вид, а то, как Яся лезла в глаза.

Её присутствие ощущалось, даже если тихонько сидела где-то в углу. Почему-то с видом таким, что все верили, будто нет ничего интереснее, и хотели сесть рядом: начинало казаться, что именно там, в углу, происходит самое важное. Поймав чужой взгляд, не мигая смотрела в ответ, и тот, другой, почему-то всё равно чувствовал себя особенным. Или пристыженным – по ситуации.

Заговаривала таким манером, будто с ноги выбивала дверь, и другим, ошарашенным этим вторжением, только и оставалось внимать. Яся видела, чего ждут, и рассказывала, что хотят слушать. У неё этих историй, наверное, миллион. Есть мимолётные, так, на разок. А бывает постоянный репертуар, золотой завсегдашний фонд, при случае сразу же их достаёт так лихо, как фокусник – ленты. Материал отработанный: каждый раз люди смеются в нужных местах. Ещё есть нерассказанные. Этих – ну разве что штуки четыре. Их пока нельзя рассказать. Скажем, о том, как сосед двери путает, то и дело ломится к ним. О том, как приезжал-уезжал незваный непрошеный гость, оставляя на память лишь запах дыма. О той, которая одновременно как бы есть и её как бы нет. Ну и ещё одна. Никакую нельзя пока отпустить. Яся их попридержит ровно до той поры, пока не поймёт, как перекроить на свой лад.

Тело, не думая ни минуты, гнулось тонко, непринуждённо, заставляло на Ясю смотреть. Тело откуда-то знало, как сделать красиво и странно, как выразить жестом и позой то, на что прилюдно пока голоса не хватало.

Ладонь, треплющая собеседниково предплечье, на чужом запястье сомкнутые пальцы, постукивающее о колено ребро ладони – кто же их разберёт, где своё, где чужое. Казалось, она даже не в курсе, где заканчивается её и начинается чьё-то другое. Никто ещё не тормозил эту ползучую руку.

Яся будто бы чует нутром, когда становится той, за кем наблюдают, и делает, кажется, всё, чтобы нельзя было взгляд отвести. Смотрит ли кто или нет – разницы никакой; цель у спектакля – сам этот спектакль.

Потому и смотрели всегда.

Говоря чуть иначе, Яся выпендривалась.

Даже тогда, когда нет.

Одноклассница номер два уже множество раз пожалела, что с ней связалась.

Больше всего Ясе хотелось, чтобы это быстрее закончилось, но прекратить говорить не могла. Яся и рада бы притормозить, но слова приходили легко, бодро слагался обидный стендап.

Обе стояли и думали: хоть бы уж с этим покончить. Обе не прекращали.

И непонятно, что было бы дальше, если бы не прошлось по волоскам на затылке, по плечам, по спине быстрое щекочущее осознание, что вот прямо сейчас на тебя кто-то внимательно смотрит, ловит и забирает себе каждый случайный твой жест. Когда и не видишь, но знаешь наверняка, не сомневаешься даже. Для того, чтобы точно такое узнать, вовсе необязательно видеть, чувство стороннего интереса уведомляет прям в мозг:

***вас заметили***

А чего ещё ждать: отправляя письмо, будь готов получить ответ.

Так тревожится кошка, решившая вдруг, что хозяйка, конечно, утопнет – для чего же ещё набрала полную ванну воды, не иначе топиться, давай вылезай поскорее. Пересекая класс – одна, без хвостатых своих сторожей, – девочка-теперь-без-волков задержалась как будто случайно, вскинула голову, отчётливо произнесла:

– По-моему, ты выглядишь хорошо.

Яся споткнулась об эту неловкую попытку поддержать, одноклассница хохотнула. Яся вдогонку крикнула:

– Спасибо!

И раздумала продолжать бессмысленный диалог с одноклассницей номер два.

Повернулась к окну.

Показалось, на улице будто бы снег.

Это так сперва показалось.

Одно за другим, за другим с неба падали белые перья.

неважно когда

С неба начали сыпаться волосы.

Обычное дело: соседи сверху, бывает, стригутся, что состригли, развеют по ветру. Кто их знает, зачем. Может, это у них такие вот конфетти.

Волосы кучкой осели на козырёк магазина прямиком под окнами Яси. На козырьке постоянно творится своя какая-то дичь. Иногда – чаще летом – проносятся дети, стучат в окна, тотчас исчезают. Сосед там однажды выгуливал пса, потом на него наорали, пёс разорался в ответ.

Ветер волосы сразу подмёл, что не вымел – смешал с другим сором.

Яся высунулась из окна, крикнула вверх:

– Я их собрала и вас прокляну!

Сверху никто не ответил.

И тут она поняла, что с козырька нечто пялится тупо, стеклянно. Яся перевела взгляд и увидела чучело ястреба.

Ей не то чтобы приходилось видеть красивые чучела, но как-то интуитивно тут стало понятно, что это страшнее других. Кто его скинул или притащил, не узнаешь теперь ни за что.

Облезлые прелые перья ветерочком слегка шевелились. Погода вообще оживляла всё накиданное перед окном.

В школу Яся ещё успевала, если б владела искусством трансгрессии, но не особо расстроилась, когда поняла, что сегодня, видать, не пойдёт. Что поделать, ну так получилось.

Навела камеру на чучело. Подождала, пока будто лёгкая дрожь коснётся его оперенья. Это видео. Это восторг.

А ведь мама расстроится. От того, что кругом здесь происходило, маме не было вовсе смешно – только глухое, тяжёлое раздражение. Она подожмёт губы и подытожит: «Дурдом». Ей было нехорошо. Изо дня в день Яся обеспокоенно наблюдала, как морщинка у маминой брови становится глубже и глубже и уже остаётся заметной, если вовсе не хмурить лицо. Как-то мама решила – поначиталась советов – залепить бороздку на коже на ночь пластырем, а потом битый час оттирала с лица остатки клея и ругалась, что, отлепляя, проредила правую бровь.

Маме не показалось забавным, когда в один из первых дней – только сюда перебрались – кто-то спёр мусорное ведро. Мама даже не хохотала над садом у дома, ограждённым сколами кирпичей. Хотя сад был очень смешной. В нём ничего не росло, зато создавалось искусство.

Там не так давно воссиял новый лебедь из старых покрышек. Сперва он был шиной, и за все труды в посмертии его вознаградили. Царский лебедь – понурая голова с жёлтым пятном короны – отодвинул другие красоты на второй или третий там план. Вокруг, враз поблекшие, мирно паслись бутылочные поросята. Как-то сразу же затерялся змей из заляпанных дисков. Лишь декорацией стали большие грибы из тазов, любимцы окрестных собак.

Вы умеете делать грибы из тазов? Их надо делать так: на ненужном тазу (хорошо, если красном и гладком, чтобы был прямо вот мухомор, но какие уж есть – подойдут, синий с ручками тоже нормально) ставьте белые кругляши. Это шляпка: приделали к пню, вышел отличный грибок. Если вы всё ещё полны сил, дорисуйте на пне глаза, рот, можно бороду из мочалки.

Сделайте непременно!

Очень просто и столь же уродски.

В тот вечер, когда Яся с мамой шли вместе домой и не знали про нового лебедя, в саду копошилась соседка, всё ему то ли кланялась, то ли что-то рядом сажала, то ли выжидала – что, если тот лебедь окажется богом античных времён и внезапно проявит себя. Не случилось: как был, так и остался крашеной старой резиной. Это, кстати, и хорошо – всё же не знаешь наверняка, откуда внезапно выпрыгнет бог и что с того будет в дальнейшем (обычно бывало зачатие: боги мыслились чадолюбивыми, жаждали всех одарить полукем-нибудь-полусобой. Или же изничтожить. Или и это, и то. Отказать было невозможно. У богов неплохая группа поддержки, враз накинутся со своим «вот нашлась – парнями бросаться, кто ещё на тебя поглядит, а тут такой бог, соглашайся давай, ну или хотя бы как та – обратись в прекрасное дерево лавр, добавляйся в борщи и при варке пельменей, нам с тебя хоть какая-то польза»).

– Он видел птицу в чертах покрышки и резал шину – освободить её, – сказала Яся тогда.

Годом раньше мама бы улыбнулась. На тот момент – уже нет.

– Мы уедем отсюда, – твёрдо сказала мама.

И после, опомнившись, вздрогнув:

– Извини, ты же что-то сказала?

Яся замотала головой – неважно – и ощутила себя очень маленькой и растерянной, хотя обычно чувствовала умной и взрослой, что бы кругом ни сказали.

Короче, ястреб, глядящий в окно, маму бы точно расстроил.

В мыслях картинка: играют в бильярд – удар отправляет шар в лузу. Сжав швабру в руках, Яся тычет чучело из окна, и с какого-то раза выходит. Хорошо, что с утра тут проходит по тротуару немного людей. Ястребиная оболочка враз вернула чувство полёта.

Падший ястреб хуже не стал, потому что куда уже хуже. Только отпал сук, на который он был приделан, – типа птичка сидит на суку, викторианский постмортем. Промежуточное напрягает, надо знать, кто живой, а кто нет: ничего не бывает страшнее, чем смешение тех и этих.

Сук летит в урну. Чучело жалко глядит кругляшами желтоватой мутной пластмассы.

Тянет откуда-то тленом – может быть, и от птицы.

Посыпались уведомления. Не до них, всё потом. Под мышкой зажав плесневелое чучело – боже, Яся, нам всем тут противно, – она набирает подруге: тут дела, я попозже приду.

– Мне бы маму как у тебя, – тут же ей отвечает подруга, и Яся

…набирает сообщение

…набирает сообщение

…набирает сообщение

и делает паузу.

Что-то сказать про какое другое – значило маму предать. Тогда вслед за Ясей эмодзи пожимает плечами – конечно, понятное дело, она тоже бы выбрала свою маму, которая говорит: ну пропустила и пропустила, школа не главное в жизни.

С неба падала грязь: соседка вытряхивала половичок. Любила она чистоту.

В руке у Яси лопатка. Надо птицу похоронить. Это мамина лопатка, чтобы возиться с цветами.

Яся её в руках-то держала всего один раз,

и вот когда это было.

Выбрали почему-то не поезд, а проклятый душный автобус и ехали в нём, как будто бы это нормально. На коленях мешался пакет с крохотными граблями, маленькой острой лопаткой, всё как из детсадовского набора, в песочнице колупаться. Сдуру надела шорты, и неприкрытые ноги противно липли к сиденью, от которого хлопьями отделялась тут же какая-то дрянь, приставала намертво к коже.

Это был будний день. Конечно, не день похорон, чуть попозже. Бастардам не следует быть на виду, им надо знать своё место.

Всю дорогу Яся представляла, что, конечно, они всех там встретят, и отцова жена начнёт сыпать проклятьями – совсем как в тот раз, который застать не могла, знала только от мамы – по быстрому злому рассказу, прорвавшемуся наружу во время какой-то там ссоры, когда «я для тебя всё, а ты вот совсем как отец». Рассказ рисковал повториться. Яся пыталась себя утешать – ладно, ну будет жена, всё равно же возможен мирный исход, чтобы без ссор и без драки. Но в истории, которую сама же насочиняла в перегретом автобусе, выходило без вариантов: непременно так и случится, пойдут ссоры, потом грянет драка.

Яся вздыхает и ёрзает. Трогает кончиком пальца лопату, достаточно ли та остра.

За окном как обычно: деревья, дома, сама смерть, голосующая у дороги. Придорожные кенотафы, символические могилы: крест или букет цветов, потрёпанная игрушка – а в земле никакого покойника. Это значит – здесь кто-то стал мёртв, и то место решили увековечить. Обычно в пространство живущих приносят лишь смерть знаменитых или там знаменитую смерть – стелы, памятники, таблички, улицы в честь неживых. А здесь – будто даже неважно, кто умер, важно – что это вон там, где ты едешь, а значит, могло быть с тобой.

Автобус не взял подвезти, смерть осталась стоять, где стояла. Яся ей не захотела махать, хоть у них теперь общий знакомый.

Яся пишет об этом друзьям. Мама говорит: без своего телефона не можешь. Тогда Яся его убирает. Убито смотрит в окно. За окном лес и пыль, ещё лес и ещё много пыли. Если смотреть прямо вниз, всё сливается в пёструю долгую ленту, начинает немного тошнить.

То ли из-за того, что не была на похоронах, то ли ещё почему, всё казалось ненастоящим, какой-то игрой: само кладбище, тишина, все эти толпы надгробий – Яся старалась не таращиться слишком на них, но не всегда получалось, ведь на камне могли рисовать фуру, комп или фотку с котом, написать что-нибудь в рифму.

Походило на интернет.

Яся поймала себя на этой мысли. Задумалась, оскорбило бы это покойных как уязвимую группу. Она не хотела над ними смеяться, мёртвые же не ответят[9].

Дошли до отца.

Искусственные цветы никто не подумал пометить зелёнкой. Яся вспомнила тут же советы маминой тётки – надо мазать зелёным края лепестков, а не то украдут, вам же и продадут прям у входа. Мамина тётка всегда несла чушь.

Самый роскошный венок – «любимому мужу и отцу», чёрным по золоту, витиевато, – пусть сразу увидят все-все, кто тут его больше любил. В углу притулились подвядшие розы, плотно смотаны лентой колючие стебельки. Плита на могилу ещё не готова, вместо неё – хрупкий временный крест и фотка под ним: впалые щёки, бледная кожа, взгляд, заскучавший куда-то в пространство. Видимо, дождь лил – цветы все в песке, – мама осторожно отряхивает каждый букет, возвращает на место с точностью до миллиметра, будто не было тут никого.

Отец на портрете не смотрит на них.

Яся вглядывается в его черты, упорно стараясь грустить. Пытается выжать слёзы, взяв за основу тоску по редким встречам с отцом, какой не было отродясь, чтобы стать не собой, а условной бедной девочкой без отца, но чувствует только лишь острую жалость к маме. Ей страшно хочется маму обнять, но видит, что это не к месту, и, взяв в руки портрет, протирает салфеткой стекло. Салфетка исходит на ворс.

В стекле отражается Ясино лицо, наслаивается на отцово. Мама мешкает немного, думая, верно, выкинуть эти убогие вялые розы, вон, атласная лента в разводах, какой-то непохоронный букет. Уголки её губ резко дёрнулись вниз – и сразу вернулись на место.

– Не буду выкидывать. Скажут, чего тут хозяйничали.

Яся перенимает злосчастные дохлые розы, идёт до помойки, разворачивается лицом к дороге и кидает через плечо.

Попала.

Издалека, за дорогой, за рядом надгробий бандитов, за надгробиями попроще видит мамину жалкую спину.

Покупает у входа красные цветы, возвращается и втыкает их в самый центр могилы.

Если зарядят надолго дожди, город становится куда ближе Питеру, нежели Москве.

Проспекты наполняются водой – ну чем тебе не каналы?

Кира шлёпает в комнату, и тянется мелко цепочка холодных следов.

Все часы в этом доме тикают в унисон, кажется, будто по дому кто-то всё шаркает в тапках, хоть отец и ходил босиком.

На стене – световое пятно. Кира складывает пальцы, делает простецкого, дошкольники даже умеют, теневого пса: большой палец – пёсье ухо, мизинец – подвижная нижняя челюсть, указательный будет его насквозь просвечивающий глаз. Двинешь рукой – и пёс из теней оживает.

Может, станет её охранять.

Может быть, на куски изорвёт.

Здесь, в кабинете отца – да какой это был кабинет, просто маленькая комнатушка, – висит на стене родовое их древо. Древо такое же, как кабинет, – название громче объекта. Это задание в школе, и необязательно было делать вот так кропотливо, но Кира тогда постаралась, убила несколько вечеров. Мама сказала: «Надо же, аккуратно» и добавила сразу, чтобы как будто не стало её похвалы: «А у кого ещё пять?» («Я ей так говорю, чтобы получше старалась!») Но отец перебил: «Это очень красиво. Повешу себе?» Кира ему подарила. С тех пор и висит. Тогда Кира почувствовала себя очень важной и очень отдельной – наверное, даже счастливой.

Хорошо бы застопорить в памяти этот момент, но кадры сменяются дальше.

На мамино громкое «Вы посмотрите! Переманивает себе ребёнка! Кира, запомни: я на тебя жизнь положила, а отец – ничего, только нервы мои истрепал, вот и весь его вклад в семью». И – ужасная, пошлая, анекдотическая деталь – длинный рыжеватый волос, тянувшийся почему-то из отцова кармана.

На онемевшую Киру, нерешительно замершую, – соглашаться сейчас или нет? Потянувшую незаметно за тот прикарманенный волос и накручивающую его рядами, пока палец не побелел и не стало казаться, что скоро отсохнет.

На то, как листаешь, пугаясь, вязкую тёмную сказку. Гадкие дети мать не ценили, та взяла обернулась кукушкой, и они побежали вослед, сбили в кровь свои грязные ступни, ободрали колени, падая оземь, но не сумели птицу настичь – и это Кирины, не их, кровоточили раны, и это Кирины, не их, глаза заволоклись туманом, и комната поплыла, и пылинки в луче задёргались истерично.

На то, как ночами страшно уснуть, оставить без сторожа мамины вздохи – что, если прервутся и улетят? Страх потерять не помогал сильнее ценить, но вынуждал цепляться, что-то изобретать, просить о защите кого-то извне и знать, что не будет защиты.

На то, как выучиваешься читать раздражение в едва заметном движении брови, диалог превращать в поле битвы: распознать, обойти, обезвредить. Когда лицо говорит одно, а жёсткий рот – другое, тут же главное – предугадать, напряжённо всмотревшись в черты, верно считать по движению рук, ловить шанс повернуть разговор куда надо, не навлечь на себя беды, ох, не навлечь бы беды.

Как на ещё не произнесённое «Давай, чтобы все видели, ты же специально орёшь» душишь в зародыше крик. На то, как становишься враз всеми теми людьми, кто маме хоть раз сделал плохого, имя меняешь на «вечно вы все», слушаешь перечень бед. Ты это все. Тебя нет.

На то, как, бывает, сомкнёшь (это ты или тень?) челюсти на ладони – может, вернёшься в наш мир.

И сейчас тоже ведь помогает. Через раз хоть, но помогает.

Находила причины зайти в кабинет – проверить, на месте картинка.

Она редко ему что-то отдельно дарила, чтобы прям от себя, про себя, чаще примазывалась к маминому подарку, потому что не знала, понравится ли, и боялась совсем прогадать, увидеть такую вежливую холодную улыбку, с какой он смотрел на студентов и с какой приносил, будто бы извиняясь, небольшие презенты от них. В основном был один алкоголь, и мама копила бутылки в шкафу – передаривать верхним из списка полезных контактов. Вручив к празднику что-нибудь не от себя, можно было самоутешаться: прогадала не Кира, а мама.

Как вот этот вот матовый чёрный флакон, мамин давний подарок. Кто-то коллеге привёз, что-то там не подошло, и мама себе забрала по дешёвке. На флаконе скопилась пыль. Кира её сдувает. Пыль аккуратно очерчивает горлышко. Округлая крышка, похожая на обсидиан, прохладно ложится в ладонь; до чего же когда-то давно хотелось её открутить и играть, но не решалась и прикоснуться: отцова, запретная вещь.

Флакон тяжёлый – значит, достаточно много осталось. Хотя почему-то помнилось, что от отца всегда именно так и пахло; запах мешался с терпкостью сигарет и усиливался многократно. Кира смотрит, как растворяется аромат: дымный, тёмный, смоляной.

