Кейт Прайор

Спариться с бывшей

0

Элиза

Небольшой совет — если парень когда-нибудь назовет твою дрочку сиськами «мистической», не поддавайся этому. Он просто будет преследовать тебя, как делают парни, которые не становятся поэтичными после секса.

Не приходи в восторг от его крошечной фотографии в текстовом чате. Не вызывай у себя реакцию бабочек в животе, как у Павлова, на небольшое жужжание уведомлений телефона, надеясь, что еще одно сообщение от него, даже после того, как он снова укатит за горизонт.

Не прощай его, когда он вернется. Не будь настолько ослеплена счастьем, что тебя даже не будет волновать его объяснение.

Не проводи так много ночей в его квартире, чтобы вся твоя одежда была каждый раз в корзине для белья, и ты с таким же успехом могла бы жить там, на самом деле.

Не выходи за него замуж, потому что никто другой никогда не вызывал у тебя таких чувств.

Не наслаждайся каждым моментом, когда все хорошо. Не притворяйся, что красных флажков нет.

Не удивляйся, когда всему придет конец.

На самом деле, тебе не следовало целовать его на первом свидании, когда ты вышла на улицу, и он оттащил тебя обратно на тротуар, прежде чем машина с ревом пронеслась мимо. Не имеет значения, что у вас обоих колотились сердца, это было первое из многих плохих решений. Возможно, все было бы хорошо, если бы в тот вечер это не привело к упомянутой дрочке сиськами.

Вот что ты делаешь после того, как твой головокружительный бурный роман рушится и разбивает тебя вдребезги — ты собираешь осколки своего сердца.

Переезжай. Подстриги волосы. Слушай Fleetwood Mac «The Chain», пока слова песни не запечатлеются в твоем сердце. Если он не может любить тебя сейчас, он никогда не полюбит тебя снова.

Еще раз подстриги волосы. Переедь в какой-нибудь захолустный городишко. Изменяй себя и свой адрес столько раз, сколько потребуется, чтобы стереть из памяти ту идиотку, которой ты была раньше.

Сегодня она бы меня не узнала. Я позволила корням полностью отрасти, перестала грызть ногти, купила кучу свитеров горчичного цвета, в которые я облачаюсь в эти дни.

Она бы надеялась, что к этому моменту я уже лучше разбираюсь в собственной жизни.

1

Элиза

У меня нет энергии человека, отправляющегося на утреннюю пробежку, я просто хотела бы этого. Я поднимаюсь с постели в четвертый раз, когда мочевой пузырь будит меня ночью, и надеваю ровно столько одежды, чтобы не быть дрожащей задницей, не обращая внимания на то, насколько дурацкий получился наряд.

Вот так я и оказываюсь в лесу, когда на улице все еще около затемно-тридцать ночи, мои руки засунуты в почти несуществующие карманы, потому что я надела не те брюки.

На улице более чем немного туманно. Иногда, кажется, что облака опускаются и какое-то время отдыхают на горе, тусклый утренний свет превращает тропы в туманно-голубые ленты.

За три года я ни разу ни с кем здесь не сталкивалась. Иногда спугивала оленей и енотов, но, по большей части, мир все еще погружен в глубокий сон. Черт возьми, я почти заснула. Иногда, когда тропа прямая и ровная, я прохожу несколько шагов с закрытыми глазами, как будто это даст мне возможность еще немного поспать.

Я зеваю, когда стайка птиц взлетает в некотором отдалении, каркая, как будто они чем-то недовольны. И даже не думаю об этом, пока не слышу шум, злобный и животный.

На середине шага замираю.

Мое сердце подскакивает к горлу один удар за другим, когда я слегка поворачиваю голову, осматриваясь по сторонам гораздо пристальнее, чем раньше.

Не знаю, что, но краем глаза что-то замечаю. Даже не рассмотрев могу сказать, что это фигура животного с темным мехом.

Я сглатываю и оглядываюсь через другое плечо. Обратный путь длинный и извилистый. Можно срезать путь, сквозь деревья и вернуться в дом раньше.

Низкое рычание разносится по лесу и поднимает дыбом волосы у меня на затылке.

Я мчусь сломя голову, забыв все, чему мне, вероятно, следовало научиться в скаутах, о том, как спастись от хищных животных.

Несколько секунд спустя я — ничто иное, как одна измученная нога, ударяющаяся о землю, за другой, чуть не поскальзывающаяся на мокрых листьях и кто знает, на чем еще. Я преодолеваю большее расстояние, чем предполагала. Вдалеке вижу свой задний двор.

Есть намек на чувство самовосхваления от того, что я смогу спастись, прежде чем что-нибудь настигнет меня.

Но лес не такой «добрый», как главная тропа.

Моя нога скользит на неустойчивой почве, и я растягиваюсь в куче листьев и сосновых иголок.

Уф.

Те части моего тела, которые сильнее всего ударились о землю, до сих пор, будто звенят от удара. Не самое худшее падение, которое у меня было в лесу, но все равно ощутимое.

Я начинаю подтягиваться, но сквозь волосы, упавшие на лицо, замечаю большие лапы, ступающие по покрытой листьями земле и кружащие вокруг меня. Встаю. Я одновременно жалею о резинке для волос и о том, что никогда не ходила в походы.

Мое сердце трепещет, как у кролика. Может быть, если я буду оставаться неподвижной, он меня не увидит.

Но я сомневаюсь, что мои неоново-зеленые штаны для йоги будут сливаться с землей.

Я чувствую, как его дыхание касается лодыжки, чувствую, как усы движутся вверх по телу, пока он громко сопит у моего уха.

Не кусается, просто нюхает. Я осмеливаюсь взглянуть на зверя сквозь спутанные волосы, закрывающие обзор.

Возможно, как я понимаю, это не волк. Что-то другое. Возможно, нечто похожее на волка, но форма несколько неправильная.

Я начинаю думать, что, возможно, я просто на самом деле не знаю, как выглядит волк, но этого не может быть. Конечности зверя слишком долговязые. Хвост, уши, мех, морда, но изгиб спины выглядит неестественно, голова повернута не под таким углом, как у волка.

Я снова зажмуриваюсь, когда он принюхивается, следуя по моей шее. У меня вырывается непроизвольный вздох, а в горле слышится всхлип.

Чудовище отступает на дюйм, пораженное звуком, который я издала.

И, вроде бы, это справедливо.

Я бросаю взгляд на фигуру, нависающую надо мной. Чем больше смотрю, тем больше убеждаюсь, что это не волк. У волков нет… пресса? Но в то же время я не знаю, как еще описать то, что вижу.

Существо мгновение наблюдает, прежде чем осторожно возобновить осмотр. Пар его горячего дыхания клубится в прохладном утреннем воздухе, когда его нос касается моей кожи.

«Нюхай меня сколько хочешь, только не кусай», — думаю я.

Постепенно я переворачиваюсь на бок и медленно приподнимаюсь, чтобы сесть, вместо того чтобы лежать лицом вниз на листьях. По крайней мере, зверь меня еще не съел, но я не думаю, что могу встать и пойти своей дорогой.

Может быть, через десять минут я смогу встать и отойти. В худшем случае я пойду домой, а эта штука будет следовать за мной по пятам, юркну в заднюю дверь, запру ее и найду номер местного управления парками и зонами отдыха.

Мне удается наклонить голову так, чтобы волосы больше не закрывали полностью лицо, и собачье создание перестает меня обнюхивать. Я снова замираю и внимательно смотрю на него.

Карие глаза. Я видела много карих глаз раньше. Но в их форме есть что-то поразительное и знакомое, и я не могу понять почему.

Я никогда раньше не видела этого волка. Я никогда раньше не видела волка, по крайней мере, вживую.

Не настолько близко.

Во что бы то ни стало, я должна больше испугаться это животное. Но я не боюсь. Может быть, страх просто ощущается не так, как я себе представляла. Может быть, мое чувство самосохранения просто какое-то хреновое. Моя кожа горит, пульс учащается и отдается во всем теле. Я не уверена на сто процентов, но мне кажется, что мои соски… торчат.

О боже, я возбудилась для этого чудовища. Что за черт?

Мы долго смотрим друг на друга, и внезапно наступает моя очередь проверять. Я изучаю его лицо, ищу что-то, что, знаю, там есть, но не знаю, как это найти, или даже, что именно ищу.

«Я тебя знаю?»

Не уверена, почему я так думаю и откуда взялась эта мысль. Не думаю, что произнесла это вслух, но зверь реагирует так, как будто я сказала, наклоняя голову, словно для прыжка, оскаливая зубы и морща морду в оскале.

Он издает рычание, которое проходит сквозь меня, низкое и рокочущее.

Этот звук делает со мной то, чего не должен был. Бешено колотящееся сердце, жар крови под кожей обретает направление, и мои колени непроизвольно сжимаются вместе. Рычание зверя привлекает внимание моего клитора способом, к которому я совершенно не готова.

Я издаю громкий стон и скатываюсь с кровати.

2

Шон

Количество раз, когда ты просыпаешься голым на улице, действительно должно начать уменьшаться после того, как тебе исполнится тридцать. Реально, оно должно уменьшиться после того, как тебе исполнится двадцать пять. По крайней мере, когда твои колени начнут скрипеть, что из-за полунаследственной проблемы с гипермобильностью суставов на самом деле началось примерно в двадцать три.

Так совпало, что количество раз, когда ты напиваешься до потери сознания, также должно уменьшаться с возрастом. Эти два явления могут быть связаны, но я не проверял статистику.

Это отличный способ умереть от переохлаждения, и, действительно, мне следует прекратить так делать. Также фантастический способ подхватить клещей в действительно труднодоступных местах.

Я несколько раз моргаю, прежде чем понимаю, что к моему лицу прилипли листья. Сажусь и осознаю, что оказался на несколько футов дальше от своего лагеря. На самом деле он мало похож на лагерь, просто тлеющие остатки костра, скатанный спальный мешок и почти пустая бутылка «Джека».

Я поднимаюсь и, проводя рукой по лицу, тащусь к бутылке. Беру ее и кружу маленькие лепестки аконита, плавающие на дне, рассматривая их.

Старый семейный трюк для беспокойных ночей.

Однако, оглядываясь в поисках своей одежды, начинаю думать, что он не сработал. Я думал, что добавил более чем достаточно цветов, но, полагаю, нет, когда обнаружил, что моя рубашка, джинсы и боксеры так или иначе порваны. Останавливаюсь, чтобы пересчитать цветы, покручивая их в руках. Обычно этого достаточно, чтобы обеспечить гораздо более тихую ночь для этой фазы Луны, всего лишь четверть которой едва видна в небе между ветвями деревьев.

К счастью, я твердо верю в то, что нужно брать с собой сменную одежду, куда бы вы ни пошли. Если для этого нужно сложить ее, как говорит Мари Кондо, до тех пор, пока она не поместится в поясную сумку, то это то, что нужно.

Я спускаюсь к реке, чтобы смыть с лица кусочки опавших листьев. Надеваю рубашку, которую достал из рюкзака, и вытираю лицо внутренней стороной воротника. Это утро, полное скрежета зубами и ворчания в пустоту. Лучше выплеснуть обиды до того, как я действительно вернусь домой.

Дом.

Интересно, насколько все будет таким, как до моего отъезда, изменилось ли что-нибудь в этом месте. Тогда мама все еще перестраивала крыльцо, и я сомневаюсь, что через восемь лет кто-нибудь из моих братьев нашел в себе силы съехать. Интересно, превратили ли они мою старую комнату в уголок для чтения, как всегда обещали?

Мне немного интересно, будут ли у них украшения для свадьбы моего брата. Мама всегда любила украшать дом к каждому празднику, я бы не подумал, что она откажется от такой возможности.

С другой стороны, ей вроде как понравилось, когда была моя.

Есть какая-то ирония в том, что домой меня приводит то же самое, что удерживало все эти годы вдали.

Трудно не испытывать хотя бы немного горечи из-за приезда домой на свадьбу брата, когда я не смог уговорить никого из них прийти на мою. С другой стороны, он не совершил ошибки с выбором девушки, как это сделал я.

«Если бы ты действительно любил ее, ты бы ее не потерял, придурок».

Слова младшего брата звучат в голове ранним утром. Я укладываю рюкзак, наблюдая за восходом солнца над поляной. Пора сворачивать лагерь и отправляться в путь. Это было чертовски похоже на — «Я же тебе говорил», и мне не раз приходило в голову сказать ему что-нибудь подобное каждый раз, когда он переживает расставание.

Делаю паузу и потираю глаза тыльной стороной ладони. Я просто знаю, что этот разговор будет за ужином.

3

Элиза

Несколько мгновений я лежу совершенно неподвижно, разглядывая деревянные половицы, над которыми завис мой нос, потертый тканый коврик, а затем удивительное количество пыли под кроватью. Как давно она копится там?

Я поднимаюсь с пола и забираюсь обратно в постель, потирая голову. Будильник зазвонил час назад, но телефон лежит под подушкой, приглушающей звук.

Странный сон. Странный, очень возбуждающий сон. У меня и раньше были необычные сны, вызванные возбуждением. Я просто не думаю, что они когда-либо казались настолько реальными.

Это один из тех снов, от воспоминаний о которых я не могу избавиться, что оставляет меня несколько встревоженной. О чем думает мое подсознание — секс на улице? Где я могу подцепить клещей? Простите, я была немного травмирована той серией «Доктора Хауса», где у девушки был клещ во влагалище. Я бы никогда не смогла. Моя киска — домашняя кошечка.

И немного легче сосредоточиться на мысли о том, что я могу подцепить клещей в неприглядных местах, чем столкнуться с другой частью своего сна, по крайней мере, перед кофе.

Киска все еще пульсирует между ног, я действительно не знаю, что еще делать, кроме как схватить вибратор и покончить с этим. Батарея разряжена, и это на самом деле не доставляет особого удовольствия.

Ну и ладно. Я смотрю на часы, и уже слишком поздно, чтобы успеть на работу вовремя.

Я действительно счастлива быть здесь. Честно говоря, это работа моей мечты.

Ладно, это компромисс в отношении работы моей мечты. Я думаю, что мой кейтеринговый бизнес действительно держится на плаву только благодаря партнерству с «Аконитовый эль». И я занимаюсь скромным ремонтом маленького захудалого коттеджа в западном Массачусетсе, и да, технически, я снимаю его прямо сейчас, но я разговаривала с арендодателем о покупке, когда смогу позволить себе первоначальный взнос. Он не похож на дом мечты, но на самом деле я не смогу себе позволить купить недвижимость дороже уровня «небольшая халупка».

Если бы я спросила себя десять лет назад, что бы я делала сейчас, никогда, даже в самых смелых мечтах, не жила бы так хорошо.

Или, по крайней мере, думала, что мои самые смелые мечты будут включать в себя что-то другое, кроме сексуальной погони по лесу.

Почти каждую среду я захожу в «Аконитовый эль» с несколькими подносами, полными готовых блюд. В Мистик-Фоллс развит туризм, и, как туристы, так и местные жители любят посещать пивоварню, где проводятся небольшие дегустации, а я готовлю множество закусок, которые сочетаются с разными сортами пива. Иногда, когда происходят более важные события, я готовлю корпоративные обеды или вечеринки по случаю помолвки. Быть местным выгодно, хотя и не очень. Но я горжусь своим бизнесом, независимо от того, сколько визитных карточек я кладу на стойку регистрации, которые гости всегда берут и никогда не звонят.

Однако сегодня у моего босса есть для меня еще один контракт. Один из ее сыновей женится, и она хочет, чтобы я обслуживала его свадьбу. У нас был телефонный разговор по этому поводу, и мы собираемся начать планировать все сегодня.

Моя машина покачивается, когда переезжает через большой холм, и в поле зрения появляется дом Хейзов. Я должна напоминать себе, что не стоит просто проезжать мимо, чтобы попасть на пивоварню, которая находится всего в нескольких милях дальше, вверх по холму, за разделяющим их лесом. Я слышала, как ребята в городе рассказывают жуткие истории о нем, но в этом нет ничего особенного.

Честно говоря, я чувствую себя немного странно каждый раз, когда проезжаю мимо этого места. Если коротко, то моя фамилия тоже была Хейз, хотя после развода она очень быстро вернулась к Бэрронс. Я думаю, Хейз достаточно распространенная фамилия, и есть много ее представителей, но упоминание о ней все еще беспокоит меня, в глубине души.

Неважно. Я оставила ту жизнь позади и двигаюсь дальше. Я новая личность, непохожая на ту наивную девушку.

Эйден замечает, как я выезжаю на длинную извилистую подъездную дорожку, и выбегает мне навстречу, когда я выхожу из машины. Он немного моложе меня и самый спортивный парень, какого я когда-либо видела. Я всегда подъезжаю сюда, потому что так ближе к кухне.

— Нужна помощь? — спрашивает он, уже открывая мой багажник.

Он всегда помогает мне разгрузиться, когда я появляюсь на пивоварне, так что я не удивлена. В некотором смысле, это наше секретное рукопожатие, он приподнимает крышки из фольги на моих подносах, чтобы незаметно попытаться попробовать еду, и мне приходится шлепнуть его по руке.

Иногда, как сегодня, он на самом деле достаточно быстр, чтобы схватить домашний мини-пирог с заварным кремом и отправить его холодным в рот, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

— На днях специально принесу что-нибудь сырое, что ты не сможешь просто так съесть.

Я вздыхаю и закатываю глаза. Не могу сдержать улыбку, когда сообщаю ему, что на самом деле это остатки с последнего мероприятия пивоварни, которые привезла специально для него. Я здесь только для того, чтобы спланировать работу на сегодняшний день.

— Я бы это пережил, — усмехается он, вытаскивая подносы с образцами еды из багажника и направляясь на кухню. — Я ел настолько отвратительную еду. Ты даже представить себе не можешь.

— Ты даже не ешь объедки, — улыбаюсь я, проходя мимо брата Эйдена, Логана, по пути внутрь, следуя за ним с последним подносом.

— Эй, дружище, поздравляю с помолвкой! Я понятия не имела, — начинаю говорить, намереваясь немного подразнить его.

На данный момент я бы считала братьев своими друзьями или, по крайней мере, друзьями по работе.

Логан бросает на меня взгляд, от которого, как я видела, люди увядают. Не думаю, что сталкивалась с этим раньше, и чуть не роняю оба подноса, которые держу в руках.

У меня нет времени по-настоящему осознать тот злой взгляд, который он бросил в мою сторону, прежде чем владелеца «Аконитового эля» проходит по коридору, встречая меня.

Дианна Хейз приветствует меня идеальной улыбкой с красными губами, ее темно-каштановые волосы собраны сзади в изящный пучок с тонкими серебристыми прядями.

— Доброе утро, Элиза. Сюда.

— Доброе утро, миссис Хейз, Дианна, имею в виду, — заикаюсь я, сжимая подносы.

С ней трудно не быть немного формальной, просто она такая собранная. Она берет пару подносов моих рук, как будто они ничего не весят.

— Эм, с Логаном все в порядке? Думала, он откусит мне голову.

Она помахала рукой.

— Возникла какая-то проблема с поставщиком, с которым он имел дело на пивоварне. Это было темой всей недели. Но! Тебе не стоит беспокоиться об этом, у нас есть более важные вещи для обсуждения.

Как только я избавляюсь от пристального взгляда Логана, трудно не восхищаться тем, насколько прекрасен их дом. Каждый раз я словно попадаю в журнал. Она ведет меня на их кухню, где, как обычно, для нее приготовлены кофе и газета.

Похоже, Эйден оставил другие мои подносы сложенными на столешнице из нержавеющей стали, хотя ни одна из крышек не пережила его любопытства. Конечно.

— О! Пока не забыла, хотела сообщить тебе. Поскольку пивоварня не проводит мероприятий на следующей неделе, я решила отложить доставку моллюсков.

— О, хорошо, что ты это вспомнила.

— Да? Клянусь, у меня было предчувствие на этот счет в прошлую пятницу. Я проснулась в холодном поту после кошмара о том, что мы получили товар, и у нас не хватило холодильных камер.

— Так и было бы. Я была настолько погружена в работу, что даже не подумала о наших постоянных поставщиках.

Погружена — это преуменьшение. Дианна полностью посвятила себя подготовке к свадьбе. В выходные каждые пару часов она присылала мне очередной рецепт из «Таймс», спрашивая, подойдет ли он к меню, которое мы запланировали на ужин.

Она садится на один из табуретов и делает еще один глоток кофе, прежде чем подтолкнуть ко мне несколько распечатанных рецептов из газеты. Она выкладывает три разных набора страниц, на которых все еще есть реклама с веб-сайта, прерывающая размещенные на них рецепты.

— Я знаю, что мы уже обсуждали меню, и мне не хочется поднимать этот вопрос в последнюю минуту. Я хотела попросить местную пекарню приготовить торт, — начинает она рассказывать мне, затем разочарованно морщит нос. — Но я не была особо впечатлена образцами, которые мы попробовали у них. И прежде чем я отправлюсь в двухчасовую поездку в поисках места, которое мне понравится больше, я подумала, что стоит спросить…

— С удовольствием. Я отличный пекарь, — быстро говорю ей, и она улыбается.

Она похлопывает по рецептам.

— Давай начнем с этих и посмотрим, что из них получится.

Я взволнованно киваю. Никогда раньше не готовила свадебный торт. Возникает горьковато-сладкое чувство, честно. На самом деле я не верю в привязанность к своим работодателям или деловым партнерам, но я работаю здесь уже несколько лет, и мне нравится их семья. Иногда я чувствую себя ее частью.

Дианна начинает собирать газеты и кофе, чтобы вернуться в свой офис, когда мне приходит в голову, что за все годы, что я здесь работаю, даже ни разу не видела, чтобы Логан с кем-нибудь встречался. Я видела, как его младший брат флиртует со всем, что движется.

— Его невеста выбирала вкусы или рецепты? Кстати, как ее зовут? — наклоняю голову немного ниже и шепчу, — Я даже не знала, что он с кем-то встречается!

Дианна делает долгую паузу, слишком долгую для того, чтобы вспомнить чье-то имя. По крайней мере, кого-то, кого, я надеюсь, она уже достаточно хорошо знает.

— Селина Кэррингтон, она живет в Бостоне, — говорит она. — Ни один из них не любит устраивать вечеринки, так что это будет небольшое частное мероприятие. Но я хотела сделать свадьбу красивой, чтобы у них было несколько милых фотографий, глядя на которые можно поностальгировать.

В этом есть смысл. Логан часто ездит в командировки, вероятно, он навещает ее, когда это делает.

Думаю, я не удивлена, что раньше не встречалась с его невестой. Он самый замкнутый из ее сыновей и молчалив во всем, что касается личных вопросов. Но он был достаточно вежлив и хвалил мои рецепты, так что я просто принимаю то, что он немного застенчив.

Начинаю убирать со стола, чтобы приступить к выполнению задачи, поставленной передо мной Дианной, когда мельком замечаю первую полосу местной газеты, что-то о волках в этом районе.

Мои щеки вспыхивают, а сердце колотится, когда вспоминаю сон, приснившийся этим утром. Я почти выкинула его из головы.

Она замолкает, как будто слышит, как учащается мое сердцебиение, на ее лице уже появляется озабоченное выражение.

— Что-то не так?

— О, это просто, э-э, газета, — запинаясь, говорю я и пытаюсь придумать что-нибудь, кроме моего, действительно странного, сна. — Как ты думаешь, пеший туризм небезопасен, если поблизости водятся волки?

— Не волнуйся, дорогая, уверена, что это просто туристы, которые не знают, как выглядит койот.

Киваю, когда она уходит, и принимаюсь за работу. Я почти забыла об этом сне. Слишком много дел, чтобы задерживаться на нем. На самом деле у меня нет времени признавать тот факт, что мое подсознание было полностью готово растерзать волка.

4

Шон

Уже почти одиннадцать утра, когда я, наконец, выхожу на дорогу. Я еле волочу ноги, возвращаясь домой долгим путем, отчасти надеясь, что заблужусь.

Я отряхиваю большую часть листьев, прежде чем сесть в машину. Она арендована, потому что я просто избавился от головной боли, связанной с постоянными попытками найти парковку в Бостоне. В последнее десятилетие мне не нужна была машина, чтобы съездить в Мистик-Фоллс в дальнем уголке западного Массачусетса, потому что до сих пор я отказывался ездить домой.

Я мог бы остановиться на ночь в мотеле вместо того, чтобы спать на земле, но лучше бы этого не делать. Меньше ущерба, который придется возмещать, если к черту расцарапал несколько деревьев вместо стен.

И поскольку я растягиваю последние пару миль до дома моего детства, то выбираю маршрут через центр исторического Мистик-Фоллс. Я мог бы убить пару часов в местной забегаловке. Последние несколько раз, когда я останавливался на отдых, в холодильниках за прилавками заправочных станций появлялись бутылки с «Аконитовым элем», рядом с другими небольшими брендами. Вдоль горы было много других маленьких пивоварен или винокурен. В Мистик-Фоллс не так много туристов, но лейбл «Аконитового эля» начал распространяться.

Как только я открываю дверь, звенит колокольчик, и проходит всего несколько секунд, прежде чем я чувствую на себе слишком много взглядов. Восемь лет, а все те же завсегдатаи «Круг И», и с тех пор никто из них так и не научился не совать нос не в свое дело.

Проскальзываю на диван в кабинке, кожа обивки скрипит подо мной. Я вспоминаю омлет с лесными грибами, который они обычно готовили, когда чувствую, что кто-то нависает над столом.

Я поднимаю глаза и вижу Лору в маленьком фартуке официантки, обернутом вокруг талии, и в следующее мгновение она плюхается в кабинку напротив меня. Ее волосы в два раза длиннее, чем я их помню, но на ней все так же много косметики, как и в старших классах.

— Боже мой, я не думала, что ты появишься, — говорит она, широко раскрыв глаза, пост оставлен на обозримое будущее.

Бросаю взгляд через спинку сиденья, и, похоже, она была единственной, кто принимал заказы.

— И тебе привет, — отвечаю я, вздыхая. Хотя, когда вижу ее, трудно не улыбнуться. Думаю, я могу забыть о завтраке. Но рад, что столкнулся с ней. Разведка обстановки у моей кузины, вероятно, хорошая идея. Лора всегда была хороша в том, чтобы озвучить то, о чем остальные предпочитали шептаться.

— Шон, — говорит она с большей настойчивостью в голосе, чем того требует приветствие. Она наклоняет голову, но едва ли понижает голос. — Тебя вообще пригласили?

Вряд ли это радушный прием, но все же теплее, чем приветствия, которых я ожидаю.

Я собирался позвонить маме или написать кому-нибудь из своих братьев. Каждый раз, проезжая мимо зоны отдыха, я собирался остановиться, заправиться и сообщить им, что возвращаюсь домой. Не успел я опомниться, как уже был на подъезде к городу, и камень в мой огород — у меня нет их контактов.

— Ты действительно думаешь, что они не освободили бы для меня место за столом? — спрашиваю я, и ее глаза опускаются, когда она прикусывает губу.

Боже, не думал, что мы действительно будем это обсуждать.

Я поворачиваюсь в кабинке, закидывая ногу на сиденье рядом.

— Итак. Какая она?

Лора просто пожимает плечами.

— Никогда ее не встречала.

Мой взгляд прикован к ней. Лора знает всех и вся. Она может убедить тебя позволить ей попрактиковаться на тебе в навыках стрижки, которым обучалась перед тем, как бросила школу стилистов, и в итоге выпытывает все, о чем ты не хотел никому рассказывать, оставляя тебя сожалеть о своем решении.

Я подпираю голову рукой, внимательно наблюдая за ней, пока она разглядывает свои ногти.

— Он встречался с ней?

Ухмылка появляется на ее лице, и я могу сказать по тому, как она закатывает глаза, поворачиваясь ко мне, обнажая зубы, когда ее улыбка становится шире, что я наткнулся на ее самую последнюю любимую тему.

— Ты имеешь в виду, выбрала ли семья кого-то для него? — спрашивает она, на самом деле приглушенным голосом, чтобы остальные в закусочной нас не услышали. — Кого-то… подходящего?

— А это так?

Она закатывает глаза и смотрит в окно.

— Ну, я в этом не сомневаюсь. Тебя не было. Некоторые кузены уехали. Семья становится маленькой.

— Это случается. Люди уезжают, когда вырастают. Этого следовало ожидать.

— Другие люди так делают.

Она делает паузу, и звенит колокольчик у двери, когда кто-то еще входит в закусочную, фланелевая рубашка посетителя намокла под начинающимся дождем.

Лора вздыхает и выходит из кабинки, потягиваясь и доставая блокнот из кармана фартука. Она машет посетителям, чтобы они садились, где хотят, но останавливается, чтобы перегнуться через мое плечо с несколькими последними словами.

— И по городу ходят слухи о нападениях каких-то животных. Видели волков.

При этих словах мое сердце подскакивает к горлу, в груди нарастает приступ паники.

Лора пожимает плечами, как будто не сказала ничего важного, как будто я не вспотел из-за нее. Накручивая на палец один из своих непослушных локонов, она добавляет:

— Я бы не удивилась, если бы семья начала становиться немного суеверной.

