— И как же ты сочиняешь стихи?

— Сердцем, исключительно сердцем, — ответил Аль-Тинис, с ужасом глядя на предводительницу дэвов, схвативших его.

— В таком случае, — произнесла ужасная женщина, — сочини стихи обо мне. Понравится, прикажу тебя отпустить.

— Голос твой слаще звуков свирели… — привычно затянул Аль-Тинис, не смея надеяться на спасение. — Стан словно гибкая пальма пустыни. Глаза — драгоценных жемчужин подобье…

— Достаточно, я поняла.

Дэвесса протянула лапу, откуда-то из-за спины достала пастушью свирель, приложила к губам и, дунув, извлекла дребезжащий звук.

— На редкость мерзкий визг. Не так и сложно издавать звуки слаще этого. Что там дальше? Стан подобный пальме… Такой же длинный или такой же шероховатый? Тут у тебя что-то недодумано… И глаза… — на этот раз повелительница раскрыла стоящий у трона ларец и высыпала на ладонь несколько крупных жемчужин. — Не думала я, что глаза у меня такие маленькие. И цвет… Где я видела подобный? Вспомнила! Бельма у слепой лошади были как раз такого оттенка! Правда, они куда больше этих жемчугов. И эти стихи ты сочиняешь сердцем? Что же, ты заслужил свободу. Брухан, отпусти этого человека, пусть идёт, куда ему заблагорассудится. Но сначала вырви ему сердце, чтобы он больше не сочинял таких стихов.