Как будто бы снова слышит:

– Кира, иди сюда, нюхай. Это ж мужские духи? Мужчина так может пахнуть?

– Наверное, – осторожно говорит Кира.

Мужчины, как правило, пахли не так. Но мамин уверенный тон содержит верный ответ.

– Что ты мямлишь? Следи за собой. Я по юности заикалась, но одёргивала себя, и теперь меня вот послушай – совершенно нормальная речь. Так… Ну вроде бы да. Я купила, не посмотрела, а тут не написано, чьи. Коллега, конечно, сказала, но ей чего верить, ей лишь бы с рук сбыть. На что похоже?

– На баню в лесу.

– Много ты понимаешь! Слушай, а есть что-то такое. Чёрт его знает. Хороший, сказали, аромат. Но не пойму, для кого, вроде слегка сладковатый. На упаковке нет ничего. Раз не написано – значит, для всех?

Или ни для кого. Кира, кажется, понимала: это был запах того, у кого вовсе не было тела, кто сам растворился в горечь. Но этим делиться она не решилась – как обычно, себе же дороже.

Жмёт ещё раз. Теперь дым оседает на Кире, подтверждая, что Кира есть.

Теневой пёс обнюхивает родословное древо, чья вершина – в самом низу: точка-Кира, расходятся ветви, и дальше, и дальше, чем выше идёшь, тем множится их число. Всё очень прямо и строго, никаких побочных ветвей. Совсем непохоже на древо, много больше – на крылья и перья.

Посмотри налево. Посмотри направо. Убедись, что с любой стороны пустота.

Кира думает о людях, которые ей родня, не чувствует ничего.

Ползёт по столу телефон. На беззвучном режиме – ещё со времён, как был куплен первый мобильник. Она смотрит в экран. Написано – «мама». Нужно взять трубку, ну то есть сдвинуть такую картинку, полудействие как ритуал.

Кира гипнотизирует телефон. Вот бы он перестал гудеть.

Потом наконец отвечает. Что-то слушает. Желает спокойной ночи. Идёт в ванную мыться. Обычные нормальные дела: сегодня между поесть и помыться выбор сделан в пользу второго. Невероятная усталость подкашивает ноги.

В кранах этого города течёт лишь мёртвая вода. Горячая ли, остывшая, она разгоняет бешено время, морщинит пальцы. Кира переводит взгляд на свою постаревшую вдруг руку. Она не чувствует себя взрослой – скорее, очень и очень старой.

Мама снова звонит[10].

Говорит:

– Мы планируем годовщину.

До Киры сперва не дошло, мама с мужем женились же летом, только потом поняла, что это она об отце.

И ещё добавила мама:

– …собрать презентацию папиных фоток, будет мило, придут все коллеги.

Кира выдохнула:

– Побухать все его коллеги придут.

Мама сказала:

– Тебя плохо слышно. Ты что, опять разговариваешь из ванной? Говорю – зайдут люди с кафедры! Закупила для них алкоголь, была акция. Ох уж эти все люди науки! Твой отец никогда вот не пил. Как ты думаешь, а тот придёт, ну, коллега его? От которого… ну… дурно пахнет.

Обычно зовёт его «этот вонючий», но не сейчас. Не сейчас. Явственно слышно, как мама редактирует саму себя, – верно, звонит с работы. Всегда можно узнать по голосу, когда её кто-то слышит чужой: иначе звучащая речь, встроенная корректура.

Мама продолжила:

– Нет, я не против, и, может, он болен, нехорошо о людях так говорить. Но как его терпят, это же невозможно! Я его лично не пригласила. Всё же думаю, что он придёт.

И ещё, и ещё говорит.

Кира ставит контакт на громкую связь, кладёт на покатый край раковины, окунается с головой.

Как родители развелись – виделись разве по праздникам, да и то мама всякий раз говорила, как в спину толкала: ты позвони, съезди, ну ты чего, это папа твой, ну.

Они не особенно много общались, словно отец все слова поистратил на Киру-ребёнка, а подросшей – ни слова за так. Выдал ей пробный период, а дальше – изволь заплатить, только способ оплаты неясен, ну ты там сама разберись. Девчонка неглупая, вот и придумай.

Кира не знала, о чём с отцом говорить, и чувствовала себя неловко, как будто он должен был навсегда остаться таким, каким рисовался ей в детстве, и теперь обманул. Их общение было, как правило, сплошь отцовы монологи. Обращаясь формально к ней, выговаривал непонятно кому, а Кире оставалось что в ответ на это кивать.

Когда подалась на филфак, то хоть и гнала от себя эту мысль, но всё же думала почему-то, что это его удивит, и прикидывала, выйдет ли так, что он будет вести у неё, но до этого не дошло.

Когда поступила, он сказал: «Да кем ты работать будешь? Разве других учить». И, выходя, запнулся о книжный шкаф, да ещё с полок что-то упало.

Водорослями шевелятся у лица тёмные длинные пряди. Звуки пробрались даже сквозь толщу воды. Поначалу не разобрать, а потом составлялись в слова, и слова обретали смысл. Кира резко садится.

– Что у тебя происходит?

– Всё ок.

Кира ловит ртом воздух.

Кира думает – хм,

почти год назад.

Кире не приходилось дарить букеты отцу.

Наверняка были правила на этот счёт. Для всего существует порядок.

Кира гуглит: «букет для мужчины».

Букет для мужчины был антибукетом: подходило лишь то, что нельзя посчитать за цветок, цветы – это как-то по-бабски. Были бечёвкой связанные колбасы, веером сложенные сыры, веник усохших рыб, пирамида бутылочек-крошек с чем-то спиртным внутри.

Тащить сыр с колбасой не хотелось.

Подумав: ведь после смерти что он, что она – всё мертвец, Кира остановилась на розах. Наверное, это банальность, жизнерадостный пухлый цветок, но любой ритуал был немыслимо пошлым вне того, зачем он совершён. Кира сжала ладонью бутон, и лепестки подались, послушные, мягкие, прямо вот кожа на шее. Цветок задыхался. Кире стало противно от самой себя. Она всматривалась в лепестки, точно ждала, не проступит ли синева в чуть означившихся прожилках.

В церкви пахло отцовским одеколоном. Кира только тогда и узнала, как пахнет ладан, когда начинает тлеть.

Ей всё думалось, что вот-вот встанет отец да уйдёт подальше от этого действа. Даже не удивляясь, почему руке не горячо от потёкшего воска, то и дело шептала «прости», когда нужно было другое совсем говорить.

То, как его отпевали, потом долго звенело в ушах. Мама всегда точно знала, как надо. Ей словно не приходилось искать, тревожиться, мучиться выбором. Родственники сказали маме: какая ты молодец, всё сделала как у людей, он бы гордился тобой. Кире сказали: как хорошо держишься, он бы гордился тобой. Ушедшие только и заняты непрестанной оценкой того, как их с земли проводили, кто хорош, а кто подкачал, и загораются в небе от одной до пяти жёлтых звёзд.

Кира тоже ведь знала, как надо, – и как надо терзало Киру по всем правилам, от и до.

– Ты чего тут с цветами? Могла просто у входа купить, – пожала мама плечами.

У кладбища впрямь торговали. Всем, кто подходил к какому-нибудь прилавку, тут же впаривали новинку: цветочки в горшках укреплены цементом. Глядя на астры в цементе, на ум приходили байки про всяческих мафиози, чьи ноги в залитом бетоном тазу поди так же вот жутко торчали шершавеньким стебельком. Ветру не сдвинуть, птице не унести, а ожившему мертвецу, если вздумает откопаться, – заработать шишку на лбу, ткнувшись черепом о горшок. Продавщица сказала про астры – «смотрите, почти как живые», и Кира кивнула – живые, живые, с двух шагов даже не отличишь, если, конечно, при этом зажмуришь крепко глаза.

За спинами продавцов сразу могилы бандитов – здоровенные памятники, надгробия с автомобилями, площадки с плиткой как будто под танцы.

Мама приволокла на такси венок размером с окно – из мохнатой зелёной проволоки, с лентами, будто на выпускной. Роскошный, богатый венок. Он накрыл почти полностью крест.

– Мам? – Кира кивает на надпись «любимому мужу».

– Какой был, такой и купила, – пожимает плечами мама, на ветру щёлкая зажигалкой. – Ну любимому первому мужу.

А потом вот ещё говорит, как будто ища оправдание:

– Ты так в детстве его ждала. Смотрела в окно, говорила: «Скоро папа придёт?» А он к этой своей ездил, а. Помнишь, ты помнишь?

Кира не помнила. Помнила только, как мама шептала громко и зло: «Променял тебя папа любимый твой, да? Укатил к своей этой?», а Кира никак не могла угадать, какой правильный будет ответ. Хотелось сказать гадость – не для того, чтоб помучить, просто стало так плохо самой, что показалось: если заболит у двоих, это станет их кодовым словом, мама поймёт её через боль. Слова, бьющие наверняка, так и рвались с поводка-языка, когда не оформилось в мысль, но почувствовалось: ранить в ответ несложно, только выйдет умножить, а не уравнять. Это будет другое больно. Слова остались при ней и глодали её саму. Фоном выучилась ненавидеть, неприязнь въелась в подкорку, вынудила перекоситься брезгливо, когда отец как-то спросил – и чего на него нашло? – «показать тебе, что ли, сестрёнку?». Ласковое «сестрёнка» сильно царапнуло ухо. Странно было, что речь об одном существе – оно и сестрёнка, и эта, у папы есть дочка помладше Кирюши, милее прелестной Кирюши, как так?

У этой не может быть имени, тела, она выдумка, призрак, фантом. Ведьмин проклятый ребёнок, гадкий противный подменыш должен вовек оставаться словами, маминым злым шепотком, отцовским отсутствием дома, причиной родительских кухонных ссор. Кира тогда уже чуяла: увидит – рассеются чары, ненависть схлынет водой. Она замерла и не знала, что выбрать: «нет» обидит отца, «да» заставит солгать. Тогда изо всех сил зажмурилась, и под веками замельтешили звёзды, и темнота потянула властно ту, которую только что звали Кирой, туда, где не нужны имена.

То был, наверное, год шестой от сотворения Киры. Да, приблизительно так.

Взрослая Кира-то знает, чем придётся за это платить.

Тему закрыли и наложили печать. Она больше не слышала, чтобы другую папину дочь называли её сестрой. Избегали произносить также имя той младшей. Отец терялся, неопределённо махал рукой и называл только город, чтобы после «поеду» подставлять не «к кому», а «куда» – такая попытка соломки понабросать: мягче, но всё же пожароопасно. Делал вид, будто едет не от дочери к дочери, а из обезличенной точки в другую, как в любой школьной задачке на расстояние, время и скорость.

Иногда добавлял, что в командировку. Возможно, не лгал, заодно и в командировку – чего два раза-то ездить, ещё тратиться на проезд.

И Кире думалось: а для той, другой, Кира такой же город?

Тело разрасталось абстракцией, растягивалось по площадям, вставало рядами невзрачных многоэтажек, с этим кладбищем на окраине, где шеренги надгробий как вечноспальный район.

– Ты и болеть начала, когда она родилась. Понимаешь? Крепенькая малышка была, а потом точно порчу наслали.

Кира чуть прикрывает глаза:

– Мам, я же в сад не ходила. В школу пошла и от детей заражалась. Краснуха, грипп.

Слова мешаются с дымом, да, мама, конечно, мама, поднимаются вверх, растворяются, ок.

Кира, конечно, не говорила, – но выдохнула успокоенно, когда наконец развелись. Считалось, такой вот исход – для ребёнка жуткая травма, и Кира наслушалась монологов от каждого члена семьи, как её все по-прежнему любят. Так было надо, чтобы в дальнейшем у Киры не стало проблем относительно самооценки. Она смутилась этих признаний больше, чем всего до. На её памяти они впервые заладили вдруг о любви. По ощущениям было почти как смотреть с родителями кино и наткнуться на взрослую сцену. Только, пожалуй, стыднее. Да. По правде, так сильно стыднее.

В остальном было норм. Развод прекратил ожидание вечной беды, чего-то нервного, злого, нависающего над тобой. Разошлись по районам: отец, божество их обжитой квартиры, так и остался на месте, а Кира с мамой переселились в другую, светлее и меньше, без тяжёлых книжных шкафов. Мама тоже как будто бы стала светлее, как бы чуточку меньше, и на свет быстренько приманилось всё, чего прежде недоставало. Квартира радостно прирастала всякими ништяками типа полочек в коридор. Все эти нужные ящички, эргономичные антресоли, переклеиваемые обои, два внезапных велосипеда для совместных прогулок в парк постепенно теснили и выжили Киру в пустую квартиру отца. Ну, то есть раньшеотцову. Теперь Кирину личную, даже по документам.

– Там ещё с рифмой было. Думаешь, надо в стихах? – неожиданно спросила мама.

Не сразу понятно, что речь до сих пор о венке. Какие стихи? Что могли написать, какое-то «любимому мужу, отцу, почившему молодцу»?

– Не, не надо. Чужих-то слов ему и при жизни хватило, – отозвалась Кира.

То ли скрипнули зубы, то ли пыль на зубах.

Ветер гонял верхний слой песка, невыносимо кричали птицы. Здесь их полно всяких разных. Верно, кормятся у мертвецов. И где-то вдали, как будто в насмешку, играла со временем главная птичка, с которой так надо дружить.

Одинаковые ряды могил, и – неожиданно, жутко – ангел с лицом нежным и печальным, с бесцветными глазами, зрачки – вмятины в камне.

Кира застыла у ангела.

Мама мягко толкнула в плечо – ну пойдём, такси ждёт.

Созывают и остальных – эй, у нас тут свободных два места. Кира смотрит в окно: вдоль дороги крохотная трясогузка перебирает ножками мелко-мелко, как на роликах едет, вспархивает на сваленные горой покрышки – может, в холода поджигать, чтобы было полегче копать мёрзлую твёрдую землю, может, в память об ангелах-престолах. Колёса, свернувшись в клубок, позакрывали глаза: спи один, спи другой, спи бесконечное их число, некого тут сторожить. Кира отвела взгляд – не встретиться бы глазами.

Еду на поминки – это же были поминки? – готовили в мрачном кафе с названием то ли «Радость встречи», то ли просто «Встреча», без радости, то ли ещё как-то так. Тут, судя по прейскуранту, гуляли свадьбы и юбилеи; Кира прикидывала в уме, что же проводится чаще. Сладкий рис с сухофруктами выглядел непривычно, как будто насобирали с тарелок завтраки в детском саду, как будто просто играли.

Пришли коллеги, один взял и ляпнул: «В четверг, на заседании кафедры, он был ещё жив».

Захотелось переспросить: «Точно?», но вовремя прикусила язык. И сказала себе: «Отец мёртв». Мысль была непривычна, и отчего-то в её голове прозвучала как национальность, будто «кто», не «каков». Кира как дочь, выходило, наполовину такая. Если отец оказался из этих, насколько велик шанс на репатриацию к мёртвым?

Она почему-то боялась, что кто-нибудь подойдёт, скажет: «Зачем притворяешься, я вижу, тебе совершенно не больно». Все ждали, что ей будет плохо. И Кира тоже ждала.

Мама обратилась в многорукое, вездесущее сверхсущество, в древнее страшное нечто – и успевала за всех. Только выпив из стопки (так было надо, а зачем – никто знать не знал), выдохнула надрывно:

– Никто мне не помогает.

Все разом кинулись помогать, бормотать «вот грибок, а вот хлеб», «выпей-выпей, будет полегче». Мама воинственно их отстраняла, чтоб с упоением, полноправно вновь и вновь произносить эту фразу.

– Всю жизнь всё сама, – говорила мама. – Ребёнка на ноги подняла, пока этот увалень рассказики свои кропал.

От неё пахло тяжестью, лепестками зажатых в ладони, задыхающихся цветов. Память длит эпизод много дольше, чем происходила реальность, – враз покажется значимым всякий случайный жест, укрупнится лицо, так что можно вблизи рассмотреть черту за чертой, дрогнувший уголок рта, чуть расширившиеся глаза, – только вот было действительно так или нет, никто уже не подскажет, а на себя полагаться нельзя.

Кира вытягивается струной.

Стыд взрывается изнутри, стекает расплавленным металлом – и, мгновенно застыв, давит книзу, к земле, к её центру. Есть запретные, жуткие вещи, их нельзя совершать: не отмыться потом от позора, кровью тоже не искупить. Затверди наизусть. Чётко-чётко. Как молитву, как имя своё. Повторяй: не сотвори же кумира, не убий и не укради, почитай отца и других почитай, а сама – не пиши никогда.

И невысказанные слова падают друг на друга, как в тетрисе блоки, но не строятся в ровную линию, не стыкуются между собой. Просто копятся, захламляя пространство.

Только лишь на секунду стало очень уж громко, а после кто-то, наверное, милосердный – или же просто уставший – щёлкнул выключателем и убрал это всё, вообще всё

когда-то

Открой глазки. Смотри-ка: попалась.

И подчёркнуто чётко звучит: «Яся, доброе утро».

Тут же вспомнилось – надо здороваться тоже. Приветствие не означало ничего, но мыслилось чем-то сверхважным, как будто оно подтверждало чью-нибудь видимость в мире. Зачастую, забывшись, не останавливаясь в своём пути, Яся коротко, энергично кивала, и этой своей привычкой вызывала ответное резкое требование поздороваться нормально. Сообщить, что утро, день или вечер – добры. Часто это был весь разговор. Но сейчас бы такое не прокатило – с ней хотели поговорить.

Ясю попросила задержаться начальница. Она же у параллельного класса МХК, что ли, вроде ведёт. Удивительное сочетание – МХК и тупые таблицы, всё, что создали лучшего люди, и архив для копии копий.

– Ярослава, – начинает она.

На улице кто-то хохочет. Смеётся, что Яся попалась.

Яся тщательно расправляет закатанные до локтя рукава, чтобы выполнить просьбу выглядеть понормальней, будто кому-то казалось, что дело лишь в рукавах. Смятая кое-как ткань запечатлела замины и напоминала гофрированную трубу. Яся подумала: может быть, их намочить перед тем, как вернуться в класс? Или же будет лучше попросту не возвращаться?

– Я проверяла заполненные тобой таблицы.

С ума сойти, их ещё кто-то и проверяет. Ясин мозг генерирует множество оправданий, но пауза, повисшая после этой фразы, не тревожная. Скорее… торжественная? Таблицы заполнены хорошо? А как тогда можно заполнить плохо, разве это не та из бессмысленных скучных работ, которую всё ещё делают люди лишь потому, что роботы слишком заняты делом?

Яся косится недоверчиво, покачивается на стуле. Получает в ответ ободряющую улыбку, но бодрее себя не чувствует точно.

Начальница подходит к окну и закрывает его.

В дверь стучат, одновременно со стуком распахивают настежь, говорят: «Ой, простите!», захлопывают обратно.

– Невозможно разговаривать, – качает головой начальница.

Это точно. Не только вот здесь.

– На чём я остановилась?

– На таблицах, – подсказывает Яся, желая со всем поскорее покончить.

Начальница подаётся вперёд, одобрительно ей кивает, как будто Яся что умное сказала.

– Тебе, наверное, хотелось бы заняться чем-то более творческим?

Нет, точно нет. Только не это.

Яся на дух не переносит всё то, что называют творческим, поэтому очень быстро произносит в ответ:

– Нет, спасибо. Я не творческая.