Впервые я чувствую себя по-настоящему виноватым из-за того, что меня нет дома. Возможно, мне следовало быть здесь все это время. Возможно, я был неправ, уезжая.

Она уходит, чтобы отнести кофейник и несколько толстых керамических кружек за другой столик, и я встаю. Забываю о завтраке, мне нужно домой.

Чтобы добраться туда, я срезал через несколько служебных дорог, которые петляют по лесу, дождь не прекращается. Тревога в груди не утихает, пока я не проезжаю широкие участки фермы моих старых соседей и не оказываюсь в начале длинной подъездной дорожки, ведущей к дому.

Дом, в котором не был так давно.

Здание выглядит так же, как и раньше, может быть, крыльцо наконец-то починили. Я не узнаю ни одной машины перед домом, на клумбах в саду посажены новые цветы.

Мой младший брат на подъездной дорожке, выносит мусор, когда я начинаю въезжать на холм. Требуется мгновение, чтобы узнать его, потому что он вырос и коротко подстригся. Хотя все еще одевается, как ребенок, в свои супергеройские футболки и пушистые пижамные штаны в середине дня.

На его лице появляется улыбка, когда он видит меня, и это немного успокаивает.

— Чувак, — гремит голос Эйдена, бегущего трусцой по гравийной дорожке мне навстречу.

Едва я выхожу из машины, как он прыгает в мои объятия, словно намереваясь схватить меня, и я бросаю свою сумку на землю рядом с ним. Дождливо и немного неловко, но сердце успокаивается. По крайней мере, кто-то счастлив, что я здесь.

— Как у всех дела? — спрашиваю я, хлопая его рукой по плечу.

— Они все внутри, — говорит он, не совсем ответ на вопрос, который я задал. — Мы все еще занимаемся подготовкой к свадьбе, и я, э-э…

— Ты прятался здесь, — заканчиваю за него, и он застенчиво смеется, кивая.

— Мы должны зайти внутрь, о, вытри ноги здесь, мама взбесится, если снова обнаружит грязь внутри. Она, ну, ты знаешь… Мама такая мама.

Он морщит нос, бросая на меня понимающий взгляд. Я могу только представить, каково это — делить с ней крышу, пока она суетится с планированием и подготовкой. Тоска по дому сжимает грудь с оттенком горечи.

Он поднимает мою сумку с земли, и я следую за ним внутрь.

— Угадайте, кто здесь, — кричит Эйден, распахивая входную дверь и скидывая ботинки на коврик у двери, на полированном кафеле остаются капли мутной воды.

Люстра, свисающая с высокого потолка, слегка колышется от громкого звука его появлнеия — единственный ответ.

Дом выглядит так же, как и всегда, но чище. Прихожая пуста, но паркетные полы блестят, а в комнате витает аромат чистящих средств с лимонным ароматом.

— Это немного разочаровывает.

— Т-с-с. Мама сойдет с ума, как только ты ее увидишь.

Он вешает мою сумку вместе с остальными дождевиками, потому что она мокрая. Так же, как делал много лет назад. Удивительно легко просто вернуться домой. Как будто последние восемь лет вообще ничего не значили.

— Где мама?

Чем дальше я прохожу в дом, тем больше он пахнет домом, но в нем есть что-то более теплое. Например, корица, мускатный орех и еще что-то несъедобное. Знакомое, но заставляет меня чувствовать себя немного на взводе. Мое сердце все еще колотится, напряжение усиливается, хотя должно было бы спасть.

— Я думаю, они все в столовой.

Эйден пожимает плечами и направляется в ту сторону.

— Все?

Я повторяю, потому что это слово заставляет меня остановиться, пока следую за ним.

— Эй, когда я познакомлюсь с невестой Логана…

Я замолкаю, у меня перехватывает дыхание, когда мой взгляд падает на нее. Сердце замирает, как будто оно знало наперед, что я вот-вот полечу с обрыва.

Там, в столовой, с остальными членами моей семьи, моя жена.

5

Элиза

Я много думала о том, как бы хотела, чтобы все сложилось, если бы когда-нибудь снова встретилась со своим бывшим мужем. Многие сценарии, которые я придумывала, включали в себя то, что я стала на сорок фунтов легче и надела какие-нибудь обалденные каблуки, чтобы могла наступить в них на его самооценку.

Когда я пошла на терапию, то решила, что на самом деле мне все равно. Потому что никогда его не увижу, никогда, никогда больше. Мне не нужно было заставлять его понять, что он упустил, унижаться и рассказывать, как он был неправ и насколько полон сожалений. Мне это не нужно, и, что более важно, я больше не хочу этого. Мне даже не нравится носить каблуки.

Хотя видеть, как вся кровь отхлынула от его лица, когда он смотрит на меня, чертовски приятно.

За исключением того, что мгновение спустя я понимаю, что мы все еще стоим в столовой. Я на работе. У меня возникает почти непреодолимое желание сказать ему, чтобы он уходил, потому что он не должен быть здесь, как будто это просто какой-то хаотичный сон о работе и стрессе.

Дианна только что рассказывала мне о своих планах на свадьбу Логана, о различных закусках, которые она хочет подать, когда гости прибудут на прием, о том, какие столы нам нужно будет сервировать, как она собирается лучше всего расставить мебель для этого. Я была так взволнована возможностью показать ей, какие вкусные торты я умею печь, уговорила ее разрешить мне воспользоваться ее кухней, чтобы попробовать приготовить блюда по выбранным рецептам. Первые два из трех рецептов тортов уже в духовке, и вариант с ванилью и бурбоном пахнет потрясающе. Пока они выпекаются, мы строим планы относительно того, как будет оборудована кухня, чтобы вместить все дополнительные продукты.

— Чувак, — говорит Эйден, младший из двух братьев, когда я оглядываюсь на него, Логана и Дианну. Я всегда замечала сходство, когда они стояли в одной комнате, у них у всех были одинаковые угловатые носы и выступающий подбородок, но сейчас это слишком заметно.

Постепенно все встает на свои места.

Наверное, так ощущается инсульт или аневризма, я думаю. У меня были кошмары и похуже этого. Я перевожу взгляд на каждого из них и останавливаюсь на Дианне. Мой босс выглядит такой же озадаченной, как и я.

Это его мама. Срань господня.

— Шон?

Дианна смотрит на своего сына с выражением беспокойства на лице, оглядываясь на меня.

— Что ты здесь делаешь?

Я смотрю на Дианну в ответ, смотрю на нее новыми глазами.

Минуту назад она была просто женщиной, с которой я познакомилась на моем первом мероприятии, когда я только переехала сюда. Она вошла на кухню, когда оно подходило к концу, а я убиралась. Иногда гости заходят в подсобку, чтобы попросить рецепты. Довольно часто эти просьбы оборачиваются новой работой, и Дианна была в восторге, узнав, что я живу неподалеку, и не хотела бы я посотрудничать с небольшой местной пивоварней на постоянной основе?

И теперь она была женщиной, которая отреклась бы от своего сына за то, что он женился на мне.

— Вы двое знаете друг друга? — добавляет Логан, когда тишина в комнате затягивается, хотя, это преуменьшение века.

Я открываю рот, чтобы попытаться сформулировать какой-то ответ, но слова не слетают с языка.

Сглатываю. Сердце бешено колотится. Не знаю, как ответить на этот вопрос.

Я знаю каждую веснушку на заднице этого мужчины. Знаю, он думает, что не храпит, когда спит, но это не так, и он вызывает у себя икоту, если пытается поспешить со своей утренней рутиной, а если пощекотать местечко чуть выше его левого бедра, он выронит все, что держит.

С каждой растущей секундой я чувствую, что пол уходит у меня из-под ног, и надеюсь, что он просто поглотит меня, и я выберусь отсюда. Одновременно я вспотела, мне жарко, холодно и липко.

Я встречаюсь взглядом с Шоном и мысленно прошу его, умоляя глазами, не, не, НЕ говорить им. Я живу здесь. Мне нужна эта работа. Мне нужно, чтобы все оставалось так, как есть.

Он никогда не был особенно хорош в чтении моих посылов.

— Это… — он запинается, его голос звучит немного сдавленно, — Элиза.

Дианна в замешательстве морщит лоб.

— Да, это Элиза.

— Она работает на пивоварне, — вставляет Эйден, совершенно не помогая.

— Партнер по бизнесу, — поправляю, почти машинально. — Я обслуживаю некоторые мероприятия.

— Она готовит эти ПОТРЯСАЮЩИЕ фаршированные грибные котлеты, — начинает говорить Эйден, потому что он съедает их целыми подносами, когда Логан прерывает его, положив руку ему на плечо.

Шон резко вздыхает, его плечи немного расслабляются. Что, по его мнению, я здесь делаю?

Немного задевает то, что, по-видимому, его мать даже не помнит моего имени с тех пор, как он пытался представить меня семье много лет назад. С другой стороны, зачем ей это?

Но разве Дианна не помнит меня? Она помнит все, что говорит мне.

После того, сколько боли причинили мне эти люди, часы терапии, которые я провела, рыдая над тем фактом, что каким-то образом, не встретив меня, они решили, что я недостаточно хороша для них.

Это заставило меня разобраться в себе, понять, что же во мне было такого неправильного, и я не могла просто так внезапно соотнести все это с совершенно нормальными, милыми и отзывчивыми людьми, для которых я готовила и с которыми работала годами.

На меня накатывает какая-то оцепенелая апатия. Я так сильно хочу покончить с этим моментом, что решаю, на самом деле, да, просто уйти.

— Я оставила дома включенную духовку, — говорю, не обращаясь ни к кому конкретно, и меня не волнует, что это явная ложь. Как будто я вернусь после того, как все они, кто мы друг для друга.

Делаю несколько шагов к выходу из кухни, проходя мимо них, стараясь как можно меньше смотреть каждому в глаза.

Как только скрываюсь из виду, я перехожу на бег трусцой, тревожная неловкость просачивается в каждое мое движение, особенно когда я слышу громкие голоса из столовой.

Я толкаю входную дверь и иду по длинной подъездной дорожке, мимо своей машины, и оказываюсь на улице. Не могу остановиться. Размахиваю руками, как будто это может сжечь те мерзкие ощущения, которые я испытываю. И издаю несколько по-настоящему странных звуков, пытаясь выпустить этот ужас из своей груди — что-то среднее между истерическим смехом и сдавленным ужасом.

Думаю, что вместо этого я готова смириться с преследованием волка, честно. Теперь, когда я думаю о том сне, он уже не кажется таким ужасным, по сравнению с этим.

Раздается звук хлопающей двери, и когда я оглядываюсь, он снова здесь, снова преследует меня. Как будто того, что я увидела его в первый раз сегодня, было недостаточно.

— Элиза! Элиза, подожди, — кричит мне вслед Шон, и все мое тело напрягается.

Замираю, не ради него, но звук его дыхания, прерывистый и тяжелый, доносится до меня раньше, чем он это делает. Я закрываю глаза. Не встреть я его в доме, то узнала бы по звуку дыхания, даже если бы не слышала его десятилетие. Я могу отличить его от любого другого по малейшим ноткам, звучащим в каждом вздохе.

Я оборачиваюсь и смотрю на Шона. Действительно смотрю на него.

Время сильно изменило мои воспоминания о нем, сделав его ниже ростом, худощавее и просто… меньше. Потому что я не смогла бы выйти замуж за такого мужчину, это просто казалось нереальным. Но он высокий, с темными кудрями до подбородка, в этих круглых черепаховых очках он выглядит совсем не так придурковато, как я помню.

Возможно, моя память не была ко мне несправедлива, напоминая, каким глупо великолепным был парень, который со мной развелся, но прямо сейчас это бросается в глаза, заставляя чувствовать себя абсолютной дрянью. Даже его волосы все так же шикарно ниспадают прямо на лицо.

В то же время он кажется незнакомцем. Может быть, это из-за того, как он повзрослел или как держится. В нем достаточно того, что отличается от него прежнего.

Я понимаю, что мои зубы прокусили внутреннюю сторону щеки после того, как я слишком долго смотрела на него.

Не знаю, какие слова помогут мне разжать челюсть. Что я вообще должна ему сейчас сказать? Не хочу копаться во всей этой боли.

Было бы слишком легко следовать старым привычкам и накричать на него:

— Знаешь, может быть, все это следствие того, что ты так и не представил меня своей семье. Что твоя мама однажды встретила меня и наняла обслуживать свадьбу. Ты действительно должен был предвидеть это, Шон.

— Элиза, притормози, просто подожди, мы можем, мы можем…

Он путается в наполовину произнесенных словах, которые звучат так, будто он собирался сказать — «поговорить» или «начать все сначала», и меня не устраивает ни один из этих вариантов.

Меня охватывает это ужасное дежавю. Запутанный, мрачный беспорядок, которым был наш конец. Разговоры, которые были непродуктивными и ни к чему не привели. Решения перебирались до тех пор, пока не стали такими же плохими, как и наши первоначальные проблемы. Все то, что я сдерживала, потому что не могла заставить себя требовать лучшего у него.

Не могу здесь находиться. Мне нужно убираться отсюда.

— Нет. Заткнись, — говорю я, потому что в моем мозгу нет ничего добрее.

Он действительно замолкает, удивленно моргая.

Делаю глубокий вдох, а затем выдыхаю. Некоторое время смотрю на него. Я вроде как надеялась, что на выдохе появится что-то еще, а когда этого не произошло, мне пришлось попробовать снова.

— Я ухожу. Не звони мне, — говорю ему, хотя почти уверена, что у него больше нет моего номера. Или что я заблокировала его много лет назад. Наверное, мне следовало просто сказать, что мне нужно пространство, чтобы дышать и думать, но у меня нет на это сил.

Мне не хочется давать какие-либо ответы. Его мама наверняка сможет объяснить ему, почему я бывала в их доме последние два года, и я уверена, что он сможет выяснить остальное у них.

К его чести, он делает шаг назад и медленно кивает. Шон засовывает руки в карманы.

Я не убегаю.

Я поворачиваюсь, возвращаясь и говоря себе, что меня не трясет, когда достаю ключи из кармана и пытаюсь найти нужный.

Сажусь в машину и хочу просто уехать. Не знаю, куда бы я поехала. Я что, просто брошу эту работу? Дианну, Эйдена и Логана? Мне снова собирать вещи и съезжать к чертям собачим? Я могла бы использовать первоначальный взнос на коттедж, который я почти полностью скопила, но мне пришлось бы начать свой кейтеринговый бизнес где-то в другом месте, и это снова съело бы мои сбережения.

Нет, это были отчаянные, безумные мысли. Я не могу просто так бросить все, что построила, из-за того, что появился Шон, не так ли?

Не говоря уже о том, что раньше я никогда не бросала работу посреди рабочего дня. Торты все еще в духовке, мне еще нужно помыть чашу миксера и принадлежности, прежде чем я отправлюсь на пивоварню на сегодняшнюю дегустацию домашнего пива.

Что за дегустация? Как я собираюсь вернуться в дом, достать коржи из духовки и уклониться от вопросов, которые наверняка разнесут в клочья всю мою выстроенную жизнь?

Больно думать об отказе от контракта с пивоварней на обслуживание, когда Хейзы были так добры ко мне. Например, когда я заболела сразу после Дня благодарения и пару дней пролежала в постели, а в те выходные не смогла выполнить свою часть обязанностей. Воспоминания захлестывают меня, я думаю о стопке фильмов, которые привез Эйден с Логаном на буксире, который принес кварту супа вонтон, а позже Дианна завезла коробку травяного чая, такого необычного, что я до сих пор не могу заставить себя открыть упаковку.

Нет, нет, не думай об этом.

Чувства начинают доходить до моих глаз, и я знаю, что не могу быть здесь. Не тогда, когда кажется, что в мою сторону летит астероид эмоционального ущерба, и мне нужно убраться с его пути.

Поэтому я уезжаю. Выезжаю и двигаюсь по пустынной, извилистой дороге от дома. Я только раз смотрю в зеркало заднего вида, наблюдая, как поник мой бывший муж.

Не знаю, что заставляет меня остановиться. Меня охватывает изнеможение, и руки дрожат на руле. На самом деле я не думаю о том, чтобы остановить машину, так просто случается.

Не знаю, что мне нужно. Может быть, кто-то другой сядет за руль и увезет меня из всей этой ситуации. Я роюсь в заднем кармане джинсов и, к счастью, нахожу телефон. Оглядываюсь вокруг, и, похоже, я оставила свою сумку в доме Хейзов, но я не собираюсь возвращаться за ней в настоящий момент.

Неважно. Прямо сейчас мне просто нужно побыть ребенком, позвонить маме и поплакать.

Телефон звонит, и звонит. И звонит.

А потом прекращает.

Я мгновение колеблюсь, прежде чем позвонить отчиму, хотя бы для того, чтобы сказать ему, чтобы он передал трубку маме, но, похоже, его телефон выключен. Звонок даже не проходит.

Я звоню отцу, но он тоже не берет трубку. Я сбрасываю звонок прежде, чем автоответчик попросит меня оставить сообщение. Не уверена, что смогу связно объяснить то, что только что произошло. Я почти прокусываю нижнюю губу, пытаясь понять, стоит ли звонить моим сводным братьям и сестрам или мачехе, чтобы застрять, пытаясь рассказать им историю.

Я пробую, и телефон отключается после второго гудка.

Сначала я думаю, что вызов прервался, и набираю номер еще раз, глядя на экран. Но едва проходит один гудок, как на телефоне резко вспыхивает надпись «Вызов отклонен»..

Конечно. Ни у кого из них нет на меня времени. Зачем им это?

Волна чувств, настолько мощных, на грани с головокружением, проходит через меня. Я бросаю телефон на пассажирское сиденье и просто прислоняю голову к рулю, пока она не проходит.

Когда я поднимаю глаза, Шон все еще ждет снаружи, на самом деле, он подошел ближе, и почему-то все еще кажется, что он сдерживает себя. Он не прижимается лицом к стеклу дверцы моей машины, просто заглядывает слишком близко. Не могу решить, сдержанность это с его стороны или нет.

Я собираю себя в кулак, готовая разозлиться на него за то, что он следил за мной именно тогда, когда я просила не делать этого. Но я так устала за последние десять минут, что не могу заставить себя справиться с эмоциями.

Когда-то давно я была очарована легким бостонским акцентом и серыми спортивными штанами, которые всегда сидели так низко на его бедрах. Теперь я прожила в Массачусетсе достаточно долго, чтобы это не оказывало на меня такого сильного влияния. Надеюсь.

Его брови приподнимаются от удивления, когда я вздыхаю и опускаю стекло. В конце концов, нам придется поговорить. Он буквально последний человек на планете, с которым я хотела бы быть рядом прямо сейчас, но так или иначе, он единственный, кто ждет, чтобы услышать то, что я хочу сказать.

Смотрю на него, капли дождя стекают по его лицу, как у какого-то грустного побитого щенка.

— Привет.

— Привет.

— Ты выглядишь… здоровой?

Чувствуя себя немилосердной, я отвечаю:

— Настолько плохо, да?

Он отступает на шаг, пытаясь оправиться от этой разговорной мины.

— Нет! Нет, я просто имел в виду, что, не знал, нормально ли говорить, что ты хорошо выглядишь, но я не хотел, чтобы это прозвучало так, будто я не думаю, что ты…

Он загоняет себя в угол, жестикулируя, пока не решает просто замолчать и засунуть руки обратно в карманы.

— Это… эээ. Давно не виделись, — пытается он снова.

— Да.

— Тебе нужно одолжить телефон? Может быть, у нас разные провайдеры, если тебе нужно кому-то позвонить…

— Нет, они все были заняты.

Он приседает, вероятно, становится на колени на мокром асфальте, чтобы спуститься на уровень окна машины. Его подбородок нависает над краем двери машины.

— Послушай. На самом деле меня не пригласили на свадьбу. Я могу уехать. Если это поможет…

Я качаю головой, не в силах подобрать слова. Мне все равно. Меня больше всего расстраивает не его появление. Важно то, что это значит. Последние несколько лет, что я прожила здесь, мгновенно кажутся ложью.

— Я просто… не могу поверить, что ты работаешь на них. Из всех мест, где можно было бы найти тебя…

Шон замолкает, выглядя все еще несколько потрясенным.

— Не то чтобы я знала, что это твоя семья, когда бралась за работу, — вздыхаю. — Я имею в виду, черт возьми, они приглашают меня на вечера кино. Они были моими друзьями до того, как стали твоими братьями.

Он смотрит недоверчиво.

— Это буквально работает не так.

— Дело не в этом. Дело в том, что… мой работодатель теперь еще и твоя мама. И я не знаю, как мы собираемся оправиться от этого маленького откровения.

У меня усталый вид, который кажется слишком знакомым для таких разговоров. Теперь мне нужно разобраться с собой. Я смотрю на него, ожидая увидеть то же беспомощное выражение, которое у него всегда было, когда мы заводили серьезные разговоры. Мне всегда приходилось расхлебывать неприятности.

Но он качает головой, и что-то кажется другим.

— Мы не обязаны. Я им не говорил. Я имею в виду, они знают, что мы хорошо знаем друг друга, потому что ты сбежала, когда я появился. Но мы можем оставить все при себе. Ты можешь делать свою работу столько, сколько тебе нужно.

— Мне не нужно, чтобы ты все исправлял, — многозначительно говорю ему. — Просто держись от меня подальше. Дальше я разберусь.

Он долго молчит. Я не могу полностью винить его за то, что он все испортил своим появлением, но я хочу. И думаю, он знает, как сильно я хочу обвинить его в том, что он снова все испортил.

— Хорошо. Я не буду ничего исправлять, но и не хочу сделать хуже, — тихо предлагает он, и я с трудом сдерживаю комментарий, что он скорее всего это сделает. Он внимательно наблюдает за мной. — Я просто хочу остаться на свадьбу моего брата. Я буду держаться от тебя подальше и не расскажу им о нас.

Нас.

Это слово заставляет меня стиснуть зубы.

6

Шон

Элиза, здесь. Здесь, на самом деле здесь. Я все еще не верю в это.

Шок от того, что я снова увидел ее и наблюдал, как она снова уходит, прошел, но мне все еще предстоит это пережить.

Она выглядела настолько по-другому, что я даже не сразу понял, что это она. Но в то же время все знакомое в ней вспоминается само собой. То, как она прикусывает губу, когда думает, россыпь веснушек, взмах темных ресниц, когда ее глаза смотрят в мои.

Я бы не подумал, что можно бояться возвращения домой больше, чем боялся, пока добирался сюда последние пару дней. Я действительно думал, что вся эта история с бывшей женой будет какое-то время игнорироваться, а потом превратится в неприятный разговор за ужином или что-то в этом роде.

Никогда за миллион лет я не думал, что найду ее в нашей гребаной столовой.

Когда я возвращаюсь, в доме тихо, меня буквально преследует запах Элизы. Не понимаю, как я не узнал его раньше. Он навевает воспоминания о ней, о которых я не думал годами, внезапно ставшие свежими, как в день их создания.

Я так погружен в собственные мысли, что едва замечаю, как Эйден входит в комнату, в которой я сижу, пока он не переваливается через спинку дивана, прижимаясь ко мне плечом. Только сейчас до меня доходит, что я не должен сидеть на диване после того, как несколько минут стоял под дождем. Мама могла бы… наказать меня? Она все еще может это делать?

— Я действительно говорил, что мама сойдет с ума, когда увидит тебя.

Эйден хмыкает, слишком довольный точностью своего предсказания.

Я откидываюсь на подушки, вытирая лицо руками.

— Не думаю, что ты можешь поставить себе в заслугу то, что предвидел все это. Если ты мог это сделать, тебе следовало предупредить меня или что-то в этом роде.

— Элиза могла предвидеть это. Она уверена, что она экстрасенс или что-то в этом роде, но думаю, что нет.

Он кивает, и я чувствую на себе его пристальный взгляд.

— Когда мы услышим объяснение увиденному?

Я бросаю взгляд в коридор, который кажется пустым, но в этом доме этому нельзя доверять.

— Никогда.

— Давай жеееее.

— Это не твое дело.

— Чувак. Очевидно, что она бывшая девушка или что-то в этом роде. У всех нас есть глаза, было нетрудно понять. Я просто хочу знать остальную часть истории.

Думаю, все и так ясно.

Но намного сложнее, чем я думал, просто не рассказывать Эйдену всего. С ним всегда было легко разговаривать, и из всех членов моей семьи он, вероятно, самый понимающий.

Пожимаю плечами и вздыхаю.

— Хорошо. Я скажу тебе сразу после того, как ты скажешь маме, что это ты помочился в святую воду…

Его глаза расширяются, и он зажимает мне рот рукой, прежде чем я успеваю высказать всю угрозу целиком. Это воспоминание такое старое, что я на самом деле не помню, была ли это моя идея или нет.

Однако именно в этот момент моя мама решает вернуться в коридор.

Есть что-то невероятно ностальгическое в том, что мама появляется в тот самый момент, когда один из братьев пытается силой схватить меня за голову, в то время как я стараюсь вывернуть ему руку.

На секунду кажется, что все почти вернулось на круги своя.

— Что ты сделал? Ты ее знаешь? — спрашивает наша мать, укоризненно глядя на меня.

Эйден отпускает меня, падая обратно на диван, притворяясь, что он не дрался в комнате, где это запрещено.

— Рад быть дома, — невозмутимо заявляю я, не скрывая горечи в своем тоне.

Во мне поднимается желание просто стряхнуть все капли дождя на полированный кафельный пол, и я едва сдерживаю его.

Она усмехается и ведет себя так, будто я здесь агрессор. Наконец-то я дома, только для того, чтобы принять мою законную мантию проблемного ребенка. Не знаю, почему я думал, что все будет по-другому.

— Куда она направилась? — перебивает Эйден, наклоняясь, чтобы выглянуть в окно, как будто есть шанс, что машина Элизы развернется в ближайшие несколько минут.

— Она сказала, что направляется на пивоварню или домой?

— Не знаю, — бросаю я через плечо.

Эйден бормочет что-то о том, что ему просто интересно, и приваливается к окну.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу. Он не заслужил этого от меня.

— Прости, чувак. Думаю, нам всем просто нужна минутка.

— Нам всем нужна минутка, — вторит моя мать, явно не соглашаясь.

Она переводит взгляд на меня, уперев руки в бока, и задает вопрос, которого я так боялся.

— Я хочу знать, почему ты ее спугнул. И что ты вообще здесь делаешь?

Моя челюсть сжимается от напряжения. Выполнение моего обещания Элизе уже проходит проверку, и сомневаюсь, что моя семья остановится, пока не будет удовлетворена.

— Слышал о свадьбе. Лора написала об этом в посте, — говорю я как бы невзначай.

И вздрагиваю, когда идеально выщипанные тонкие брови моей мамы хмурятся.

— Лора рассказала тебе?

— Нет, мам, она выложила фотографию подготовки к свадьбе в интернет.

— Мне нужно с ней поговорить, — вздыхает мама.

Она подпирает голову рукой, стараясь при этом не повредить макияж или прическу.

После долгой паузы она просто говорит:

— Ну, тебя нет в списке рассадки.

Это самое прямое заявление того, что мне тут не рады, из всех которых мне когда-либо говорили.

Логан материализуется в комнате в своей обычной манере подкрадываться незаметно, держа в руках несколько ломтиков коржей, которые выглядят так, словно слишком долго находились в духовке и почти подгорели.

— Я не знаю, планировала ли Элиза покрыть их глазурью, но мне нравится ромово-изюмный, — говорит он, его тон довольно безразличен к ситуации. Я знаю, что этому засранцу это нравится. — Но я знаю, что не все любят изюм, и я мог бы выбрать другой, если у нее найдется подходящее сочетание со вкусом глазури.

Так странно слышать, как он говорит о моей бывшей жене, как будто знает ее. Он был на стороне наших родителей, когда папа сказал, что отречется от меня, если я приведу домой человеческую девушку. Как он может говорить так, будто уважает ее мнение?

Моя мама едва смотрит на Логана. Она слишком занята разочарованием во мне, и после восьми лет разлуки, думаю, у нас еще много времени, чтобы наверстать упущенное.

После еще нескольких вдумчивых пережевываний в полной тишине семейного собрания в коридоре Логан предлагает:

— Тогда я позвоню ей через некоторое время.

Он был бы тем, кто пытается справиться с ущербом. Он всегда был хорошим сыном. Конечно, он также был бы тем, кто женится на той, кого выбрала наша мама.

— Я слышал, что видели волков, мам. Нападения животных, — говорю я, пытаясь подчеркнуть срочность, которую эта новость заставила меня почувствовать.

Она смотрит на меня равнодушно, как будто я вообще ничего не сказал.

Бросаю взгляд на Эйдена и Логана, по крайней мере, на них падает тяжесть этого заявления. Их лица мрачнеют.

Я не собираюсь прямо обвинять кого-то из них в том, что они становятся дикими и нападают на людей. Кодекс стаи всегда заключался в том, чтобы не подвергать чужаков нашему проклятию, но одичание, как правило, заставляет волка забыть о соблюдении кодекса.