И тут же жалеет о сказанном – сейчас начнут переубеждать. Яся всего лишь имеет в виду, что не хочет ни в чём участвовать. Так повелось: уж если поёшь – пой на конкурсе юных певцов, рисуешь – вот ты нам и нужен, в силах связать пару слов – да у нас новый лидер родился, вот здесь форум как раз для тебя. Не прячься, не будь эгоистом. Тех, кому где-то хоть немного побольше дано, облагают таким вот налогом: развивайся, свети, вдохновляй, будь лучшей версией себя – будь четырежды оно неладно!

Яся, на счастье, ничем из перечисленного не одарена. Петь не умеет – не слышит, не чувствует нот, картинки из головы не переносятся на бумагу, руководить – это тоже не к ней.

Смотришь в окно – облака бегут быстро-быстро, поглощаются контуром рамы; если голову наклонить, кажется: небо сейчас упадёт.

Если голову не наклонять, видно, как счастливая малышня стоит, колупает стену. На кой им сдались эти яркие острые куски стекла, не знал никто, но первоклассница Яся их тоже хотела себе. Стена у школьной пристройки – вся в мозаике с тем купцом, который уехал далеко-далеко, а потом вернулся, и все такие – ну ничего себе, парень, вот это ты дал. Купец стоял в центре мозаики, виноватый в своём торжестве. «Хожение за три моря, ни в коем случае не хождение», с невероятным занудством поправляли на уроках краеведения – и это было, в общем-то, всё, что оставалось потом в головах. Ну и ещё вместо «ходить» хотелось сказать «хожить».

Тот мозаичный парень сходил за три моря и обнаружил там Индию, и на картине запечатлели навечно эту его заслугу. Купца обступили со всех сторон как будто индийские люди, и заклинатель решил щегольнуть и расчехлил своих змей, и выволокли откуда-то павлина ему показать, и индийские девы несли фрукты, хлеба́ и кувшины, причём всё это на головах – такое вот шоу талантов.

Купец был местный герой и территориальный бренд.

Начальница пускается в рассуждения о том, что каждый из нас особенный и в чём-то талантлив, нужно только раскрыть это в себе.

Мелких гонят прочь от мозаики. Они верещат, и кто-то из тех, кто шустрее, наверняка уносит в кармане кусочек цветного стекла.

Яся очень хочет сказать, что обычная. Что самая скучная в мире. Что если ты много и громко болтаешь, то кажешься всем интересной, но это совсем же не так.

– Мне кажется – ты вряд ли тут удивишься, – что у тебя здорово бы получилось выступать. Я говорила с другими учителями. Ты такая эмоциональная! Это твой дар, его нужно использовать. Представляешь – дать другому почувствовать то же, что и ты…

Зрачки сжимаются до крохотных точек. Она же не может знать? Она ни за что не может знать. Подобные вещи не написаны на лице.

Яся прикусывает изнутри щёку.

– Я не могу тебя заставить, ты просто подумай. Хорошо? Я тебе тут распечатала. Такой замечательный конкурс. С денежным призом, но это, конечно, неважно. Важнее то, что можно будет найти новых друзей, интересное общение. Проявить, наконец, себя! Столько возможностей, столько дорог, потом поздно же будет. Конечно, лучше взять что-то из классики, Александра Сергеевича Пушкина… Не надо кого-то из этих модных.

Яся не хочет себя проявлять, ей нормально побыть негативом. Сквозь стучащую кровь в ушах слышит лишь слово «деньги», но даже это не может её убедить.

– Не буду больше тебя смущать. Подумай, хорошо? Уверена, что у тебя получится. И главное же не победа, а участие!

Яся выходит и прётся вперёд напролом и, когда за воротами школы попадается кто-то крупный, заросший, спортивный, не сбавляет темп, не делает даже попытки беспрепятственно обогнуть. Больно ударяется с ходу о тренированное предплечье, и носитель его только тогда замечает, что кроме него в мире есть ещё люди. Хочет сказать что-то грубое, но Яси и след простыл.

На вопрос «что ты делаешь?» Яся врёт «ничего», и ей становится жарко.

Будто ведь в самом деле задумала то, о чём вслух даже не говорят, – спряталась ото всех, ничего никому не сказала.

Так всякий раз.

Тут, на стадионе, – сухая трава да мусор, поросшие деревцами ряды для болельщиков. На заброшенном стадионе собираются поздно, пьют на крыше бывших раздевалок. И никто не увидит, как где пройдёшь – вырастут после круги из грибов, как будто грибы хороводы водили.

Днём здесь нет никого. Если только спортивные пенсионеры носятся по периметру с палками или без них. Тихо здесь так, что уничтоженный подошвой снежноягодник лопается слишком громко.

Яся гонит прочь давешний разговор.

Яся собирает стадионы – и не видит уже ничего.

Фразы вырываются белыми облачками. Становится слишком прохладно, чтобы сюда ходить.

Лицо меняется, пропадает выражение деланой самоуверенности, надетое просто чтоб было, чтобы не прикопались. Яся сейчас такова, какой была замыслена изначально, – если, конечно, придуман проект, по которому лепят людей.

Люди были как море. Волнами набегала полнота ощущения жизни. Сделалось сразу понятно, когда и как нужно сказать.

Софиты слепят, никого и не видно, голос глубже, сильнее. Нет человека, нет даже слов – есть другое, ради чего слова и придуманы изначально.

И не захочешь – услышишь, и не согласен – прислушаешься. Парадокс разрывает: то, что тут происходит, – слишком своё, чтоб хоть кому-нибудь показать. А вместе с тем тянет болезненно именно это и сделать.

Когда-нибудь обязательно, не сейчас. Когда это время наступит, Яся узнает его.

Битые стёкла. Пустые ряды. Сыростью тянет с развалин бывших раздевалок.

Крик восторга.

Яся резко поворачивается в сторону звука. Смотрит: какой-то романтик вывел сердце монтажной пеной (было похоже на порченые взбитые сливки). Встал в его центре. Читал с телефона пост из паблика про стихи. Объект его страсти стоит чуть поодаль, сжимая розу в целлофане пухлыми, в кольцах пальцами. Потом эти двое уходят.

Уходит и Яся.

Дома мама в который раз моет квартиру. Не то чтобы здесь хоть когда-нибудь было грязно, но мама драит полы всякий раз, как придёт. Говорит, что летит пыль из окон. Говорит, что бездействие – стыдно.

Ясе становится тут же неловко. То, что было на стадионе, – ненастоящее, так, поиграть иногда и забыть. Может, не пригодится вовсе. Мыть полы – реальней всего.

– Мам, давай я?

– Тут же быстро. Делай свои дела. Иди в комнату, высохло.

В мамином голосе нет упрёка, но Яся кусает губу: она ведь ничего и не делала, ничего, что считается важным.

тебе времени своего не жалко нет бы заняться хоть чем-то полезным

– Чисто же было и так, разве нет? – вырывается у Яси, и она тут же хочет затолкать слова назад, потому что мама спрашивает раздражённо (часто так – вопрос на вопрос):

– Ну вот тебе разве не стыдно гостей приглашать?

Яся ни разу и не приглашала. Ни сюда, ни куда-то ещё. Не потому что стыдно, а потому что зачем; от того, чтобы выступить в роли хозяйки, становилось не по себе: раз Яся и мама поселены здесь ненадолго, то сами как будто на правах этих самых гостей. Но маме действительно не по себе от дурацкой этой квартиры, от всех их соседей, от некрасивых растянутых шмоток у дочки – зачем ходит, как нищая – и от много ещё чего.

Поэтому Яся молчит. Это сложно.

Мама смотрит вниз, потом в стену, и как будто перезапустилась.

– Эй, давай чай попьем! – зовёт мама.

Яся тянется к пирогам, мама сразу же говорит – ешь давай некрасивые, гости придут. Все пироги – хорошие пироги, Ясе сложно назначить уродцем какой-то из них, и она снова смотрит на маму, мол, давай, покажи, что из этого можно поесть. Мама вздыхает и говорит: «Вот же, и вон тот кривой, снизу ещё посмотри – подгорели». Красивые пироги – на показ.

Это не гости. Зачем надо было так называть?

Мама просила сто раз – ну хочешь, иди погуляй, не обостряй, не надо, не надо, – но Яся решает остаться. Когда мама выходит из кухни, она решительно ссыпает конфеты из вазочки в собственный рюкзак – кошмар, ужасно по-детски, совсем как

тогда.

Отец, совершенно не глядя, продолжая начатый разговор, тянется к самой лучшей конфете. Яся, не глядя, совсем незаметно отодвигает вазу от его руки. Мама делает страшные глаза. Отец, всё так же не глядя, забирает конфету, мгновенно, как чайка, глотает – и тянется к новой.

Яся быстренько выбирает конфеты из вазочки и складирует возле своей чашки. Так-то папа доест и уедет, а им с мамой ещё с этим жить.

– Не жадничай! – говорит мама.

Яся не жадничает; то была забота о будущем.

Ещё даже ведь не зашла, а удушливой сладостью потянуло из коридора.

Это тётя, мамина сестра. Последние несколько лет она задаёт один и тот же вопрос:

– Ну что, куда будешь поступать? – И, будто Яси нет рядом или она не понимает ни слова, в сторону мамы: – Они все хотят стать блогерами этими. Никто не хочет быть врачом и учителем! Лишь бы не делать ничего.

Мамина сестра – специалистка в HR. Её работа – не брать других на работу. Может, оттуда – привычка оценивать профпригодность. Яся по этой шкале где-то ниже нуля.

Тётя одета в футболку белую, тонкую, тесную – видно, как сзади застёжка белья злобно вгрызается в тело, разделяя сильно вдавленной полосой, и как спереди грудь подтянули наверх: под белым бугрится пугающе бодро и почему-то напоминает те сцены из детективов, где следователь приходит в морг и смотрит, что под простынями.

Пахнет от неё сладкими духами – так пахли лепестки роз, когда Кира ехала на похороны и сжимала их в руке, но Яся того не знает, знает только, что запах тяжёлый, тревожный. И – сразу, вот прямо с порога. Голос обманчиво звонкий, такой «деточка, позови к телефону старших»:

– Что за мужицкие кроссовки?

– Мои, – кричит Яся из кухни. – На мне они женские.

Кроссовки отличные. Правда, поизносились. Она готовится обороняться, но тёте не до того. Та с ходу, ещё раздеваясь, говорит что-то про ипотеку, разворачивает долгий свиток истории поиска денег, и путь героини насыщен подробностями. Смысл тирады сводился к тому, что тёте непросто живётся. На случай, если не поняли, она произнесла это вслух. Всякий её монолог упорно сходил к одному – такой грандиознейший спойлер. Но мама слушает как в первый раз.

Тётя проходит к столу, тяжело опускается перед тарелкой:

– Как думаешь, бабка мне одолжит денег для первого взноса? У неё же есть? Ей-то зачем, куда тратить?

Бабка – тётина тётя, так что и мамина тоже. Мама её зовёт по имени, тётя – бабкой, Яся – никак не зовёт и предпочла бы забыть.

Мама пожимает плечами:

– Я не знаю, тебе сколько надо?

– Ну, она ж тебе денег даёт. Погоди… ты хочешь сказать, что нет? Ты к ней забесплатно таскаешься? Она тебе квартиру завещает?

Вилка в руке наливается весом, нужно скорее швырнуть. Как же невероятно сложно сдержаться. Яся перебирает в уме всё, что за столько лет бабка им попыталась пристроить: севшее после стирки бельё («Вот же, Яся могла бы носить»), пуховый платок, ряды дырок проели мольи голодные дети («Я новый себе заказала»), перемотанные изолентой инструменты покойного мужа («Мне-то зачем?»), просроченное печенье («Не понравилось»). Подарки преподносились с покровительственным видом. Яся, когда заставала раздачу, возмущённо всегда говорила: «Серьёзно? Нам это не нужно!» Тогда бабка пускала одежду на тряпки, ставила инструменты у контейнеров с мусором, помоечным голубям крошила затхлое печенье. Голуби ели. Они же не Яся.

– Думаю помирать, – говорила бабка. Её голос звенел в ушах, слышно было без громкой связи. Так-то могла обходиться и вовсе без телефона. – Помирать вот надумала, – повторяла погромче бабка, если в голосе мамы ей не слышался нужный градус скорби, пожелание жить хоть сто лет… Сто лет мало – сто раз по сто лет, наперекор биологии, в пример всему роду людскому.

– Только обещает! – зло бубнила Яся, и мама шикала, прикрывала телефон рукой.

Заканчивалось обычно тем, что бабка передумывала помирать и решала затеять ремонт или что-то ещё в таком духе.

– Бог меня бережёт, – объявляла она.

– Или тянет с датой знакомства, – прибавляла Яся.

Бог был бабке навроде слуги, такой господь на побегушках: если шла мыться, то громко, чересчур громко взывала: «Господи, помоги мне помыться!», как будто ждала – вот он прибежит с мочалкой, мылом и покорным «чего изволите?».

А прибегала обычно мама, ходила к ней гладить бельё, мыть полы, пить с ней чай, слушать пересказы всех бесконечных телесериалов, которые бабка смотрела. Временами она выдавала то, что видела, за воспоминания: ей казалось, что так поживее, а может быть, сериалы, за неимением прочего, делались истинной памятью. Злодеи из телесериала становились военными немцами, и мама напоминала: ты ту войну не успела застать, ну какие, господи, немцы.

Яся делала бабке уколы – раздавался подкожный хруст, но ни разу не проступало ни малюсенькой капельки крови, будто вовсе не было крови в капустном, яблочном теле.

Мама очень спокойно говорит, что нет, ничего не обещано.

Яся сгибается над тарелкой. Мама легко касается её лопаток – не сутулься. Яся сдвигает лопатки вплотную. Получается тоже убого: всё равно шея клонится вниз.

В детстве Яся постоянно думала, что её удочерили, – невероятно, просто ведь невозможно быть в кровном родстве со всеми этими чужими людьми. Потом поняла: так бывает.

Тётя завела обычный свой разговор о том, как бы сделать из неё человека, будто Яся – набор из деталек, замороженный полуфабрикат. Если скажет «мне неприятно», то услышит «я знаю, как лучше». Кандидатка на звание человека выкладывает крохотные грибы по краю тарелки: будет съедать каждый раз, когда тётя начнёт фонтанировать идеями. Временами её заклинивает, как рекламу: вон в твои годы уже учатся хорошо, уже работают, женятся, умирают.

Невозможным казалось, что в детстве (формально – недавно) племянницу тётя любила. Ту же Ясю, но в удлинившемся теле, она принимала в штыки. Взрослых не любит, похоже, никто, особенно – прочие взрослые.

– Отец твой, жаль, умер, а то хоть пристроил тебя в универ бы. Он же где работал, иняз? Можно было бы стать стюардессой. В принципе, и так можно стать. Но сперва надо получить качественное образование, чтобы из тебя сделали человека. Стюардессы хорошо зарабатывают, конечно… Матери бы помогала. Сколько она на тебя сил угробила!

Яся гробит грибок, острые зубы хрустят серым грибочкиным телом.

Мама едва заметно морщится, слишком заметно меняет тему:

– Яся умничка, куда захочет, туда и пойдёт. Время есть. Ты путаешь. Не иняз, филфак.

Тётя переваривает эту информацию, вытирает губы салфеткой. Так же, как и салфетку, сминает, уничтожает картину изобильного будущего Яси-стюардессы.

– И ладно тогда. На филфаках одни эти самые, – авторитетно заявляет тётя, сухо перебирая ногтями по столешнице. Свои ногти теснили нарощенные, настойчиво отодвигали пухлые алые накладки.

Тётя двоилась. Бровей – парный комплект: ряд тонких живых волосков на гладких, изображённых прямо по коже. Как будто одно изображение женщины наложили поверх другого, и можно поймать момент, когда их переключают.

Яся смотрела на тётю, и не выходило понять, как же так: в памяти оставалась точно такая женщина, которая приносила шоколадки и маленькие, в ладошке удобно зажать, игрушки – всякий раз, как приходила, и гладила по голове, заправляя за ухо прядь. Этот образ накладывался на ту, что сидела сейчас перед ней. Получалось как в фильмах про переселение душ: внешне тётя не поменялась, изменилось что-то другое, и некто новый под кожей вдруг оказался враждебен.

Яся, отправляя в рот очередной гриб, невинно интересуется, о ком речь. Тогда уже тётя поспешно меняет тему. Жаль, очень жаль.

– Записалась к маммологу, – безо всякого перехода, как и обычно, сообщила тётя. – И ещё запишусь к гинекологу. – Потому что, – нравоучительно продолжила она, – это как два глаза: один на груди, другой…

На то, чтобы сказать, где другой, тёти уже не хватило, и она многозначительно сделала паузу, предлагая самим домыслить.

Ясе тогда показалось, что тётя, должно быть, понятия не имеет, какие интересные вещи говорит, и решила запомнить про два глаза, чтобы где-нибудь употребить. Но когда та чуть развела колени, чтобы положить ногу на ногу, Яся поспешно отвела взгляд, вдруг подумав – хоть бы оттуда, из-под тканевых плотных слоёв, на неё ничего не моргнуло.

В дверь настойчиво так трезвонят, прям вот неотложное дело – должно быть, приспичило души спасать. Тут совсем рядом секта, приходят порой улыбаться, подсовывают журналы, где на каждой странице – «Он любит вас», любовные письма от бога. Выглядит безобидно, но эти цветные брошюры то и дело вносят сумбур в жизнь старой соседки. Она не понимает, что с ними делать. С одной стороны, упомянуто имя Его, значит, это божественное – выбросить точно нельзя. С другой – это всё же сектанты. Они за неофициального бога. Потому-то соседка раскидывает брошюры по чужим ящикам. Перекладывает ответственность: если вдруг у сектантов работает ад, пусть в него попадают другие, если вдруг существует неправильный бог, покарает пусть их, не её.

Яся тянется к подоконнику, берёт свежий сектантский журнал, пытается им отгородиться от тёти. На страницах – цветные картинки. Картинки изображали, каким мог бы быть этот мир без жестоких компьютерных игр. Без жестоких компьютерных игр лев мирно дремал подле крошки-ягнёнка, а люди только тем и заняты были, что улыбались друг другу среди прекрасных цветов.

Задержалась на молодёжном разделе и погрузилась в статью «Как сказать порнографии “нет”?». Молодёжь уже много веков подряд была озабоченной, недалёкой и приближала распутством неминуемый конец времён. Кроме тех, кто читал журнал.

– Пригласи их отужинать с нами! – кричит Яся в сторону коридора, но тут же по голосам понимает, что это сосед. Снова этаж перепутал.

– Так что с поступлением? – не унимается тётя. – Ерундой какой-то всё маешься. Тебе времени своего не жалко? Делать больше нечего?

Ну чего же пристала? Поступать даже не в этом году. И эти вопросы про время… Куда потом тётя девает все эти минуты, сэкономленные за жизнь?

Неистраченные секунды осели на донышках банок, засоленные вроде каких-нибудь огурцов, неиспользованное Ясино время свалялось комками и стухло, неполезно и не учтено, зря прожитое без одобрения тёти.

– Думала о карьере в HR, конечно, – говорит Яся, колупая салат. – Как там рекрутинг с точки зрения рекрутинга, перспективен?

Четыре полоски бровей то и дело лезут на лоб.

Тётя откидывается на стуле, выдыхает:

– Знаешь, что она у тебя говорит?!

Ой, ну конечно же мама знает. Здесь картонные ложные стены, здесь весь подъезд уже в курсе.

Тётя смотрит на маму с какой-то нервной, воспалённой жалостью. Жалость как будто бы жжётся, каплями раскалённого масла брызгается вокруг, до волдырей ранит кожу. И продолжает приглушённо, будто Яси рядом тут нет:

– Да ты на ней помешалась. Подумай уже о себе. Яся то, Яся это, растишь чёрт пойми кого. Как ни позвоню – на уме одна Яся. С младенцем-то ладно носилась. Ой, как вспомню её, страшная, красная, ни ногтей, ни волос, трубки эти из носа торчат – не ребёнок, пришелец. И ты истощала как есть, на ногах не стоишь, а вся светишься. Помнишь, тётка безумная в телике кыштымского карлика нянчила? Пеленала его, конфетами кормила. Потом всем миром голову ломали, что за уродище было. Недоносок какой-то, вылитая твоя Яська тогда. Не, ну он был похож, знаешь, как кого-то освежевали… Да как ты не помнишь кыштымского карлика? Какого-какого… Кыштымского. Это город такой. Все тогда про него говорили, он ещё потом помер, зараза. Я ещё в школе училась, боялась его – прямо жуть. Вот над чем ты смеёшься? Смешное я что-то рассказываю? Я серьёзно тебе говорю, ты с ней носишься. Ну чего ты мне пирог этот пихаешь. Она уже выше тебя, вымахала кобыла, бродит не пойми где, выглядит как не пойми что. Вот ты знаешь, где она ходит? Ты, мать, знаешь? Я не понимаю тебя, мать должна быть мать, а не подружка, вот как нас воспитывали? Не знаю, чего тебе не нравится. Нормально воспитали, все нормальные выросли. Я рот боялась лишний раз раскрыть… Да давай уже свой пирог. Кусок прямо в горло не лезет, как того гуманоида вспомню. Сейчас я тебе покажу, как ты можешь не помнить, он же был знаменитый, такой знаменитый урод. Так все новости мимо тебя и пройдут.

Копается в телефоне. Экран портит масляный след.

– Ты её избаловала. Попьёт она тебе крови. Когда мелкой была, нужно было ремнём пороть.

Яся открыла рот, намереваясь сказать, что если тётя предпочитает быть выпоротой, то семейный ужин – не лучшее время, чтобы вот этим делиться, а лучшее время – пожалуй, что никогда.

Но смотрит на одежду светлых тонов, на мелкие морщинки, затёртые тональником, вглядывается в тётино лицо, и неожиданно видит себя тётиными глазами: в самом ведь деле считает, будто какая особенная. Знала бы, сколько таких, как она. Сидит с этой своей наглой полуулыбкой, которую хочется размазать по лицу. Не в нашу породу. Вся в папашу своего малахольного. Сперва сестра чуть родами не померла, еле ведь откачали, и стоило так убиваться – вырастила уродище. У всех дети как дети, а эта сидит, улыбается, самая умная. Сестра за неё переживает, прозрачная вся стала, а ей бы хоть что. Улыбается она. Весело ей.

Яся глядит на себя из глубины её глаз – не слишком хорошая кожа, тёмные корни волос уже начали отрастать, растянутый ворот футболки оголяет кости плеча, паучьи противные пальцы – чуть шире в суставах, все ногти – под корень, вот чуть ли не с мясом. И при этом при всём – вот как раз о таких говорят, что ни кожи ни рожи, ни ухоженности хоть какой – самомнение, как у принцессы.

знай своё место

Если вглядываться в человека, рано или поздно заметишь, каким он задумывался изначально: наносное слетит шелухой. Ясе не нравилось это: большинство ведь хотело хорошего, только чувства у них искажались, принимали странные формы. С тётиной точки зрения было всё донельзя справедливо.

Кто-то переключает картинку – и перед Ясей снова та же тётя, что пришла вроде в гости, но на деле же – рассказать, как всем надобно правильно жить. Переживание слишком большое, и Ясе сложно его вместить.

Поэтому не говорит ничего, молча моет свою тарелку.

Кладёт сектантский журнал в стопку для макулатуры: чей бы бог ни был прав, в ад вряд ли попадёшь за рассортированный мусор. Прощается с тётей, поспешно чмокает маму в щёку, говорит – очень вкусно всё было. Мама смотрит на Ясю тревожно.

Если не выйдет сейчас погулять, Ясю попросту разорвёт.

Пока натягивает кроссовки, слышно с кухни, как тётя говорит, что сперва увлеклась картинами по номерам, но теперь поняла – больше любит алмазную мозаику, очень важно найти себе хобби, от безделья все беды людей.

Закрыв за собой дверь, Яся обнаруживает парочку булавок, воткнутых в дверной косяк. Убирает быстрей – не заметила бы мама.

То, что не получилось сказать, невыносимо давит на плечи, костью поперёк горла встаёт. Не зная, что с этим делать, Яся повторяет это, должно быть, тысячу раз, но просроченные слова разлетаются понапрасну. Сидящим на ветках галкам осточертело её бормотание – и они улетели прочь.

Яся осталась одна.

Запрятанная в кулаке пара тех гадких булавок летит в мусорку, где у самого дна – какая-то штука с перьями.

– Ты подумала? – спрашивает начальница.

Яся почти никогда не бывает одна, вечно рядом хоть кто-то приткнётся. Сейчас вот стоит со знакомой, та недоумённо косится. Яся делает значительное лицо – мало ли, какие предложения то и дело поступают, не публичная это беседа. Знакомая резко вспоминает, что у неё много дел совсем в другой части школы.

Яся не понимает, зачем думать над предложениями – сразу же в целом понятно, хочешь чего или нет, потом только подгоняешь решение к ответу.

– Подумала. Я откажусь.

Начальница выглядит раздосадованной. Напоминает зачем-то Ясе, что её жизнь – это её жизнь.

Не то чтобы свежая новость, но Яся удивлена, почему начальница этим так недовольна.

Нужно держать душ в руке, не закреплять над собой: ошпарит ведь кипятком, если вовремя не отведёшь. Мыться сейчас не лучшее время, сосед тоже мыться решил. Прибавит горячей – в квартире, где Яся, вода сделается точно лёд. Не хочешь, а знаешь, кто тут что делает.

Кипятком пару раз обдаёт. Яся шипит. Убавляет горячую до предела. Теперь вода ледяная. Ей слышно: сосед завывает под душем. Он всякий раз поёт одну и ту же песню, поэтому Яся начинает издевательски подвывать, один в один копируя интонации.

Защёлка на двери ванной сломалась несколько лет назад. Стало привычным всякий раз предупреждать об этом гостей – те мнутся, мол, как же так. Суетятся, бывало, пытаются запереть расхлябанную ручку. Так делать не стоит: она остаётся в руке и через дырку в двери уж точно всё будет видно. Яся после вставляет ручку на место – ненадолго, до следующего раза.

Закрытая дверь означает запрет. Правда, мама так не считает и сейчас чем-то в ванной грохочет.

Занавеска в последнее время стала плесневеть и чернеть. Кажется, раньше, спасаясь от чёрной плесени, люди сжигали дома. Может, это была какая-то страшная плесень, и та, что на занавеске, похожа всего лишь случайно, а может, пора жечь эту хату.

Яся старается не слишком забрызгать полы.

– Ну мам, я ж тут моюсь.

– Щётку возьму и уйду. А вообще – чего я не видела?

Сердитая Яся за занавеской бормочет:

– Моё тело стало меняться. Примерно с тех пор, как купила мужские кроссовки.

Мама закатывает глаза и выходит из ванной.

Яся слышит: далеко не ушла, прислонилась плечом к двери – скрипнул дверной косяк.

– Эй, Ясь?

– Если тебе в туалет, то иди.

– Не. Послушай. Я тут ей сказала, чего только она к нам ходит, пора бы и мне с ответным визитом.

Яся – с волос стекает вуалью вода, замотана в краешек занавески – толкает дверь кулаком, говорит:

– Да ну ладно?

– Ага.

Мама протягивает руку и ерошит мокрые волосы.

Во все стороны летят капли воды. Яся фыркает и убирается обратно за занавеску. К мокрой коже льнёт ткань с чёрной плесенью, пятна будто бы телу родные.

?

Один мужик обожал мертвецов.

Уважаемые мертвецы, чьи мысли всем доносил, говорили его бледным ртом: он – голос их, он слуга всех почивших.

Он учил: все великие давно того, иди Пушкина перечитай, вот талант, вот как надо, вот она, нетленная мощь. Это ж солнце русской поэзии, наше извечное всё. Ну, давайте! Кто раззявит волчиную пасть на светило, приблизит конец времён?

Никто и не спорил. Но он так хотел убеждать.

Книги, учившие, что все люди в целом похожи, ему рассказали о чём-то ином. Он любил повторять к месту или не к месту – сложно представить, что эти слова хоть где бы пришлись ко двору, – жалящую поговорку. Хитро так говорил:

– Женщина-филолог – не филолог.

Смотрел на сидевших рядами девчонок и прибавлял, улыбаясь, стряхивая вину:

– Вы не обижайтесь на шутку, не я же придумал.

Присказка продолжалась, хоть он и предпочитал умолчать. Дальше так: «Мужчина-филолог – не мужчина». Выходило, что раз ты пришёл на филфак, с чем-то будет уж точно беда. Только мёртвый мог быть филолог.

Какая-нибудь из девиц – обязательно находилась – швыряла в него ту злую вторую часть, а после могла даже не сомневаться, что он запомнит её дёрганое, неулыбчивое лицо (или сонное, добродушное – всё равно было в них что-то общее), и предмет его она не сдаст, пусть хоть вечно пересдаёт.

Когда кто-нибудь так говорил, у него заметно дрожала губа – зачем было его обижать? Почему им не молчалось? Он же дольше живёт, он жизнь знает. Не доросли, не доумерли рот раскрывать.

Он смотрел снисходительно, голос делался тише и мягче, – так говорят с животными или детьми – и думал, что это почти даже мило, забавно: смотрите, пытаются рассуждать, будто чего понимают. Ему даже нравилось им раздавать ласковые советы. Кто ж ещё так по-отечески скажет, что главное им – выйти замуж, пойти на работу в средние школы, хороший и правильный выбор. Столь ли важно, что вы бы хотели другого, повторяю, что ваш потолок – усреднённый набор – средний муж и такие же школы.

Его маленькая жена вроде бы там и работала. Не жаловалась.

Он всем добра хотел.

Улыбался, когда чьё-то дёрганое, неулыбчивое лицо искажала гримаса, как будто от боли, или сонное, добродушное враз теряло всю свою благость: это значило, что попал точно в цель, посбивал их проклятую спесь, обозначил им горизонты, ведущие к правильной жизни. Нерассказанное поглощал, непридуманное отбирал, как шпаргалку, – сомнёт да и бросит подальше, не станет никто подбирать. Отнимал заранее то, чем они ещё не владели. Так чудище хрипло шептало царю: отдай, чего в царстве не знаешь. Чудище было не в курсе, что оно типа антагонист; может, оно по приколу просто шептало.

– Я одну отговорил писать. Стала бухгалтером. Пользу людям приносит. Благодарила меня, говорила: «Спасибо, что не потратила жизнь на свои бездарные книги». И ей хорошо, и искусству. Вы мне тоже спасибо скажете.

Букву напишешь – считай, коготок-то увяз, а увяз коготок – вы же знаете, что будет дальше.

История – ну конечно – придумана от и до, но он так в неё сам поверил, что стала почти что реальна.

В аспирантуру себе взял одного из немногих парней в группе, вроде способного, наверное, старательного, кажется, неконфликтного, вроде как всем приятель, про таких говорят: да, он славный, а после не вспомнят, о ком была речь. На семинарах обращался как будто бы только к нему – нет повода думать, что эти поймут. Для них ведь филфак – остановка, чтоб передохнуть, стать хоть немного поинтересней.

Он учил, как довериться буквам, числам, любым посторонним советам, да хоть голосам мертвецов. Точно знал: нужно слушать кого угодно, только себя – нельзя.

Ученик, кажется, соглашался. Ну или нет. В любом случае не отрицал.

Со стороны-то виднее; скорей уступи право думать кому-то другому, всю жизнь лишь мечись от Розенталева словаря к эффекту с таким же именем. Слушай, что умные говорят, слушай умных людей. Ну то есть всех, кто не ты.

Книги дробил на слова, чтобы себе объяснить, что в них бывает такого помимо известных приёмов. Так могли изучать пойманного единорога и с отвращением, со злостью – как же так – обнаружить: разъятый на части, тот гнил, как обычная лошадь.

Пушкина ставя вперёд, точно щит, сооружая броню из зелёного ряда томов – кремовые листы, профиль золотом на обложках, – он притом неустанно искал себе новых героев. Таких, чтобы принадлежали только ему, ведь Пушкин светил одинаково всем. Находил неизвестных поэтов (тут важно, чтоб жили давно), забытые романы превозносил как шедевры, неугодные вкусам толпы.

Поэт возвеличил судьбы деревни. Писатель – рабочие будни. Подвиг того, кто других убивал, потому что таков был приказ. Грех того, кто других убивал, потому что так сам захотел. Отвратительность пьянства, распутства и лени, счастье трезвости, брака, труда.

Если плохое было плохим, а хорошее было хорошим, только тогда он говорил: «Это по-настоящему важно». Мысль о том, что сам отыскал эту силу и немного присвоил себе, становилась его каркасом: делала твёрже его подбородок, давала опору губе. И губа забывала дрожать.

Мертвецы становились гораздо умнее и глубже, нежели были при жизни. Он любил раскопать кого-то из них, нацепить лавровый венец. Будь тоже живыми, в их сторону не посмотрел бы, но раз померли – короновал и втайне надеялся: кто-нибудь сделает то же, только уже для него.

Один мужик обожал мертвецов, потому что, сказать по правде, их было попроще любить. Они не умели ответить, но ведь и отказать не могли.

Ученик мужика, что любил мертвецов, был хорош, так как не был плохим.

– Как по писаному говорит. Ну умеет же, а! – восхищался руководитель.

Это он выучил паренька – к счастью, слушатель был благодарный – разговаривать витиевато, маскируя исходную суть. Называется – птичий язык, и сперва пареньку покажется чуждым, после будет как будто своим, подмены никто не заметит. Его речь строилась будто бы сплошь из последовательных гиперссылок; начинал об одном, а на деле кидался клубком в лабиринт до него построенных смыслов и туда же всех гиперссылал. Нить клубка никогда нервалась полусловом, не путался долгий рассказ, звуки складывались как надо. Достойный же был ученик.

Ученик даже опубликовал пару-тройку каких-то рассказов, добротных рассказов и гладких, точно галька на берегу. Где история шла от начала к концу, и была запредельно ясна мотивация всех персонажей. До последнего вымарал он возникшие кое-где штампы: штампы были точнее всего в этом мире, но их полагалось убрать. Никакой лишней детали, тема более чем серьёзна. Эпиграф из Пушкина, чтоб уж наверняка.

Он подвинул его мертвецов, и научный руководитель похвалил те рассказы в газете. В той статье он даже грозился их отослать на какой-нибудь местный конкурс (чем название пышнее, тем безызвестней; премии бросались в глаза именами, звучавшими ничуть не хуже кличек чистопородных собак, звенели фанфарами в головах дипломантов Радуги Поэзии Новой Эры, Лучшей Прозы Всего ЦФО, Верхневолжского Автора Тысячелетия). Ставил в пример графоманам. Но проклятые графоманы знать не знали каких-то газет и не слышали даже, возможно, ни о единой из премий.

Кира видела эти рассказы. Они вызывали двоякое чувство: как будто тебя ведут за руку, но и бьют по лицу, если руку стремишься отнять. Отец их запрятал на дальнюю полку – так чувствуют ложную безопасность, держа тайное подле себя. Вот они, но их как бы нет.

Полный список научных статей в графе «публикации» на сайте университета, под фото, где отец, подпридушенный синим атласом, смотрел утомлённо и тихо, и поблёскивал равнодушно металлический наконечник ручки, вечно торчащей в нагрудном кармане,

(которой писалось другое).

Как повыше, в строке «биография» – «женат, воспитывает дочь»

(одну пишем, вторую в уме).

За скобками было: стандартный ответ на вопрос «как семья?», складная речь о книгах. Указать, показать, предоставить.

В скобках скрывались: другой неучтённый ребёнок, короткая пауза в диалоге после: «Ты в юности что-то писал?» Отодвинуть подальше, не поминать – не только всуе, но и попросту вслух, за такое же не похвалят.

Только единожды упомянул что одно, что другое.

– Как-то раз, – заговорил он, – мне предложили отправить подборку в издательство.

И Кира замерла, сжалась, будто нет её, а осталось одно только желание знать, что случилось потом.

Отец помолчал.

Кире малость боязно спросить, но желание знать берёт верх. Чего ожидает – неясно. Что отец вот сейчас назовёт какое-то громкое имя и скажет, будто это его псевдоним? Что расскажет, как отказался? Что откроет, как где-то в далёкой стране его книги проходят в школах, но у нас они запрещены?

– А потом? – говорит севшим голосом. Быстро прошёлся по нижней губе кончик её языка, сболтнувшего лишнее.

– Я не отправил, – отвечает отец, и в его голосе осознание собственной правоты, почти гордость: о несозданном либо хорошо, либо никак.

Ну прекрасно. Это такая вот сказка для Киры, поучительная – просто жуть. Кто ж его знает, о чём, захочешь – сама додумай. Может, что не жили-то хорошо, не стоит и начинать. Или что лишь бы не было хуже. Что если держишь синицу в руке, не смей думать о журавлях.

Сказка сказывалась, дело не делалось, и было примерно так: одного героя никто не мог победить – ведь никому он не сдался.

Панику нагоняли книжные магазины, от библиотек пробирала дрожь – вон сколько всего люди понаписали, а ты не можешь, не можешь. Всюду виделись цитаты из ненаписанного, никогда никому не показанного, точно в голову влезли и подглядели: молчишь ты – скажет кто-то иной. Слова не умеют ждать.

А ещё были те, кто умеет получше: интересно смотреть, невозможно никак повторить. Всё сделали до тебя. Сиди уж, не дёргайся.

Не дёргаться было невыносимо.

Но если привыкнуть, то можно.

Ты пробуешь что-то сказать, так легионы живых и умерших собираются, хмуро глядят, говорят: ты серьёзно, а, Кира? Что ты хочешь нам рассказать? Давай, удиви.

Ну напишешь – короче, вот Кира (только имя изменено).

И чего? Дальше-то чего?

И непонятно ещё, что её так привлекает: само письмо или только мечта о письме?

Нет ответа. Вот-вот, помолчи. Помолчи – за умную сойдёшь.

Несделанное манило миллионом возможных миров, каждый пройденный шаг убивал их один за другим. Всякий путь был хорош, но все вместе они вообще никуда не вели.

Страх ласково стлался у ног, обещал: подожди, и всё будет как надо, твоё от тебя не уйдёт, вот и ты оставайся на месте.

Раньше были попытки вместить свои планы на жизнь в узкий отрезок нормальности – не длящийся слишком уж долго, чтобы за него всё успеть. Раньше время мерилось текстами, теперь же, когда слов не стало, враз застыло.

Мелькает на телефоне напоминалка на утро: буква «а» с буквой «д», увеличенные жирным капсом. Кира пытается завтракать – таблеткой нельзя забивать пустоту – на упаковке с едой написано «йогурт», и этот йогурт, хоть не имеет вкуса (как, впрочем, и всё остальное), глотается как-то с трудом.

Всё нормально. Твоя же вина, что нормальная жизнь вдруг прочувствована как болезнь.

Хруст бумажек, химозный тревожащий запах, позади уже и забыт

детский возраст до 18 лет.