Моя мать, как альфа, поджимает губы и не удостаивает взглядом никого из нас. Знаю, что она думает. Если я собираюсь открыть ящик Пандоры и намекнуть, что один из них потерял себя в своей волчьей форме, моя вина будет в том, что я вообще покинул стаю.

Вздыхаю и отступаю.

— Я беспокоился обо всех вас. Вот и все.

— Волков не видели, — решительно заявляет она, и на мгновение я сомневаюсь в себе.

Меня здесь не было, возможно, она знает лучше меня.

Но я не могу игнорировать то, что сказала мне Лора.

Беру газету со стола и показываю ей.

— Что ты на это скажешь? — спрашиваю я.

— Ничего! У нас все в порядке, наша семья крепче, чем когда-либо была, — настаивает она.

Я понимаю, что она не изменилась. Восемь лет и ни малейшего раскаяния или пересмотра. Она выдерживает мой пристальный взгляд, скрестив руки на груди, решив просто настоять на своем. Отрицает, отрицает, отрицает, пока мир не последует ее примеру и не согласится с ней.

Я смотрю ей в глаза, ища хоть какой-то возможности.

— Ну что ж. Вижу, что был не прав, приехав сюда, — говорю я, хватая свою сумку с крючка и направляясь обратно к двери.

В моем голосе слишком много язвительности для разговора с матерью.

Я наблюдаю, как она морщится от рычания в моих словах, и у меня разрывает грудь, когда вижу, что причиняю ей боль. Я хочу, чтобы это прекратилось, но мне нужно, чтобы она тоже перестала сражаться со мной.

Дверь за мной захлопывается. Я бросаю вещи на крыльцо и вытаскиваю поясную сумку, отыскав ее среди плотно упакованной сменной одежды. Я не готов совсем уйти, но дать всем немного времени, чтобы переварить то, что произошло, кажется лучшим, что я могу сделать. И мне нужно дать моему волку шанс выплеснуть всю энергию от этих чувств. Я снимаю мокрую одежду и вешаю поясную сумку на грудь.

Стягиваю рубашку, моя шея удлиняется и тело изгибается под разными углами, пока кости встают на место, а густой мех пробивается сквозь кожу. Это причиняет боль лишь на мгновение, и примерно так же, как хрустеть костяшками пальцев.

Мои лапы касаются грязной земли, и я сразу же улавливаю ее запах. Я хорошо его знаю, и чувствую его таким, каков он сейчас — корица и мускатный орех, а под ними только она, вся она, более сладкая, чем я помню.

Даже под дождем я могу различить этот запах лучше, чем какие-либо другие.

7

Элиза

Я никогда просто так не сбегала с работы. Даже не замечая, что дождь усиливается, а на мне только свитер, я прислоняюсь к своей машине и думаю о почти накопленном первоначальном взносе за дом, который я, не раздумывая, откладываю «в стол».

Обычно в городе я только хожу за продуктами, но есть небольшая забегаловка, в которой я часто бываю, и сейчас захожу автоматически, особо не задумываясь.

Закусочная почти пуста, и кажется, что это хорошая идея — похоронить свои бурлящие чувства под горкой хрустящей картошки фри. И молочным коктейлем. Ничто так не излечивает разбитое сердце, как шоколадный молочный коктейль.

Когда вы находитесь на расстоянии плевка от Вермонта, но каким-то образом все еще в Массачусетсе, в каждом уголке найдется «Настоящий кленовый сироп из Вермонта», который продается в точно такой же бутылке в форме кленового листа. Чем дальше в гору, тем дороже все для туристов-лыжников, потому что, если ты достаточно богат, чтобы иметь это глупое дорогостоящее хобби, то, вероятно, можешь позволить себе второй дом в горах, где можно проводить лето, или что там делают богатые люди. Может быть, зиму. Я, блядь, не знаю, как использовать времена года, как глагол.

Звонок на двери звенит, когда я открываю ее. В заведении осталась, наверное, одна официантка, она сидит за стойкой — полненькая, с темными локонами, акриловыми ногтями и красной помадой.

С одной стороны, Лора — именно тот друг, который мне сейчас нужен, но открывшаяся сегодня рана все еще свежа, и на полсекунды я думаю, что, возможно, мне не стоит с ней разговаривать. Она двоюродная сестра Логана и Эйдена. Это делает ее и двоюродной сестрой Шона. И, может быть, она не имеет к этому никакого отношения, но я не могу не насторожиться.

Она приподнимает бровь, глядя на меня, на ее лице появляется озабоченность, и я задаюсь вопросом, выгляжу ли так же жалко, как чувствую себя, промокшая до нитки.

— Дорогая, что случилось? — спрашивает Лора, роняя ручку.

— Плохой день на работе, — бормочу я, садясь за барную стойку. Сиденье хлюпает подо мной. — Принесешь мне шоколадный молочный коктейль и картошку фри?

Она кивает и машет рукой, отдавая заказ повару. Кажется, он услышал.

Лора устраивается по другую сторону прилавка.

— Тетя Дианна сводит тебя с ума подготовкой к свадьбе?

— Сегодня я впервые за много лет увидела своего бывшего мужа.

Слова делают это реальным, и я чувствую головокружение, просто произнося их.

Это все равно, что зажимать рукой сильный порез в надежде, что он не такой большой и отвратительный, как я боюсь, но, пока не разожму руку, чтобы смыть кровь и осмотреть его, я этого не узнаю. Прямо сейчас все, что я вижу, — это запекшаяся кровь, и не понимаю, можно ли его просто перевязать, или мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез меня наложить швы.

— О боже мой, — говорит Лора, притихшая, благоговейная, пораженная, интерес к драме загорается в ее глазах. — Сегодня, видимо, такой день, мой кузен заходил сюда раньше, и позволь мне сказать тебе…

Она замолкает на полуслове, чего, по-моему, я никогда у нее не видела, краска сходит с ее лица. Возбуждение сменяется тихим ужасом, под стать моему.

— Этого не может быть… Шон, не так ли? Боже мой. Девочка, нет.

Я поднимаю на нее взгляд, отвлекаясь от эмоциональной раны, которую пытаюсь залечить. Черт. Не прошло и десяти минут после того, как я сказала Шону не говорить ни слова.

Сначала я хватаюсь руками за стойку, чтобы не упасть со стула, но потом у меня начинает кружиться голова. Не знаю, как собираюсь это сделать.

— Ты не можешь никому рассказывать. Не думаю, что смогу смириться с тем, что люди узнают.

— Я не буду. Обещаю. О, детка, — говорит она, нервно крутя салфетку в руках, разрывая ее на куски, пока смотрит на меня.

Я вижу, что она знает, что произошло, даже не спрашивая. Она много раз слышала историю моего развода за бокалом вина в моем коттедже, но я никогда не могла заставить себя произнести его имя.

— Я всегда думала, что то, что они сделали с ней… эм, с тобой, было несправедливо, — тихо произносит Лора через мгновение.

Она тяжело сглатывает, морщины углубляются на ее лице.

На мгновение я не уверена, что смогу спокойно смотреть на нее, хотя на самом деле она не была в этом замешана. Она их кузина, и весь этот чертов город с таким же успехом может принадлежать им.

Лора накрывает мою руку своей и сжимает. Она всегда была хорошим другом. Грустно, что наше знакомство не продлится. Честно говоря, я не знаю, смогу ли вернуться туда, не сейчас. Возможно, сегодня вечером я соберу свои вещи.

Моя первая мысль — я буду скучать по Дианне и мальчикам. Я сблизилась с ними настолько, что забочусь о них больше, чем просто, как о клиентах.

Но гнев, который я лелеяла последние годы, хочет отбросить все это в сторону. Я не должна о них заботиться. Пошел он. Пошли на хуй люди, которые не задумываясь причинили мне боль.

— Подожди, — говорит она, бросая на меня странный взгляд. — Это значит, что он бывший во всех тех историях, о которых ты мне рассказывала? Бурный роман, ласки сиськами, предложение с пончиком и свадьба по залету?

Я не осознавала, что слезы начинают течь по моим щекам, пока не выдавила смешок.

— Боже мой. Я думала, он не должен был так поступать. Предложение с пончиком вместо кольца, правда? Он должен был подарить тебе настоящее кольцо! Мы знаем, что у него есть деньги. Тьфу, и я собираюсь влупить ему за эту мистическую дрочку сиськами.

Я невольно слегка улыбаюсь этому. Не могу поверить, что даже на секунду сомневалась в том, что разговор с ней будет уместным.

Затем она оценивающе смотрит на меня и морщит нос.

— Фух, подруга. Ты подрочила сиськами моему кузену, и я точно знаю, что он этого никогда не заслуживал.

Я не могу удержаться от хихиканья в ответ. Даже если она просто пытается подбодрить меня, мне нужно было услышать такие вещи от кого-то, кто действительно его знает.

Разговор с Лорой всегда ощущается как мастер-класс по активному слушанию, выражение ее лица внимательное, а язык тела полностью сосредоточен — глаза широко раскрыты, она грызет акриловые ногти. Я, вероятно, не открылась бы ей так сильно и продолжила рассказывать, если бы она не ловила каждое мое слово, убеждая меня выговориться больше каждый раз, когда я почти заканчивала историю.

Эффект примерно такой же как от терапии, за исключением того, что ни один терапевт с энтузиазмом не кивнул бы, сказав «Что за кусок дерьма!» на мои разглагольствования. Моя последняя психотерапевт могла бы многому у нее научиться.

Спустя час я все еще чувствую, что моя грудная клетка вскрыта, но, по крайней мере, весь мусор убран. Рана чистая, и она все еще жжет и ноет, но, возможно, однажды заживет.

Мой молочный коктейль выпит, а от картошки фри осталось только немного соуса. В животе урчит шторм от невозможного сочетания.

За последние десять минут Лора чуть не отгрызла акриловый кончик своего безымянного пальца.

— И ты не знаешь, почему они никогда не хотели с тобой встречаться?

Я качаю головой. А затем делаю паузу.

— А ты? — спрашиваю я.

Она слегка пожимает плечами, ее внимание сосредоточено на стакане с кубиками льда, в котором она вертит соломинку.

— Думаю, что были какие-то, э-э, особые качества в невесте, которые они искали, — говорит она.

Ради меня она не уточняет.

— Наверное, это потому, что тогда я только пробивала себе дорогу, и вот он из какой-то васп-семьи², с дурацким большим домом и, знаешь, они оплатили его студенческие ссуды. Бьюсь об заклад, у него никогда не было студенческих кредитов, — бормочу я, немного опьяненная эмоциями.

— Не думаю, что возможно быть одновременно католиком и васпом, — тихо вставляет Лора, и я не могу удержаться от того, чтобы не закатить глаза.

— Васком … Неважно.

Я смутно припоминаю, что было какое-то беспокойство по поводу того, что я недостаточно католичка для его отца, но это не стоило того, чтобы отрекаться от семьи. По крайней мере, не в наши дни.

— Мне жаль, что из этого ничего не вышло. Может быть, все могло бы быть по-другому, если бы они не заставили тебя пройти через это, — предполагает Лора, и я мгновенно трезвею.

— Да уж. Но я не жалею. Я счастливее без него.

Она открывает рот, чтобы ответить, но снаружи раздается глухой удар в заднюю стену закусочной, я вижу, как от этого трясется рамка для фотографии. Лора выглядит немного встревоженной и идет в подсобку посмотреть, что это было.

Я допиваю остатки слишком теплого молочного коктейля. Возвращается Лора, пожимает плечами и подает счет. Я роюсь в карманах пальто в поисках наличных. Когда я проверяю свой телефон, там несколько пропущенных звонков.

У меня скручивает внутренности, причем не из-за еды. На секунду я не уверена, от кого мне хочется звонка меньше — от Шона или от мамы.

Но это номер телефона Дианны. Я не ожидала, что это будет она. Вина и десять других противоречивых чувств неловко сочетаются с молочным коктейлем и картошкой фри.

Я смотрю на свою пустую тарелку и стакан и вздыхаю. Наверное, мне следует решить, что я собираюсь делать в ближайшее время. Я чертовски уверена, что не могу оставаться в этой забегаловке вечно.

— Мне пора, — говорю Лоре немного погодя. — Я должна разобраться с последствиями.

— Тебе пока не нужно возвращаться. Я имею в виду, если тебе нужно побыть с кем-то, ты можешь остаться в моей квартире, у меня есть диван…

Качаю головой. Я знаю про ее ужасный раскладной диван по нашим кино-вечерам, но с ее стороны очень мило предложить.

— Дам тебе знать, если мне это понадобится.

Поездка обратно на пивоварню «Аконитовый эль» проходит более автоматически, чем мне бы хотелось. В моей голове такой эмоциональный туман, я так привыкла ездить туда-сюда за продуктами, понадобившимися в последнюю минуту, что почти ничего не замечаю. Я, как обычно, заезжаю на задний двор и глушу двигатель, но это все, на что способно мое тело. Я сжимаю руль. Что я собираюсь делать?

Посидеть в машине несколько минут, по-видимому. У меня не хватает смелости или безрассудства сказать «к черту все» и просто покончить со всем этим.

Странно, что меня не встречает Эйден, когда я захожу. Вместо этого мне приходится самой вносить полдюжины подносов с готовой едой. Я чувствую себя не в своей тарелке.

Я стискиваю зубы, чтобы сдержаться. Я эмоционально изнемогаю. Было бы так легко вернуться к тому, что было раньше, просто дружелюбные клиенты и поставщик еды. Но я не могу просто замалчивать тот факт, что она была женщиной, которая отвергла мой брак, свекровью, которая ненавидела саму мысль обо мне.

С одной стороны, я уверена, что ей сейчас тоже нелегко, ведь она не знает, почему все это произошло. С другой стороны, я получаю некоторое удовольствие от того, что знаю о наших настоящих отношениях, а она нет. Я так и не поняла, почему она меня не одобрила.

У меня сжимается сердце. Как бы сильно я ни ненавидела ее за то, кто она есть, я не могу игнорировать то, что она мне искренне нравилась. Мне нравилось, что Дианна считала мои рецепты креативными, что хвалила мою стряпню, и что мы могли немного поболтать. Я нравлюсь ей так, как я хотела бы, нравится кому-то возраста моей матери. Она считала меня крутой молодой девушкой с подлинным талантом, вместо того чтобы слегка разочаровываться.

А что касается Эйдена и Логана, они были такими, какими я всегда представляла себе братьев. Рядом с ними я чувствовала себя в безопасности, и мне казалось, что они будут присматривать за мной.

Возможно, это странные отношения с клиентами. Просто так получилось.

Кто-то, должно быть, принес подносы, которые Эйден отнес на кухню Хейзов этим утром, холодный конденсат на столешнице вокруг них указывает на то, что они все еще холодные. Почему-то кажется, что это произошло год назад.

Трудно не заметить, что на чистом кухонном островке из нержавеющей стали для меня также оставлен чек.

— За организацию свадебного обслуживания. Это не было частью твоего контракта. Я бы не хотела, чтобы ты осталась без компенсации, — говорит Дианна с порога, пока я рассматриваю дополнительный ноль.

Она всегда была щедрой, но я предполагаю, что сегодняшняя закулисная драма повлияла на ее решение.

Я сомневаюсь, что она поместила бы здесь этот ноль, если бы знала, что я ее бывшая невестка.

Я смотрю на чек, задаваясь вопросом, стоит ли оставаться здесь, возвращаться к той жизни, когда у меня в голове не укладывалось, что я просто не была достойна его. Я сомневаюсь, что найду ответы, которые хотела получить восемь лет назад, но, может быть, возможность посмотреть, как мучается Шон, того стоит.

Похоже, за разрыв отношений хорошо платят.

8

Шон

Я не подслушиваю. На самом деле нет.

Дело в том, что ты не можешь не подслушивать в этом доме. По крайней мере, ни один из волков не может избежать этого. Неважно, где я был бы: наверху, на чердаке, — я все равно слышал бы каждое слово, которым обменивались мать и моя бывшая жена.

Несмотря на все, что произошло на днях, Элиза, похоже, все еще собирается работать на мою мать и обслуживать свадьбу брата. И, несмотря на все наши пререкания и споры, когда я вернулся, чтобы собрать вещи и выяснить, как добраться до квартиры Лоры, мама спустилась вниз и вручила мне сложенный комплект простыней и подушку, бросив взгляд в сторону дивана в гостиной. Это была не оливковая ветвь, но молчаливое предложение сохранить мир до окончания свадьбы.

В течение первого часа или около того, пока машина Элизы была припаркована на нашей подъездной дорожке, я действительно старался сдержать свое обещание оставаться в стороне.

Стоять, прислонившись к стене в коридоре рядом с кухней, — не самый тонкий способ не подслушивать, но это единственное место, где я могу уловить выражение лица Элизы, отражающееся в дверце холодильника из нержавеющей стали. Она скрестила руки на груди и время от времени переминается с ноги на ногу, ее лицо то появляется, то исчезает из поля зрения.

— Ты можешь сказать мне, в чем дело. Я скорее поселю его в отеле, чем поставлю тебя в неловкое положение, — говорит мама тоном более мягким, чем я когда-либо слышал от нее раньше.

Я чуть не усмехаюсь вслух. Конечно, это был бы ответ. Не то, чтобы я член семьи или что-то в этом роде.

Элиза покачивается на пятках, всего на несколько дюймов, ее отражение снова появляется в отражении. Я вижу, как напряжены черты ее лица.

— На самом деле я не хочу вдаваться в подробности, но в этом нет необходимости.

— Ты уверена? Ему не обязательно быть здесь.

— Все в порядке, правда. Прости, что я немного разозлилась, но я бы очень хотела просто вернуться к работе и притвориться, что этого не было.

Даже не видя ее, я могу представить, как сжимались челюсти моей матери. Сколько раз я пытался установить границы и наблюдал, как моя мать складывала руки и кивала, как будто соглашалась уважать их. Я не могу представить, как долго это продлится.

Мне следовало придумать историю для прикрытия Элизы. Вся моя семья захочет знать. И все они будут продолжать спрашивать, пока кто-нибудь из них не вытянет из нас ответ.

Странно. Никогда бы не подумал, что увижу, как подобное произойдет. Элиза и моя мама разговаривают так, словно они близки. Немыслимо.

Желание сказать «Я же тебе говорил» почти непреодолимо. Конечно, ей бы понравилась Элиза.

Я знал это с того момента, как встретил ее. Она умная, организованная и целеустремленная, у нее успешный малый бизнес со времен колледжа. Но я должен держать все при себе, по крайней мере, до окончания свадьбы. Элиза воспримет это не очень хорошо, а мне и так не по себе от того, что я нарушил ее жизнь. Если бы это было так просто — отступить и позволить всему вернуться на круги своя, но, полагаю, она не захочет оставаться здесь теперь, когда знает, на кого работает.

Именно в этот чудесный момент появляется Элиза, выныривающая из кухни, чтобы для разнообразия свирепо посмотреть на меня. Похоже, здесь всегда нужен кто-то на стреме.

С каких это пор я не могу никуда пойти, не столкнувшись с ней? Я чудесным образом избегал ее последние несколько лет.

Сегодня от нее пахнет по-другому. В ней меньше гнева. Когда наши взгляды встречаются, я вижу только ее раздражение, но чувствую тепло ее непринужденного настроения в воздухе. Интересно.

Она совершенно тонет в огромном желтом свитере, поношенные джинсы подчеркивают форму ее бедер. Мне уже снился этот сон, в котором она была достаточно близко, чтобы я мог просто зарыться руками в мягкость ее бедер.

После нескольких секунд просто впитывания ее образа я понимаю, что начал просто опираться на дверной косяк в поисках поддержки.

— Шон, — огрызается она, ее голос подобен хлысту.

Гипнотическое воздействие на меня ее ног ослабевает. Я поднимаю взгляд, засовываю руки в карманы и киваю ей.

— Я как раз собирался уходить.

Да, я должен уйти, но ее так легко дразнить. Я бы солгал, если бы сказал, что не скучал по этому.

Она кивает, и я подумываю о том, чтобы уйти в любом направлении, когда Эйден с грохотом спускается по лестнице, останавливаясь в тот момент, когда видит нас.

— Привет, Эл, — щебечет Эйден, выглядя слишком взволнованным из-за того, что у него есть билеты только в первый ряд на этот момент. — Все еще готовишься к свадьбе?

Она пожимает плечами и говорит:

— Да, мне нужно, чтобы кто-нибудь облизал венчики, когда я закончу с третьим рецептом торта.

— Да, конечно, я оближу все, что ты скажешь.

Первая же мысль слетает с моих губ, прежде чем я успеваю ее толком осмыслить, но как только слышу сказанное вслух, я закрываю глаза и сразу же жалею, что не нахожусь где-нибудь еще, в безлюдном месте.

Боже милостивый, дружище. Возьми себя в руки.

На лице Эйдена что-то среднее между ужасом от того, что ему пришлось услышать от меня это, и желанием посмотреть шоу с ведерком попкорна в руках.

— Я сам найду выход.

Вздыхаю, разворачиваясь. Я иду по коридору, прежде чем слышу, как Эйден издает смешок, который он явно сдерживал.

— Вау. Это было… вау. Черт возьми, чувак, — говорит он после того, как не может подобрать нужное прилагательное.

— Черт возьми и вполовину недостаточно описывает происходящее, — вздыхает она, когда я направляюсь к входной двери. — А особенно тебе.

— Да ладно! И ты? Я имею в виду, ты не должна сдерживаться только потому, что он мой брат. Не стесняйся говорить, что думаешь.

— На самом деле, я бы хотела сохранить это в тайне, — говорит она, и в тот момент, когда я выхожу за дверь, роясь в своем рюкзаке в поисках чего-нибудь еще, чем я мог бы занять себя, чтобы не слышать их.

Придется поработать.

Я перехожу в гостиную, опускаюсь в одно из кресел и открываю свой ноутбук на коленях. Внештатный монтаж аудио, помимо того, что это карьерный путь, который возненавидел бы мой отец, дает возможность иметь действительно гибкий график, что здорово, когда тебе нужно путешествовать.

Наушники с шумоподавлением помогают немного приглушить голоса Элизы и Эйдена, и я могу только сделать звук достаточно громким, но чтобы он не причинял боли, и прокручивать один и тот же клип столько раз, пока он не начнет терять смысл, и работа со звуком, которую я выполняю, кажется ненужной.

Мне тяжело смотреть на экран гораздо меньшего размера в темноте. Все еще не привык к тому, что у меня один экран вместо трех для размещения разных программ и папок.

Не совсем понимаю, почему это такой ручной процесс, когда он называется автоматической заменой диалогов. Внимание легко отвлекается от строк, которые читает актриса, каждый раз, когда мне приходится искать другое окно, чтобы найти нужный файл. Даже когда они перестают разговаривать на кухне, каждый звук, издаваемый Элизой, доходит до меня. То, как она вздыхает, или ее шаги, то, как она барабанит пальцами по столешнице, когда думает.

Это так знакомо, что причиняет боль, вырезая во мне те пространства, которые раньше занимала она.

Наш конец был… скоропостижным. Мне никогда не приходилось мысленно вносить ее в список «не прикасаться». «Держи руки при себе» — фраза, которая звучит у меня в ушах с детства. Не трогай музейные экспонаты, не бери в руки незнакомых кошек, а теперь еще и не хватай свою бывшую жену за задницу. Как бы заманчиво это ни было.

Нет, я справлюсь. Мы в разводе восемь лет, и я ни разу не позвонил ей по пьяни или не написал по электронной почте, что она все еще иногда преследует меня во снах.

В конце концов, я отказываюсь от попыток закончить работу и закрываю ноутбук. Темно, машины Элизы нет на подъездной дорожке, но запах ее кожи остается в доме.

Я выхожу на улицу, даже не надев обувь. В лесу сбрасываю одежду и принимаю облик волка. Я бегу, чтобы не думать.

Добрую половину месяца, между последней четвертью луны и первой, мой волк почти не имеет надо мной власти. Но каждую ночь после первой четверти, по мере прибывания луны, его влияние растет, пока я не теряю контроль, и трансформация достигает своего пика.

Между употреблением ликера, настоянного на аконите, и изнурением себя, я обычно могу немного унять пыл.

В последнее время обращение ощущается по-другому. Оно более неистовое, менее контролируемое, чем раньше. Вероятно, поэтому я так волновался, когда подумал, что стая начала дичать. Может быть, это просто часть взросления, и мне не о чем беспокоиться.

Уже близится утро, когда мой разум, наконец, проясняется, а волк отступает.

Небо угрюмого бирюзового цвета, луна на его фоне бледно-оранжевая. Леса и поросшие травой холмы — почти черные очертания, прорезающие небо, и дом незаметно вписывается в пейзаж. Только разбросанные прямоугольники желтого света, льющиеся из окон отмечают его присутствие на склоне и пивоварню, расположенную ниже. Я надеваю вчерашнюю одежду, когда нахожу ее лишь частично влажной от утренней росы.

Еще чертовски рано, но Логан уже там, когда я проскальзываю через заднюю дверь, его ключи и пальто лежат на стойке рядом.

Когда я нахожу его в старом кабинете отца, он выглядит менее изможденным из-за сегодняшней луны, чем я себя чувствую. С другой стороны, он, вероятно, провел ночь, запертый в подвале под пивоварней.

У пивоварни есть подвал, да, это жутко. Я не часто спускался туда, даже когда жил здесь. Это самый безопасный вариант, комнаты специально построены для того, чтобы содержать нас, когда мы в худшем своем состоянии.

Логан поднимает взгляд и инстинктивно хмурится, как только видит меня, стоящего в дверях. Его длинные темные волосы напоминают волосы нашей матери, особенно в сочетании с тем холодным, отстраненным видом, с которым он держится. Если у него проблемы с тем, что я бегаю по холмам вместо того, чтобы сидеть взаперти всю ночь, он ничего не говорит об этом сразу.

У нас не было времени пообщаться с тех пор, как я появился, и, судя по не слишком восторженным взглядам, которые он бросал на меня, я действительно не думаю, что он этого хочет. Он всегда принимал сторону родителей во всем, что касается брака с людьми.

Тогда я буду краток.

— У меня заканчиваются бутоны аконита, — говорю я ему вместо приветствия.

— Тебе следовало запастись ими, прежде чем приезжать сюда, — вздыхает он, тем не менее отодвигаясь от большого папиного стола. Сверху разложены вещи Логана, в том числе несколько свадебных открыток с наилучшими пожеланиями, вероятно, от других волчьих семей, с которыми наши родители ходили в одну церковь.

Семейные фотографии, на которых мы с ним были едва ли старше малышей, сидящих на коленях у родителей, те, что раньше стояли на папином столе, теперь на каминной полке напротив него, рядом с урной.

Не могу сказать, что меня слишком беспокоит отсутствие нашего отца. Я давным-давно перестал оплакивать то уважение, которое питал к нему. Какое имеет значение, что теперь он действительно мертв?

Беру лежащую рядом потрепанную бейсболку, которую он надевал всякий раз, когда выходил на улицу, нанося толстый слой солнцезащитного крема на нос. Теперь бейсболка пахнет скорее пылью, чем потом и травой. Я выворачиваю ее наизнанку просто потому, что знаю, что это разозлило бы его, если бы его призрак наблюдал за происходящим с небес. Не думаю, что он заслужил попасть в рай, но я уверен, что он мог бы пробиться туда силой.

Я снова обращаю внимание на Логана, когда он поворачивает фотографию пивоварни сорокалетней давности в рамке, чтобы открыть один из тех маленьких настенных сейфов. Когда он вводит код, я замечаю, что тот изменился с тех пор, как я был здесь в последний раз.

— Я так и сделал, — настаиваю я. — Просто мои запасы закончились быстрее, чем я думал.

Эта маленькая уловка с аконитом не очень хорошо срабатывала последние пару ночей. Возможно, это стресс от всей недавней драмы с моей семьей и Элизой, которая сделала моего волка раздраженным и беспокойным. Чем ближе к полнолунию, тем будет хуже.

Сейф подает звуковой сигнал, и он достает бутылку ликера. Она запечатана темно-красным воском, на стекле оттиск марки «Аконитовый эль».

— Не пей все сразу.

Бросить пару лепестков в любое пойло удобно для быстрого приготовления, чтобы успокоить и усыпить волка, но родственники со стороны моего отца варили гораздо более крепкий коктейль по меньшей мере столетие. В то время как в «Аконитовом эле» варят множество вариаций цветочной медовухи для потребления людьми, для нашей большой семьи и нескольких соседних волчьих стай всегда был особый запас.

— Знаешь, я осторожен в некоторых вещах, — отвечаю, потому что не могу не согласиться с этим. — С другой стороны, может быть, мне и не пришлось бы, если бы ты не назначил свою свадьбу на полнолуние. Адская идея.

— Это традиция, — прямо говорит он, вкладывая бутылочку мне в руку и отворачиваясь.

Подобная традиция необходима для обеспечения надлежащего спаривания. Общество оборотней могло быть прямо-таки средневековым, учитывая то, как договаривались между собой разные стаи. Но я полагаю, что то, как заканчиваются свадьбы оборотней, — ожидание, что молодожены вместе убегут в лес, чтобы спариться в волчьем обличии, скрепляя себя узлом, и отмечая друг друга укусами, — не слишком отличается от привязывания к багажнику машины кучи консервных банок для человеческой пары, уезжающей в медовый месяц.