Побочное действие

Со стороны нервной системы: головокружение, слабость, бессонница или сонливость, судороги, тремор, двигательные нарушения, расстройства зрения, галлюцинации, мания, спутанность сознания, ажитация, тревога, деперсонализация, панические атаки, повышенная раздражительность, а также другие проявления психотических реакций (которые могут приводить к самоповреждающему поведению, такому как суицидальные поступки / мысли, а также попытка суицида или удавшийся суицид).

Со стороны пищеварительной системы: тошнота, рвота, сухость слизистой оболочки полости рта, нарушения вкусовых ощущений, снижение аппетита.

Со стороны сердечно-сосудистой системы: ощущение сердцебиения, тахикардия.

Дерматологические реакции: зуд, повышенное потоотделение.

Влияние на способность управлять

собой. Это точно побочки? Выглядят расписанием дня.

Ноут сердито гудит. Кира сидит битый час перед пустым экраном.

Одна из клавиш отпала, и палец левой руки её перестал отыскивать слепо, запинался себе на ходу, в выемку попадал у второго нижнего ряда. Ровный стрекот сменяется тишиной – пальцы заикаются, путаются. Знают наверняка: то, что делают, – зряшное, перевод электронных чернил.

Буквы прыгали. Не потеряй ни одной.

Буквы тайных имён всемогущего древнего бога (и десятка богов послабее), буквы страшных проклятий, новостные буквы несчастий, бытовые дурацкие буквы про счета, еду, интернет – все они рассыпались песчинками, утекали водой, ломались на палочки да кружочки или, может, на 0 да 1.

Исчезает и появляется тонкая вертикальная черта, исчезает и появляется – такая же тонкая линия означается и пропадает между Кириных бровей. Тире-вмятины от зубов уродуют карандаш, для чего-то во рту зажатый. Ресницы бросают на щёку зубчатую длинную тень: по штрихкоду под каждым из глаз, в зрачке видится ISBN.

А вне тела её – ничего. Снова белый молчащий экран.

Кира сидела и вспоминала: какие, какие, какие вообще бывают слова.

Бывают длинные, короткие, бывают всего пара букв. Они где-то определённо были, но не давались рукам, не находились и в голове – не пустой, а забитой сухим и колючим: хлопаньем дверцы машины, движимой картинкой в таком себе качестве, разрезавшим вечер коротким звонком.

Чернота разбегалась, никак не желала послушно укладываться на экран, ускользала под пальцами вёртко.

Ок.

Посмотрела словарь, но там выставляли лишь чистейшие образцы, слоги, пришпиленные на булавки. Нужны были не эти стерильные, важные, гладкие, но те, от которых хотелось…

…хоть бы чего хотелось.

Слова прежде разнились на вкус, отзывались во всём теле, но таких сейчас не было.

Кира смотрит в экран много часов подряд, голова начинает трещать, в голове переполнилась память, нового не загрузить.

Если вместо экрана взять лист, не получается тоже. Даже хуже: что позачеркнула, зияет свежим порезом, тёмным липким красит ладони. Всё мешается: кожа впитывает слова, на листке картография пальцев. Всегда аккуратненький почерк становится вдруг корявым, начинает издевательски танцевать. Кире кажется, что не она движет собственной же рукой, и какое-то время она отстранённо за ней наблюдает, пока вдруг не останавливается и не проглядывает написанное – и это мучительно плохо. Каждое слово приходится не то что вычёркивать – заштриховывать от и до, лишь бы самой никогда не увидеть.

Лист чёрный со всполохами белого. Ни дать ни взять – рябь на телеэкране, поломка антенны, утраченная связь.

В дни, что не заняты были работой-за-которую-платят, Кира пыталась себя развлекать, но получалось не очень, хоть и помогало часам пинать стрелки чуть-чуть побыстрее.

Город же небольшой: хочешь не хочешь, а встретишь. Тот, кто прежде был одногруппник, а теперь – поди разбери, спрашивает: «Ты как?» – и подсказывает сам: «Слышал, работать пошла?», и Кира кивает, и тот заливается, как ей завидует, ведь универ – репетиция жизни, а у Киры сама эта жизнь, она сможет увидеть столько таких типажей, такой материал, хоть вот книгу пиши, и Кира говорит: «Ок» – и смотрит, как он, запинаясь, опять подбирается к ней. Надо принять бы сочувственный вид, чтобы стало ему полегче, но Кира устала делать лицо и просто стояла, ждала, пока он совсем не ушёл.

Были ещё где-то люди. Кира помнила, в какие моменты обычно бывает смешно, и улыбалась шуткам, и вела себя как обычно, хоть постоянно казалось, что всё происходит в каком-то сериале, где сюжет про кого-то другого, а Кира как героиня задвинута на второй план, и не роль даже, амплуа – картинка, картонка, намалёванный наспех фон для кого-нибудь поважнее.

Никто не почуял обмана, не обвинил во лжи. Были какие-то люди, только куда-то все делись. Одной сперва было не очень, после – да вроде нормально, обвыкла, не помнила, как не одной.

Потому перестала совсем выходить, не стала нигде отвечать, и, по идее, должно бы и это болеть, только прочее сделалось вдруг неважным, потому что чего ты ни делай,

гнать их прочь бесполезно, одна мысль враз потянет другую, как в ньютоновской колыбели колошматит с обеих сторон, будет всё прибавляться, сцепляться с другими, непрестанное Re: Re: Re:

Вместо крови – чёрная желчь, ночью стены дрожат от воя, и подъездная дверь оказалась похожа на пасть: дом сжирает тебя всякий раз. Отчий дом, где ты – отчий обед.

Механический глаз подвёл, глаз живой не мог больше открыться – и неясно, кто выскочил перед машиной, что, наконец, случилось. Кира нарисовала в уме как минимум несколько версий.

Она не может перестать о них думать, особенно об одной, засевшей прочно и ставшей как будто бы воспоминанием о том, чего никогда не случалось; реальное слилось с придуманным плотно, и выход, конечно, здесь только один: пока не отделишь одного от другого, ни за что не пойдёшь на бал.

Кира, бывает, встречает убийцу собственного отца. Раз от разу всё чаще.

Кира, бывает, встречает убийцу собственного отца – и это не человек.

Конечно же не человек.

Небо сделали из алюминия, поцарапали голубями.

Конструкция выдалась хлипкой и немножечко протекала.

У скамейки стоит человек, мокнет вместе с картонной табличкой. Могло показаться, как будто о чём-то просил, но на табличке внезапно значилась его услуга: «Стихи из ваших с^л_нов». Кира сперва прочитала «слонов», пока не дошло, что это и сны, и слова одним махом. Человек продаёт стихи.

Впереди раздают листовки, и Кира заранее ищет, куда бы свернуть до того, как с раздатчиком пересечётся, – хоть контакт с людьми неизбежен, его отсутствие хочется длить. Кажется невозможным пройти мимо, высунуть руку под дождь и втянуть обратно в карман, сжимая бумажный комок. Комки эти будут копиться, царапать ладонь неожиданно острыми гранями – ведь в ближайшую урну выкинуть как-то неловко, надо чуть-чуть походить, и свыкнуться с ними в кармане, и привыкнуть настолько, что упустить момент, когда спрессовались в кирпич, но зато уже не мешают.

Свернуть во дворы и увидеть привычное. Здесь рядом с роддомом какой-то закопанный дом, даже не дом, а обрубок, кусок, почти лабиринт, на этаж погрузившийся в землю, – как будто отдельно палата для мамочек минотавров[11].

Здесь все дома – ну прямо из какой-то занятной игры; сходство могло быть полнее, когда здесь бы хоть что-нибудь происходило. Но Кира попросту шла, сокращая путь до работы.

Часть держалась особняком, иные срослись стенами, как влюблённые на аватарке, одни губы на два лица. Бывало и так, что лишь одно из сиамских зданий оставалось жилым, а во второе тогда в полнолунье селилась нечисть, скреблась по ночам к живым, слишком холодно ей в пустом доме. Ну, может, не нечисть, а хулиганы, проверить никто не хотел.

Случалось ещё, что стена обвалилась, а дом так и стоял, зияя квартирным нутром. Становилось попросту страшно и додумывать не хотелось.

Дома всё причудливее, мешаются между собой, перетекают, и, если пропустишь табличку, пройдёшь мимо, не наткнёшься на хостел, где у Киры работа. Ну как работа. Это та, за которую платят.

В хостел устроилась лишь потому, что тут бродила, решила – чего бы и нет. Написала в анкете, какая доброжелательная и стрессоустойчивая. Прошла короткое собеседование с хозяйкой – та всё наливала ей в кружку мутной жижи грибной, говорила: у нас тут, как дома (знай: твой дом – там, где доят грибы), попробуй, попробуй комбучу, ну как тебе?

Кира приставила к лицу стакан с жижей. В рот не попало ни капли.

– Норм, – сказала начальнице Кира. Жижа подсыхала на губах.

И её приняли на работу.

Прежде чем домой отпустить, хозяйка немного подонимала какой-то потасканной книгой в глянцевитой мягкой обложке, изошедшей на кракелюр. Запомнились только загнутые уголки страниц, точнее, даже не это, а Кирина мысль о том, как бы их расправить, прогладить. Страницы кололи глаза частоколом заглавных букв, слагающихся в советы. Хозяйка взялась вдруг талдычить, как эта сильная книга меняет всем жизнь и что Кира тоже ведь может прочесть и всё-всё-всё поменять. Кира тем вечером честно вгляделась в каждую букву советов, но назавтра жизнь оказалась ровно той же, что и вчера, и хостел был тем же, и даже та женщина, что, пока Кира болтала с хозяйкой, гремела на кухне ложками, стала зваться Кириной коллегой, но внешне не поменялась и даже надела ту же скользкую блузку с логотипом известнейшей фирмы, с блузкой не знавшейся отродясь. Кира спросила коллегу, куда ставить сильную книгу, и та сказала: «Ой, да брось где-нибудь» без уважения в тоне.

Хозяйка спросила, как книга. Кира, скорее для вида выдержав паузу, выдала:

– Сильно.

Ответ был правильный, и хозяйка всё повторяла – ах, я так хорошо разбираюсь в людях, сразу вижу их ауру даже, ты издалека источаешь тепло, светлый такой человечек.

Кира подумала – вот же ей повезло,

сама Кира в людях не разбиралась.

Её путаная система симпатий и антипатий не имела ничего общего ни с логикой, ни со здравым смыслом. Так могли говорить: посмотри, мой кот лезет к тебе на колени, потому что он чует добро, животные знают такое. Но что, если звери ли, люди ли, боги всех мерили сплошь своей меркой, и кошка бы тёрлась о ноги любому, кто был бы как кот неплох.

Кире не с кем о том говорить.

Кира смотрит и видит, что грязно, потому как здесь грязно всегда.

Пихает руку в перчатку, не подходящую по размеру. Её кто-то уже надевал. Насыпанный внутрь тальк скатался в сырые бугры, и Киру от этого чуть передёргивает, но терпимо. Остро, до рези в носу, пахнет химозными фруктами, вдобавок фоново – хлоркой, становится горько во рту, в какой-то момент фрукты чуть не идут горлом. Дома она простоит долго-долго под душем, но даже сутки спустя ещё будет казаться, что запах идёт по пятам.

Коллега считает Киру в целом славной, только очень уж слабовольной – пошла вот зачем-то мыть, будто будет за это надбавка, будто не знает слов про наказуемость инициативы. Коллега-то знает: убираться должны уборщики, потому что те сами выбрали, а она не подписывалась на такое. Но почему-то ей немного не по себе, что Кира тут ползает с губкой, и вслух она говорит:

– Да она ж послезавтра придёт – уберёт, я чего, для того нанималась? У меня высшее образование. Слышишь? Учись хорошо.

Это она сынишке. По крайней мере вторую часть фразы.

Субординация соблюдена: так-то у Киры пока что нет высшего.

Коллега с сыном учит уроки на кухне. Читают задачник вслух. Задача такая: надо назвать не то три предмета, не то трёх существ. Заканчивается приказом: «А ну-ка угадай мою безглазую сестру и жениха-паука».

Коллега пролистывает в конец книги, чтоб подсмотреть ответ.

Узнав его, она говорит:

– Очень просто.

Мальчик смотрит во все глаза.

Кира с усилием трёт заляпанную плиту.

Она не то чтобы представляет, скорее, хочет эту картинку прогнать – сырое подземелье, затянутое липкой паутиной. Юная девушка с повязкой на глазах – единственная гостья на свадьбе. Она слепа, и то, что сестрин жених – не человек, ей пока ещё неизвестно. «Обменяйтесь кольцами», – говорит девушка. А после – тянет руку вперед, чтобы поздравить, и скоро наткнётся на одну из восьми волосатых лап жениха.

Кира сыплет чистящий порошок, елозит губкой сильнее. Запах жира с плиты мешается с порошковым, обычно так сильно не пахнет, почему тогда сейчас так?

Коллега колотит по книге подушечкой пальца. Достаточно громко колотит.

– Это несложно совсем! – нетерпеливо замечает она. – Подумай. Я сейчас тебе яблочко дам.

Мальчик думает и на стуле чуть качается взад-вперёд.

– Я кому сказала не качаться на стуле!

Мальчик вздыхает.

Стены подземелья сочатся ледяной влагой, вздох треплет кусок паутины. Кира крепко, до искр, зажмуривает глаза, отвернувшись к раковине. Точно. Посудомойка сломалась.

– Кир, посудомойка сломалась. Говорю, послезавтра дождись.

Берёт нож, но острые предметы моются тяжеловато, отсекают нормальные мысли – и приходят те, что нельзя. Откладывает на потом, берёт вместо ножа тарелку. Тарелка кругла, безопасна. Только если её не разбить. Постарайся уж не разбить: хоть что-то должно же быть цельным.

– Дай яблоко вымою, в ванной скульптор застрял.

Кира сторонится, подбирается, выгибается вбок – лишь бы не задели. И всё старается расслабить хоть как-нибудь челюсть, но стоило хоть ненадолго забыться, как зубы опять клацали, как будто терзали кого-то невидимого, ненавистного, будто вели свою жизнь.

У яблока красный бочок, восковая нездешняя гладкость. По воздуху проплыло перед Кирой, дробит воду на тысячу капель.

Коллега визжит, крутит прям до упора кран с синей пластмассовой меткой:

– Как кипятком таким моешь?!

Кира вдруг замечает свои красные, распухшие пальцы, от которых идёт будто пар.

А.

– Так, надумал чего? Ты ж моё горе. Это буквы Е, Ё и Ж. Неужели тебе непонятно… Е – безглазая сестра Ё, видишь, нет сверху точек. А жених – Ж, Ж похожа на паука.

– Не похожа, – осторожно говорит мальчик-горе. – У паука не шесть лап.

Он просительно смотрит на Киру – пожалуйста, поддержи.

Коллега отворачивается порезать яблоко.

От мальчика веет скукой. Кира с какой-то нездешней тупой обречённостью смотрит: сама по себе рука, маленькая, детская, приросшая к целому мальчику, двигает банку к краю стола. Он так и скажет: «Оно само», он хочет глянуть Кире в глаза, Кира отводит взгляд, рука двигает банку, коллега не замечает, челюсти потеряли подвижность, банка холодной тяжестью примагнитилась плотно к ладони. Со стороны гриба видно, как тесно вжались в стекло фаланги безвольных маленьких пальцев. Он ни при чём, это оно же само.

Ясно, конечно же, наперёд, что сейчас будет, но почему-то не хочется верить. Может же быть по-другому?

Ни единого звука. Челюсти будто срослись. Картинка не хочет держаться на месте. Чтоб за что-нибудь уцепиться, Кира смотрит на календарь. Щенок месяца – такса в паучьем костюме. И надпись – что-то о том, что ты можешь быть кем захочешь. Это, конечно, премило, но с чего кто-то взял, что такса желала побыть пауком?

Паук заперт в банке вместо комбучи. Паучонок сидит за столом.

Пауки надвигаются со всех сторон, кто их там разберёт, сколько лап.

Грохот, звон, полёт мелких осколков.

Гриб, несчастная жертва, шматком слизи лежит на полу.

– На секунду нельзя отвлечься! Ты зачем трогал гриб? Чем он тебе помешал?

Все склоняются над грибом, будто сейчас начнут качать ему воздух изо рта в рот, но его просто приподнимают, осматривают – не получил ли ранений, нет ли в теле осколков стекла, – слегка моют, готовят переселить в просторную новую банку, залить славной свежей водичкой. Коллега следит за Кириным взглядом, истолковывает неверно:

– Хочешь, кусочек тебе отщипну? Будешь дома растить.

– Не.

Кира в обеих руках держит гриб, думает: это какой-то орган, глубоководная рыба-капля, эктоплазма от тех, кто незрим. Сынишка коллеги безумно рад, он чего-то привнёс в унылый учебный процесс, но коллега тотчас пресекает попытки продолжить игру.

– Давай дальше, – сухо бросает она мальчику.

Осколки убраны, пол будто снова помыт. Гриб, булькнув, селится в новой банке.

– Мам, ну можно мне поиграть? Ты обещала про перерыв.

– В телефон таращиться будешь! У нас в детстве нормальные игры были. Вышибалы. Прятки. Бабкины панталоны.

– Что?

– Ну панталоны не знаешь? Чему вас в школе учат? Это трусы стариков.

Смех шатает стёкла в шкафу.

Коллега не может не понимать этот нехитрый манёвр – что сын лишь цепляет поводы поболтать, но вдруг смягчается и говорит:

– Да мы не трусами играли. Это название. Тебе задают вопросы, ты на них отвечаешь – «бабкины панталоны». Что ел на завтрак? Бабкины панталоны. Кого ты любишь? Бабкины панталоны. Если смеёшься, снимаешь ботинок. Потом тянешь наугад, и все в разных ботинках бегают. Вот ты бы сейчас снял ботинок… Не надо свой снимать. Ой, заговорили про панталоны да и вспомнила, Кир, я постельное им поменяла. Грязное вон лежит. Послезавтра, конечно, придёт уберёт, но раз уж ты сама хочешь…

От мягкой тканевой горки нестерпимо тянет людьми. Кира идёт закинуть стирку, а потом долго, невероятно долго смотрит, как крутит в воде бельё.

Воронкой закручивается мутное пойло. Яся хлебает приторно-сладкий зелёный чай с молоком.

– Фу, сопли, – говорит мама, кивнув на стакан.

Яся фыркает. Честное слово, ей было б смешно от всего подряд, лишь бы сделалось всё, как раньше. На крохотной кухне – можно взять чайник с плиты, не вставая из-за стола, – из трёх лампочек живы сейчас только две, и свет неяркий, уютный. Яся прикрывает глаза, пытаясь запомнить это чувство – когда ничего не происходит, можно просто сидеть и пить чай.

Это никогда долго не длится.

Маме звонит сестра. Хочет скорей изложить мнение по воспитанию Яси – она видела в интернете, что с такими бывает потом.

Яся вертится рядом, знаками призывает повесить трубку. Мама отмахивается и очень спокойно, в какой уже раз, повторяет: у нас всё в порядке. Яся действует ей на нервы, перекатывается по дивану, демонстративно вздыхает.

– Она же тупая, мам.

– Вот со своей сестрой можешь не общаться, а я со своей разберусь.

Нет профилей в соцсетях – что ж, скрывается под псевдонимом. Яся попробовала вычислить по лайкам на бывшей странице отца – предсказуемо ничего, поискала ещё – опять никаких результатов. Может, совсем удалила. Может, не ставила – нет, ну серьёзно, что тут лайкать, репосты латыни? Homo homini lux est или как там было ещё?

Писать её матери Яся не хочет – тут неловко со всех сторон. «Эй, привет, я ребёнок вашего мужа, можете дать контакты моей старшей сестры?»

Кирин информационный след бледнее полуденной тени.

Яся чувствует беспокойство. Там, наверное, уж год прошёл. С ней всё нормально, всё же ок? Что тут делают, пишут в вуз? Сочиняет письмо, в ответ тишина – может, совсем без ответа. От мысли, что надо звонить, несколько не по себе, но что тут ещё поделать?

Там говорят – взяла академ.

По рабочей почте отца Яся находит и Кирину мать. У той в друзьях тоже нет Киры.

Яся ищет по фотографии, проверяет друзей, снова смотрит по лайкам. Как такое возможно?

Ей начинает казаться, что Киры не существует. По крайней мере последний год.

А если бы и нашла – о чём бы тогда сказала?

Мама смотрит серьёзно.

Мама идёт на кухню, грохочет посудой.

– Тебе чем помочь?

– Занимайся своими делами.

Сосед за стеной в паре с кем-то шумно изображает успешную личную жизнь.

– Не верю! – кричит ему Яся.

Сосед обижается и в тот же день меняет пароль от вайфая.

Мама очень активно грохочет посудой.

– Мам, точно помощь не нужна?

– Что ты по двадцать раз повторяешь? Я говорю: не нужна.

Яся уходит в комнату и ожидает, что будет дальше.

Мама, держа полотенце в руках, появляется на пороге.

И запоздало Яся понимает: сейчас будет скандал. Так быстро темнеет перед грозой – не успеешь добраться до дома. Никогда не узнаешь, что именно разозлит.

Не помогло бы и знание всех языков – человеческих, ангельских – ничего бы не помогло. Мама не хочет слушать. Яся не понимает, что сказала или сделала не так, хочет спросить – не выходит.

– Ты как твой отец! Помолчи, помолчи, помолчи! – повторяет мама, и Ясе делается по-настоящему страшно: единственное, что умеет, в этой данности не применить.

Получив запрет на слова, ничего тут поделать не может, топчет линолеум, больше всего на свете хочет что-то разбить, сломать.

По ту сторону окна страшный, весь шерстяной мотылёк протянулся, насколько хватило длины, прижал лапки. Яся щёлкнула пальцем, и он тут же пропал, как будто и правда сощёлкнулся.

В оконном стекле замазаны дырки от дроби – знакомый соседа попутал раз окна, после каялся, клялся, кричал: я в другое стрелял! От кружочков замазки расходятся мелкие трещины. Яся прикладывает к ним пальцы, собранные в кулак.

После подносит руку ко рту и прижимает к губам: за мол чи.

Из-под кухонной двери тянется, наползает удушливая усталость.

Возвращается жуткое детское чувство, что ссора теперь навсегда, никогда ничего не будет как прежде.

Сразу комната Ясе мала, тотчас город жмёт ей в плечах – хочется перешагнуть контур любого пространства. Яси тут нет. Она – где софиты бьют по глазам, где лица смазались так, что и не различить.

Да вот даже сейчас Яся косится на отражение в пробитом оконном стекле, запоминая зримую боль – так смотрела сюда, рот кривился вот так – тут же ловит себя на том и думает о себе чужими злыми словами, что вот неблагодарная тварь, ей всегда всё равно, о себе только вечно и думает.

Ничего больше нет, исчез рёв машин за окном, мелодия сигнализации, билборд с огроменным куском ветчины, далёкие женские всхлипы.

Яся не сразу понимает, откуда последнее, а когда понимает, на негнущихся ногах (колется, отсидела) тащится в коридор, двигаясь медленно, точно во сне.

Чувства – чернилами по воде. Чёткие в первый миг, сливаются после, и нет им границ, и нет для них слов, да и самих вроде бы нет.

Наплывал мир, говорил: всё твоё зряшнее, всё твоё мутное, чернила на воде, растворятся – и нет их.

Вот только чернила мутили всю воду вокруг.

Дверь на кухню закрыта. Почти что на ощупь находит ручку – и убирает ладонь.

Закрытая дверь означает запрет. Яся замирает у стены в коридоре. Из-под двери видна световая полоска, но здесь, в коридоре, темно. Очень громко тикают часы.

Яся смутно припоминает, что не делала ничего дурного, но какой в этом сейчас смысл? Вина сжалась комом пониже шеи. Это слова в горле застряли, мешают дышать.

По комнате мечется, то и дело врезаясь, ошалевшая загнанная беспомощность: тот, кого любишь, вновь тоскует не по тебе, и тебя недостаточно будет, чтобы его утешить.

Перед глазами вспыхивают огоньки. Не будь тебя, ничего бы не изменилось, любых усилий недостаточно.

Ты одна, и ты – абсолютное, плотно сжатое ничто.

Яся видит себя со стороны, отдаляясь всё дальше и дальше: тело, согнутое пополам, съёжившаяся фигурка, крохотная запятая. Все плохие, злые слова, которые до того не имели значения, сейчас вмиг приходят на ум, кажутся справедливыми, и приходит ещё почему-то на ум всякое жалостливое, вроде как когда много тысячелетий назад мама пела про серого кота, переделав в той колыбельной «сынок» на «дружок», чтобы подходило для дочки.

куда вечно лезешь не высовывайся знай свое место

Яся думает: так в самом деле давно бы пора повзрослеть. Собирается скоро начать.

К влажной щеке прилипло – откуда взялось? – дурацкое мелкое пёрышко. Скорее даже пушинка. Яся скатывает между пальцами и засовывает в карман.

Когда идёт в ванную, выбросить хочет перо, но карман уже пуст.

А если вывернуть?

Всё равно пуст.

какое-то число какого-то месяца

Высится над остальными домами, топчет своими колоннами – архитектурная доминатрикс.

Библиотека ютит слабых, больных и убогих, глушит громкие голоса.

Заходи.

Ну, давай, заходи. Тут тебя уже заждались.

Не пытайся сдвинуть плечом деревянную прочную дверь – не получится, зашибёшь; берись, как все люди, за ручку.

Стены первого этажа выстланы губчатым камнем, розовым, нутряным, выпирающим тонкими жилами. Они кажутся мягкими, но стойкое чувство гадливости запрещает пощупать-узнать. Будто тронешь – сперва запульсирует тёплым, а потом вдруг всосёт, вглубь затянет и, всхлюпнув, оттяпает пальцы.

Здесь прикасаться не хочется ни к чему.

Смотреть можно. Давай, изучи интерьер. Здесь вот, справа от двери с табличкой «отдел периодики», стоит шкаф-витрина с дохлятиной. Выставляют сейчас потрошёную мышь, сухих птиц с глазками из стекляшек, россыпь блестящих жуков на подложке, Ясино призрачное лицо, наложенное на жучьи спинки. Весь этот натюрморт называется «Красоты родного края».

Посмотри чуть пониже, найдёшь описания, где среди прочего будет:

Степень изношенности: незначительные следы бытования.

Дефекты: потёртости.

Это не только про мышь, птиц или горстку жуков.

В таких местах чуешь движение времени и то, как твоё (или чьё) бытование оставляет видимый след. Может, еще и потёртости.

Смотреть больше нечего, только уйти вот нельзя.

Хочешь попробовать?

Ну выходи.

Ну вернись к изначальному пункту.

Заходи.

Тебе просто надо здесь быть.

Проверяет ещё. Из библиотеки так просто не выйдешь. Не думай, кем подрана дверь изнутри.

– Прячется от солнца в тень, – говорит охранник гардеробщице.

– Крот, – говорит гардеробщица.

– Нет.

– Червь? Червяк?

– Семь букв. Вторая, четвёртая – е.

– Черевяк. Я не знаю. Да посмотри ты в ответах.

Тогда он послушно листает.

– Тенелюб, – недоумённо озвучивает охранник.

– Ты это придумал, – говорит гардеробщица. – Не бывает такого слова.

Он идёт показать ей желтоватые страницы, где чёрным по полупрозрачному – «тенелюб», – и в куртки прячется гардеробщица, не в силах перечить печатному слову, и ворчит «ну ты тенелюб», не желая считаться невеждой, походя расширяя словарь. Охранник смотрит в заполненный кроссворд; он как будто бы ищет отгадки на чёрные промежутки между квадратами слов.

Начало подзадержали. Класс сгрудился в фойе, занял кресла и стулья. Из-за толстых стен интернет ловил не у всех, вайфай был запаролен, и оттого каждый стал по себе. Это было не очень приятно. Они поискали спасение друг в друге, и учительница зашикала, требуя соблюдать тишину.

Не то что все так хотели послушать, как пришли в храм знаний и мудрости, но пора бы уже начинать.

У окна что-то вроде комода с огромным количеством ящичков. На одном из них было помечено «картотека ненайденных книг», и Ясе неодолимо захотелось потянуть на себя этот ящик, вынуть карточку, сунуть себе в карман, чтобы хоть одна из ненайденных книг могла сгинуть, как и замышляла. Не остаться ни словом, ни записью в библиотеке. Просто пропасть, будто не было ничего. Учительница метнулась к ней и сурово спросила, зачем Яся тут копошится.

Прошла-прошуршала сотрудница в платье наподобие бального, только сделанном почему-то из подборки старых газет. Одноклассник пытался её на ходу прочитать, а Ясе подумалось: кто-то же в вязкой живой полутьме разъединял и сшивал воедино, ярусы возводил из статей, нарезал хрусткие полосы про медовый праздник в селе, выборы, гороскоп, топ лучших блюд из яиц, прочий полезный контент. Сотрудница шла как живая реклама. Томный благостный депутат смотрел с человечьей спины, и разворот с его фото сложен был так, что глаза сильно съехали к подбородку.

К Ясе бочком пропихнулась подружка, чтобы сказать деловито: «Здравствуйте, я из газеты». Яся тоже хотела ей в ответ пошутить – они так часто болтали, умножая, нанизывая реплики, – и улыбнуться в подобный момент значило в той игре проиграть, но на ум ничего не пришло. Девушка из газеты скрылась в каком-то зале, полном, судя по звукам, малышни или, может быть, мух, чтоб прихлопнуть их платьем.

– Все болеют – и что. У меня же тут дети! – где-то поодаль возмущалась учительница. – Пусть тогда кто-то другой проведёт.

Ясин класс, уловив, что это они сейчас дети, дружно хрустнул плечами, удлиняя и без того таких крупных себя.

Учительница шумела.

Это было не в правилах. Всё, что не шло по плану, здесь не ценилось.

Библиотека, почуяв угрозу, дрогнула стенами – они собрались едва видными складками, чуть напряглись и исторгли тех, кто прислуживал ей. Суетливо забегали по этажам, распорядились исправить. Выбрали среди подобных себе ту, которой могли откупиться, и она обречённо засеменила шаг в шаг по ковру.

На библиотекарше была одежда из ткани. Так что можно было понять, что тут в газеты рядятся не из требований униформы.

– А где у вас индийский эпос? – тут же спросил кто-то.

– Не обращайте внимания, – властно кивнула учительница библиотекарше, которая уж собралась отвечать всерьёз, где тут что.

Экскурсия зашевелилась. Повели потайными ходами: застенками, подвалами, хрупкими лесенками – не для того, чтоб запутать, а потому что иначе никак, библиотека сплошь состояла из скрытого. Так ссыхались между собой слой за слоем обои в деревянных дряхлых домах, и между бумагой и срубом копошились домашние мыши. Их движимые контуры можно обычно заметить (хоть лучше бы не замечать), и мыши одновременно внутри дома и вне его. Так было в одном из домов, где Яся когда-то жила. Не думая совершенно, что станет однажды той мышью.

Мрамор, пыль и крошащаяся позолота, высокие звуки из рта уходят под потолок – Яся не запомнила и половины, отстала в каком-то из поворотов, задержалась у стеллажей.

Класс ушёл. Подружка послала вослед страдальческую гримасу. Яся неопределённо пошевелила рукой. Это значило «я вернусь».

Пространство не отпускало. Сперва – некий крохотный зал. За стеллажами стояла, скрытая от посторонних глаз, старая школьная парта. На ней – комп с табличкой «Время работы – 1 час». В библиотеке традиции чтят и общаются через таблички.

То на этот «1 час», то на часы с болезненной жадностью смотрит не при делах посетитель, ботинком простукивает наугад фрагменты гнилого паркета. Он не смеет себя проявить: обережная табличка работает, как насыпной круг из соли.

Та, что сейчас за компом, не замечает его. Перед ней – почти настоящая ферма: не зевай, проверяй, взошли ли озимые из пиксельной жирной земли.

Тот, кто сейчас так хотел бы быть ею, мнётся, дёргается: невтерпёж.

Стрелка часов работает на него. Стрелка всё ближе к цели.

Женщина нехотя привстаёт, только мышку не выпускает, нужно задать корму свиньям, румяным, задорным, таким-то живым в собственной ненастоящести.

Щелчки мышки – удары хлыста.

Жрица библиотеки за стойкой не замечает обоих.

«Три часа! – в никуда повторяет мужчина. – Уже три часа!»

Стрелка часов бьёт наповал: со временем сложно тягаться.

Библиотекарша поднимается во весь свой великий рост, зло топорщится мех на пушистой жилетке. И женщина парочкой кликов прощается с фермой, бредёт к выходу, избегая глядеть хоть куда: только прямо перед собой.

У компа новый царь на час, после он будет никто. Он поспешно вбивает что-то в поисковую строку, и лицо его в профиль (может, ещё и анфас, но в фас лица Ясе не видно) – сосредоточенная благость.

Библиотекарша достаёт ламинированный листок «Буду через 15 минут». Это хитрость. Пятнадцать минут истекут лишь по воле начавшей отсчёт.

Слышно, как – удалявшийся цок-цок-цок – застучали тяжёлые туфли, и ещё – не слышно, но ясно – как спадает висевшее напряжение.

Ясе становится скучно смотреть, и она проходит чуть дальше.

И только тогда видит новую дверь.

Ну или библиотека решает её показать.

В личине виднеется ключ на сероватой грубой верёвке, но дверь не заперта, и в воздухе будто упругая дрожь, как от заставляющей краснеть тайны.

Будто бы сам по себе провернулся поспешно ключ.

Путь на лестницу перегорожен, справа дверь – кто же знает куда, но контур очерчен светом, слева новая дверь – почему-то с амбарным замком, окрашенным вместе с нею глянцевитой коричневой краской, будто бы до сих пор не просохшей и потому противно текучей. Пахнет плесенью, веет теплом.

И посреди всего – многорукое существо. Вроде распалось надвое, мгновенно слиплось опять, плавая в масляном свете, точно шарики лава-лампы.

Сейчас это место лишь их, того парня и той девчонки.

Ткань мялась под цепкой ладонью, складками собиралась. Кожа рук тронута некой болезнью (или из парня вот-вот кто-то вылупится: внешний слой, истончившись, потихоньку сойдёт на нет, и из щуплой той оболочки вылезет взрослый мужчина), и эти слоистые руки цепляются, бродят, а потому смотреть лучше на потолок. На потолок. Топкая глянцевитая краска – завязнешь, утонешь, последнее, что увидишь, – этот вот потолок. Заранее посмотри и сразу запоминай.

Яся хотела закрыть тут же дверь и пойти по своим делам: то, что происходило, никак уж её не касалось.

И вдруг коснулось: часть существа обратилась к ней.

Показалось? Нет, так и есть; парень осклабился, уточнил кое-что у Яси.

На миг глаза стали чуть ли не вдвое больше, и радужки очертились белым, вспыхнули и загасились, взгляд переметнулся к девчонке – эй, тоже слышала, нет?

Отвращение булькнуло в горле, приклеило к месту, не позволило глаз отвести, навязчиво зашептало: увиденного не развидеть, услышанного не забыть. Промеж рёбер, где мягко, бескостно, прорывалось что-то с шипами. Острое, оно сводило на нет любую вязкость.

Девушка хохотнула шутнику в клетчатое плечо, будто это вполне себе реплика в тему.

Яся скривилась, хотела было ответить, но в глаза бросалась мятая ткань, и под ней ещё ткань, и слоистое на слоистом, и ничего не сказала, только дёрнула дверь на себя. Ключ провернула: щёлк. Отодвинулась.

Нечто с шипами тихо таяло, не прорезав ни тело, ни то, что наверчено поверх него. Подумала – ну надо тотчас же отпереть, – и только собралась это сделать, как послышался тихий скрип, и дрогнуло в районе ручки, и Яся услышала ругань в свой адрес, и – одновременно – кого-то нового, третьего, гневного, забирающего с собой. Торопливый топот за дверью.

Яся поворачивает ключ – и никого больше там не видит.

Только сейчас поняла: голос, пнувший ругательством, – женский.

От этого стало обидно.

Смотрит на руку, как будто бы не на свою, как будто бумажная кожа хрустко прорвётся, станут края враз неровные, острые, слои примутся набегать один на другой, как страницы, когда их листаешь, пока и не хочешь и хочешь дойти до последней, пока не дойдёшь до последней – и не придётся закрыть.

Пальцы сводит будто бы судорогой.

Закусывает губу. Поедом ест, по чуть-чуть отсекая нечеловечески острым резцом. Ничего же не произошло, но внутри почему-то всё сжалось.

На табличке всё значится «Буду через 15 минут». Человек за компом старательно гуглит не слишком пристойный запрос.

Ясе не нравится в библиотеке.

И чего он в них находил.

Всё гадала, был ли похожим отец на городского безумца, или сразу тут понимали: этот заезжий, не наш, на его пиджаке запах другой библиотеки, и стены шипели, а сотрудники говорили: «Это старые трубы гудят, их давно пора поменять» – и сами не верили в это.

Воображение Яси, рисовавшее что угодно, вдруг иссякало, стоило ей подумать об отце. Захлопывалось и не пускало. Как будто бы кто-то поставил запрет на любую трансляцию смыслов – перед глазами стояло тупое ничто, как ни напрягайся. Может быть, Яся просто не представляла, что у отца могла быть какая-то жизнь. Ей даже казалось, что он постоянно приходит в одной и той же одежде – будто, шагнув за порог, он растворялся в несуществующем мире. Она не могла вообразить, как он преподаёт: с ней он вечно терялся, забывался и без конца спрашивал, как дела. Каждый раз, слыша этот вопрос, Яся смотрела снисходительно: как, в самом деле, как за две-три минуты изложить сериал, в котором с полсотни сезонов? И отвечала «нормально» на выдохе, словно кто выбил из лёгких все последующие слова.

И когда он не приехал и стало понятно, что возвращения больше не будет, – тогда Яся почувствовала то, чего следовало бы стыдиться.

Она почувствовала, как можно спокойно дышать животом. Даже как-то непривычно было. Даже как-то будто неправильно. Но задышалось легко.

Отец приезжал нечасто, и от раза к разу Яся его забывала.

Чтоб удержать образ в памяти, мама поставила фото: три лица, два улыбавшихся взрослых и недовольный ребенок. Яся пододвигала к рамке блестящую дутую кошку с сонной большой головой, совершенно кошмарную кошку. Статуэтка удачно закрывала отца. Мама заметила эту уловку. Кошку сместила на полку пониже.

Тогда Яся научилась его не замечать. Отец просто выпадал из её реальности, как неподходящий кусочек мозаики. Позже она повторит этот трюк многократно, всегда с неизменным успехом: оп – и нет человека, и взгляд проходит спокойно насквозь.

Яся не сможет узнать: этот фокус любил и отец. Узнала бы – отучилась.

Это было так напряжённо: любой поступивший звонок мог значить – мол, встречайте, скоро буду, ура, все дела. Яся знала: он может приехать в любой момент, и дом сразу же перестанет быть домом. Не отец в гостях, а Яся.