— Тебе следует принять душ, пока Эйден не израсходовал всю горячую воду, — говорит он, возвращаясь к столу, и это максимальная искренность, которуя я от него слышал. — Кое-что из твоей старой одежды тоже там.

О, ему не все равно.

Горячий душ — самое близкое к обезболивающему средство, если не считать крем IcyHot.

Мои мышцы горят из-за возвращения в человеческий облик. Это слишком похоже на боль во всем теле, которую я испытываю каждый раз, когда думаю, что мне следует отдать за аренду пять тысяч. Когда я был моложе, все было не так плохо, но теперь телу все труднее переносить нагрузки в моей волчьей форме. И мои чертовы колени хрустят по утрам, мать их. Несмотря на сверхъестественные способности, с возрастом все становится сложнее.

Отчасти из-за эффекта аконита обратное обращение происходит медленнее, мучительно растягиваясь на все утро. Когда я снимаю грязную вчерашнюю одежду, чтобы принять душ в подвале пивоварни, становится ясно, что волосы на руках и груди остались слишком густыми, ногти похожи на когти, своды стоп выпирают, пока кости изменяются, вставая в положение где им следует находиться.

И эээ… волчий член.

Я действительно не заметил этого раньше, когда одевался в лесу.

Он толще и длиннее, чем его человеческий «коллега», с характерными прожилками. Я уверен, что когда мне было чуть за двадцать, у меня мелькала мысль, как было бы здорово, если бы я мог оставить волчий член в человеческом облике. Я, будучи моложе, определенно думал, что никто не заметит ничего, кроме его обхвата и длины, и что он будет просто абстрактно лучше в процессе поиска партнера.

Хотя, теперь, когда я думаю об этом, у меня никогда не было стояка в волчьей форме. Ощущения немного другие, по венам разливается желание прикосновений.

Все разговоры о сексе, которые я слышал от отца, сводились к тому, что мастурбация — грех. Я до сих пор съеживаюсь, вспоминая, как он рассуждал, что смысл брака в том, чтобы никогда не тратить впустую ни капли спермы. Не то чтобы я действительно хотел продолжать с ним этот разговор — я не собирался объяснять, сколько раз стирал историю поиска по запросу «кримпай»³ в браузере нашего семейного компьютера.

Туман обращения обволакивает причину, по которой я был возбужден в своей волчьей форме. Нередко я не помню полностью, что происходит, когда я превращаюсь. Многое случается инстинктивно, безсознательно, и это труднее вспомнить.

Я никогда раньше не дрочил в волчьем обличье. В основном из-за когтей.

Мой волчий член сверхчувствителен, и ощущения заставляют громко шипеть и стонать, когда я начинаю поглаживать твердую длину. Я благодарен судьбе за то, что вода так шумит. Того удовольствия, которое я испытываю только в начале, было бы достаточно, чтобы в обычные моменты заставить меня кончить.

Поглаживаю себя, уверенный, что долго не протяну. Но так продолжается, словно я не прилагаю достаточно усилий.

Сомневаюсь, что телефон настолько водонепроницаем, чтобы искать что-нибудь для вдохновения, и я прислоняюсь спиной к запотевшей стене душа. Руки работают быстрее, а струи воды падают мне на грудь.

Боже, как выглядели бедра Элизы в облегающих джинсах. Такие полные, что между ними можно было потеряться.

Волна удовольствия проходит дугой по члену, поднимаясь по животу вверх.

Черт возьми, господи. Я не могу так думать о своей бывшей жене. Потому что она убьет меня.

Но трудно удержаться от ностальгии. Мы были без ума друг от друга. Вскоре я вспоминаю один из наших пикников, на котором она была в сарафане, а под ним только кружевные трусики. Я обводил рисунок кружев пальцами, пока они не стали влажным, а она кормила меня виноградом и оттягивала вырез сарафана вниз. Ее мягкие груди грелиись в солнечных лучах, я облизывал ее соски, пока те не покраснели, то, как они двигались возле моего лица, когда она оседлала меня прямо на траве.

Мысли о ней заставляют чувствовать себя на грани чего-то слишком большого, с чем я не могу справиться, будто я никогда раньше не испытывал оргазм. Нет. Не такой.

Когда предэякулят начинает скапливаться у головки, я прижимаю ладонь к яйцам и касаюсь незнакомой мне формы, округлой выпуклости у основания члена.

Твою мать. Узел. Мой узел.

Это означает, что я встретил свою пару.

9

Элиза

Утром на двери моего коттеджа оказались свежие царапины.

Не помню никаких звуков ночью. Это заставляет меня вспомнить о волках, но, возможно, я просто встревожена и делаю поспешные выводы. Скорее всего, я просто параноик.

В итоге, это заставляет меня задуматься о том, получу ли я обратно страховой залог за коттедж, поскольку технически я все еще снимаю его. Было бы неплохо иметь возможность сохранить деньги, когда я перееду из Мистик-Фоллс. По общему признанию, я справлялась с беспокойством из-за всей этой ситуации, тщательно готовясь, общаясь с большим количеством людей, чем могла вообразить. Я бы попробовала переехать куда-нибудь еще, поработать в ресторане друзей по кулинарной школе или снова стать частным шеф-поваром для прошлых клиентов. Все, что поможет мне начать работу в течение неделю.

Я действительно не знаю, чего больше боюсь — мысли о встрече с волком, о котором постоянно слышу, или своего бывшего.

Я бы предпочла все время прятаться в коттедже, но, думаю, если решу так поступить, кто-нибудь из братьев Хейз почувствует, что масштаб драмы с Шоном слишком велик, чтобы находиться с ним в одной комнате, и мгновенно угадает, кто мы друг для друга.

Я вообще не видела Шона с того небольшого разговора на днях. Мы не устанавливали никаких основных правил относительно того, как нам прожить время до свадьбы, в любом случае, я не буду долго находиться рядом. И могу надеяться, что он уяснил, что я хочу видеть его как можно реже, но никогда нельзя знать наверняка.

Я также не понимаю, как он попал в Мистик-Фоллс. Его машины нет на подъездной дорожке. Здесь точно не пролегает автобусный маршрут, так что я не могу представить, есть ли еще варианты. Но я не собираюсь идти и спрашивать его.

Мама мне тоже до сих пор не перезвонила. Продолжаю думать о том, чтобы набрать ей снова и попытаться рассказать что произошло, плача, как ребенок, открывший для себя ад удара мизинцем ноги обо что-то. По крайней мере, она должна быть способна сопереживать моему ужасу встречи с бывшим мужем на публике после многих лет разлуки.

Я полна решимости не позволять всему этому беспокоить меня. И собираюсь выполнять работу настолько эффективно, насколько смогу, а в свободное время упаковать вещи и уехать.

До тех пор буду прятать себя под кремом.

— Итак, это основа для сливочного крема. У нас есть лимонный сливочный крем, ванильный сливочный крем, кокосовая стружка, поджаренный зефир, коричневый сахар с корицей…

Я останавливаюсь, чтобы взглянуть на Логана, который не произнес ни слова с тех пор, как поприветствовал меня у входной двери, а теперь прячется на кухне, пока я готовлю.

И, честно говоря, это прекрасно.

Из всей семьи Хейз, он, вероятно, единственный, с кем я могу сейчас иметь дело. Даже если он был не очень доволен, что я прямо с утра вытащила его из офиса, мне хотелось покончить с этим до того, как начну готовить еду. Есть куча вещей, которые я готовила на кухне Хейзов до возвращения Шона, и теперь мне нужно подготовиться к переезду на пивоварню.

Что касается вкусов крема для свадебного торта, я решила немного сократить процесс и просто взбила в блендере обычный сливочный и безе, а затем разделила на порции и добавила несколько ароматизаторов.

— Если ты хочешь швейцарское безе, я вмешала те же вкусы и наполнила маленькие стаканчики. Я все же не думаю, что стоит делать несколько типов безе, — говорю я ему, потому что еще нужно придумать, куда добавить отделенные яичные желтки. Полагаю, придется готовить пасту, и мне не нравится мысль о том, что нужно доставать лапшерезку.

Вся эта история с тортом произошла, как бы в последнюю минуту, и это не мои стандартные заказы. На мой взгляд, это халтура. Обычно я хочу, чтобы у клиентов был большой выбор, а не два варианта, замаскированные под десять.

— Ты приготовила много крема.

Кивает Логан.

— Я приготовила пару порций, — пожимаю плечами. — Ноооо, я также использовала несколько джемов, которые были у меня под рукой, и мы можем приготовить разные варианты джемов и крема для начинки торта, а затем используем со вчерашними коржами. Так что теперь, если подумать, вариантов еще больше.

Логан проходит дальше по кухне и смотрит на множество маленьких стаканчиков и бумажных листочков, обозначающих, какой крем где, а также на стопку ложечек для дегустации. Иногда он напоминает мне борзую, лицо несколько удлиненное, волосы еще длиннее.

Вместо того, чтобы попробовать все, что я приготовила, он смотрит на меня и говорит:

— Ты не хочешь, чтобы Дианна выбирала?

Он редко называет ее мамой, особенно когда разговаривает со мной. Может быть, это пережиток работы в пивоварне. С большинством людей он не называет ее так.

Я, может быть, впервые за все утро, замираю, и это пробивает брешь в моей обороне. Я не уверена, что прямо сейчас смогла бы выдержать целую дегустацию крема и торта с ней. Даже не хочу находиться в одной комнате, говорить о свадебных делах и начинать обдумывать то, что она так и не удосужилась сделать на моей свадьбе.

— Дружище, это твоя свадьба, — говорю я ему, но это абсолютно его не трогает. — Тебе необходимо принять некоторые решения.

Логан кивает и продолжает разглядывать крем, как будто это головоломка, загаданная мной. Обычно я считаю его более уверенным в себе, чем Эйден, но сейчас он, кажется, не знает, что делать.

— Мы можем отказаться от части с джемами, если они тебя отталкивают, — слабо предлагаю я.

Хотя у меня смутное ощущение, что проблема не в этом.

Логан поворачивается, бросая взгляд на дверь, прямо перед тем, как мимо проходит Шон. В груди колет беспокойство. Не знаю, почему я решила, что он не станет здесь появляться.

Я заставляю себя не смотреть на Шона снова. На этот раз, может быть, и не будет проливного дождя, из-за которого он выглядит грустным и жалким, но все бесполезно. Его волосы по-прежнему такие же длинные, вьющиеся, но самые мягкие, к чему я когда-либо прикасалась. На нем выцветшая рубашка, которая слишком плотно облегает его бицепсы, и, боже мой, когда это его руки стали такими? И, конечно, у него всегда настолько глупое выражение лица, как будто он наслаждался прекрасным днем, а от встречи с тобой он стал еще лучше. Я вижу это, когда его глаза встречаются с глазами Логана.

— Привет, чувак, просто хотел застать тебя перед уходом, — говорит Шон, входя в комнату и сталкиваясь плечом с Логаном.

Без сомнения, он самый тактильный мужчина, которого я когда-либо встречала. Каждый раз, когда он входит в комнату, ему нужно кого-то обнять, или опереться, или поднять и перекинуть через плечо.

Даже Логан поддается этому.

— Ладно, хорошо. Держись подальше от неприятностей.

Звучит так, будто он говорит это с юмором, но не совсем. Проходит мгновение, прежде чем они смотрят на меня, и мое сердце неприятно сжимается. Я поддерживаю зрительный контакт с Логаном, потому что так проще, но я вижу безмолвный вопрос, который он не озвучивает, и который Эйден задавал мне примерно сотню раз. Что у вас с ним за дела?

Я должна отвернуться, чтобы избежать этого.

Что-то вроде мышечной памяти заставляет меня повернуться к Шону, отчасти ожидая, что придется поздороваться. Но пространство между нами кажется пустым, когда он стоит в десяти футах. Я вижу, как он скрестил руки на груди, не так, как будто он злится, а скорее как будто пытается остановить себя.

И в кои-то веки он смотрит на меня так, будто его день только что стал немного хуже.

— Мы, эм, придумываем сочетания крема и коржей для знаменательного дня, — говорю я, гадая, что заставит его уйти.

Шон кивает и смотрит на мраморный остров с моим импровизированным буфетом.

— Это может попробовать каждый?

— Ну, я приготовила достаточно, потому что подумала, что Эйден и Дианна тоже захотят попробовать, но мы не голосуем за то, какие из них лучше. В конечном счете, все зависит от Логана.

— Будущей невесте не дают права голоса? — спрашивает Шон, сразу макая палец в первую чашечку с кремом и вытаскивая небольшое количество.

Он пробует как раз в тот момент, когда я обхожу мраморный остров и начинаю распихивать ложечки по чашкам, потому что, очевидно, было не ясно, для чего они предназначены. Я недостаточно быстра, и он засовывает тот же палец, который только что облизал, в другую чашку.

Я не могу дождаться, когда Логан уйдет, чтобы я могла пнуть голень Шона.

Логан продолжает стоять достаточно далеко, чтобы наблюдать за всем этим маленьким водевилем, не комментируя и не вмешиваясь.

— Я думаю, что невеста пробовала бы с нами, но я хотела покончить с этим, чтобы знать, что мне заказать — яйца или сливочное масло для крема.

— Ты с ней встречалась?

Шон указывает на меня.

— Нет… но я уверена, что она прелестна, — говорю я, искоса поглядывая на Логана.

Он почти все держит в секрете, поэтому для меня не странно, что он никогда раньше не заговаривал о ней.

Возможно, у них были отношения на расстоянии. Я не знаю наверняка, есть ли у него в комнате компьютер, но предполагаю, что именно это удерживает его там, и они, вероятно, вместе играют во множество онлайн-игр.

— Правда прелестна? — спрашивает он, и взгляд Логана опускается в пол.

— Ты помнишь Селин, — Логан пожимает плечами, язык его тела несколько напряжен.

— Я помню, как ее мать всегда пыталась заставить нас тусоваться с ней.

Шона, кажется, это не смущает. Я пытаюсь не ударить челюстью о пол. Они ведут себя так, как будто это нормально. Я быстро перевожу взгляд между ними двумя, ожидая, что кто-нибудь из них подскажет мне, как реагировать.

— Это брак по договоренности? Что-то вроде странной привычки богатых людей? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— Не знаю? То есть, может быть, — говорит Логан, борясь между разговором со мной и свирепым взглядом на Шона.

И ради чего раскрывать этот маленький странный факт?

Его напряженная поза, плечи слегка приподняты, руки скрещены на груди.

— Я действительно не хочу вдаваться в подробности, — бормочет Логан.

Теперь он демонстративно отводит взгляд.

О, черт. Я вздыхаю.

— Просто имела в виду… То есть, все в порядке. Тебе не обязательно. Я могу спросить Дианну о глазури и креме, если ты хочешь.

Он коротко кивает и делает вид, что смотрит в коридор, как будто услышал, что кто-то зовет его.

— Мне, наверное, пора идти, у меня есть кое-какие дела.

— О, нельзя позволить неопределенным вещам ждать, — начинает говорить Шон, но Логан уходит прежде, чем тот успевает закончить.

Возможно, я прожила здесь некоторое время, но в общей картине явно чего-то не хватает. Здесь есть какая-то странная динамика, которую я лишь мельком увидела с другой стороны, когда мы были женаты. Мне казалось, что тех двух лет, что мы прожили вместе, было достаточно, чтобы по-настоящему узнать его, но это было не так.

Я действительно не представляю, что с этим делать, теперь, когда начинаю видеть, что происходит с этой стороны. Возможно, я недостаточно хорошо знаю, как устроены браки по расчету в наши дни, чтобы судить, но мое сердце сочувствует Логану, через что бы он ни проходил.

Я жду, пока не услышу, как удаляются шаги Логана, прежде чем оборачиваюсь и свирепо смотрю на Шона.

— Ты знал, что это личное. Я не должна была этого знать, не так ли? — я смотрю на него, прищурившись. — Как ты узнал?

— Потому что я знаю свою семью.

В его тоне слышится лишь легкая горечь.

— Как скажешь. Мне нужно заняться закусками на этот вечер.

Отмахиваясь от Шона, я начинаю доставать овощи из холодильника.

Я знала, что мать Шона была главной причиной, по которой я никогда не встречалась с его семьей, что она была против, чтобы мы были вместе, но он никогда не называл мне реальной причины почему. Я никогда не думала о семье Хейз, с которой познакомилась благодаря совместной работе, как о чем-то особенно загадочном. Трудно сопоставить то, что я знаю, со скудными подробностями, которые Шон сообщил мне тогда.

— Тебе нужна помощь?

— Нет, не нужна, ты можешь идти…

— Это нормально, когда тебе нужна помощь, знаешь, похоже, что твоя нагрузка возросла, и тебе не помешали бы дополнительные руки.

Глядя на Шона, понимаю, что что-то изменилось. Я раньше не видела в нем этой стороны, дерзкой черты, которой не было, когда мы встретились.

Он обходит вокруг кухонного островка, обнаруживая, что раковина завалена остатками моих трудов. Бросает взгляд на висящие на крючке для полотенец комично длинные резиновые перчатки, с которых капает вода. Я жду, пока они снова высохнут, прежде чем браться за посуду в раковине.

— Мне не нужна твоя помощь в мытье посуды, — говорю я упреждающе, но он уже выдвигает ящик со всеми кухонными полотенцами, раскладывая их на столе.

— Разве я не для этого здесь? — говорит он через плечо, затем мягким, насмушливым тоном добавляет, — Я знаю, как ты любишь натягивать латекс.

На самом деле я не одобряю ношение перчаток при приготовлении пищи, но терпеть не могу мыть посуду голыми руками. Мне не нравится прикасаться к тарелкам с остатками еды, которые размокали в течение последнего часа, из-за чего в раковине получается ужасная жижа.

— Думала, ты здесь, чтобы позлить меня, — говорю я через плечо, проверяя бедром, закрыта ли дверца холодильника.

— Ну, и это тоже. Ладно, может быть, я жалею, что у меня не было больше времени, чтобы мыть посуду с тобой?

— Давай внесем ясность, ты делаешь это сам, добровольно.

— Конечно, босс.

Я ставлю миску с тестом для фокаччи и овощами на ту часть кухонного острова, которая не предназначена для кремов, и поворачиваюсь, чтобы поискать нож и разделочную доску.

— Я просто хотел немного поговорить. Мы не разговаривали уже…

Я вытаскиваю найденное.

— Восемь лет.

Он вздрагивает.

Я отворачиваюсь и достаю оливковое масло и упаковку помидоров черри.

— О чем нам говорить? Наши жизненные пути довольно легко разошлись.

— Ты думаешь, я не хочу знать, как у тебя все сложилось?

Указываю жестом на наше окружение, на роскошную кухню, в которой провожу большую часть своего времени.

— Что тут рассказывать? Я работаю с пивоварней, и с твоей мамой, уже несколько лет. Очевидно, я не осознавала этого, когда стала бизнес-партнером «Аконитового эля».

Его брови удивленно приподнимаются.

— Лет?

Я киваю.

— Да, это хорошая работа. Я наслаждаюсь стабильностью, что не всегда бывает в сфере общественного питания.

— Мне жаль, — говорит он через мгновение, и я вижу по его лицу, что он говорит искренне.

Чего бы это ни стоило.

Я складываю руки вместе и прижимаю их к груди, оценивая его извинения.

— Что ж, спасибо. Я ценю, что ты извинился.

— Да, я… не всегда думал об этом, — говорит он, затем морщится, и мне интересно, что конкретно он вспоминает.

Меня это не радует. Я подавляю любое чувство покоя, которое испытываю, думая, что он сожалеет о том, как вел себя во время наших отношений. Я все еще ненавижу его из принципа. Но не могу притворяться, что мне тоже не было интересно, чем он занимался, как прошли его годы, какой он сейчас.

Шон бросает на меня осторожный взгляд, очевидно, думая о том же, когда спрашивает:

— Как дела у твоей семьи? Или, в твоем случае, семей.

Я рефлекторно чувствую, что выражение моего лица становится кислым, словно я проглатываю дольку лимона.

Шон выглядит так, будто проглатывает смех над тем, что видит.

— Все так плохо, да?

Я тяжело вздыхаю.

— Нет, с ними все в порядке. Обе мои сводные сестры закончили среднюю школу в прошлом году.

И ни один из моих родителей не подумал пригласить меня ни на одну из церемоний. Они снова забыли о моем существовании.

Я сжимаю зубы при мысли об этом. Прошло так много времени с тех пор, как я разговаривала с кем-либо из них, что, честно говоря, я больше не знаю, почему меня это волнует. Я прекрасно справлюсь сама.

Погруженная в раздумья, наблюдаю, как Шон закатывает рукава, не утруждая себя большими резиновыми перчатками. Он легко поднимает большую керамическую миску для смешивания, которая отмокла, и я не могу не наблюдать за тонкими линиями его запястий, напряжением предплечий, когда он смывает засохшее тесто с края миски губкой.

Но я все равно хочу, чтобы он ушел.

Через несколько минут до меня доходит, что на самом деле я просто пялюсь на его руки. У него всегда были потрясающие руки. Я имею в виду, я уверена, что они у него красивые, но есть грань между своего рода естественной мускулатурой и парнем, который действительно тренируется. Тогда я вроде как задаюсь вопросом, сможет ли он меня поднять. Не только теоретически. Мое тело жаждет ощущения, когда меня поднимают и перекидывают через плечо, в стиле пещерного человека.

Именно тогда я понимаю, что меня возбуждает Шон. Ужасно возбуждает мысль о том, что он подхватит меня на руки и будет грубо обращаться со мной.

Этого не может быть.

Я резко отворачиваюсь и начинаю доставать с полки новые ингредиенты для ланча, несколько баночек со специями и приправами.

— Тебе лучше уйти. Ты только наделаешь беспорядка.

— Твоя система готовки не поменялась с годами, я могу судить по тому, как у тебя все выстроено.

Моя рука на мгновение хватает бутылку острого соуса, поднимая ее за крышку. У меня мелькает мысль, что тот, кто пользовался им последним, должно быть, неправильно завинтил его, прежде чем внезапно он становится слишком легким, и я просто держу только крышку.

Я вскрикиваю от неожиданности, когда бутылка с грохотом ударяется о столешницу, и последнее, что я вижу, прежде чем рефлекторно зажмуриться, — брызги соуса, вытекающие из бутылки.

Обманчивые, холодные, как лед, капли попадают мне на лицо, и я замираю.

— О боже, ты издеваешься надо мной, — пищу я и начинаю вытирать соус с лица, но обнаруживаю, что мои руки уже мокрые от него, и я не знаю, где ближайшее кухонное полотенце.

— Вау, это на тебя подействовало, — слышу я его позади, через все помещение.

— Глаза, Шон. Соус у меня на глазах, — говорю я ему, и секундой позже слышу звук льющейся воды в раковине.

Думаю, он смывает мыльную пену с рук. Я слышу, как он ходит по кухне. В данный момент я не могу обращать на это внимания, меня больше беспокоит, попадет острый соус на мои глазные яблоки или нет.

Сердце бешено колотится в груди. Я ненавижу, когда острый соус попадает в маленькие порезы на пальцах, не могу представить, как сильно он обожжет мои глаза. Что мне вообще делать, если это произойдет? Будет ли ответом налить в них молока? Звучит безумно.

— Соус попал тебе в глаза?

Я слышу, как он спрашивает, и на этот раз он прямо передо мной, легкими прикосновениями заставляя меня отвернуться от острова.

— Нет, я так не думаю. Не думаю, что смогу их открыть, — говорю я в случайном направлении, пока не чувствую спиной столешницу. Я опираюсь на нее руками, когда он касается меня чуть ниже подбородка, поднимая голову, чтобы он мог лучше рассмотреть.

— Не двигайся, я вытру, — бормочет он, и я чувствую холодное прикосновение влажного бумажного полотенца к лицу. — Мы просто будем очень осторожны с этим.

Задерживаю дыхание и стараюсь вообще не двигаться, пока его пальцы касаются моего лица сквозь полотенце и смывают большую часть острого соуса.

Когда мои глаза вот так закрыты, мир сводится к его рукам, кончикам пальцев, осторожно проводящим по лицу, звуку его дыхания и легкому теплу, которое разливается от него по моей коже. Сердце колотится, но явно меньше из-за страха, что у меня будет жечь глаза.

Тыльная сторона его ладони прижимается к моей скуле, поддерживая, когда он прикасается влажным бумажным полотенцем к векам, вытирая капли острого соуса с ресниц.

— Ну вот, — наконец-то говорит Шон. — Ты снова чистенькая.

Его ладонь остается прижатой к моей щеке, когда я открываю глаза.

Я не была готова к тому, насколько близко он стоит. Раньше мы бывали и ближе, что я знала каждую черточку его лица.

Он ничего не говорит, и я тоже, опасаясь, что если мы это сделаем, то разрушим те хрупкие чары, которые окутали нас. Его руки теплые и большие, и я помню каждый их миллиметр.

Между нами притяжение, как будто стоишь на краю огромного утеса. Грань пугает, и ты не хочешь приближаться к ней, но ничего не может с собой поделать, тебя тянет туда, и ты не можешь перестать заглядывать все дальше и дальше за грань, нежная разновидность ада.

Ясно, что Шон тоже не знает, как справиться с отсутствием физической близости между нами. Отсутствие прикосновений кажется более странным, чем что-либо еще.

Он крепко сжимает мою щеку в руке, наклоняя мое лицо к своему. Мой взгляд скользит от его длинных ресниц к жесткой линии рта. Интересно, остались ли его губы такими же мягкими, как восемь лет назад. Интересно, кого он целовал с тех пор, как мы развелись.

Он едва моргает, мы оба слишком напуганы и внезапно стали неопытны в этих вопросах друг с другом.

Нежный, хрупкий момент медленно наполняется ужасом, поскольку я абсолютно не представляю, что делать, боюсь, что это никогда не закончится или что закончится неловко и ужасно.

На мгновение мне кажется, что он собирается сказать что-то, что мне нужно услышать, например, извинения, что-то искреннее, какой-то жизненно важный ключ к тому, чтобы я смирилась с тем, как все закончилось.

— Ты пахнешь по-другому. Это странно, — говорит он через мгновение с таким выражением лица, как будто лично он этим озадачен.

— Это не комплимент, — категорично отвечаю я.

— Я не имел в виду, что…

— Я хочу слышать от тебя только две вещи — комплименты, которые уважают мои личные границы, и «Хорошего дня, Элиза».

Он снова открывает рот, чтобы возразить, но видит выражение моего лица и передумывает.

Я сглатываю и делаю шаг в сторону.

— Спасибо, что убрал соус с моих глаз.

Он моргает, и что бы на нас ни нашло, оно рассеивается.

— Да. Ммм. В любое время. Позволь мне, э-э, принести тебе бумажное полотенце для футболки.

Я отворачиваюсь и ловлю свое отражение в кафельной панели над плитой. Основной удар от взрыва острого соуса пришелся на фартук, но и белая футболка выглядит так, будто на нее вылили литр крови.

Я делаю еще несколько шагов назад, сердце колотится от адреналина, замедляясь, как будто я только что оправилась от предсмертного переживания.

10

Шон

Я не собирался ее целовать. Не собирался. Это значило бы перейти черту.

Ладно, не могу притворяться, что раздражать ее — не одно из моих любимых занятий, и это не было моей основной причиной, чтобы помочь, но думаю, что смогу вести себя нормально рядом с Элизой. Я могу молчать, говорить очень мало и сойти за нормального человека рядом со своей бывшей женой, если мне это действительно нужно.

Я просто не знаю, смогу ли совместить это с осознанием того, что каким-то образом только что встретил свою пару.

И, очевидно, я не буду пытаться поцеловать Элизу, если у меня где-то есть пара. На самом деле, я уверен, что все сложные затяжные чувства к моей бывшей жене, вероятно, рассеются в ту минуту, когда я действительно снова найду упомянутую истинную пару, верно?

Боже, я, черт возьми, надеюсь на это.

И все же, возможно, я не готов сейчас к спариванию. Не сейчас, когда я все еще дрочу с мыслями о бедрах моей бывшей жены.

Я провожу рукой по лицу. Это будет долгая неделя.

Проклятый дом. Здесь невозможно жить, невозможно избегать всех. Не знаю, зачем я вообще вернулся сюда. И чертовски уверен, что здесь нельзя найти покой.

Я работаю в старом кабинете отца, когда мама входит и закрывает дверь. Начинаю задаваться вопросом, пожаловалась ли ей на меня Элиза.

— Я направляюсь в больницу Святой Марии, — говорит мама, натягивая кардиган.

Моргаю. Сегодня не воскресенье, но я помню, что бабушка и дедушка посещали мессу даже в будние дни после того, как вышли на пенсию. Я не был там почти десять лет.

— Ты… — начинает говорить она, но затем слегка качает головой и отказывается от вопроса. — Ты бы не захотел пойти со мной.

— Нет, все равно спасибо.

Однако она не уходит, и у меня появляется знакомое ощущение замирания в животе, которое я испытываю перед большинством нравоучительных лекций.

Мама упирает руки в бока, как будто меня вот-вот посадят под домашний арест.