Они жили вдвоём – Яся с мамой, – но заявлялся отец, и Яся как будто переставала быть собой, а становилась метафорой, смыслом, доказательством, что иногда мужья уезжают от жён и заделывают ребёнка где-то на стороне. Яся делалась сразу не Яся, а «смотрите, у этих двоих что-то было, вылепившееся в итоге формой прямо как человек».

Его приезд никогда не был похож на праздник, скорее, на те разы, когда в школу пришёл кто-то важный, и все рассуетились, пооткрывали запасники и рассовывают по уборным ценное жидкое мыло, бумажные полотенца и прочие знаки достатка. И нарядная директриса, и тот важный, который приехал, и первоклашки, которым доверили прочитать стихи на визит, – все знают, что выдохнут лишь когда, наконец, прекратится утомительный карнавал.

Ясе не нравилось ни это, ни вся поднимавшаяся канитель – смутное чувство тревоги, когда приходят чужие. Дальше и вовсе творилась какая-то чертовщина: всё, что было в квартире, становилось его и прислуживало ему.

Мир почему-то крутился вокруг этого высокого худого мужчины, который и прямо смотреть не умеет, то и дело отводит глаза, и – также не глядя – то достаёт неловкие свои подарки, то задаёт вопросы про вещи, которые, как он, видно, считает, должны вызывать интерес.

Стены точно бы растворялись. Дом больше не был защитой. Нужно было быть начеку, как во всём остальном пространстве. Отец заполнял собой каждую трещинку в стенах и выбоину плинтусов, его негромкий голос звучал отовсюду, его запах оставался даже на полотенце для рук. Яся, унюхав, сердито шмыгала носом и вытирала ладонь о штаны.

Он повсюду стоял, аромат того дымного одеколона, и Яся потом проветривала долго и зло, высунув нос в холодный прямоугольник форточки – окна выходили на дорогу, и шум едущих автомобилей врывался столь же внезапно, как ветер, и удушливый воздух проспекта казался таким долгожданным.

Одеколон был тёплый, тревожный. Как будто бы что-то сгорело. Или как если растереть между пальцев слёзку застывшей смолы.

Она начинала чувствовать этот запах чуть ли не за несколько дней до отцова звонка.

Время, когда отец был у них, не подходило реальности.

Мамины мягкие кофты сменяли гладкие платья, холодные, плотные, точно фольга, в такие уткнуться – как будто прижаться к окну, колкой вышивкой лоб оцарапать, рот открыть – так случайно наесться волос, глаз зажмурить – какая-то брошь попадёт (а, отец подарил, и к приезду отца – демонстрировать все подарки, про которые в другой день не вспоминали).

Дома мама обычно скалывала кудри пластмассовой заколкой-крабом: скручивала в жгут, закрепляла на затылке. Когда отец приезжал, она их распускала – длинные, с рыжиной, загибавшиеся к концам, – а заколку роняла на комоде в прихожей. Краб там лежал и как будто кусался. Это он, озверев, впивался клешнями в Ясин желудок: сковывало и тянуло, и отпускало, как только заколка возвращалась на мамину голову. Но стоило глянуть на зеркало – нет, лежит себе и пылится, вроде даже не помышляет напасть на чей-либо живот.

Иногда доставала из зубьев в них запутавшиеся волоски. Распихивала по отцовым карманам, не до конца понимая зачем. Как будто такой оберег. Как будто бы обезвредить. Как будто присвоить. Яся не знает. Яся просто ребёнок, чего от неё ожидать, сложных ведьмовских ритуалов?

Яся знала его как историю об отце и предпочла, чтобы ею и оставался. Но история с редким упорством обретала и запах, и кости, и плоть, и стучалась хозяйски в дверь малюсенького жилища.

Он в твоём городе, он на пороге, он сейчас же возьмёт и войдёт, и никто его не остановит – напротив, попросят прийти.

Обычно отец избегал прямого взгляда в глаза, и Яся старалась смотреть на металлический наконечник ручки, вечно блестевший в верхнем кармане. Яся не понимала, как ручка ни разу не протекла, и на рубашке под пиджаком не расплылось пятно синее, липкое. Как и ни разу не замечала, чтоб отец что-нибудь записал, и потому почти убедила себя, что это накладка, как виниры или шиньон, что ручка не для письма, а какой-то нагрудный знак, обозначивший принадлежность к лиге подобных ему.

Исследуя как-то брошенный в кресло пиджак, Яся выудила её из кармана, чтобы проверить, пишет или нет, и отец застал с этой ручкой, решил, будто Яся в восторге, отдал ей поиграть. Яся при нём исписала листок неприличными словами, плотно, по кругу, как будто на принт, и с суровым лицом протянула – смотри. Отец произнёс имена каких-то великих, которые делали так (ну, почти), и для Яси те имена не значили ничего, и наигранно расхохотался, как делал часто, когда оставался с ней. Может быть, лишь для того, чтобы был повод задрать подбородок.

Уже за полночь мама с отцом оставались на кухне вдвоём, а Яся вертелась без сна. Как ни старались сделать потише свои голоса, всё равно ощущение было, будто стоят прям над ухом, и до Яси доносились обрывки каких-нибудь разговоров. Взрослых и неинтересных.

Он жаловался на работу, на начальство, которое его не ценит, на то, что кто-нибудь из коллег сумел выбить классную командировку, что кого-нибудь пригласили в зарубежный университет – только вот никогда не его. Мама в ответ делала то, что велели другим, всяким пра и прапра, незримо стоящим за её спиной: делай по-умному, вдохновляй, верь и выслушивай.

Любовь была тишиной, окружавшей его, когда вокруг было слишком уж громко. Чего стоила та тишина?

Отец жаловался монотонно, убаюкивал нудежом.

Часто сон становился сильнее, и она засыпала под этот дуэт голосов. Засыпая, Яся думала: она, случись что, ныть не будет, не нужно тревожить маму.

Мама давала советы, а он, хотя и не видно, как будто нетерпеливо махал рукой – много ты понимаешь.

Ясе от этого всякий раз больновато, и казалось, что надо что-нибудь сделать. Яся не думала вовсе о том, что вдруг только на этой кухне отец и может так делать, а если б подозревала – разозлилась бы ещё сильней: то есть с другими ты, папа, нормальный, а нам несёшь эту хрень.

Временами тянуло встать и вмешаться. Иногда всё же вставала.

Как в тот раз. Когда слышно: на кухне привычно стараются не повышать голосов, но тревога ползёт плинтусами, подкапывает из розеток, затекает под дверь вместе с жидким кухонным светом.

Яся идёт на кухню. Как есть сонная, в одеяле, босые ноги липнут к линолеуму, на котором нет ни соринки. Тяжёлое одеяло прибавляет фигурке хоть какой-нибудь вес.

– Зачем ты приезжаешь? – говорит устало бледному и чужому, и мамины прозрачные глаза расширяются, и мама уже открывает рот, а отец то ли и впрямь не расслышал, то ли пытается сделать вид, что ничего не происходит.

Отцу бы над ней посмеяться, ему бы её успокоить, ему бы уже что угодно – не делает ничего. Яся говорит:

– Я попить взять. – Наливает воды в стакан и смотрит – вода в том кувшине подёрнулась сверху какой-то едва различимой дрянью, как ряской, и вся эта гадость дрожит, но раз уж взялась пить, то зачем уж теперь возникать. Зубы звякают о стакан. Горло считает глотки, напрягаясь, противный разорванный звук.

Кто-то мирно говорит маминым ртом:

– Да чаёк бы поставила.

Кто-то так дружелюбно ей вторит:

– Я бы тоже не отказался.

Будто ниточки потянули – и спектакль сам дальше пошёл.

Краб царапает в животе, полном холодной воды, точно плещется на мелководье.

Краб царапает и сейчас.

Вот табличка, на ней треугольник висит основанием вниз. Это женщина-треугольник – платье или широкие бёдра. Как же тут не узнать. Если вдруг основанием вверх – то мужчина. У таких треугольников – плечи атлета, бёдра сходят на нет и отсутствует шея: шар головы повис в пустоте. Сразу понятно, что это мужчина.

Что касается Яси, её силуэт не похож ни на тот, ни на этот, а скорее, на прямоугольник, но таких вариантов нет, соответствуй тому, что дают.

Она дёрнулась в первую дверь, но за той оказался дед. Шмыгает в раковину, брызгается водой, недовольно косится на Ясю.

Ей сегодня с дверьми не везёт, какой-то неловкий адвент: открывай окошки одно за другим, в каждом будет позорная штука.

Яся пожала плечами и дёрнула дверь с треугольником основанием вверх.

Там был дед. Ну, другой. Это разные.

Яся ждёт.

Ничего.

Открывает первую дверь. Дед крайне сосредоточен: разглядывал в зеркале зубы, свирепо вращает глазами, чтоб каждый зуб оглядеть.

– Совсем совести нет! – сообщает он, видимо, ей, но почему-то выходит.

Выйдя обратно, случайно встречает свой возвращающийся класс. Подружка кидается пересказать, что Яся там пропустила.

Говорит: видели самую древнюю книгу, там с картинки чертила какой-то – вылитый наш географ, и такая же борода. Говорит: там, в подвале, какие-то всё каталоги, и подшивки газет перевозят в тележках, как будто такой супермаркет, где ничего кроме газет, их там столько, что разве что на обед не едят. Говорит: тут секретные лифты, в них книги катают прям с этажа на этаж, а ты где была?

Яся не думает долго.

Начинается ровно вот то же, что происходило всегда: тени приманиваются на голос, притягивая владельцев. И зеркало недалеко от Яси вдруг самое удобное, и лестница позади Яси очень уж интересная. Кто-то даже не скрывает цели визита, и смеётся ровно вот в тех местах, где та, что сейчас говорит, задумала сделать смешно.

Яся смотрит как будто сквозь них, но краем зрения замечает, что все взгляды сходятся в ней. Она чувствует их как что-то большое, живое и цельное, пока учительница не командует:

– И чего вы тут толпитесь? Всё, закончили, пора домой. Это библиотека, тут нельзя ржать.

– Надо было с тобой идти, – сокрушённо вздыхает подружка.

Смеяться искусанным ртом чуть больнее, чем до библиотеки, но, побывав в храме знаний, нельзя вернуться в том виде, в каком ты сюда прибывал.

– Иди сюда, зря я красилась, что ли, – говорит она и притягивает Ясю за плечо. – Я хочу, чтобы в кадр попали «красоты родного края». Это мы с тобой – такие красоты.

Яся смотрит прямиком в кадр и улыбается уголком повреждённых шершавых губ. В уголке рта, может быть, проступает мельчайшая капелька крови, но на фото её вполне можно принять за какой-нибудь битый пиксель.

Вернувшись домой, Яся долго о чём-то думает, а после спрашивает маму:

– А отец в нашу библиотеку ходил?

Яся трогает заусенец, он подаётся легко.

Мама смотрит недоумённо. Мама не хочет спугнуть проблеск робкого интереса.

– Иногда там работал. Выписки делал из диссертаций.

Яся чуть морщится.

И библиотека заполняется размытыми фигурами отца – за столом, за компом, у стойки выдачи. С книгой в руках. В коридоре, зависшего над табличкой «картотека ненайденных книг». И хотя его лицо Ясе отлично знакомо, у этих фигур будто бы нет лица. Просто история о незнакомце, рассказанная для примера. Такая абстракция.

Если лампу зажечь в коридоре, а дверь в ванную приоткрыть, тёплый свет выхватит под углом от брови и до краешка рта. Яся делает фото. На нём – кусок профиля, полный зеркальный фас, одинокая зубная щётка. Мама свою забрала, сегодня уходит на сутки.

совсем незадолго до встречи

Венами вдаль разошлись железнодорожные пути.

Дорога казалась блестящей от непонятной слизи. Источником её были местные пацаны. Они постоянно плевали на асфальт, и по этому влажному следу можно было узнать весь их путь – как если бы за гигантской улиткой.

Дождь это сотрёт.

Мимо прошла то ли молоденькая девушка, то ли похожий на девушку мальчик, что ввело пацанов в заблуждение: любили определённость. Спросили закурить. Существо ответило женским голосом, и тогда пацаны посмеялись: ишь ты, всё-таки баба, ну и дела, можно от нечего делать завязать с ней знакомство. Но мелкая баба зыркнула жутковато и пошла себе дальше. Криповая что-то девчонка, глаза что-то стрёмные, вы видели эти глаза?

Стараясь не слушать обрывки фраз, Яся расправила плечи. Острые лопатки отчётливо бы проступили под одеждой, но Яся вечно укутана во столько слоёв, сгладились бы очертания хоть лопаток, хоть крыльев.

На макушке у Яси торчащая прядь. Сколько её ни прижимай к голове, всё равно тянется вверх, как антенна. Ветер всё пригибал эту прядку, но она упорно возвращалась на место. Ветру только и оставалось, что стихнуть.

Дождь уложит волосы.

Вода сглаживала неровности дороги, наполняя собой колдобины и ямы, Ясина кроссовка дробила эту иллюзию целого.

Этот город похож на её. Точно такие дома, только в ином порядке.

Город был точно квартира в типовой много-этажке. Когда заходишь в гости к соседу и не можешь прийти в себя от зеркального отображения твоих собственных комнат, от чужой мебели в привычных стенах. Как будто это не стены сменили, а что-то случилось с тобой. Что первичнее – город ли, многоэтажка, решить было много сложнее, чем ту же загадку про курицу и яйцо.

Если с неба ничего не лилось, это всего лишь означало, что дождь только-только закончился. Провода чуть провисали под тяжестью капель, и могло показаться, что это специально: застывшие капли, извечный дождь. Даже статуи в центральном парке выглядели будто бы заплаканными, и Яся поймала себя на том, что вытирает одной глаза кончиком собственного шарфа.

Она проходит супермаркет, переделанный из дома культуры, бесчисленное количество лебедей из шин, самое красивое и самое безобразное здание города – в обоих перебывала не раз.

Самое красивое и самое безобразное здания города одинаково разрушались. Сейчас можно улучить момент для того, чтобы наставить на путь истинный и показать, что и красота, и уродство не вечны, что обоим в итоге конец и так далее. Только уродливое здание, разрушаясь, ещё более обнажало своё уродство. Красивое всё равно оставалось прекрасным.

Нравоучения не вышло – как-нибудь, может, потом.

Самое красивое здание города было богадельней в другой, прошлой, лучшей жизни. Теперь за разбитыми стёклами давно поселились птицы. У этой богадельни, крохотного замка из сказок, не было никаких шансов. Растяжка «Продаётся» давно прикрывала клочок облупившейся стены, но никто не покупал.

Здание было пустым, и оно умирало. Спасали лишь птицы.

Яся прошла мимо – оно и рассыпалось голубями.

Ужасное, рождённое в припадке безумия архитектора, самое уродливое здание города являло собой несколько непонятных помещений, лепившихся друг к другу в произвольном порядке. От них щупальцем тянулся длинный переход. Сбоку вся мешанина домов придерживалась заводской трубой, что как бы намекало на былую полезность самого уродливого здания.

Здание было пустым, и оно умирало. Птицы сторонились его.

Заброшенные дома хитро подмигивают Ясе осколками оконных стёкол. Они знают её секрет: всякий раз, когда становится невыносимо, она приходит к таким, как они. Скажем, идёт человек мимо такого вот дома и ни с того ни с сего чувствует ноющую печаль или безграничную радость, дальше пройдёт – и не понимает, к чему это было, зачем. Иногда даже чудится, будто в брошенных всеми домах зажигается свет. Всё тогда и понятно: там Яся внутри, а внутри Яси не помещаются чувства, волнами расходятся вокруг, цепляют случайных прохожих.

Город этот за город-то не считали, так – перевалочная станция между Москвой и Питером. Остановиться, перевести дух. Навестить пожилых родных. Но не жить, никогда тут не жить. Из таких городов все мечтают когда-то уехать.

«Жить здесь? В этой дыре?» – хохотнув, удивлялся здесь каждый второй.

«Я в Москву».

«Я в Петербург».

Вопрос «А после учёбы останешься тут?» считался почти оскорблением. И презрительно фыркали: «Конечно же нет!»

Большая часть всё же тут оставалась – продолжить строить планы, как бы свалить.

Стены домов пропитались насквозь мечтами о лучшей жизни, о невероятных приключениях. Дома трещали от неизрасходованного волшебства, корка асфальта прорывалась наружу, и от этого дороги становились хуже некуда. Сваливали вину, как водится, на рабочих – мол, руки кривые, кто так кладёт асфальт. А дело всего лишь было в том, что под тонким асфальтовым слоем, в глубине, под древней землёй (которая могла быть землёй настоящей столицы) билось живое сердце города, и нервное его биение превращало дороги в ничто.

Завернув в первое попавшееся кафе, она невозмутимо берёт оставленный кем-то картофель. На неё косятся – не потому, что кому-нибудь жаль недоеденной картошки, а потому что неясно – как можно делать это с таким самоуверенным видом.

Птица смотрит с некоторым отвращением, но, когда Яся протягивает кусочек и ей, съедает.

– Вот так аппетит!

Опять какой-то пристал. Много их, говорливых. Раз такой умный – давай, покорми, нечего тут разводить разговоры. Медленно, очень медленно – что за дешёвые спецэффекты, Яся, в конце-то концов – поворачивается к говорящему и поднимает глаза.

видел человек напротив

Снег, пепел, лунный свет, осколки предрассветных гибнущих звёзд. Резкие звуки смирно слились в тихий гул. Ощущение из прошлой, полузабытой жизни: вот-вот пальцы сомнут цветную обёртку и то самое, желанное, сотни раз виденное в мечтах, окажется перед тобой. Что, что для этого сделать?

видели остальные

Узкая спина – пересчитать позвонки, резкие кости лопаток. Рот набился картошкой, щека по-хомячьи раздулась. Уставилась на собеседника точками зрачков – ну и глаза, бесцветные, странные, смотришь в зрачки – видишь только себя. Стоящий напротив застыл с выражением глупого, растерянного восторга.

Яся вдруг говорит:

– Коктейль твой буду.

Парень со счастливой улыбкой протянул стаканчик и вышел, так до конца и не поняв, что за странный порыв побудил его отдать только что купленный напиток незнакомой школьнице. Смутно он припоминал изначальную цель, но та поистёрлась о мысли о чём-то светлом и детском.

Птица неотрывно смотрит.

Яся тянет коктейль.

Птица очень внимательно смотрит.

Молоко бурлит вовсе не потому, что Яся дует в трубочку. Рука, почувствовав жар, поспешно отпускает стакан. Молоко расплескалось по полу, по ногам.

– Да поняла, поняла, – недовольно бормочет Яся и идет замыть перепачканные джинсы. По дороге, конечно же, задевает собой все возможные острые углы: нескладная Яся точно бы постоянно удивлялась тому, что ей положено тело и приходится им управлять. Появятся синяки, но это когда ещё будет.

Яся набирает пригоршню воды, плещет себе на колени. Вместо маленького молочного пятна остаётся огромное тёмное. Последствия стирки Яся пытается устранить под сушилкой для рук.

Яся вовсе не удивляется, когда перед ней оказывается птица, легко взмахивает крылом – и пятно исчезает, будто и не было.

– Сразу бы так, – говорит она.

Птицы не умеют вздыхать, хотя поводов для того у них тоже хватает.

– Давай залезай, – зовёт Яся и приглашающим жестом распахивает дверцу клетки. Птица нехотя заходит внутрь, низводясь до домашней пичуги.