— Я видела, как вы с Элизой разговаривали.

— Мы наверстывали упущенное.

Она хмыкнула, и нотка в ее голосе указывает на то, что она услышала меня, но не уверена, что на этом все.

Я уже более десяти лет являюсь полноценным взрослым человеком, но, почему-то, все еще чувствую себя подростком, когда она так делает. Внезапно возникает ощущение, что я так и не повзрослел, не съехал и не разобрался в жизни, я просто ребенок, которого ей нужно научить, как вести себя в этом мире.

Сохраняю и закрываю программу редактирования, чтобы уделить все внимание матери, делая глубокий, недостаточно успокаивающий вдох. Я хочу поговорить, как разумные взрослые люди, которые могут уважать друг друга. И не собираюсь обращаться с ней, как с тираном, который хочет управлять мной на микроуровне, и, надеюсь, моя мать притворится, что считает меня дееспособным взрослым человеком.

— Послушай, из уважения к Элизе и к тому неудобному положению, в которое мы ее поставили, я не хочу продолжать говорить об этом.

Она качает головой.

— Дело не в этом. Я просто… ты знаешь, тебе не следует приближаться к ней. Особенно, когда полнолуние так близко. Твои братья понимают это, не знаю, почему тебе так трудно смириться с этой мыслью.

Думаю, моя мать просто намекнула, что я шлюха, но это не то, с чем мне стоит связываться.

Я стараюсь не закатывать глаза.

— Чего ты боишься? Что я сбегу с человеком? Разрушу свадьбу Логана своей драмой?

— Койоты, — холодно отвечает она, удерживая меня взглядом. — Люди страдают, включая тебя. Как бы тебе ни было трудно в это поверить.

Она не хочет видеть, как я становлюсь диким. Знаю, это означает, что она беспокоится о моей безопасности, моем здравомыслии, моем благополучии. Но трудно почувствовать теплоту в этих эмоциях-переживаниях. Знаю, как легко это становится инструментом контроля.

Я встречаюсь с ней взглядом, закрывая ноутбук.

— За исключением того, что я был в другом мире, вдали от своей стаи. Я прожил годы без нее. Я не стал диким.

— А ты уверен? Здесь не было никаких нападений животных, пока ты не появился… снова, — говорит она ужасно тихим и полным эмоций голосом.

Ее слова вселяют в меня некоторый страх, и я пытаюсь это скрыть.

— Знаешь, вокруг тебя бегает множество других койотов. Хотя быть ребенком-разочарованием очень весело, думаю, может быть, ты могла бы ненадолго предоставить эту честь кому-то другому, — отвечаю я, борясь с желанием зарычать и огрызнуться.

— Твои братья, Лора, все остались здесь. Они используют подвал пивоварни во время полнолуния, вместо того чтобы полагаться на волю случая. Узы стаи обеспечивают их безопасность.

Ее взгляд суров. Она так убеждена, что это единственный способ позаботиться о своих детях.

Я вздыхаю и делаю шаг назад. Точно такой же разговор у нас был десять лет назад, когда она умоляла меня не уезжать, а затем, пару лет спустя, когда она и слышать не хотела о том, чтобы я привел домой девушку, с которой познакомился и хотел представить им всем. Разговор, который у нас был еще миллион раз, когда я женился на Элизе.

Хотел бы я быть удивлен, что время ничуть не изменило ее позицию по этому поводу.

Я прикусываю губу. Уверен, она была бы вне себя от радости, узнав, что я нашел свою пару где-то в этом городе. Но я не совсем готов рассказать, откуда я это знаю, пока точно не выясню, кто она.

Сказать ей — значит уступить. Я годами придерживался этой упрямой позиции, будто знаю, что для меня лучше, и изгнание стало ценой, которую я заплатил. Доставлять ей удовольствие признанием, что она права, — не то, что я готов сделать.

Дело в том, что мне сейчас наплевать на поиски моей истинной пары. Не тогда, когда Элиза дома.

Я отворачиваюсь, и ее слова долетают мне в спину.

— Имея пару-волка, ты будешь в безопасности…

— Мам. Прекрати. Мы просто ходим по кругу.

Она отступает и позволяет мне уйти, но тихо говорит:

— Замолвлю за тебя словечко перед преподобным Майклом.

Я скрежещу зубами, но ничего не говорю. Так обычно заканчивались все наши прошлые ссоры, пока я на какое-то время почти полностью не перестал разговаривать со своей семьей. Она всегда ставила свечи от моего имени в приходе и давала мне знать об этом. Возможно, таков ее способ сказать, что она все еще заботится обо мне, но это скорее похоже на злой розыгрыш.

Я больше не верю в церковь, в святое писание, ни во что из этого. Было трудно разделить семью, себя и своего волка.

Я присутствовал на многих мессах, но ни разу не было какой-то конкретной проповеди о том, что такое пара. Конечно, церковь особо подчеркивала таинство брака, важность рождения детей в этом браке и воспитания их в учении церкви. Я не знаю, почему мне потребовалось двадцать пять лет, чтобы понять, насколько культово это звучит.

Вера соединяла наши волчьи половины своими посланиями, убедив нас в необходимости создания сильной стаи.

Но я уже много лет работал за пределами этой паутины. Я знал, что чтение «Аве Мария» не избавляет от излишнего беспокойства, вызванного полнолунием, но бег избавляет. Возможно, понятие «пара», существовало не только в контексте Бога и религии. Возможно, оно могло бы существовать само по себе.

«Как будто в лесу я могу просто найти смысл того, что значит для меня пара», — я усмехаюсь про себя.

Ноги автоматически несут меня обратно в мою старую комнату, мышечная память примерно такая же старая, как и я сам. В коридоре наверху темно, я чувствую себя неживым, когда пробираюсь по нему, и чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, когда понимаю, что Элиза стоит там, в темноте.

В этом доме нет ни одной комнаты, которая была бы защищена от нее? Я этого не переживу.

— Срань господня, — пищит она, отступая на шаг, прижимая к груди охапку тарелок. Они звенят друг о друга, но ее сердцебиение звучит громче, опасно ускоряясь.

От этого у меня тоже учащается пульс. Не то чтобы я не мог слышать ее раньше, но не думаю, что когда-либо был так остро настроен на нее. Это всегда было просто на заднем плане.

Рядом с ней все мои чувства обостряются. Точно так же, как я слышу энтузиазм в шагах братьев, когда они спускаются по лестнице, или раздражение в тихой, уверенной походке матери, я узнаю, в каком настроении Элиза, просто по дыханию. От нее исходит опьяняющий жар, тот самый, который ощущается в горле после глотка виски.

Прямо сейчас я чувствую исходящий от нее запах тревоги. Это напоминает, как я попробовал ложку ванильного экстракта и обнаружил, что его вкус — чистый алкоголь, отвергающий теплоту его сущности.

Очевидно, что она все еще думает об инциденте на кухне. Ее щеки вспыхивают, когда она встречается со мной взглядом, и она снова быстро опускает глаза.

— Ты напугал меня.

— Извини. Не думал, что здесь кто-то будет.

Я вздыхаю, готовый просто уйти и забыть все это. Но чувствую, что мне нужно продолжать извиняться.

— Эм, раньше, на кухне…

— Нам не нужно говорить об этом, — она быстро обрывает меня.

Я киваю и засовываю руки в карманы. Верно.

Смотрю на бледную луну, начинающую восходить в вечернем небе, чувствуя, как ее присутствие начинает воспламенять мою кровь, пробуждая волка. Я сглатываю и отступаю от Элизы на шаг.

— Может быть, тебе включить свет? — спрашиваю, оглядываясь.

Моя рука нащупывает выключатель. Но настенные бра не включаются, когда я щелкаю по нему.

— Я пробовала. Думаю, лампочки перегорели некоторое время назад, — вздыхает она, прежде чем ее взгляд возвращается к стене, на которую она смотрела раньше.

Там полно семейных фотографий, и, в отличие от нижнего этажа, на нескольких все еще изображены я с братьями. У всех нас детские личики, разные состояния детской неуклюжести и бесконечное количество коленок в пятнах от травы.

Все рамки покрыты толстым слоем пыли, они установлены так, чтобы прослеживать семейную родословную по мере продвижения по коридору. Фотографии мамы и папы в молодости, фотографии моих братьев и меня, играющих в грязи сменяются теми, на которых каждый из нас — младенец у мамы на руках, а дальше та, где они с папой стоят на ступенях церкви, в день свадьбы.

Я подхожу к тому месту, где только что стояла Элиза и смотрела на меня. Там есть несколько фотографий мамы, которой едва исполнилось девятнадцать, стоящей со своей старшей сестрой перед множеством чемоданов. Сильное сходство между ними видно даже на нечетком кадре одноразовой камеры, на которую они были сняты.

Я могу только представить, что творится в голове Элизы. Она была единственным ребенком в семье, и ее родители быстро развелись. Глядя на наши фотографии, она, вероятно, видит такую большую счастливую семью, о какой всегда мечтала для себя.

— Полагаю, самое приятное в свадьбах то, что они превращаются в маленькие семейные встречи, — говорит Элиза, кивая им с задумчивым вздохом и лицом, полным неуместной ностальгии. — Какая из себя сестра Дианны?

— Не знаю.

Она хмурит брови, когда смотрит на меня. Я ненавижу разочаровывать ее в ее фантазиях о том, что семья может быть суммой счастливых снимков. О том, что счастливые семьи могут существовать.

— Это не мама Лоры?

— Нет, мама Лоры — тетя Дженни, она со стороны моего отца. Возможно, ты увидишь ее на свадьбе. На фотографии моя тетя Даниэль. Она умерла до моего рождения, — говорю я. — Мы не часто говорим об этом.

Складка между ее бровями становится глубже.

— О. Мне жаль.

— Все в порядке. Ты не могла знать.

Я могу сказать, что она хочет знать всю историю, но не желает спрашивать.

Это всего лишь одна из многих вещей, о которых я не могу рассказать ей всю правду, даже те фрагменты, которые знаю. Я собрал некоторые подробности от других членов семьи, маленькие кусочки, которые почему-то были самыми важными.

Возможно, это корень всего, что мы должны были держать в секрете. Элиза никогда не понимала, почему я не мог привести ее домой, к своей семье, и чего мы боялись.

— Полагаю, сейчас это звучит не так скандально. Предполагалось, что у Даниэль не должно было быть парня, но у нее он был, и их застукали кувыркающимися в постели. Подростки семидесятых, кто бы мог подумать? Были некоторые опасения, что она забеременеет, и это разрушит будущее обоих. Их родители решили разлучить их.

Для большинства волчьих стай одичание — в лучшем случае городская легенда. И эта легенда всегда о волке, который отдаляется от своей стаи или теряет пару, и поэтому теряет желание обратиться назад, часто сходя с ума от неконтролируемой жажды крови.

Детали во многом зависят от того, кто рассказывает историю.

— У нее было разбито сердце. В то время было много сообщений о том, что в этом районе видели волка, который нападал на сельскохозяйственных животных, домашних любимцев, на кого угодно Даниэль начала ходить по всем тропам в одиночку. Однажды она не вернулась, и они подали заявление о пропаже человека.

Как рассказывает моя мама, была еще одна семья оборотней, с которой ее родители пытались устроить брак для Даниэль, хотя она настаивала, что нашла свою пару. Они ей не поверили.

— Есть несколько фактов, которые ты, вероятно, могла бы соединить в целостную картину, если бы захотела. Хотя мама никогда не любила строить догадки.

Маме не нужно было говорить это, чтобы мы знали, что она винила себя за то, что так долго хранила тайну сестры. Я знаю, она винит меня за то, что я уехал, хотя мне следовало быть осторожнее.

— Иногда проще всего сказать, что моей маме нравится держать свою семью поближе. — я вздыхаю. — Не хочу воскрешать старые споры, но… есть много ответов, которые ты заслужила, и я до сих пор не знаю, как тебе их дать.

Точно знаю, какие слова следует использовать, но у меня сводит челюсть, когда я их произношу. На каждое решение моей мамы, как родителя, полностью влияет смерть ее сестры.

Слишком грубо, слишком бесчувственно, слишком резко, чтобы воздать должное тому, через что прошла моя мама, даже если это самая простая правда.

Может быть, проще всего просто сказать, что никто из моей семьи никогда не обращался к психотерапевту.

Я ожидаю увидеть, как ее глаза становятся жестче, как это всегда бывало, когда поднималась эта тема. Элиза никогда не говорила, как сильно она обижена на мою семью за то, что та встала между нами в нашем браке. Ей не нужно было этого делать, я все равно знал. Это причиняло ей боль, но я не мог просто встать на ее сторону. Не тогда, когда знал, что одичание могло так же легко случиться с одним из моих братьев. Или со мной.

Но в ее лице есть мягкость, почти, как понимание, которая заставляет меня чувствовать, что я должен просто рассказать ей все. Если бы только это было так просто.

Я продолжаю, указывая на более счастливые фотографии дальше по стене.

— Вскоре после этого она вышла замуж.

Для истории не так уж важно, что она вышла замуж за того же мужчину, с которым ее родители пытались свести ее сестру. Что связь с респектабельной семьей оборотней была важнее, чем ее чувства.

Еще несколько мгновений мы стоим там, уставившись на кадры. На фотографии в ратуше она улыбается, обнимая моего отца, но мне всегда казалось, что она выглядит неловко, в ней сквозит отчаяние. Она была так напугана тем, что то, что случилось с ее сестрой, случится и с ней, что делала все, что хотели ее родители.

Я вздыхаю и переступаю с ноги на ногу. Не знаю, как смогу заставить Элизу понять риски, которые были на кону тогда и преследуют нас сейчас.

— Тебе помочь?

Указываю на стопку тарелок, которые, вероятно, тяжелеют с каждой секундой в руках Элизы, приподнимая бровь, возможно, слишком резкая смена темы. Не знаю, сколько она стоит здесь, разглядывая мои семейные фото, но, вероятно, нам не стоит задерживаться здесь слишком долго.

Она начинает качать головой, а затем передумывает и передает их, вздрагивая от каждого слабого звука, который они издают, когда цокают друг к друга.

— Я подумала, что сейчас достану их из хранилища и ополосну, чтобы все было готово к приему гостей. Дианна сказала, что здесь есть несколько скатертей. Я собиралась отдать их в химчистку.

— Я могу показать тебе, где мы их храним.

Киваю, беру стопку тарелок и мысленно закатываю глаза. На самом деле, я должен был бы взять за правило помогать в чем угодно буквально кому угодно другому. Но я ничего не могу поделать с тем фактом, что меня просто тянет к ней.

Я веду ее по коридору к бельевому шкафу, открывая дверцы, чтобы показать, как там все устроено.

— Осталось столько приготовлений к свадьбе, — Элиза вздыхает, следуя за мной. — Я чувствую себя немного неловко. У Логана могла бы быть грандиозная свадьба, тщательно спланированная. Но сейчас все кажется таким поспешным. Если бы у нас было больше времени, я могла бы сделать лучше.

— Они бы не стали настаивать на этом. Думаю, что его будущие родственники беспокоятся, что он струсит.

— Если он может струсить, это еще одна причина отложить свадьбу. Я бы не хотела, чтобы он женился, а потом пришлось пройти через… — она бросает на меня быстрый взгляд. — ну, через то, что и мы.

Чувствую, что должен согласиться с ней, сказать что-нибудь о том, каким болезненным может быть развод, особенно, как наш, и я надеюсь, что моему младшему брату никогда не придется испытать этого.

Но это кажется неискренним, и я не могу заставить себя сказать что-либо из этого. Не тогда, когда я ни о чем не жалею.

Я промычал, не отвечая. Она болезненно близка к сути, но, возможно, слишком близка, чтобы понять, как именно все связано. Разговор стихает, когда Элиза продолжает идти по коридору, обдумывая сказанное.

— Я не до конца исследовала верхний этаж. Имею в виду, я не часто бывала в доме, за исключением тех случаев, когда Эйден и Лора хотели устроить киномарафон, потому что телевизор у Лоры действительно маленький.

Она замолкает, и когда я оборачиваюсь, Элиза смотрит не на шкаф для белья, а напротив него.

На двери все еще неровно наклеено несколько наклеек с моим именем.

Она не останавливается, не спрашивает, ничего такого, просто кладет руку на дверную ручку и входит внутрь, петли скрипят, когда дверь распахивается.

Я ставлю охапку тарелок на полку в бельевом шкафу и следую за ней.

Элиза стоит в центре комнаты, медленно поворачивается, разглядывая все вокруг. Выцветшие голубые стены, маленькие фигурки, выстроенные в ряд на полках, старая одежда, все еще сложенная в корзине для белья, которую так и не разобрали.

Тут совсем ничего не изменилось.

Ничего не тронуто, а сейчас я живу в комнате для гостей внизу. В некотором смысле комната напоминает мне то, как оставили нетронутым офис моего отца после того, как он умер, дверь просто закрылась, и все осталось по-прежнему. Это похоже на памятник гораздо более молодой версии меня, парня, который никогда не уходил из дома и не задавал вопросов своим родителям.

Я даже не осознаю, насколько потерян, глядя на все, на частички себя, которые оставил позади, даже не задумываясь. Банка, полная фломастеров, стопка видеокассет, некоторые из которых все еще лежали в выцветших картонных футлярах, лист с временными татуировками, наполовину пустой, стопка футляров для компакт-дисков, некоторые из них открыты и разбросаны по комоду, потому что ни один из дисков не лежал в нужном футляре, а половина пластиковых петель была сломана.

— Твоя старая кровать? — спрашивает Элиза, и ее голос переносит меня на десять, двадцать лет назад.

Я моргаю и чувствую, что жил жизнями трех разных людей — человек, которым я был со своей семьей, кем я был, когда был только с ней, и человек, которым я был, пока был один.

Смотрю на Элизу сверху вниз, на то, как она поворачивается и садится на край кровати.

— Да, простыни с Бэтменом и все такое.

— Боже мой. Я никогда не знала, каким ты был придурком, — дразнит она, морща нос с улыбкой, которая снова разбивает мне сердце.

Не думал, что у нас когда-нибудь будет такой момент, и теперь я не знаю, что с этим делать.

Я почти сажусь на край кровати рядом с Элизой, но умудряюсь остановиться прямо перед ней.

— Ну, не мог же я позволить тебе узнать, насколько ты была не в моей лиге.

Она закатывает глаза на мою самоуничижительную улыбку, но этот момент захватывает меня сильнее с каждым вздохом.

— Ты должен перестать флиртовать со мной, — издевается она, но улыбается так широко, что сомневаюсь, что она в это верит.

Элиза смотрит на меня большими карими глазами. Я одновременно в ужасе от того, что происходит, о чем она думает, и отчаянно хочу узнать. Она бросила меня, и я не хочу, чтобы она знала о тех воспоминаниях о ней, за которые я держался. Не могу сказать, пытаюсь ли я найти в ее глазах намек на надежду относительно того, что это значит.

Боже, даже не знаю, что это значит.

Возможно, дело в том, как проникают лучи послеполуденного солнца, прокладывая одинаковые выцветшие дорожки на ковре и мебели, подчеркивая теплый рыжий оттенок ее волос. Возможно, так уж получилось, что Элиза и мой дом — это миры, которым никогда не суждено было столкнуться. Но вот они здесь, и если я не покину эту комнату, возможно, они смогут прекрасно существовать вместе, органично вписываясь друг в друга, ничего не нарушая.

Может быть, я мог бы сказать ей, что не жалею, что женился на ней.

Я жажду этого. Слова почти вырываются из меня, в то же время я чувствую желание просто уткнуться лицом в ее плечо и сделать глубокий вдох. В том, как она пахнет, есть что-то особенное. Аромат дурманит мысли и заставляет сжиматься сердце. Все, что мне нужно до конца моей жизни — просто вдыхать ее запах.

Но я всегда хотел большего.

И, возможно, именно поэтому мы должны пойти разными путями. Я бы не смог просто оставить ее в покое, позволить ей жить своей собственной жизнью, когда мечтаю положить подбородок ей на плечо и засунуть руки в ее задние карманы.

— Я собираюсь отнести эти тарелки вниз, — говорю вместо чего-либо еще, и с этим осколком реальности каким-то образом уговариваю себя выйти из комнаты.

Она больше не следует за мной к бельевому шкафу, и я этому очень рад. Мне действительно нужно поработать над тем, чтобы держаться от нее подальше, а не просто продолжать говорить себе, что я собираюсь это сделать.

11

Элиза

Всякий раз, когда я прохожу мимо отдела выпечки в нашем местном продуктовом магазине, я ненадолго останавливаюсь у витрины, обычно, для вдохновения. Иногда думаю о том, что у меня уже есть в корзинке, и как бы я могла сочетать это с чем-нибудь таким простым, как круассаны, или если бы могла добавить другую специю в булочку с корицей.

Но на этот раз я стояла перед витриной с выпечкой, уставившись на свежий поднос с датскими пирожными, наблюдая, как с них медленно стекают маленькие декоративные полоски глазури.

«Ты не можешь ему позвонить. Ты заблокировала его номер целую вечность назад».

Я даже не могу объяснить себе, что думаю о том, что выпечке следовало дать больше времени на охлаждение, чтобы глазурь не таяла, или что что-то не так в соотношении жидкости и сахарной пудры, что глазурь имеет такую консистенцию.

Движение с другой стороны витрины отвлекает меня от мыслей, и, подняв глаза, я вижу пекаря в белом халате.

Он переводит взгляд с меня на датские булочки, а затем поднимает брови.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— О, нет, спасибо.

Быстро качаю головой.

Я слишком долго смотрю на него, пытаясь убедить себя, что меня привлекает пекарь. Тот, с кем я раньше не была связана юридически.

Он одаривает меня дружелюбной улыбкой, но это не вызывает того же ощущения учащенного сердцебиения и сбитого дыхания, что от Шона. Черт.

Я удаляюсь, перемещая тележку к кассе. Теперь, когда меню для фуршета составлено окончательно, можно начать закупать некоторые ингредиенты перед этапом приготовления. Я провела большую часть дня, успешно избегая Шона и ни в малейшей степени не думая о нем. Возможно, переосмысливая некоторые вещи в наших отношениях.

— О, привет.

Я все еще стою на кассе, конвейер отдаляет от меня коробку соли. Я понимаю еще до того, как поднимаю взгляд.

Беру себя в руки, и — боже милостивый, на нем серые спортивные штаны и старая темно-бордовая толстовка с закатанными до локтей рукавами.

Дело не только в том, как ткань облегает его ноги и все, что между ними, дело в том, как она движется. То, как завязки на поясе подчеркивают контур его члена. У меня от этого пересыхает во рту. Не обязательно смотреть. Я помню, как выглядит его член, не так ли? Или мои воспоминания о нем тоже немного стерлись?

Рационально, знаю, что не хочу его внимания и даже находиться с ним в одном городе. Я переехала через весь штат, чтобы сбежать от него и избежать таких моментов.

— Привет, и тебе, — отвечаю так беспечно, как только могу, хотя определенно так себя не ощущаю.

Все в порядке. Я могу существовать в пределах десяти футов от Шона и не нервничать из-за этого.

— Закупаешься к свадьбе?

— О, гм, да. Немного. Хотя булочки для меня.

Он тянется к одному из пластиковых разделителей и раскладывает покупки. Буквально все, что у него есть — зубная паста и зубная щетка. Да, он забыл их упаковать.

Шон смотрит на мою тележку и хмурится.

— Что за булочка?

— О, эм, — говорю я и в этот момент понимаю, что была так загипнотизирована глазурью, что забыла взять датскую булочку.

Уверена, что мои щеки заливаются румянцем. Я даже не могу придумать хорошую отговорку, которая имела бы смысл, просто отмахиваюсь от этой мысли.

— Хочешь, я принесу тебе булочку?

— Нет, неважно, что я сказала.

Его тон граничит с слишком приятным.

— Не проблема, они же вон там.

— Нет, я, э-э, забыла, что решила не брать ее.

— Похоже, ты все еще хочешь, возможно, подсознательно.

— О боже, прекрати.

Я стратегически перемещаюсь на другой конец кассы, где кассир складывает мои покупки после того, как она их пробила, тележка теперь, как барьер, между мной и Шоном. Он перегибается через край моей тележки и выкладывает продукты, которые у меня там были, и я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы все упаковывать, пока кассир передает мне покупки. Это так сложно.

«Не пялься. Серьезно, не пялься», — думаю я, даже когда мой взгляд падает на то, как ткань обтягивает его бедра. Пройти сюда было ошибкой. Я сглатываю.

В тот момент, когда все, что мне нужно, упаковано и оплачено, я ухожу. Не убегаю, клянусь. Но я купила пинту мороженого, и внезапно для меня становится огромным приоритетом сохранить его замороженным.

Я останавливаюсь прямо перед выходом, оглядываясь на него в последний раз, и застываю от того, что вижу. Девушка-кассир что-то записывает, и когда она протягивает ему листочек, понимаю, что она написала свой номер на обратной стороне его чека.

Срань господня.

Я немедленно отворачиваюсь. В этот момент у меня возникает множество чувств, ни одно из них не доброе. Это совершенно неуместно, он сам его попросил? Но еще я должна предупредить ее о том, какой он, и, возможно…

Я подавляю свои чувства. Не мое дело.

Делаю глубокий вдох, и автоматические двери продуктового магазина снова закрываются. Шон видит, что я стою на выходе, и подбегает. О боже, он подумает, что я ждала его. То есть, я вроде как это сделала. Не специально.

Подойдя на несколько шагов, он спрашивает:

— Нужна помощь с погрузкой в машину?

Я слабо сглатываю и киваю.

— Конечно.

Выйдя на улицу, он первым подходит к моей машине и открывает багажник. Я смотрю, как он начинает загружать покупки, и все, что могу сделать — пялиться. Это гложет меня изнутри, пока не выходит на передний план в сознании.

Не мое дело. Но это будет преследовать меня.

Вопрос задается без прелюдий или какого-либо подобия оправдания.

— Эй, ты встречался с кем-нибудь с тех пор, как мы…?

Я наблюдаю за выражением лица Шона, за тем, как он незаметно застывает, когда подозревает, что вопрос — ловушка.

— Не потому, что я, э-э, ревную или что-то в этом роде, — говорю и вздрагиваю, услышав это от себя.

Я обнаруживаю, что мои руки скрещены на груди, и, возможно, это звучит слишком агрессивно для нашего разговора.

— Просто. Мне было любопытно, пришлось ли кому-нибудь еще пройти через то, что и я, с твоей семьей.

Он немного расслабляется, напряжение спадает с его плеч. Шон качает головой.

— О. Нет, никому другому не приходилось проходить через это. Я не общался со своей семьей.

Киваю. Ответ, о котором я просила, и все же это не тот ответ, который я хотела услышать.

Проходит минута, и я подсказываю:

— Потому что у тебя никого не было…?

Его великолепные глаза задерживаются на мне, и Шон моргает длинными темными ресницами.

— Ты думаешь, я ни с кем не спал восемь лет?

У меня горит все лицо.

— Нет! Это было бы смешно, — говорю и заставляю себя глупо рассмеяться. Чувствую, что каждым словом перечеркиваю годы терапии. Мои щеки пылают румянцем. — Я… нет, нет. Я бы так не подумала.

Я сожалею о каждом шаге, который сделала в зыбучем песке разговора, но, кажется, я не могу остановиться.

— Но ты… встречаешься, наверное, с тех пор, как… В промежутке между «с тех пор» и «сейчас», и… — я снова и снова пытаюсь превратить это во что-то не обвиняющее, но все, что мне удается, сделать это не совсем вопросом. — Потому что это было бы нормально. И здорóво.

Он кивает, и я чувствую себя такой невероятно прозрачной в этот момент. Моя единственная надежда, что Шон достаточно надежен, чтобы просто поверить мне на слово и не придавать значения моему заиканию.

Он оглядывает меня с ног до головы, обдумывая.

— А как насчет тебя, ты встречалась с кем-то?

Я не готова к тому, что он обратит этот вопрос ко мне. То есть, когда это всплывает на психотерапии, я обычно говорю, что было бы хорошо иметь отношения, в которых я бы не чувствовала, что схожу с ума, пытаясь добиться прямого ответа от парня.

— Я… да, думаю, у меня были кое-какие свидания после того, как мы развелись.

Я пожимаю плечами настолько нейтрально, насколько могу.

— Очевидно, никто из них не задержался рядом, но чувствую, что у меня были хорошие отношения.

— О. Хорошо. Я рад. Рад за тебя, — говорит Шон, отворачиваясь в этот момент, и я только сейчас замечаю легкий румянец на его щеках, когда он возвращает мою тележку в загон. — И рад за тебя, что ты живешь дальше.

— Спасибо?

Какой дипломатичный ответ. И он повторил его дважды.

Мы погружаемся в тишину, единственными звуками являются шум с шоссе и стук пустой тележки по асфальту, не в силах смотреть друг на друга. Это длится несколько мгновений, и я задаюсь вопросом, должна ли воспринять это как знак уходить.

Он смотрит на небо, и есть что-то притягательное в очертаниях его шеи на фоне вечернего неба.