Яся деловито просовывает палец между прутьями, чтобы птицу пощекотать, та порывается цапнуть. Девчонка отдёргивает руку и хохочет – сколько же от неё шума.

Смотрит прямо. Покрасневший от холода нос держит по ветру: скоро что-то произойдет. И тогда – немыслимое дело – привычная убеждённость в собственной правоте, в непременной правильности любых поступков оставляет её.

– Она же нас ждёт? – спрашивает птицу, надеясь, что та подтвердит, утешит. Птица делает вид, что не слышит, но в полумраке заметно, как открывается влажно блестящий глаз, как внимательно смотрит на Ясю – и закрывается тут же.

Кира тревожно вслушивается в звуки дома. Кажется, будто отец стучит по клавиатуре, но это, конечно, бьёт по крыше дождь.

С чего думала, будто похоже?

Она хмурит брови, морщит весь в бледных веснушках нос. Где мысль об отце, там и о ней, другой, младшей.

В профиле Киры – ни имени, ни лица, ни хоть каких опознавательных знаков. Другая, истинная страница, с улыбающимся портретом в левом углу, позаброшена чёрт знает когда. Под той фоткой отметилась мама: написала «Ты такая у нас красавица, но пирсинг ужасный, и цвет одежды тебя простит, да и фото вообще неудачное».

Цвет одежды её простит, ну а Кира простит свою маму – только мстительно щёлкает крестик, «пожаловаться на комментарий», «спам», «спасибо, ваша жалоба будет рассмотрена модераторами».

Всевидящий модератор посмотрит это потом. У него таких вот заявок – только поспевай открывать.

Затаись, не дыши, скройся в тени. Рука же не дрогнет, не проставится палевный лайк, никто ничего не узнает.

Кажется – если хоть как обнаружить присутствие здесь, – это станет взаправду, а пока притаишься, так вроде и нет ничего. Как будто бы ты умерла и наблюдаешь с небес ну или там из-под земли. Если никто не узнает, не придётся тебе отвечать.

Но когда загорался чужой знак онлайн, то как будто бы через него за Кирой могли уследить, и сразу хотелось сбежать со страницы, будто ловили на чём нехорошем, постыдном (не смей!).

Будто бы на письме ловили.

Кира смотрит, нахмурившись, Ясю – ну давай, сделай что-то тупое, дай отмашку тебя осуждать. Но страница как страница, и группы как группы, и фотки как фотки.

Листай вниз. Сочиняй по картинкам.

Бабочкины крылья на песчаном полу заброшки.

Уродское чучело хищной птицы, рядом раскопана ямка – она что, закопать его собралась?

Ступни в пёстрых носках на столе у компа, на экране – тоска и таблицы, сбоку фотки – какая-то шутка. Ничего так, смешная, придётся признать – Яся бывает смешная.

Обложка книги. Разумеется, Кира читала. Почему Яся тоже читала?

Осколок лица, выхваченный холодным светом.

Весь проросший насквозь стадион – для чего же она туда ходит?

Рука трогает ящичек, тот подписан «картотека ненайденных книг», а «ненаписанных» есть?

Кира помнит последовательность постов наизусть. Кире стыдно, как будто бы подглядела, хоть никто и не видит, никто не стыдит – всё одно.

Как-то был ещё пост – спрашивала совета. Кира знала, что делать, знала, в комментариях несли чушь, через это же проходила, но ты кто такая, чего лезешь – и прошёл тогда день, а потом ещё два, а потом вопроса не стало.

Единокровные сёстры, сообщающиеся сосуды.

Ей, наверное, не пришлось ничего объяснять.

Может, кинуть заявку в друзья?

Ты своим-то друзьям не сдалась – нет, к девчонке ещё привязалась.

Склей обрывки страницы в подобие человека, начерти на лбу слово «истина» – тот вроде как и заживёт отдельно от прототипа, к чему тебе оригинал.

Чтоб осколки срастались в целое, чтоб фрагменты творили гармонию, оставалось только одно.

Яся про Киру совсем ничего не знает. Кира знает про Ясю всё.

Когда отец в очередной раз отправлялся в командировку – над словом повисали невидимые кавычки, – Кира принимала правила игры. Отец делал вид, что действительно едет по делу, она – что в это верит. Возвращался оттуда иным, и становилось понятно: та, другая, – никчёмная дочь. Кира будет хорошей, послушной. И была.

Она так старалась.

Ей даже имя-то дали – усечённое отцово, недоотцово, да и это не помогло. Ни в мать, ни в отца, ни в проезжего молодца – в детстве Кира по крупинкам выискивала схожесть, будто это бы что изменило внутри, сделало сразу своей.

Другая – это не Яся. Она.

Но она так старалась. Боже, ну как же старалась!

***фотографии, которые никто никогда не делал***

*снимок первый*

на данном изображении могут находиться: один или несколько человек, кухня, новое знание

Яся – несносный ребёнок.

Таких подсовывали таинственные народцы вместо нормальных детей. Может, и тут настоящую дочку забрали, заменили тем, что под руку подвернулось, какие-то тролли, гномы, нечистые на руку феи, ищи их потом во всех возможных мирах.

Когда мама взаправду сердилась, она всегда почему-то говорила: «Зла на тебя не хватает». Зла не хватало. Куда-то оно уходило, это всё зло, что его не оставалось вовсе на эту девчонку.

– Это чё за мужик? – деловито роняет маленькая Яся, переступая порог.

Не признала. Или делает вид?

Ну это ребёнок, как можно подозревать в столь злом умысле. Попросту позабыла.

Ей не понравилось сразу, как он тут расселся: слишком уж по-хозяйски, и всё пространство заполнилось им. Таких – сразу ставить на место.

Мама открывает рот, чтобы что-то сказать, пристыдить, а мужик улыбается во весь рот, на щеках сразу ямочки проступают.

Яся давится своим же вопросом, но не потому, что вмиг устыдилась. Что-то изменилось в комнате, что-то тут стало, чего не бывало.

Смотрит теперь из-под чёлки так серьёзно, сосредоточенно, что улыбка мужчины гаснет, а ямочки пропадают столь же быстро, как появились. Он издаёт вымученный смешок, мол, забавная вышла девчуля. Поднимает руку, явно намереваясь потрепать Ясю по голове, но смущается под её взглядом и делает вид, что руку поднял для другого – просто узнать, который час.

Часы на другой руке.

Яся что-то понимает и этому ищет название, никак не может найти. Одно ясно точно: отец почему-то опасается её, хмурую девчонку в комбинезоне с вышитым утёнком. Может быть, дело в утёнке? Он довольно-таки жутковатый.

Долго не думая, Яся влезает в отцовский рюкзак, спешно брошенный в коридоре, находит жвачку. Фу. Сверху ещё ничего, а дальше невкусная, мятная, ну да с паршивой овцы хоть какой-нибудь шерсти клок.

Яся пихает в рот всю упаковку, хочет надуть самый большой в мире пузырь.

*снимок второй*

на данном изображении могут находиться: один или несколько человек, гостиная, книга, новое знание

Кира – хорошая девочка.

Отец что-то пишет. Отец часто писал от руки. Кира помнит этот скребущий фоновый звук, прерываемый только словами «Ты не мешайся, Кирюш». Она садилась поодаль и тоже чего-то своё выводила на листке. Казалось, будто она делает что-то важное, хотя это было всего лишь игрой в значимое, но не ровно ли тем занимался отец?..

Он возвышается в кресле как божество. Свет нужен лишь для того, чтобы падать на выводимые им слова.

Тяжесть книги на детских коленях. Свет пронзает страницу насквозь.

Читать трудно. Не потому, что не умеет, умеет давно, но книги, в которых истории, пугают её до истерик: героям весело не всегда, плохо им – станет больно и Кире.

– Пап?

– Не мешайся, Кирюш.

– Папа, тут в книге…

– Да-да, почитай пока. Читай внимательно, потом мне расскажешь.

Кира одолевает строчку за строчкой. Колючие, острые буквы впиваются в тело, царапают до крови, заставляют звучать чужие настойчивые голоса. Она зажимает уши, но голоса не извне.

Капли, упавшие на страницу, быстро смахивает ладошкой: не испортить бы книгу.

Всё вокруг становится тягучим, точно смола, и в этом смоляном пространстве можно различить лишь фигуру отца. Его профиль кажется вырезанным из бумаги, видится чётким даже сквозь пелену. Кира продолжает читать, заставляя голоса замолчать, загоняя всё глубже и глубже давящее, гнетущее чувство в груди. Звери учат зверят кусать, птички учат птенцов полёту, папа Киру учил вот такому – что умел, тому и учил.

Божество, это подношение тебе.

*снимок третий*

на данном изображении не может находиться отец

Яся разводит в пластмассовой баночке едкий порошок. Прядь за прядью подруга («да я сто раз так делала, всё ок будет») осветляет ей волосы. Дешманский оттеночный тоник – убрать желтизну – пахнет химическими цветами, красит шею, и плечи, и ванну, но, отмывшись вконец от всего, что покрашено быть не должно, делает голову серой, будто седой. Высушив кое-как, подруга ерошит Ясины волосы:

– Не пойму, на кого ты похожа…

Бесцветные пряди топорщатся как попало. Яся знает только: кого стала меньше напоминать. Остальное её не волнует. В ткань въедается пятно. Яся достаёт краски и переиначивает пятно на стилизованную «о» в вопросе «На кого ты похожа?».

– О, а я эту твою футболку на помойку отправить хотела, – раздражённо бросает мама. – Неужели не нравится в новом ходить? Ты совсем как отец!

На маминых руках рельефно проступают вены. Руки маленькие, пальцы короткие, с обгрызенными ногтями. Яся берёт эти руки в свои:

– Не, мам. Я совсем его даже не знаю.

Тянется обнять – и замечает особенно ясно: выше мамы на полголовы.

*снимок четвёртый*

Узорчатые, небывалые тени отбрасывают на стены, на Киру бесчисленные ловцы снов, в теневую сетку пакуют, липнут к лицу и рукам.

Забыла – так вспомни, волной набегает тревога: какая-то глупая мелочь может всё изменить навсегда. Ты никогда не застынешь в своём спокойном сейчас, даже тело – и то не ландшафт, а пунктирная бледная карта, один лишь крохотный штрих – и гладкое ровное прорвётся вдруг раной, застынет предгорьем шрама, щупаешь – вроде всегда так и было. Да не было, не было так.

Темнота сонно трётся о щеку, говорит: а со мной что вчера, что сегодня – всё одно. С одинаковым тщанием скрою что часы твои, что календарь, видишь их? Ну конечно не видишь. Всё потому, что ночь стелется от порога и до чёрт знает докуда эта ночь простиралась, не видать ничего, так темно.

Кира резко встаёт. Плотно сжав тонкие губы, она снимает ловцы. Один за другим.

Она готова увидеть сон. Или множество снов.

Люди же видят их постоянно – и ничего, живы.

Она вновь вытягивается на кровати, сжимает руки в кулаки – и закрывает глаза с таким видом, будто намерена идти в бой. Не слышит, как в комнате рядом сползает с зеркала висевший на нём палантин.

Крылатые твари носятся в небе, почувствовав что-то, не видимое человеческому глазу.

История выдуманная, чувства – настоящие.

Издавать книгу значит ощущать огромную уязвимость: чьими бы голосами ни говорила, фоном звучит собственный. Здесь, на последней странице, он повторяет только благодарность.

Всем причастным к индивидуальной резиденции в Переделкине, где должна была писать исследование, но решила впервые в жизни прочесть отрывок давнишней повести. Елене Шубиной, вошедшей в переделкинскую библиотеку именно в этот момент.

Оле Брейнингер, за несколько лет до публикации сказавшей, что она моя целевая аудитория, – и Алексею Портнову, ответившему тогда, что он точно не целевая, а всё равно проникся.

Тане Стояновой, которая настолько вкладывается в работу, что читала рукопись в отпуске. Тем, кто создавал эту книгу, особенно редакторам Даше Гаврон и Анне Воздвиженской, сделавшим замкнутый на себе текст куда более дружелюбным.

Преподавателям бывшей кафедры теории литературы ТвГУ, благодаря которым учёба была не как у персонажей.

Каждой и каждому, кто хоть раз внимательно слушал, как я пытаюсь, пусть и с погрешностями, переводить эмоции в слова. Маме Людмиле, которая помогла мне стать собой. Подругам и друзьям, из которых отдельное спасибо Маше Москвиной, без чьей веры текст отправился бы в корзину после десятка неудач, и Оле Айдиной, без чьей смелости создавать искусство я бы не продвинулась дальше первого черновика. Тем близким, кого не перечислила поимённо.

Моя любовь к вам значительно больше и дольше, чем любая темнота.

Нет.

Отец хозяйки трудоустроен как сторож завода столовых приборов. Этот факт и принесённая им коробка, конечно, никак не связаны.

См. «дисфункциональная семья».

Кто-кто в хостеле живёт?

Скульптор (его никто никогда не видел за работой, но сам он себя звал именно так и откуда-то всё тащил уродливую керамику), запойный повар, парочка влюблённых с другого конца страны с маленькой вроде как собачкой, пожилая дама, которая мычала под нос мелодии, да притом утверждала, что это полезно для здоровья (чего нельзя сказать о здоровье окружающих).

Бывает, кто-то ещё заезжает, только спешит убежать.

Можно весь этот перечень не запоминать, история не про них.

Конечно же, Кира не слушала.

– Норм, – говорит она.

– Ок, – говорит она.

И больше нельзя ничего добиться. Захотят – сами скажут. Захотят – сами всё объяснят. К чему утруждать себя? Ей не очень-то и интересно.

Разговаривать – тяжкий труд. Каждое слово тянет исподволь силы, приходишь домой – и не можешь потом отлежаться.

(Есть и те, кто так не считает: всё им мало, всё лезут и лезут, хотят говорить, будто кормятся этим.)

– Ну, не придумывай, – слышит Кира от мамы, пытаясь ей объяснить.

А ещё:

– Помолчи – за умную сойдёшь.

Кира сходит за умную ловко – позабыла, на самом-то деле она там умна или нет.

– Я тебя знаю как облупленную, – вновь говорит мама, а Кира вслушивается привычно – сейчас же расскажут, какой стало время побыть: облупляется слой за слоем всё, что столько годов нарастало, и, может, под теми слоями вовсе и нет ничего. Пустота. Тишина.

Кира почти никогда не звонит (эй, вы чего, ну какой сейчас год) и вообще очень рада, если не надо звонить. Все слова остаются на кончиках пальцев, выливаются в километровые строчки. Набирает – стучит так проворно, как мелодию выбивает.

Когда кассир в магазине говорит заученное «Здравствуйте!», Кира не сразу осознаёт, что это сказано ей. Затем понимает, что нужно ответить, собирается с мыслями, а чек уж пробит, и кассир адресует «Здравствуйте!» следующему за ней. Не успела. Может, в другой раз?

Разговаривать необязательно. Разве же для того даны обходные пути, чтобы вновь возвращаться к звукам собственной речи?

Но каждую ночь, перед тем как уснуть – в то самое время, когда сон не подобрался вплотную, но и явь начинает казаться не слишком реальной, – продумывает до мелочей несостоявшиеся диалоги, ведёт в своих мыслях содержательные беседы.

– Норм, – сообщает Кира по этому поводу и пожимает плечами.

Предплечье вопит полудюжиной крохотных ртов; срастутся, замолкнут к утру.

Это неправда. Время и остановилось, и что есть силы скакнуло вперёд.

Не, так-то всё было в рифму, но примерно вот как смотрелось без ямба в четыре стопы. От написания в столбик чувство, будто всё это кричат в лицо, чуть сглаживаясь, не пропадало. О том, что же делать ребятам с такими исходниками, которые были в пример всем, кто ноет напрасно, строки и рифмы молчали. Так далеко они не заходили, хотели только сказать – нельзя, чтоб болело, если не разрешали, надумаешь выть, так дождись, пока будет вердикт:

Мы оценили вашу ситуацию. Мы приняли решение: вам можно. Вот талон на отчаяние, с ним в порядке живой очереди прямо по коридору и дальше идите, пока не уйдёте совсем.

Насчёт этого Яся не уверена до конца.

Она не хотела, чтоб голос грубел, чтобы тело раздалось вширь.

На себе всё везла – вот и внешне пришлось поменяться.

Она такая весёлая была, такая хорошая, тонкая, лёгкая, звякала серебром.

Что они с ней сделали, что?

Вот фотография, вот, посмотрите. Та, на снимке, – взаправду она. Зеркало злое и врёт.

Повелась на какую-то ерунду, на слова, которыми сытой не будешь. Да чего он там нёс, половину не разобрать. Что вообще за мужик, никакой это был мужик. Падали хлипко прикрученные полки, ни на что не хватало тех жалких копеек. Дочка вечно болела, температурить начнёт, а этот гнездится в своём кабинете (да какой кабинет из кладовой, лорд английский осел тут в наших краях), хоть в ухо ему заори. Кидался к листкам, как она – к колыбели. Оба, в общем, творили памятники ему, но она преуспела побольше.

Дочь такая же. Закричишь, чтоб хоть как-то расшевелить, так замрёт истуканом, ну камень от камня отца. Тянешься, тронешь – то холодно, то обожжёт. Начинаешь бояться тянуться. Как привыкла к труду – привыкаешь и к обороне: всего раз не дашь по их цепким рукам – утянут в свою глубину.

Это н-не она, ведь была совершенно другой, та, настоящая, в прошлом и потерялась.

Вы п-посмотрите, что с ней с-сделали.

Что сделали, ну.

А от той, от второй, возвращался иным – там, конечно, здоровый ребёнок, приезжал себе, как на курорт, ничего-то с него не просили. Исчезал то и дело, а после – взял и ушёл навсегда, не спросил, каково ей остаться с новым, наспех подысканным мужем, с полками крепко прибитыми, будто выросшими из тех стен, чёрт бы побрал эти полки, ураган бы разнёс эти стены.

Гордый нашёлся, не захотел вот смотреть, как без него хорошо.

Она же как лучше хотела, постоянно как лучше хотела. Куда бы они без неё! Вялые, хилые, ноют, того и гляди поломает ветер их белую кость.

Взял ушёл, а за ним так и тянется путаный след: не один же сбежал, забрал память о ней настоящей.

Верни.

(В этой просьбе ещё была парочка букв, только тайных, непроизносимых.)

Не найти себя в чужом теле, не узнать по осипшему голосу. Что с ней сделали, куда запрятали? Фото вот, посмотрите, вы такую же не встречали?

А у той, у второй, – тоже так-то девчонка. Тонкая, лёгкая, звенит серебром. Не получится отрицать: чужие пустые глаза на его, его юном лице.

Любовь не была словами, была делом, криком, едой. Они точно не знали того языка и зашуганно отстранялись.

Но она же как лучше хотела.

Посмотри – хорошо. Смотри, как могу! Почему никогда не смотришь? Как мне это сказать на твоём?

Фотокарточку положи под стекло, а потом закопай – это будет такой твой секретик; ты его никогда потом не найдёшь, не запомнится, где схоронила. Возле пальцев мелькает огонь, наполняет привычная горечь. Изнутри вырывается дым: стережёт злой дракон ту, которая потерялась.

Счёт идёт и идёт и идёт

–

и никто не выходит искать.

– Кира, ты почему не берёшь трубку? Тебе с матерью сложно поговорить?

Традиция прятать внебрачных детей уходит корнями в древность. Как и лишать их имён, как и взращивать неприязнь у тех, кто родился по праву. Конечно, все скажут, что существо с бычьей башкой сгубила вообще не сестра – только кому изначально пришла идея с клубком?