— Я, э-э… я пытался, понимаешь. Встречаться, — начинает говорить он, — но… не знаю. Думаю, мне нужно было гораздо больше времени проводить вдали от семьи, прежде чем я смог по-настоящему стать самим собой. Деструктивное поведение и все такое. Иногда получалось, потом я вспоминал тебя, и на этом мои отношения как бы заканчивались.

— Меня?

Я моргаю. Есть какая-то ужасная, собственническая потребность знать подробности. Какой-то маленький островок рациональности в моем мозгу знает, что услышать их будет еще больнее.

Взгляд Шона на мгновение задерживается вдалеке, затем встречается с моим. Кажется, он приходит в себя или, по крайней мере, осознает, что сказал, на его лбу появляется намек на панику — морщинка.

— Не то чтобы я всегда думал о тебе, когда встречался с кем-то другим, это было бы странно. И навязчиво, — быстро говорит он, может быть, немного слишком громко.

Что-то в моем сердце смягчается. Я засовываю руки в задние карманы, пытаясь выглядеть непринужденно, ничего столь очевидного, как строить ему глазки.

— Да, ты никогда не был странным или одержимым.

На это Шон натягивает застенчивую улыбку, даже немного смеется. Он делает шаг вперед, который граничит с вторжением в мое личное пространство, протягивает руку, чтобы схватиться за крышку багажника.

Я уже читала о фразе — «волчий оскал» раньше, и потратила слишком много времени на свою электронную книгу. Но я не уверена, что знала, как он выглядит.

Где-то между блеском его зубов и изгибом уголков рта забываю, где нахожусь. Интересно, сколько раз я собираюсь подойти достаточно близко для поцелуя, и смотреть, как ускользает мой шанс.

— Не говори никому, хорошо? — почти бормочет он, и на мгновение, чувствуя, что мы делимся секретом, я вспоминаю, что значит быть на одной стороне с ним, быть командой, вместо того, чтобы чувствовать себя одинокой и против всего и вся.

Шон поднимает другую руку и изображает, что дергает за шляпу, которой на мне нет, и, боже мой, он такой придурок, что даже напевает при этом. Краем глаза я вижу, как он закрывает багажник моей машины.

После уходит, а я смотрю, как натягивается его кофта при каждом шаге, как широки его плечи, как сидят на нем чертовы серые спортивные штаны. Я дьявольски возбуждена из-за этого придурка. И чувствую, как мой клитор живо пульсирует, будто ему вот-вот уделят особое внимание.

Смотрю, как он лезет в карман и выбрасывает маленький скомканный листок бумаги в мусорное ведро, и это зрелище заставляет меня сесть в машину.

Даже после того, как я возвращаюсь домой, чувствую, что у меня слишком много энергии после той встречи. Просто быть рядом с ним достаточно, чтобы возбудиться. Я не могу сказать, я вспотела от волнения или он горячий, и, возможно, овуляция у меня наступила немного раньше в этом месяце.

Потому что я видела руки Шона раньше, клянусь, без мыслей о том, чтобы снять трусики. Это просто побочный эффект, который он оказывал на меня, и о котором я забыла?

Сейчас нет ничего такого, что могло бы оправдать это. Я имею в виду, может быть, он кажется немного более зрелым.

Не смогу уснуть, это точно. Я натягиваю пару ботинок и выхожу из дома. Просто быстрая прогулка, чтобы успокоить нервы, тело и, возможно, утомить себя. Я бы все отдала, чтобы уснуть и перестать думать обо всем.

Я думала, что забыла его. Видимо, нет, потому что слишком больно просто существовать с ним в одном пространстве, мучительно близко и все же недостаточно близко.

Я провела много времени, злясь, что Шон не заступился за меня перед своей семьей так, как я в этом нуждалась, мне было больно, что он сделал недостаточно. Но я не понимала, как, должно быть, тяжело было делать так много, как он.

Я, вероятно, поцеловала бы его в том коридоре, если бы разговор не стал таким мрачным.

Не знаю, что и думать об этом маленьком откровении. Я имею в виду, семейные трагедии всегда трудно объяснить. Мне действительно кажется, что тридцать лет — слишком долго, чтобы позволять им управлять тобой, но опять же, многие его семейные проблемы никогда не имели для меня никакого смысла.

То, что я вижу Шона здесь с его семьей, придает контекст, который я не совсем уверена, как выразить словами. Что-то щелкнуло, и я чувствую, что понимаю больше, чем когда мы были женаты. Это проявляется в мелочах, в том, как они накладываются друг на друга, в том, что было произнесено и что умолчивалось, в очертаниях чего-то, что я пока не могу разобрать.

Такая мелочь. Теперь он кажется другим, что проскакивает мысль возможно стоит попытаться восстановить с ним связь. Не то чтобы я этого хотела.

Я не хочу его жалеть. Не тогда, когда потратила годы, поднимая свою самооценку после того, что сделал со мной наш брак.

На самом деле это не то завершение, которого я хотела, но внезапный гнев, который я раньше испытывала к Шону и тому, как он справлялся с нашими отношениями перед лицом неодобрения своей семьи, странным образом остыл в груди. Часть меня все еще борется с обидой из-за того, что он никогда не рассказывал мне ничего о своей семье, но теперь это не подпитывается бессмысленным гневом.

Я останавливаюсь при звуке далекого воя. Напоминаю себе, что это койоты.

Койоты вообще воют? Протяжно и низко, странно мелодично. И… это что, гребаная «Богемская рапсодия»?

Нет. Ни за что. Но я немного подвываю. Фигаро, Фигаро. Да, именно она.

Я стою на улице добрых пару минут, размышляя, не схожу ли с ума. Это могло случиться, у меня было несколько довольно странных потрясений на этой неделе. Еще несколько минут, и я задаюсь вопросом, действительно ли слышала то, что, как мне кажется, слышала.

Что со мной происходит в последнее время? Не думаю, что я достаточно взрослая даже для ранней менопаузы. Это и есть синдром поликистоза яичников? Нужно ли мне снова это гуглить? Действительно ли Гугл поможет ответить на неизученные медицинские загадки, связанные с маткой?

Опять же, ничто из этого не объяснило бы, как пятнышки грязи и листья оказались в моей постели или куда подевались мои пижамные штаны.

Почему хорошие вещи не могут просто оставаться хорошими? Почему Шон должен был появиться здесь и испортить мне прекрасную жизнь? Почему все не могло быть просто легко? Почему я не могу вернуться к своей маленькой семье? Возможно, это не настоящая семья, возможно, просто чрезмерно дружелюбный работодатель.

Нет, хотеть этого было глупо.

Горячие слезы разочарования наворачиваются на глаза, когда я думаю об этом. Я просто хотела отвлечься от всей этой драмы, происходящей в главном доме, а теперь только сделала все хуже.

И вот я здесь, заблудилась в лесу, потому что не могла больше ни минуты оставаться в месте, где он меня отверг.

Зачем ему вообще понадобилось разрушать наши отношения?

Темно, и я принимаю решение о том, в какую сторону идти, наугад, думая, что узнаю склон холма и эту группу деревьев, пока почти не перестаю узнавать что-либо вокруг.

Нет, возможно, я знаю эту тропинку. Мне кажется, вижу дом за деревьями, или, может быть, это чей-то другой дом. Но уверена, что за поворотом есть скамейка. Почему я не могла просто открыть окно и сделать несколько джампинг-джеков⁴ в спальне?

Только когда слышу треск ветки позади себя, я вспоминаю о нападениях животных.

В лесу темно, деревья почти сливаются с ночью. Но я вижу что-то там, что-то движется среди деревьев. Едва заметно.

Мне не следовало заходить так далеко.

На этот раз не бегу. Я начинаю поворачиваться и сразу же поскальзываюсь на мокрых листьях, как только делаю шаг, как раз в тот момент, когда зверь рычит и ломится сквозь кусты.

Я натыкаюсь на широкое дерево, кора впивается мне в ладони, когда я пытаюсь опереться на него, чтобы не упасть, тело звенит от столкновения. Я могу удержаться от удара головой, но как только поднимаю взгляд, вот он, склонился надо мной, заполняя все поле зрения.

Темно-карие глаза монстра удерживают меня, пригвождая к дереву. Это тот же зверь, которого я встречала раньше, уверена в этом. Я знаю эти глаза.

Я почти забыла тот странный сон, который приснился мне несколько ночей назад, со всем остальным, что происходило. Не думала, что это было наяву.

На его морде отражается интеллект, понимание, которое я не смогла бы приписать ни одному существу.

Как и раньше, он приветствует меня, обнюхивая. Морда существа проходит по моему плечу, животу, бедру. На мгновение он застывает у меня между ног, его горячее дыхание касается тонкой ткани пижамных шорт.

Я замираю, прислоняясь спиной к коре, хотя мое бешено колотящееся сердце заставляет чувствовать, как дрожит все тело.

В прошлый раз он просто хотел понюхать меня, а не съесть живьем.

Мне приходит в голову непродуманная мысль, и я соглашаюсь с ней, еще шире раздвигая бедра. Я соскальзываю с дерева, приземляясь в листья с тихим стуком. Колени широко раздвигаются, обнажая растущее мокрое пятно на пижаме.

Это не спутаешь с потом. Я чувствую, как клитор пульсирует, пробуждаясь от притока адреналина. Тело затопило желание. Я не заводилась так легко и сильно с тех пор, как училась в колледже, когда каждый опыт был для меня совершенно новым.

К слову, чувство самосохранения никогда не было моей сильной стороной. Сердце бешено колотится в груди и в клиторе, а соски — твердые пики, и это не имеет никакого отношения к температуре. Я погружаю палец внутрь, и удовольствие намного больше, чем обычно. У меня вырывается тихий вздох.

Существо опускает голову, снова прижимается горячим языком к моему бедру, пытаясь попробовать меня на вкус через штаны. Это ощущение дразнящее, и все, о чем я могу думать, это то, что моему телу нужно больше.

Зверь приседает надо мной, склонив голову между моих бедер. Я слышу, как он издает низкое рычание, прежде чем лизнуть меня еще один раз через шорты.

От легкого касания его морды я уже выгибаю бедра навстречу этому прикосновению. Мое тело чувствует себя странно, все еще жаждая контакта, близости. То, как сердце колотится в груди, а пульс учащается от нетерпения, только подпитывает его.

Я вскрикиваю, когда чувствую, как его рот открывается и теплое дыхание касается моих бедер, за ним следуют зубы. Они нежно скользят по моей коже, переходя от одного бедра к другому, цепляясь за мои шорты.

Я задерживаю дыхание, задыхаясь от страха, когда щелкает резинка и зубы зверя впиваются в мою пижаму.

С рычанием он касается меня языком, и мое тело напрягается от удовольствия, прежде чем снова растечься лужей на земле. Мои колени раздвигаются шире, и я снова чувствую язык.

Как бы ни нуждалось в этом мое тело, я удивлена тем, насколько приятно ощущать, как зверь лижет мой вход, грубо проводя горячим языком по моим складочкам, ощущения сменяют прилив ужаса и возбуждения.

Он тщательно вылизывает меня, яростно ударяя по клитору, затем рычит, когда его язык проникает глубоко в мое влагалище, целеустремленно ища мой вкус.

В прошлый раз я была так уверена, что это был сон. И теперь, когда это происходит снова, все кажется таким реальным. Жар и удовольствие, проходящие через меня, такие яркие.

Тело зверя низко нависает надо мной, и…

Я знаю этот запах. Раньше жила с ним. Раньше я спала, в постели, которая пахла так. Чистое блаженство. Я зарывалась лицом в его подушку, укрывалась простынями с его стороны, когда он вставал принять душ, а я все еще спала. Затем он садился на кровать рядом со мной, пока одевался, медленно будил меня, поглаживая мои ноги, целуя в лоб. Под запахом стирального порошка, шампунем, дезодорантом было что-то, безошибочно напоминающее Шона.

«Волки не пользуются дезодорантом», — смутно думаю я.

Сон. Я сплю. И чувствую странную лихорадку. Какая альтернатива? Я трахаюсь с монстром, которого встретила в лесу?

Мои бедра приподнимаются, когда его язык снова ласкает клитор, и я со вздохом приподнимаюсь над землей.

— Да, о боже, да, — выдыхаю, не задумываясь.

Его уши подергиваются, но он повинуется с новообретенным рвением.

Мое тело реагирует, стоны становятся громче и переходят в крики. Внутри появляется новое, непохожее ни на что ощущение, поскольку я теряю остатки контроля и кончаю, а мои просьбы о большем становятся практически бессвязными. Волк, ласкающий мою киску, счастливо продолжает лизать меня сильнее, быстрее, пока ощущения снова не достигают пика.

Похоже на оргазм, но это нечто большее. Все, что я знаю, это то, что когда прихожу в себя, мое тело напряжено и устало, веки такие тяжелые, что я не могу полностью открыть глаза в течение нескольких минут.

Но я снова в своей постели.

12

Шон

Держаться подальше от Элизы оказалось намного сложнее, чем я ожидал. Меня не покидает мысль, что я мог бы взять несколько датских булочек и принести ей, больше для того, чтобы рассмешить, чем для чего-либо еще. Потом вспоминаю, что специально избегаю подобных вещей.

Слишком легко увлечься ею.

После встречи в продуктовом магазине я начинаю понимать, что нигде не чувствую себя в безопасности. Стараюсь держаться подальше от дома, насколько могу, чтобы избежать своей семьи, держусь подальше от пивоварни, чтобы избежать Элизы.

Я продолжаю возвращаться к тому разговору на парковке возле магазина. Зачем ей спрашивать меня, встречался ли я с кем-то после нее? Ей все равно. Или, по крайней мере, я так думал.

Но потом она использовала слово «ревнует». Честно говоря, она казалась немного взволнованной. Возможно, это просто было не то слово, которое она хотела произнести. Может быть, она вообще заговорила об этом, чтобы дать мне знать, что она двигалась дальше, встречалась с другими мужчинами, спала с ними. Я стараюсь не скрипеть зубами, думая об этом, но моя кровь кипит при воспоминании о том, как она это сказала.

Я знал, что чувствовать ревность и собственничество — неправильно. У меня нет права испытывать к ней подобные чувства. Но независимо от того, сколько раз я объяснял себе это, эмоции не уходили. Я хотел усадить ее себе на колени и набрасываться на любого, кто посмотрит в ее сторону.

Но не должен. Мы переросли друг друга, или, может быть, по крайней мере, ту отчаянную нужду друг в друге.

Я сижу на крыльце, наблюдая, как садится солнце, когда слышу стук в окно изнутри. Оборачиваюсь и вижу Эйдена, он наклоняется, чтобы выглянуть из-под наполовину задернутой шторы, его лицо почти прижато к стеклу.

— Хочешь сходить в «Пьяную черепаху»? — он кричит, от его дыхания запотевает стекло.

На самом деле в городе только один бар. Я был там достаточное количество раз, чтобы знать, что у них есть один сорт пива, который им поставляет «Аконитовый эль», и красное и белое вино.

Довольно долго смотрю на него, задаваясь вопросом, почему он просто не открыл окно, когда брат начинает повторять, громче через стекло.

Я отмахиваюсь от него.

— Логан заслуживает мальчишника, не так ли?

Эйден пытается снова, и я вижу напряженную фигуру нашего среднего брата, расхаживающего на заднем плане.

— Ты действительно согласился на это?

— Я не хочу мальчишник, — заявляет Логан на случай, если покажется, что он это одобряет.

— Давай, давай, — стонет Эйден, затем сильнее прижимается лицом к окну. — Когда в последний раз мы все по-настоящему качественно проводили время вместе?

Он меня поймал. Я так давно сюда не возвращался, и они время от времени навещали меня по отдельности, но прошли годы. Даже эти последние пару дней я так или иначе избегал всех, просто чтобы не влипнуть в новые неприятности.

В последний раз, когда мы все собирались в одном месте, мы были намного моложе.

У меня щемит в груди от того, как много времени ушло.

Я наклоняюсь к нижнему оконному стеклу и дышу на стекло. Я вывожу пальцем пару букв на запотевшем стекле, прежде чем конденсат исчезает.

— Он написал, что это «Ад»!

— Ты видишь слово наоборот, тупица, — бормочет Логан.

— Да, или у него дислексия. Я беру ключи.

Прежде чем я успеваю отменить планы Эйдена, он топает через весь дом. Логан пожимает плечами и следует за ним. Мгновение спустя они оба появляются, Эйден впереди.

— Чувак, я дал тебе целых десять минут, чтобы собраться, — нагло лжет Эйден, забираясь в свой джип. Логан, несмотря на свои предыдущие протесты, следует за ним. Вероятно, знает, что лучше всего просто сдаться.

Я смотрю на них двоих.

Либо выйти из дома, и, возможно, встретиться со своей парой в городе, либо остаться, чтобы не выяснять, кто это, и не приводить ее домой.

Мне действительно не следовало сюда приезжать.

Я вздыхаю и через несколько мгновений спрыгиваю с крыльца, и тоже забираюсь в джип. Эйден вскрикивает, заводит двигатель и срывается с места, накренившись так, что иконка Святого Кристофера, висящая у него на зеркале заднего вида, раскачивается.

Единственный местный бар — заведение, в котором каждая стена увешана таксидермированными птицами, охотничьими трофеями, и, примерно на четыре месяца раньше начала сезона, на всех них маленькие войлочные шапочки Санта-Клауса. Это жутко и очаровательно, и я забыл миллион вещей, по которым скучал. У меня так и не было шанса попрощаться с этим городом. Я делаю глубокий вдох, чувствуя затхлый старый аромат бара, и он пахнет, как воспоминание о доме.

— О, эй, там Элиза, — говорит Эйден, привлекая мое внимание.

Моя голова резко поворачивается туда, куда он смотрит, и, конечно же, там она. Ее затылок, растрепанный пучок, в который собраны волосы, но я бы узнал напряжение в ее плечах где угодно.

— И Лора, — указывает Логан и машет рукой, чтобы привлечь ее внимание.

Мне не следовало сюда приходить.

Наша двоюродная сестра слышит звук наших голосов в толпе и застывает на другом конце бара. Неожиданно она оборачивается, ловит мой взгляд и машет нам рукой с самым фальшивым жизнерадостным выражением лица, которое я когда-либо видел.

Когда взгляд Лоры устремляется на Элизу через кабинку, выражение ее лица меняется. Очевидно, она в курсе какой-то части недавней драмы. В последнее время весь этот город стал слишком маленьким.

Однако от этого момента никуда не деться, потому что Элиза поворачивается на своем месте, чтобы заметить, как мы входим в дверь. Что-то дрогнуло на ее лице, когда ее глаза встретились с моими.

Я ненадолго задумываюсь, в основном о болезненном наихудшем сценарии, может ли моя пара быть в этом баре. Здесь такая какофония запахов, все они наслаиваются и переплетаются друг с другом. Это не может быть Элиза. Она человек, и это не сработало бы.

В любом случае, это работает не так.

В этом районе нет других волчьих стай, так кто бы это вообще мог быть? Я почти уверен, что единственные волки в Мистик-Фоллс — моя семья. Я бы почуял другого, пытающегося вторгнуться на нашу территорию. Логану пришлось проделать весь путь до Бостона, чтобы найти другую волчью стаю. Маленький городок по соседству с Бостоном, один из тех, где все считают себя коренными бостонцами, как будто это не половина гребаного Массачусетса, и до него примерно два-три часа езды, в зависимости от пробок.

Но запах Элизы возвышается над остальными, он присутствует в каждом моем вдохе. Все эти годы я так и не смог избавиться от ее запаха на своих простынях. Мне пришлось их выкинуть.

Я пытаюсь прокрутить в голове, кого встречал в городе. На самом деле я ни с кем не останавливался поговорить и не заходил в магазины. Я зашел в закусочную, но там было не так уж много людей, и я разговаривал только со своей кузиной.

Возможно, надеяться на встречу лицом к лицу — это слишком, но уловить ее запах, не осознавая — какая-то особая пытка. Я бы просто предположил, что кто-то из гостей прибыли на свадьбу Логана раньше, что это волки из другой семьи, но невозможно, чтобы я не смог бы учуять их поблизости.

Глупо встретить свою пару, когда бывшая жена только что вернулась в мою жизнь.

Это знание неприятно отзывается в животе. Я действительно не могу никому рассказать об этом, потому что даже не знаю, кто она. И не хочу отвечать, откуда я знаю, потому что не собираюсь поднимать тему узлов на членах.

Мой отец никогда особо не говорил с нами об этом, пока был жив. В основном, я слышала о вязке от своих старших кузенов, когда они пытались вывести нас из себя преувеличенными историями о том, как это работает. Не то чтобы они были достаточно взрослыми, чтобы самим это знать.

Я все равно не готов встретиться с ней, кем бы она ни была, вот, если бы это случилось со мной до того, как я встретил Элизу. Возможно, с другим оборотнем все было бы по-другому, и мне не пришлось бы скрывать все, что я натворил, от Элизы, но я был глуп во всех отношениях. Иногда все, что я могу сделать, это оглядываться назад, вздыхать и съеживаться от того, как со всем справлялся. С волком-оборотнем я смог бы быть самим собой. У меня никогда не было такой возможности с Элизой.

Эйден демонстративно загоняет Логана в угол деревянной кабинки, в которой находится Лора. На самом деле они никогда не предназначались для того, чтобы вместить больше двух взрослых людей, поэтому тощая задница Логана находится посередине, а Лора прижата к стене. В каком-то смысле это было то же самое, как когда все они были детьми, и пытались уместиться на заднем сидении машины, в то время как я претендовал на переднее сиденье как самый старший.

Я смотрю на единственное свободное место рядом с моей бывшей женой. Господи. Теперь это уже не похоже на привилегию, которая была раньше.

— Пойду принесу стул из бара… — начинаю говорить я, но, оглянувшись, вижу, что все стулья в заведении заняты.

Элиза закатывает глаза и пододвигается. Мои колени мгновенно ударяются о колени Эйдена. Я осторожно сажусь рядом с бывшей, пытаясь сохранить между нами хотя бы пару дюймов пространства, но не выходит.

Логан машет кому-то тремя пальцами через стойку, Лора подталкивает его локтем, и он меняет три на четыре. Официантке требуется всего пара минут, чтобы принести четыре кружки пива. Я думаю, по крайней мере, Логан — постоянный клиент.

Эйден пристально смотрит на нас. Не проходит и секунды, как он спрашивает:

— Итак, э-э, где вы двое встречались раньше?

— О, мы просто прямо спрашиваем? — Логан насмехается над Эйденом, прежде чем кто-либо из нас успевает придумать ответ. — Я думал, ты сказал, что мы будем действовать деликатно.

— Я был деликатен, пока ты все не испортил, чувак, — восклицает Эйден, закатывая глаза.

— Это было твое представление о деликатности, — невозмутимо заявляет Лора. — Разве для вас обоих не было очевидно, что они встречались?

Логан бормочет что-то из своего сгорбленного положения.

— Да, именно поэтому я спросил, где они познакомились, — вздыхает Эйден. — Очевидно, я хочу знать все чертовы подробности.

Элиза смотрит на меня, и я практически могу прочитать мысли на ее лице. Она хочет выбраться из этой ситуации так же сильно, как и я. Если мы не сообщим им даты и места, возможно, у них не будет достаточно информации, чтобы собрать все воедино. Может быть, все в порядке.

— Мы… э-э… Встретились на перекрестке, — говорит она, снова глядя на меня.

Я киваю.

— Что? Скучно, — перебивает Эйден.

— Она сошла с тротуара слишком рано, там была машина, она не обратила внимания, — начинаю говорить я.

На самом деле это была совершенно невинная встреча.

— Он схватил меня за руку и оттащил назад, и после этого мы разговорились, — она пожимает плечами, произнося это так, словно в этом не было ничего особенного.

Даже забавно.

Элиза смотрит на меня, и на мгновение воспоминание проносится между нами. Я помню каждую секунду. То, какой она была совершенно замерзшей, и на губах у нее был ягодный блеск, удивление на ее лице, когда она поняла, насколько близка была к совсем другой судьбе, как быстро все произошло, как этот единственный момент просто остановился. Я моргаю и вижу новую Элизу, ее вьющиеся волосы и гораздо больше веснушек, чем раньше, выражение лица почти мягкое.

Лора на мгновение отводит взгляд в никуда.

— Подожди, ты уже рассказывала мне об этом раньше.

— Что? Нет. Я бы не стала.

Не стала бы? Ладно, ой. У меня замирает сердце, когда я понимаю, что если Элиза была близка с моей семьей, рассказала бы она им обо мне по незнанию? Они знают, что она разведена?

— Это тот самый парень, с которым ты целовалась сразу после того, как он спас тебе жизнь? — начинает спрашивать Лора, и, судя по тому, как щеки Элизы заливает румянец, ей даже не нужно подтверждать это. — Боже мой, я и не знала, что это был тоже твой бывший — я имею в виду Шон.

Я стараюсь не пялиться на Лору из-за этого почти запнувшегося слога. Она, блядь, знает.

— Это было не так драматично, — шипит Элиза, но ее протест теряется в шуме.

Эйден победно хлопает по стене кабинки, Логан толкает его локтем, чтобы он замолчал, в то время как глаза Лоры комично расширяются.

У меня не больше секунды, чтобы оценить то, как, по-видимому, была изложена история, потому что я не помню, чтобы все было настолько ужасно, когда Лора встречается со мной взглядом.

— Разве ты не говорила, что у того парня ПИРСИНГ В СОСКАХ. Боже мой. Шон, ты должен показать нам, — выдыхает Лора, широко раскрыв глаза в предвкушении моей неминуемой гибели.

— Фу, нет, я не хочу видеть соски моего брата, пока пью. — Эйден тут же морщится.

— У Логана есть тату на пояснице, — возражаю я, и на этот раз с него спадает маска безразличия, и он выглядит слегка запаниковавшим.

— Это не тату на пояснице, она сделана со вкусом и не по центру, — бормочет Логан.

Внимание быстро ускользает от этого факта, но я знаю, что Эйден будет дразнить его позже.

— Боже мой. Могу я сказать им, что Шон — парень, назвавший дрочку сиськами мистической? — Лора визжит, ничуть не смутившись, выглядя так, будто ей подарили все, что она когда-либо хотела на Рождество. Жаль, что я не догадался сказать Элизе, чтобы она ни за что с ней не общалась, но откуда я мог знать, что они будут подругами?

Элиза выглядит такой же подавленной, как и раньше, она забивается обратно в угол.

— Достаточно грязно для тебя? — Логан подбадривает Эйдена, выглядя веселее, чем за все последнее время.

Делая самые безумно коварные глаза на свете, Лора хихикает низко и громко:

— Хух-хух-хух.

— Эй, ребята, отстаньте, — начинаю говорить, не столько для себя.

Меня не волнует, что мне придется показывать им, место, где зажил мой старый пирсинг, но думаю, что Элиза может сползти под стол через несколько минут.

Эйден понимает, к чему я клоню, и переводит взгляд между нами. Он говорит ей вполголоса:

— Это ему должно быть стыдно за эту реплику.

— Давай прекратим мучить ее. Очередь Шона. Расскажи нам что-нибудь похуже, я уверена, у тебя что-то есть, — бросает мне вызов Лора.

— У Шона действительно много плохих историй расставаний, — с готовностью соглашается Логан.

Элиза смотрит на меня с явным любопытством, хотя и пытается казаться незаинтересованной. Может быть, она задается вопросом, рассказывал ли я когда-нибудь своей семье о нас.

— Две. У меня их две, — быстро ворчу я.

На самом деле, когда их внимание сосредоточено только на мне, не лучше.

— Со средней школы.

— Угу.

Лора закатывает глаза.

Я морщусь от досады на себя.

— Была одна девочка, я реально думала, что он собирается инсценировать свою смерть или что-то в этом роде, — быстро объясняет Лора Элизе, протягивая руку через стол, чтобы привлечь ее внимание.

Я вижу по глазам Элизы, что она согласна. Вместо веселья в выражении ее лица мелькает холодность, она точно знает, о чем говорит Лора.

— Ты никогда не принимал трудных решений. Ты всегда трусил, когда было по-настоящему тяжело, — говорит она холодными и резкими словами, и не похоже, что она сказала это намеренно.

Ее лицо вытянулось, и когда она моргает, то, кажется, осознает, что произнесла свои мысли вслух.

Я наблюдаю, как выражение лица Элизы становится нечитаемым.

За столом воцарилась полная тишина. Эйден сглатывает. Может быть, он думал, что подробности отношений будут забавными и интересными, а не только все те способы, которыми мы разрывали друг друга на части.

Я затянул наши отношения гораздо дольше, чем они должны были продолжаться. Мне следовало покончить с этим раньше, чтобы дело никогда не дошло до желания строить совместную жизнь, потому что я всегда знал, что мои родители этого не одобрят. Мы не могли допустить, чтобы в нашу семью вступил человек. Это ослабляло силу стаи.

Эйден первым находит возможность сменить тему, но я слишком занят наблюдением за Элизой, чтобы слушать.

Ее лицо немного смягчается, когда она смотрит на Эйдена. Он всегда обладал обаянием, и хотя я завидовал ему, никогда не испытывал ревности по-настоящему. Но сейчас у меня в груди неприятное приторное ощущение, которое непроизвольно заставляет меня свирепо уставитьсяна него.

Эйден смотрит на меня с улыбкой на лице, которая быстро тает. Он по привычке скорчил грустное лицо младшего брата.

Я встряхиваюсь и отмахиваюсь от этого чувства.

Он едва успевает произнести пару фраз о ремонте в баре, когда я встаю из-за стола. Все замолкают, и я в тишине выхожу на улицу.

На улице моросит и противно, но я не мог оставаться там ни минуты больше.

У меня есть несколько самокруток с высушенными и измельченными лепестками аконита, смешанными с табаком. Обычно я использую их, чтобы почувствовать себя немного расслабленнее, поскольку обычных веществ для нашего вида недостаточно. Но это еще и для того, чтобы держать волка в узде. Раньше контролировать моего волка было сложнее, и курение таких сигарет было быстрым способом успокоить его.

Моему сознанию было слишком легко решить, что прыгнуть через стол и схватить Эйдена за воротник вполне разумно. И за что? За то, что Элиза улыбнулась ему?

Катастрофа. Может быть, мне действительно нужно запереться в подвалах пивоварни на время полнолуния.

Дверь с грохотом открывается после нескольких вдохов, как раз в тот момент, когда я начинаю чувствовать себя немного лучше и под контролем. Я не ожидал увидеть Элизу, идущую за мной.

Она останавливается в нескольких дюймах от меня, морщит нос.

— Это то хипстерское дерьмо, которое тебе всегда нравилось?

Я пожимаю плечами и вроде как киваю. Не так, как я бы описал, но ладно.

Она, похоже, готова затеять со мной ссору, скрещивая руки на груди.

— Ты знаешь, как это вредно для тебя?

— У тебя есть статистика на этот счет? Я люблю статистику.

Она закатывает глаза, сожалея о минутной слабости, которая заставила ее проявить беспокойство.

— Не бери в голову, не стесняйся покончить с собой.

Она отходит, тянется к двери, чтобы вернуться внутрь. Но останавливается, не доходя, и сердито смотрит на меня.

— Ты не должен усложнять мне жизнь.

— Я не пытаюсь усложнить тебе жизнь.

— Тогда что же это было?

— А что ты делала, рассказывая интимные подробности нашей жизни моей сестре?

— Очевидно, в то время я не знала, что она твоя сестра! Я ничего этого не знала, иначе меня бы здесь не было!

Мне приходится сдерживать желание ухмыльнуться. В какой-то мере ссора кажется более комфортной, чем все, что мы говорили друг другу до сих пор, все эти неловкие хождения на цыпочках. Это та Элиза, которую я помню.

Я всегда любил эту Элизу.

— Очевидно, что тебя бы здесь не было, ты бы уехала в ту же минуту, как узнала. Ты бы собрала свои вещи и исчезла, не сказав ни слова.

Ее глаза вспыхивают гневом.

— Не говори так, будто это я сдалась в тот момент, когда стало трудно. Ты долгое время все усложнял.

Ярость пробирает меня до костей из-за того, что она действует мне на нервы.

— Я не был готов отказаться от нас. Даже после того, как ты ушла!

— Даже после того, как я ушла? Ты все еще любил меня, когда убегал из нашей постели посреди ночи? Когда ты уходил от меня, раз за разом, думая, что я не узнаю, что ты ушел, или не буду интересоваться, где ты, с кем ты? Когда я столкнулась с тобой лицом к лицу, а ты все еще не удосужился сказать мне правду?

— Я не был… — я резко замолкаю, моя челюсть напрягается.

Она смотрит на меня, сверля взглядом, так злобно хмурясь, как будто не может поверить, что я когда-то любил ее.

— Даже тогда, — клянусь я, мой голос напряжен.

Ее рука сжимается на ручке двери бара. Хмурый взгляд опускается вниз, как будто она пытается не заплакать.

— Может быть, тебе показалось, что ты любишь меня. Но ты просто делал мне больно.

Она уходит прочь, сворачивая за угол, к задней части здания, где стоит мусорный контейнер и сложенные ящики.

Я слышу, как колотится ее сердце в груди, ощущаю укол адреналина в воздухе, прежде чем слышу ее крик.

Я двигаюсь раньше, чем успеваю подумать, замечая, как она отшатывается, и тогда я вижу это.

Моя рука находит ее затылок и притягивает ее лицо к себе, отворачивая прежде, чем она успеет увидеть больше, чем мельком, мертвого оленя, разорванного на части слишком ужасным образом, чтобы задерживаться на нем взглядом. Я видел подобное в лесу, чаще более мелкие животные, наполовину съеденные. Но не выпотрошенные. Не с такой жестокостью, которая выходит за рамки отношений добычи и хищника.

— Я не могу смотреть.

У Элизы никогда не хватало духу даже на фильмы ужасов для подростков.

Я, не раздумывая, закрываю ей глаза рукой и чувствую, как ее ресницы трепещут под моей ладонью. Она прижимается ко мне, ее переносица сильно прижимается к моей груди.

Даже при том, что я могу смотреть на кровавый беспорядок за баром, от его вида меня шатает, желудок переворачивается при мысли о том, что означает этот олень.

На этой территории всего несколько оборотней, и большинство из них прямо здесь, со мной. Любой из нас мог это сделать, даже я. Я убедил себя, что настолько контролирую своего волка, что забыл, на что я действительно способен. И эта сторона меня была ужасающей и опасной для Элизы.

Все причины, по которым я не мог позволить ей узнать, кем был, почему мне приходилось оставлять ее на столько ночей, почему быть с ней вообще было глупо и опасно. С моей стороны было безрассудством подвергать ее опасности, живя вместе.

Она никогда не должна узнать. Не уверен, что смог бы жить с этим, если бы она посмотрела на меня и увидела, что я монстр. Уже достаточно плохо, что она была так близко, когда мой волк охотился, выслеживал, пожирал добычу.

Сглатываю от нервов, и проходит всего мгновение, прежде чем остальные спешат к выходу. Не знаю, могли ли они слышать нашу ссору из-за шума внутри, но не было никакого способа, чтобы они трое не услышали ее крик.

Я не забуду этот звук до конца своей жизни.

Лора забирает Элизу из моих рук, помогая ей прикрыть глаза по пути к машине.

— Как мама это назвала? Койоты? — предлагает Эйден, тихо присвистнув, когда видит оленя, и Логан бросает на него неодобрительный взгляд.

Еще несколько человек начинают выходить из бара, тоже таращась на тушу оленя, кого-то тут же тошнит.

— Определенно, что-то не так, — говорит Логан.

Его взгляд задерживается на мне, пока я перевожу взгляд с Эйдена на него. Их лица, в нрекотором роде, чересчур серьезны.

В этом городе определенно одичал оборотень, и это может быть только один из нас.

13

Элиза

— Между нами двумя, — объявляет Эйден, — мы придумали Смузи Эмоциональной Поддержки.

Он протягивает холодный пластиковый стаканчик, мокрый от конденсата, как будто лично добыл нектар богов и осознает, насколько его подарок для меня крут.

Он слегка шоколадный на вкус и едва ли холодный. Возможно, сначала мне придется ненадолго поставить его в холодильник.

Это больше, чем что либо еще, показывает, как долго я сидела на капоте джипа Эйдена с Шоном и Лорой, не разговаривая. Очевидно, достаточно долго, чтобы братья прошли несколько кварталов пешком и обратно.

Я смотрю на них. Логан, несущий несколько коробок с пиццей, кивает в нескольких шагах позади Эйдена, тихо одобряя Смузи Эмоциональной Поддержки.

Я несколько раз видела, как они проходят через подобный мыслительный процесс, так что я знакома со всем логическим ходом, который, должно быть, прошел между ними — Логан говорит, что они должны подбодрить меня после того, что произошло в баре, Эйден быстро предлагает то, что всегда поднимает ему настроение — протеиновый коктейль с небольшим количеством шоколадного сиропа сверху (он несколько раз приходил на кухню, чтобы приготовить его), Логан преобразует идею во что-то менее спортивное.

Одновременно и трогательно, и душераздирающе.

Я чувствую заботу, в которой нуждаюсь больше всего на свете, и это причиняет боль. Люди, которые годами делали вид, что меня не существует, которые никогда не удосуживались встретиться со мной. Но братья Шона явно заботятся обо мне. Знаю, что заботятся. Вижу. Они были моей семьей, пока я строила свою жизнь здесь.

Шон хмурится из-за всего этого. Думаю, он не привык, что я могу любить его семью больше, чем его самого.

Он время от времени поглаживал мне спину в перерывах между расхаживанием по крыльцу. Я ненавижу, что позволяю ему это. Слишком легко искать утешения в Шоне. Я продолжаю напоминать себе, что этого не следует делать.

— На самом деле, ребята, все в порядке. Я не травмирована, просто немного… — пытаюсь подобрать правильное слово, но ничего не подходит. Взволнована? Чуть не упала в обморок при виде такого количества крови?

Я вздыхаю и просто беру смузи из рук Эйдена.

Шон бросает сердитый взгляд на своего брата.

— Ты добавил миндальное молоко? Ей нельзя пить коровье.

Ощущения, которые меня охватывают, странные. Жар поднимается по шее и щекам, когда он говорит своим братьям, что у меня непереносимость лактозы, но части меня странно тепло от того, что он вспомнил.

Когда мы были вместе, Шон всегда лучше заботился о моем желудке, чем я. Обычно я просто справляюсь с печальными последствиями.

— …где смузи эмоциональной поддержки для всех остальных?

Мальчики и Лора обмениваются взглядами.

Очевидно, они думают, что я слишком слаба, чтобы смотреть на отвратительные вещи. Теперь, когда меня немного перестало тошнить, я вижу, что никто из них не беспокоится так сильно, как я.

О.

— Я уже видела сбитое на дороге животное раньше, — говорю, хотя это было намного хуже любого сбитого животного.

Эйден демонстрирует неуверенность, больше смотрит в глаза своим братьям, чем мне, когда объясняет, и это звучит так, словно он задает вопрос.

— Мы раньше ходили на охоту…?

— Наш папа брал нас с собой, — говорит Логан более решительно. — Мы довольно нечувствительны к такому.

Конечно. Богатые люди чертовски странные. У них не может быть нормальных хобби.

Я вздыхаю и пытаюсь не закатывать глаза, в основном, чтобы скрыть смущение от того, что я единственная, кто брезглив.

— Хорошо. Что ж, спасибо. Я оставлю его в холодильнике для охлаждения.

Все равно делаю глоток и ощущаю вкус банана, фиников и черники под темным шоколадом. Божественно, но я знаю, что буду страдать, если действительно попытаюсь выпить его весь целиком.

То, как улыбка расплывается на лице Эйдена, немного похоже на раздачу лакомств стайке щенков, которые только что выполнили команду. Довольно снисходительно.

Два брата отрываются, чтобы занести коробки с пиццей в джип, Эйден восхваляет собственную гениальность, а Логан напоминает ему, что это были их совместные идеи, эхом разносящимся по коридору, когда я остаюсь с единственным братом, от которого, кажется, никак не могу отделаться.

Я бросаю взгляд на Лору, которую планировала отвезти домой.

— Мы тоже уезжаем?

— О. Я собиралась присоединиться к вечеру пиццы. Ты тоже хочешь поехать или предпочитаешь, чтобы мы подвезли тебя до дома?

Я бы предпочла пойти домой и проспать остаток вечера, но воспоминание о царапинах на двери коттеджа заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом теперь, когда я увидела оленя. Меня снова шатает от этого.

— Эм, лучше пиццу.

Я неуклюже соскальзываю с капота джипа Эйдена, и, прежде чем я успеваю сделать шаг в конец парковки, где стоит машина Лоры, она бросает ключи Шону.

Они бьют его прямо в грудь, и он ловит их, хмурясь.

— Я присоединюсь к парням на джипе, — просто говорит она. — Шон, ты можешь отвезти мою машину обратно.

— Разве я не один из парней?

— Нет, но ты гораздо трезвее меня. Ты едва притронулся к своему напитку, а я выпила два пива, прежде чем вы приехали в бар. — она пожимает плечами, изображая нерешительность, прежде чем украдкой улыбнуться мне.

Знаю, что Лора может перепить большинство людей до полусмерти, даже если не похоже, что у нее для этого подходящее телосложение. Я как раз подсчитываю, сколько мест осталось в джипе, когда она заползает на тесное заднее сиденье и забирает у Логана стопку коробок с пиццей.

Боже мой. Не могу поверить, что она только что сделала.

— Мы верим ей или думаем, что она ведет себя, как маленькое дерьмо? — спрашивает Шон, когда мы смотрим, как джип отъезжает, и мы снова по-настоящему остаемся наедине.

Не знаю, как это продолжает происходить.

И вот он идет, объединяя меня и себя в одном слове, от которого у меня сжимаются зубы.

Возможно, мне следовало бы больше злиться на Лору, но я устала.

— Не знаю, как я не заметила этого раньше. Твоя семья не знает значения слова «деликатность», и ты тоже.

Он вздыхает, кивает и следует за мной к машине Лоры.

— Извини за это. Они… ну, ты знаешь. Ты была здесь. Странно видеть вас всех вместе.

— Странно. Я все еще, как бы, перевариваю это.

— Я не знаю, будет ли когда-нибудь все нормально. С ними. Или…

Шон смотрит на меня, и тогда кажется, что он скажет «нами», но я чувствую, что оно висит там, недосказанным.

Мы никогда не были нормальными. Мы пытались быть нормальными, но, думаю, просто не смогли этого добиться.

Я смотрю на машину, пока Шон обходит ее и садится со стороны водителя. В том, как он двигается, есть что-то такое, что заставляет меня вспомнить свой сон прошлой ночью. Возможно, это та часть, где я постоянно ловлю себя на том, что застряла с ним, и не могу сбежать.

Обычно я не верю в толкования снов, но этот сон мне снится уже второй раз.

Но на самом деле, что оно может сказать мне такого, чего я еще не знаю? Что я переживаю из-за работы и возвращения в мою жизнь бывшего мужа, и теперь я боюсь, что влечение к нему снова поставит мое сердце в опасное положение, и это проявляется в образе волка, преследующего меня, чтобы съесть?

Я чувствую, что все довольно ясно. И очевидно. Буквально ничего другого и быть не может.

Может быть, я не хочу вникать в это толкование, потому что, даже если оно и дает мне такую ясность, но не дает решения. По крайней мере, лучшего, чем уехать и начать все сначала где угодно, только не здесь.

После того, как мы садимся в машину Лоры, несколько минут проходят в тишине. Шон целую вечность настраивает каждую мелочь в машине, от сиденья до зеркала заднего вида, вентиляционных отверстий кондиционера. Я подозреваю, что по большей части это для того, чтобы просто позлить Лору, когда ей придется садиться за руль в следующий раз. Я прижимаю Смузи Эмоциональной Поддержки ко лбу, в конце концов, находя в нем хоть какое-то утешение.

Эта машина никогда не казалась такой маленькой, но, думаю, мне никогда раньше не приходилось соревноваться с Шоном в том, чтобы опереться на центральный подлокотник.

Пока мои мысли все еще заняты тем сном, я вспоминаю, как пахло чудовище. Странно, что эти сны настолько насыщены чувствами. Но Шон сейчас рядом со мной. Я наклоняюсь немного ближе и думаю, что мне сойдет с рук его обнюхивание.

Нет, он сразу оборачивается и смотрит на меня.

— Что это было?

Я отодвигаюсь на другую сторону своего сиденья, практически прижимаясь к двери.

— Я, эм. Эм. Ничего.

Глубоко виноватый и все еще неудовлетворительный для него ответ. Тем не менее, Шон не настаивает.

— Итак, мистическая дрочка сиськами, — говорит он, наклоняя голову и поднимая бровь. — И ты сказала Лоре… из всех людей.

Я не могу удержаться от смеха, хотя мне и неловко.

— Если бы у тебя была подобная история, ты бы тоже ее рассказал.

— Не знаю, смог бы я признаться, что купился на подобную реплику.

— Мне было двадцать! Я думала, это, можно сказать, равноценно признанию в любви. И у тебя нет права судить меня, ты был тем, кто сказал это. — я негодую, но за этим нет обиды.

Наблюдаю, как улыбка тронула уголок его рта, пока Шон не отрывает взгляда от дороги.

— Я произнес все возможные сочетания дурацких слов.

— Да, произнес.

На нас опускается уютная тишина, и я чувствую расстояние между моим и его плечами, гудение, жжение, зуд в моих разуме и сердце. Нагибаюсь к нему, выбирая легкий путь и просто позволяя себе раствориться в старой привычке.

Только один раз.

Тепло, исходящее от него, того стоит, и это лучше, чем сон в субботу. Я забыла, что он был одним из тех парней, чье тело просто теплее, чем у большинства. Я думаю, что в этом есть смысл.

Чувствую, как он задерживает дыхание, все его тело на мгновение напрягается, когда я прижимаюсь своим плечом к нему. А затем все это проходит, когда он медленно выдыхает.

Думаю, он скучал по этому так же сильно, как и я.

— Я не имел в виду то, что сказал у бара. На самом деле я не могу злиться на тебя за то, что ты ушла. Иногда я хотел бы злиться, но это было бы несправедливо по отношению к тебе. После всех тех случаев, когда я… так и не дал тебе никаких ответов, — уклоняется он от извинений.

— Странный эвфемизм для «сбежал», но неважно. — я пожимаю плечами, но в моих словах нет злобы. То, что он уважает причину, по которой мне пришлось уйти, очень много значит.

— Нет, не неважно, — ворчит Шон и проводит рукой по лицу. Его хватка на руле усиливается. — Я много врал тебе, и никогда не говорил тебе…

— Я знаю, что ты звонил домой.

— Что?

Он изо всех сил старается удержать взгляд на дороге, пытаясь взглянуть на меня.

— Я знала, что ты не разорвал с ними контакт, как говорил. Большую часть времени мне нужно было всего лишь встать и подойти к окну. Иногда ты просто был на улице, разговаривал по телефону со своим братом, мамой или папой. Иногда мне казалось, что я могу определить, кто это был, по тону твоего голоса, — говорю я, осознавая, что это секрет, который я никогда не раскрывала ему раньше.

Он замолчал, переваривая мои слова.

— Знаю, ты думал, что защищаешь мои чувства, просто поддерживая отношения с семьей, когда думал, что я сплю. Но это отстой, что ты чувствовал, будто должен скрывать это от меня. Полный отстой.

Было неправильно просить его предпочесть меня семье. Но как ты можешь любить того, кто не выберет тебя? Он никогда не выбрал бы меня, и это было первой трещиной в наших отношениях. Ошибкой, на самом деле. Он никогда не защищал меня перед своей семьей так, как я в этом нуждалась.

Шон едва шевелится, почти не дыша. Я смотрю на его горло, когда он сглатывает.

— Знаю, что бурно отреагировала, когда ты появился… и не извиняюсь за это, — медленно произношу я и встречаюсь с ним взглядом, когда он останавливается на красный свет.

Он нежно выдерживает мой взгляд и слегка кивает. Я удивлена, что он не отталкивает меня.

— Но приятно снова получить шанс немного поговорить. Даже если это просто для того, чтобы немного разрядить обстановку. Но я буду честной, думаю, что теперь, когда я действительно встретила и знаю твоих родных, все это имеет еще меньше смысла.

Подводя итог всем нашим проблемам, доказательства нашего конца, я чувствую, что провела черту на песке. Вижу в жесткой линии его поджатых губ, когда он кивает и не сопротивляется.

Загорается зеленый, и кажется, что то, как машина дергается вперед, многое говорит о его настроении.

— Кто сказал, что в семьях должен быть смысл? — Шон вздыхает. — Есть многое, о чем я до сих пор не знаю, как рассказать.

Думаю, в его семейных заморочках не больше смысла, чем в моих, поскольку ни с одним из моих родителей я по-настоящему не близка. Отчаянное желание более крепкой связи только усложняло ее становление.

Смотрю, как солнце начинает пробиваться сквозь облака. Мы долго молчим, и каждые несколько секунд я поглядываю на Шона, который прикусывает внутреннюю сторону щеки, как он всегда делал, когда был глубоко задумчив.

На мгновение мне кажется, что он попытается рассказать мне что-то о своей семье, что внесет хотя бы крупицу ясности.

— Не знаю, часто ли ты все еще ходишь в походы, но тебе не стоит ходить в лес. Поскольку там есть дикие животные, которые убивают оленей и все такое, — говорит он, хмуря брови и старательно подбирая слова, вообще не отрывая взгляда от дороги впереди.

Я немного хмурюсь. Какое это имеет отношение к тому, о чем мы говорили?

— Если с тобой что-нибудь случится, — говорит Шон, но не заканчивает мысль. Мускулы на его челюсти напрягаются.

Я думаю о снах, о чудовище, которого в них встретила. Для этого нет причин, это просто сон. Не то же самое, о чем он говорит. Но не могу отделаться от ощущения, что он чувствует присутствие зверя в лесу так же остро, как и я. Что все напряжение из-за свадьбы, проблем с его семьей и моего пребывание здесь проявляются вместе, как нечто с зубами, низкое, постоянное рычащее на заднем плане, от чего волосы встают дыбом. Оно подкрадывается, готовое напасть, как раз тогда, когда мы думаем, что находимся в безопасности.

Шон отрывает взгляд от дороги, и когда он смотрит на меня, я понимаю, что у зверя из моих снов всегда были его глаза.

— Конечно, да, — киваю и делаю глоток почти растаявшего смузи, чтобы отвлечься чем-нибудь другим. Я уже чувствую тяжесть в желудке. Я протягиваю стакан Шону. — Можешь забрать остальное.

Его рука касается моей, и ощущение пронзает меня изнутри, как взрыв маленьких крыльев. Что-то гораздо худшее, чем непереносимость лактозы, бурлит у меня в животе.

Чувства.

Слишком много, чтобы разобрать. Каждый взлет и каждое падение, которые у нас когда-либо были, каждый милый жест, за которым следовали проблемы, каждая ссора, извинение и примирение.

Мне стоит держаться от него подальше, после того, сколько раз я убеждала Лору, что никогда больше не позволю парню заставить меня чувствовать себя такой одинокой в отношениях.

Но вот я здесь, готовая растаять рядом с ним, если это означает, что он обнимет меня, погладит по спине и заставит снова почувствовать себя той единственной девушкой в мире, даже если и ненадолго.

14

Элиза

Мы возвращаемся в дом слишком рано. Внезапно двадцатиминутная поездка от города до дома Хейзов уже не кажется слишком долгой, а наоборот, ужасно короткой.

Он ставит машину на стоянку и глушит двигатель, но ни один из нас не двигается, чтобы выйти.

Мы оба смотрим на дом, отбрасывающий на нас тень, и, вероятно, оба размышляем о том, что еще ждет нас сегодня вечером.

— Не могу сказать, что я когда-либо представлял, как приведу тебя в свою семью при таких специфических обстоятельствах, — начинает говорить он легким и игривым тоном. — Я имею в виду, знаю, что мы оба уже были с ними внутри, но каждый раз это так странно.

— Да, никогда не представляла, что встречу их, — отвечаю я, и это наглая ложь.

Я действительно хотела познакомиться с его семьей, когда мы начали встречаться. Он так много рассказывал мне о них, и все звучало так идеально. Я всегда хотела быть частью большой семьи.

По привычке достаю телефон и открываю переписку с мамой на случай, если случайно пропущу уведомление о новом сообщении, но с прошлого года там ничего нового.

Медленно вздыхаю, немного сдуваюсь и наклоняюсь вперед, перегибаясь через колени. Мой лоб касается отделения подушки безопасности пассажира. Возможно, мне следовало просто принять предложение одного из них подвезти меня до дома. Возможно, это просто еще одно в длинной череде плохих решений, которые я принимала.

Я звонила маме прошлой ночью, она так и не ответила. Я напоминаю себе, что она всегда была ужасна в том, чтобы перезвонить мне, Вероятно, стоит ожидать от нее сообщения позже вечером, в котором она сообщит мне, что ее весь день не было дома и она оставила свой телефон, что он несколько дней был потерян в диванных подушках. Вероятно, все это неправда.

Я рассматриваю крошки, бумажные обертки и скомканные квитанции, разбросанные по полу машины Лоры, когда чувствую, как рука Шона касается моей спины. В течение нескольких мгновений он проводит нежными движениями взад-вперед между моими лопатками.

Не могу удержаться от задумчивого мычания. Приятно, и напряжение в моей челюсти ослабевает.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Шон слегка улыбается мне и приподнимает бровь, как будто пытается убедить меня, что все будет не так уж плохо.

Его глаза опускаются к экрану моего телефона, губы сжимаются в тонкую линию от напряжения.

— Думал, ты перестала с ней общаться.

Я пожимаю плечами.

— Не специально. Это был просто действительно долгий эксперимент, чтобы посмотреть, протянет ли она когда-нибудь оливковую ветвь первой.

Он не спрашивает, сделала ли она это. Шон, вероятно, может догадаться, как все произошло. Я уверена, он помнит, как она отправила мне открытку, в которой наконец-то поздравила нас со свадьбой через пару недель после того, как я съехала.

Он не слишком изящно закатывает глаза, и я на мгновение представляю, как Шон обдумывает это воспоминание, когда он начинает говорить:

— Это опасная игра…

— Я скучала по этому, — признаюсь я, прерывая его, хотя бы для того, чтобы заставить его прекратить говорить о неприятных вещах.

Шон выглядит удивленным. Затем его лицо смягчается, и он кивает.

— Почесать тебе спинку?

Если и было что-то идеальное в наших отношениях, что-то, что он совершал просто потому, что это делало меня счастливой, так это почесывания. Мне никогда не приходилось просить, он всегда просто начинал это делать. Ничто другое никогда не заставляло меня чувствовать себя окруженной чьей-то заботой.

— Ну, если говорить конкретно, ноги. Ты творил волшебство с задней частью моих бедер, — бормочу, как будто делюсь с ним секретом.

Я откидываюсь на спинку сиденья и поднимаю колено для пущего эффекта, но он воспринимает это движение как приглашение. Я закрываю глаза и позволяю прошлому на мгновение вернуться.

Неожиданное воспоминание, о нем я не думала целую вечность, никогда по-настоящему не позволяла себе им предаваться. Мы обычно лежали в постели субботним утром, ничего не делая, только болтая и перешучиваясь, обсуждая, что бы мы хотели приготовить на завтрак, пока не наступал полдень. Он все время почесывал мне ноги.

Я скучаю по тем утрам, по тому, каково это — часами купаться в его внимании.

Шон подталкивает мою ногу к центральному подлокотнику, и это слишком просто — позволить ему взять мою лодыжку в руку, чтобы помассировать тыльную сторону пятки.

Вопреки себе, я хихикаю.

— Ты не можешь хватать случайных девушек за лодыжки.

— Только девушек, которых я знаю, понял, — отвечает он, подмигивая, и не могу сдержать смех, который вызывает во мне этот маленький жест.

Я морщусь, делая это, потому что знаю, знаю, знаю, я больше не должна с ним смеяться. Я не могу удержаться, это так легко.

Шон перегибается через подлокотник и, подсунув руку мне под колени, подтягивает их к груди. Все это для того, чтобы получить доступ к задней поверхности моих бедер, и он начинает прокладывать длинные дорожки удовольствия вверх и вниз.

Я даже не могу огрызнуться на него за вторжение в мое личное пространство, у нас все в точности так, как было раньше, и это слишком приятно. Этот засранец и его волшебные пальцы знают все мои слабости.

— О, да, вот так, — почти стону я, откидывая голову назад и закрывая глаза, просто чтобы насладиться этим. Когда снова открываю глаза, чтобы взглянуть на него, именно в этот момент я осознаю, как близко его лицо к моему.

В его темно-карих глазах столько тепла и глубины. Вздыхаю, и это похоже на признание того, что, возможно, я достаточно поверхностна, чтобы позволить хорошенькому личику одурачить меня. Я позволила этому убедить себя, что ради этого стоит страдать. Но дело было не только в чертах лица Шона, дело было в том, что он заставлял меня чувствовать, как он заботился обо мне. Было много вечеров, когда мы засыпали на диване перед телевизором, моя щека прижималась к его ключице, а его рука обнимала меня, рисуя ленивые круги на моем бедре.

Он протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо, и его пальцы спускаются от моей челюсти к подбородку, и он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

Не знаю, является ли чувство, зарождающееся в моей груди, потребностью в нем или в близости, но это ни то, ни другое.

— Элиза, я не хочу оставлять все так, как много лет назад, когда ты не оставила мне выбора, — признается Шон. Каждое слово, которое он подбирает, кажется обдуманным. — Я не хочу, чтобы так мы вспоминали все, что у нас было.

Не могу дышать, глотать или думать. Знаю, о какой боли он говорит, о том, как наш конец затмил все хорошее, что у нас когда-то было. Целую вечность я даже не могла позволить себе вспоминать о хороших вещах с нежностью, только с болью от того, как сильно мне хотелось быть с ним снова.

Слова тихо вырываются из меня.

— Какими ты хочешь нас запомнить?

Его рука на моей ноге сжимается сильнее, пока Шон удерживает мой взгляд, и на краткий миг его глаза опускаются к моему рту. Это похоже на разрешение придвинуться к нему, проникнуть носом в его пространство и прикоснуться губами к его губам.

Хочу. Сделаю. Позволю себе это.

Но его рука перемещается на мою щеку, удерживая на месте. Он не отстраняется, но продолжает прижимать наши лбы друг к другу, наши носы всего на волосок друг от друга.

Несмотря на то, что его хватка сильная, она кажется дрожащей, как будто Шон сдерживает себя. Он делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает. Я позволила себе погрузиться в момент с ним, в воспоминания о том, что значит вот так обниматься, чувствовать себя в полной безопасности от всего, что может принести мир.

Несколько мгновений все, что я слышу — стук собственного сердца в ушах, когда он нарушает тишину.

— Вот так.

Он целует меня в лоб, и на секунду я чувствую себя цельной. В считанные секунды все кончено, момент исчез так же быстро, как и появился. Он открывает дверь со стороны водителя, и прохладный порыв воздуха снаружи возвращает меня в настоящее.

Я откидываюсь на пассажирское сиденье и, пока соображаю, как правильно согнуть колени, чтобы перекинуть ноги через центральную консоль, задаюсь вопросом, как ему удалось так легко затащить туда мои ноги. Я не думаю о поцелуе. Клянусь богом, лучше бы я не возбудилась от него. Я пытаюсь не задаваться вопросом, а как Шон… нет. Я не должна даже думать об этом, на самом деле.

Может быть, это и хорошо, что мы не оскверняем машину Лоры. Но также, возможно, она заслуживает этого за то, что сделала.

На самом деле это был не поцелуй, а почти ничто, и все же было похоже на погружение в близость настолько глубокую, что я не могла не ответить на нее.

Шон выходит из машины и потягивается, и, возможно, мне слишком нравится смотреть. Боже, у него всегда были потрясающие руки. И в нем есть такая гибкость, как будто все его суставы немного кошачьи.

Он похож на каждого парня, который был недосягаем, который слишком хорош, чтобы обращать на меня внимание. Но он был моим, ненадолго.

Или, по крайней мере, я так думала, пока не поняла, что на самом деле он никогда таковым не был.

Я смотрю на него слишком долго, и он подходит к машине Лоры с моей стороны. Открывает дверцу и протягивает мне руку, чтобы помочь вылезти. То, как он прислоняется к открытой двери, заставляет все казаться таким простым, непринужденным. Я пару раз моргаю и принимаю его помощь. Не то чтобы она мне была нужна, но, может быть, есть успокоение в том, чтобы чувствовать, как его рука сжимает мою.

И если я продержусь на несколько секунд дольше, чем следовало бы, то буду утешать себя, тем, что делаю все ради чувства завершенности между нами.

Мы заходим в дом Хейзов, и я вижу, что его братья уже в столовой делят пиццу. Лора реквизировала половину пирога с белым соусом, Логан и Эйден уже забрали все кусочки пепперони.

Я слышу Дианну прямо в столовой:

— Лора, не могла бы ты сказать тете Дженни, что она до сих пор не прислала мне ответ на пригласительную открытку. Она не ответила ни на одно из моих сообщений.

— Мы не можем просто предположить, что она будет там? Мама не собирается пропускать свадьбу своего крестника.

— О, я полагаю, — вздыхает Дианна, и когда ее внимание переключается на нас, то это останавливает нас на полпути.

— Мне было интересно, куда ты исчез, — говорит она, переводя взгляд с Шона на меня.

Подозрение в ее глазах немного раздражает. Она всегда тепло относилась ко мне, больше, чем требовалось от делового партнера.

Но то, как она смотрит на нас, заставляет меня чувствовать себя подростком, пойманным после комендантского часа.

Несмотря на то, что она разговаривает со своим сыном, я чувствую необходимость объяснить, что Лора настояла, чтобы мы взяли ее машину, вот и все, что произошло.

Первое реальное напоминание от нее о том, что она никогда не одобряла нас вместе, по какой бы то ни было причине. Мне никогда не приходилось сталкиваться с этим лично, но мне интересно, даже после того, как она узнала меня и была такой дружелюбной, она все равно не одобрила бы нас?

Мысленно провожу такую странную черту.

Не знаю, нравится ли мне то, что они все просто предполагают, что я его бывшая любовница. Или то, что это говорит о нем. И соответствует моим худшим представлениям о нем и подтверждает все те старые обиды.

— Не думала, что мы так сильно отстали, — говорю, делая несколько шагов вперед между мной и Шоном, спеша в столовую.

В надежде не быть одной, я, кажется, только что попала в волчье логово. Они будут продолжать пялиться на меня и Шона, следить за каждым нашим взаимодействием, как в баре, но теперь вместе с Дианной.

Ужин проходит в мучительной тишине. Мы сидим за длинным обеденным столом, между нами слишком много пространства.

— Я слышала, вы пятеро ходили в «Пяную черепаху», — говорит Дианна после нескольких минут, когда единственным звуком являлось жевание.

— Мальчишник Логана, — объясняет Лора.

— О… Хорошо, — Дианна кивает, явно больше занятая своим мысленным списком. — Еще многое предстоит сделать. Мы должны закончить с рассадкой гостей. И, Эйден, тебе все еще нужно найти что-нибудь из одежды. Ты можешь взять Шона с собой, когда поедешь в город. Логан, мне нужно твое мнение о бутоньерке.

Возможно, в ее глазах у нас с Шоном есть неозвученная история, но мы все здесь как часть команды по планированию свадьбы. Приятно, что происходят более важные вещи, чем моя драма с Шоном.

Логан тихий. Думаю, обычно он всегда такой.

— Скоро у нас в доме будет много гостей, — продолжает их мать, выглядя готовой возложить на нас все дополнительные обязанности.

— Надеюсь, нападения волков их не отпугнут, — бормочет Шон, прерывая ход этих мыслей.

Его мама смотрит на него. Я вижу, как сжимаются ее челюсти, пока она пытается придумать, как ему ответить.

— Я уверена, что здесь нет никаких волков. Возможно, койоты. Они намного меньше, но могут устроить настоящий беспорядок. Обычно это происходит из-за того, что люди неправильно выкидывают свой мусор, это привлекая их в город, — продолжает Дианна.

Неделю назад я бы поверила ей на слово. Не знаю, с чего начать, чтобы сказать ей, что то, что я видела, было слишком, чтобы быть работой койота. То, как оленя разодрали на большие куски.

Я сглатываю и тереблю салфетку.

— Значит, Элиза тоже была на мальчишнике?

— Она друг, — пожимает плечами Логан.

— Наверстываете упущенное?

Дианна подсказывает, бросив взгляд на Шона, и делает глоток вина.

— Немного, — говорит он, и я снова чувствую, как им всем не терпится спросить больше, но бдительный взгляд Дианны, кажется, удерживает ее сыновей от новых расспросов о подробностях.

— Прошло несколько лет с тех пор, как мы разговаривали, — говорю я, пытаясь придерживаться линии лжи и говорить им достаточно правды, чтобы не путать детали позже, поддерживая наш фарс.

— Хочешь сказать, что это правда, что ты стала призраком для меня? — спрашивает Шон, слегка дразня меня улыбкой.

После того, как он так быстро поднял этот вопрос ранее, я удивлена, что он выглядит таким равнодушным.

Дианна хмурится и бросает взгляд на Эйдена, чтобы уточнить. Я думаю, он самый младший в доме.

— Стала призраком? Что это значит?

— Когда ты не звонишь кому-то после свидания, вообще. Просто полностью исчезаешь, — говорит он вполголоса, хотя слышно всем.

Взгляды перебегают с меня на Шона, и я вижу, как они пытаются представить нас на неудачном свидании. По крайней мере, Шон не делал намеков своей матери, что у нас якобы был секс на одну ночью.

— Некоторые свидания достаточно плохи, чтобы оба предпочли просто забыть об этом. — закатываю глаза. Мяч снова на площадке Шона.

— О… ну. Я очень плохой кавалер, — сообщает он своим братьям под их ошеломленными взглядами. — Просто в общих чертах.

— Всегда опаздывает, — добавляю.

— И плохо одеваюсь.

Он кивает в знак согласия.

— Забывает свой бумажник.

— Случайно наступаю всем на пальцы ног.

Слишком легко улыбаться, поддаваться ритму, который раньше был нашей второй натурой. Я ловлю себя на мысли, что этот маленький пинг-понг, которым мы обычно занимались, сейчас не лучшая идея. Я останавливаю себя от того, чтобы добавить что-нибудь еще.

— Итак, э-э, кто в списке гостей? — спрашивает Шон, обращая свое внимание на Логана.

Весь этот ужин состоял из одного неловкого момента за другим.

Логан не отвечает. Он слегка пожимает плечами.

— В основном, только семья, — отвечает за него Дианна.

— Очень традиционно, — вставляет Эйден, поймав мой взгляд и приподняв брови.

Возможно, он подумал, что это прояснит ситуацию, за исключением того, что я ничего не поняла.

Шон пожимает плечами, глядя на Логана.

— Не могу сказать, что я сторонник традиций.

— Тебе всегда приходилось быть бунтарем, — сухо замечает Дианна.

Шон не отвечает, и за ужином снова воцаряется тишина. Звуки жевания наполняют большую, хорошо обставленную комнату.

— Ты все еще женат? — спрашивает его мать, прерывая тишину.

Очевидно, что нетерпимость Эйдена к деликатности идет от нее. Я просто рада, что не подавилась едой.

Мы с Шоном обмениваемся взглядами. Неужели его семья не знает, что мы развелись много лет назад? Они думают, что он жил со мной все это время и что он просто приехал один?

Шон не отвечает, но поднимает свою руку без кольца.

Дианна закатывает глаза и смотрит на меня.

— Мальчишки всегда думают, что могут лгать своей маме. Дорогой, я видела, как ты снимал его раньше.

Корочка пиццы громко стучит, падая на тарелку, но это ничто по сравнению с тем, как мое сердце вздрагивает при мысли о том, что Шон хранит свое кольцо.

— Мама, — говорит Шон предупреждающим тоном, но я слишком ошеломлена этим открытием.

Он все еще носит кольцо. По крайней мере, оно у него при себе. Я оставила свое в той маленькой квартирке много лет назад.

Я слишком ошеломлена, чтобы думать, все, что могу сделать — постараться, чтобы мое лицо не выдавало моих чувств, когда Шон осторожно смотрит мне в глаза. Я уверена, что не должна выдерживать его пристальный взгляд, что Дианна наблюдает за нами двумя, оценивая мою реакцию, но я ничего не могу с этим поделать. Мысль о том, что он держится за наш брак, странным образом сжимает мне грудь. Внутри у меня порхают чертовы бабочки, и я не могу решить, паразиты они или нет.

Желание насладиться этим чувством причиняет боль, как сильно я скучаю по тому, каково это — быть любимой им.

Но я не могу просто позволить себе наслаждаться этим чувством. Не после того, как мы расстались. Я не могу заставить себя поверить, что он когда-либо так сильно заботился обо мне.

Похоже, Дианна не получает того, что хочет, от своей провокации, или, может быть, она получает, и у нее просто лучше получается скрывать свои намерения.

— Ну. Тебе следует найти время, чтобы позвонить ей и сообщить, как у тебя дела. Мы бы не хотели, чтобы ты пренебрегал ею.

Я понимаю, она, должно быть, думает, что это прозвучало бы нормально для постороннего, пусть и немного пассивно-агрессивно. Но я не могу представить, почему она считает себя пострадавшей. Именно она сказала Шону, что он должен выбирать между мной и своей семьей.

Я до сих пор, честно говоря, не могу поверить, что им так сильно не нравилась сама мысль обо мне, что они даже не могут вспомнить моего имени.

— Шон может сказать, что ты нам нравишься больше? — Эйден говорит мне с ухмылкой.

Дианна бросает на сына острый взгляд.

— Мы не собираемся смущать Элизу этим вечером.

Я не уверена, что намекает Эйден, будто они предпочли бы меня незнакомке, которую они никогда не встречали, что они почему-то предпочитают ту меня, которую встретили, а не ту, с которой отказались встречаться.

Они не потрудились узнать меня получше.

У нас были прекрасные отношения, неподдельная теплота, а они предпочли бы никогда не знать меня. Нет, что еще хуже — у нас могло быть это. У нас могла бы быть еще более близкие и теплые отношения, но они предпочли так и не встретиться со мной. Они этого совершенно не заслуживали.

Дианна вырывает меня из мыслей, искоса бросая взгляд.

— Разве ты не знала?

Итак, это то, что она хотела узнать. По крайней мере, есть слабое чувство облегчения от того, что она нас еще не раскусила.

Не знаю, как выразить то, что я даже не знала о существовании третьего брата, не говоря уже о том, что это был он. На самом деле странно, теперь, когда я думаю об этом, что здесь не было никаких следов его присутствия. Я раньше не видела его на семейных фотографиях внизу, хотя на них много изображений его братьев, игравших вместе в детстве.

— Мам, не надо, — предупреждает Шон, прежде чем я успеваю ответить, отвлекая ее внимание.

Чувствую, как их взгляды прожигают воздух. Хотела бы я знать, что творится у него в голове.

Затем он слегка пожимает плечами и отодвигается от стола.

— Думаю, с меня хватит. Помочь с уборкой?

Я сглатываю и смотрю на него. Существовать в одном доме с этими людьми становится все труднее.

15

Шон

Оказывается, я не помню, какие тарелки где лежат. И я не уверен, какая из симпатичных деревянных панелей внизу скрывает посудомоечную машину, поэтому я решаю помыть тарелки вручную и расставить их для просушки на кухонном полотенце.

Раньше я действительно ненавидел мыть посуду, но сейчас, похоже, это единственное, что я могу сделать, чтобы не наломать еще больше дров. Я продолжаю думать, что хуже уже быть не может, но планка продолжает опускаться, и слишком часто — из-за моей собственной семьи.

Конечно, мама находит меня сразу после ужина, появляясь в дверях кухни, когда я наполовину справился со своим заданием.

Я скрежещу зубами, потому что просто хотел бы игнорировать ее до конца сегодняшнего вечера, а, может быть, и завтра тоже. Вместо этого я смотрю на нее, сжимая челюсти и стараясь придумать, что я вообще могу ей сказать.

— Ты не имела права рассказывать Элизе о моем кольце.

— Значит, ты ей не сказал, — замечает моя мама, как будто она уже все выяснила, и я сопротивляюсь сильному желанию закатить глаза. Нет, я не сказал своей бывшей жене, что сохранил оба наших обручальных кольца из сентиментальности. Интересно, подняла бы мама эту тему, если бы знала, кем на самом деле была Элиза?

Я чувствую, как у меня встают дыбом волосы, когда замечаю в окне растущую луну, бледно-голубую ранним вечером, постепенно приближающуюся к полнолунию. Ее влияние на нашу кровь — последнее, что сейчас нужно.

В этом разговоре есть что-то отталкивающее, что-то почти физически тошнотворное. Мы уже ссорились раньше, с участием отца и без него, сотни раз. С тех пор, как я встретил Элизу и был достаточно наивен, чтобы рассказать маме о девушке, в которую был влюблен.

— Я просто не думаю, что это разумно — проводить с ней так много времени. Она занята подготовкой к свадьбе, а ты… — она замолкает, но я чувствую, что знаю следующие слова наизусть. Они высечены у меня на груди. — Тебе не стоит связываться с ней, Шон.

— Она… — я прикусываю язык, прежде чем успеваю закончить предложение. Она больше не моя жена.

Мои когти вонзаются в мыльную губку, зажатую в кулаке. Гнев разливается по венам, я чувствую, как трансформация угрожает разрушить мою рациональность лихорадочной, грубой, безудержной яростью.

Я отступаю, выключаю воду в раковине, отставляю в сторону недомытую посуду и делаю долгий, глубокий вдох через нос.

Но он не успокаивает настолько, как мне бы хотелось.

— Я не могу справиться с этим прямо сейчас, — говорю я маме, ожидая сопротивления. — Я отложу это на завтра, хорошо?

— Шон, нам нужно поговорить…

— Я, черт возьми, не в состоянии сейчас вести разумный разговор, — рычу я, не в силах сдержаться, каждый мой нерв словно натянутый провод.

У меня разрывается сердце, когда я вижу неподдельное удивление на ее лице. За все наши ссоры я так редко кричал на собственную мать.

— Мне нужна передышка. Завтра, хорошо?

Она смотрит в окно и медленно кивает. С этими словами я покидаю комнату, дом, участок.

Еще слишком ранний вечер, чтобы перекидываться, но я чувствую потребность пробежаться по лесу и выплеснуть тревожную, злую энергию, бурлящую в венах. Если я смертельно устану, по крайней мере, я не натворю еще большего дерьма. Я надеюсь.

В Мистик Фоллс одичавший волк, и я в ужасе, что это могу быть я.

Я не знаю наверняка, что то, что осталось от того оленя за баром, — дело клыков моего волка, но я не могу исключать этого. Каждую ночь, ближе к полнолунию, я немного больше теряю себя, и не всегда помню, почему мне приходится выковыривать из зубов маленькие клочки шерсти.

На моей памяти был один раз, когда наш отец убил койота незадолго до полнолуния. В тот период с ним было довольно неприятно находиться рядом из-за некоторых проблем с пивоварней, о которых он переживал.

Как бы я ни был рад, что он умер, какая-то часть меня хотела бы, чтобы он был здесь, чтобы я мог задать ему вопросы об этом. Но более мудрая часть меня знает, что я никогда по-настоящему не мог ни о чем его спросить.

На прошлой неделе контролировать моего волка становилось сложнее, чем обычно бывало ближе к полнолунию. Аконитового эля было недостаточно, чтобы держать его под контролем с тех пор, как я приехал сюда. Привычный способ просто бегать, пока я не становился слишком измотан, чтобы делать что-либо, кроме как рухнуть в постель, тоже не помогал.

Возможно, это потому, что я избегал поиска своей пары. Есть несколько вещей, которые могут сделать волка диким: потеря своей стаи и разлука с парой. Что ж, я некоторое время жил без стаи, так что это не может быть причиной.

Я не знаю, с чего начать поиски пары. Я мог бы попробовать пойти по запаху, но сначала мне нужно его уловить. Хотя мой узел, возможно, и является главным доказательством того, что она находится в Мистик Фоллс прямо сейчас, это не совсем то, с чем я могу отправиться на поиски.

Кроме того, я действительно не был уверен, что хочу найти пару. Когда я думал о союзе моих родителей, любая связь, напоминающая их брак, не казалась чем-то стоящим и желанным.

Какой должна быть пара вне представлений, с которыми меня воспитывали? Черт возьми, что вообще такое здоровый брак?

Я никогда не хотел быть похожим на своего отца, за которым во всем оставалось последнее, неоспоримое слово. И я не мог поделиться с ним своими проблемами, не ожидая, что это выльется в нотацию и чувство, что я был неправ, несмотря ни на что. Расти с таким отцом было достаточно плохо, но я не мог представить каково жить с такой парой всю жизнь. Даже мой неудавшийся брак казался лучше. Я не мог сосчитать, сколько раз Элиза указывала на недостатки в моем мышлении, как часто я испытывал облегчение от того, что был кто-то, перед кем я мог ошибаться вслух и не чувствовать стыда или вины из-за этого.

Никто никогда не говорил об этом прямо, но многое из того, что я узнал в церкви, сводилось к одному: если это было приятно, то, вероятно, это грех. Чувство вины, как образ жизни, было неизбежным до нее.

С Элизой всегда было безопасно быть неправильным или иметь странные маленькие недостатки. Я улыбаюсь, вспоминая ленивую субботу, когда она отдала мне свой телефон, а я передал ей свой ноутбук. Я позвонил ее дантисту, чтобы записаться на прием, потому что телефонные звонки все еще нервировали ее, а она просмотрела черновик моего электронного письма клиенту, чтобы сформулировать его немного более профессионально.

А потом мы вместе встали, чтобы приготовить ужин. Она терпеть не могла прикасаться к сырой курице, поэтому я всегда готовил эту часть, аккуратно отрезая жирные кусочки с краев. В той маленькой квартирке у нас была газовая плита, которую я абсолютно ненавидел. Возможно, я был избалован тем, что рос с гладкой стеклянной электрической плитой в доме мамы, которая казалась не такой опасной, как искры, газ и открытое пламя. Я подавал Элизе ингредиенты, как она просила, и чесал ей спину, пока она перемешивала их в сковороде, по крайней мере, до тех пор, пока она не начинала складывать грязную посуду, чтобы я помыл ее.

Я скучаю по дому, который у нас с ней был раньше, по вечерам, когда мои руки сморщивались из-за бесконечного мытья посуды и горячей воды, пока мы планировали нашу неделю. Возможно, пара вообще не была чем-то величественным, романтичным или даже мистическим.

Никаких таинств, никаких обрядов или ритуалов. Просто кто-то, кто заставлял обыденность жизни казаться чудесной.

Конечно, мне потребовалась пара минут, прежде чем я понял, что начал представлять себе пару в Элизе. Мне нужно прекратить это делать. Я вздыхаю, когда сворачиваю на другую улицу.

Несколько оставшихся летних светлячков летают над травой, особенно в местах, где она более высокая и дикая, на краю леса. Бесцельная пробежка только начинает поднимать мне настроение. Извилистая тропа по холмам круче и сложнее, чем я привык в пригороде Бостона, и я на полпути к городу, когда меня останавливает звук.

Ошибки быть не может. Из соседнего дома доносится слишком знакомое сопение.

Я останавливаюсь и вздыхаю, когда вижу ее с улицы. Элиза.

Я не знаю, какие инстинкты привели меня сюда, поскольку я действительно не обращал внимания, куда направлялся, но перед домом я все еще чувствую слабый запах освежителя воздуха из машины Лоры. Могу предположить, что моя кузина подвезла Элизу после катастрофы этого вечера.

Более того, я чувствую ее запах. У меня такое чувство, что я мог бы найти его и следовать за ним через всю страну.

Я провожу рукой по лицу. Не ходи туда. Не делай все хуже, чем оно уже есть. Особенно после инцидента в баре. Особенно не сейчас, когда восходит луна.

Но это Элиза. Я не могу игнорировать ее, когда она плачет.

Дверь широко распахнута навстречу прохладному осеннему воздуху, и я открываю сетчатую дверь, чтобы, стоя на пороге, быстро постучать.

Элиза поднимает взгляд со своего места на маленьком диванчике, сразу за входной дверью. Это место обладает тем же очарованием, что и ее старая квартира. Я узнаю многие ее вещи из тех времен, когда мы жили вместе: растения, одеяла и бесконечные дурацкие прихватки, разложенные повсюду.

Она бросает на меня быстрый взгляд, прежде чем ее лицо еще больше морщится, и она прячет его в ладонях.

Я вхожу в комнату босиком, достаточно громко, чтобы она могла меня услышать, выдвигаю стул и сажусь лицом к ней.

— Эй. Эй, тсс. Скажи мне, что это такое, — бормочу я так тихо, как только могу. Звук ее плача сводит с ума, как будто мне нужно выбежать и вцепиться в что-то, чтобы все исправить ради нее. Я не могу сказать, насколько это мои чувства, а насколько — влияние луны.

Я придвигаюсь ближе и обнимаю ее за талию, где бы она ни была в этом большом свитере, и кладу подбородок ей на плечо. Она не отстраняется, а наоборот, прижимается ко мне.

— Я ненавижу это место, — бормочет она.

Я киваю. Это справедливо. Я вроде как тоже.

Она не спрашивает, что я здесь делаю, или как нашел ее адрес.

Ее телефон все еще лежит на столе открытым на последних звонках, и там по меньшей мере десять звонков ее матери. Не похоже, что хоть на один из них кто-то ответил. Мое сердце сдавливает, а я сжимаю в кулаке ее свитер, хотя должен заставить себя отпустить его.

Я начинаю рисовать фигуры на ее спине поверх свитера. Ей всегда это нравилось.

— Прости за сегодняшний вечер. Я не знаю, что они тебе сказали, но…

Она качает головой.

— Не мне.

Я жду, когда она объяснит, пока вытирает глаза запястьями, несмотря на то, что слезы текут все сильнее. В конце концов ее дыхание переходит от рыданий к судорожным всхлипам. Она прижимается ко мне чуть сильнее.

— Думаю, это должно быть очевидно. Я жила здесь уже несколько лет, пока ты не появился. И когда ты выбрал меня, ты выбрал…

Ее губы дрожат. Она не может заставить себя сказать это.

— Неправильно? — я тихо заканчиваю за нее, и она кивает.

— И они никогда не позволят тебе забыть об этом, — рыдает она, вся красная и с мокрыми от слез щеками. Это странно привлекательно.

Все, что я могу сделать, это согласиться.

— По крайней мере, пока.

— Неужели никто не общался…? — начинает спрашивать она.

Я не знаю, смогу ли смириться с мыслью о том, что она беспокоится обо мне. Боже, я не могу допустить, чтобы она плакала из-за того, что чувствует себя одинокой и думает о том, что я одинок.

Я опускаю взгляд в пол и слегка киваю.

— Эйден звонил пару раз. Логан — один раз. Мне было не так одиноко.

— Три раза за восемь лет?

— Ну, если ты так ставишь вопрос, — говорю я и пытаюсь улыбнуться, но ее лицо начинает еще больше морщиться. Она вытирает лицо рукавами, но бесполезно.

— Мне жаль, что тебе пришлось выбирать между нами. Прости, что позволила тебе выбрать меня, — плачет она, шмыгая носом мне в плечо, ее слезы и все остальное просачиваются сквозь футболку.

Это разрывает мне сердце, и я делаю все возможное, чтобы скрыть это. Слишком много всего о ней, что я похоронил, и эта неделя была посвящена тому, чтобы все это раскопать.

У меня нет ответа. Я вообще не должен был что-либо выбирать. И вся эта ситуация — просто еще одно доказательство того, что у нас могло быть все, если бы только ей было позволено знать семейные секреты. Или даже просто знать то, что она знает сейчас. Настойчивое требование моей матери оставить в семье только оборотней всегда казалось мне преувеличенным, но сейчас больше, чем когда-либо.

Вместо этого я занят поиском того места под ее лифчиком, которое всегда чешется, до которого она никогда не может дотянуться должным образом. Моя ладонь прижимается к ее спине, а большой палец поглаживает эту точку, и она выдыхает с тихим звуком удовлетворения.

Ее всхлипы начинают стихать, становясь все реже и реже. Держать ее в объятиях кажется слишком естественным.

Если я вообще ничего не буду делать, возможно, этот момент будет длиться вечно.

Бретельки лифчика ослабляются у нее на плечах, и тогда она понимает, что я расстегнул его.

— Шон, — предупреждает она, но то, как она произносит мое имя, звучит так, будто она хочет большего.

— Элиза, — выдыхаю я, когда моя рука возвращается к тому месту, где лифчик оставил бороздки на ее коже, и теперь, когда я убрал его, почесывать гораздо легче. — Где-нибудь еще?

Она качает головой, и я могу сказать, что она пытается не казаться слишком довольной моими ответными прикосновениями. Но на самом деле ей никогда не удавалось скрыть, как сильно ей это нравится.

Мои пальцы скользят вниз по ее спине, и она выгибается в моих руках, ее сомнения по поводу лифчика исчезают вместе с напряжением в мышцах. Ее голова запрокидывается с тихим стоном.

Вот она в моих объятиях, момент, который я и не мечтал пережить снова, и я опять замираю.

Я оглядываюсь по сторонам, прежде чем наклониться и прижаться к ее губам, не закрывая глаз, пока не буду уверен, что мой рот рядом с ее — в какой-то внезапный и иррациональный момент я боюсь, что буду неуклюжим и промахнусь.

Я целовал ее раньше, конечно, я знаю, как это работает. Но я также уверен, что у меня нет шансов сделать все правильно. Для нее все должно быть идеально.

Ее рот мягок, как вздох, и напряжение во мне, о котором я и не подозревал, ослабевает, когда она прижимается ближе, между нами раздается гул удовольствия, когда она прикусывает мою нижнюю губу зубами.

Когда она прерывает поцелуй, наши взгляды задерживаются слишком надолго. Одному из нас нужно моргнуть, или вздохнуть, или отстраниться. Я не думаю, что смогу, и мое сердце может разорваться, если она сделает это первой.

— Останься, — шепчет она, и одно это слово заглушает любой возможный протест, который я мог бы выразить. Она касается моей щеки и наклоняет голову, чтобы снова поцеловать меня, ее губы невероятно сладкие.

Ее ласки медленные, но настойчивые, пока я не закрываю глаза и не придвигаюсь к ней немного ближе. Поцелуй был осторожным, нежным покачиванием, мягким и чувственным, без какого-либо ритма, кроме притяжения и легкого отступления, взад-вперед, наши губы друг против друга.

— Ты не хочешь, чтобы я был здесь, — напоминаю я ей, потому что одному из нас придется найти в себе силы остановиться.

— Я хочу почувствовать себя хорошо хоть минуту, мне все равно, чего это стоит, — говорит она, и я ей верю.

Я хочу сказать ей, что все, что я могу, — это сделать все еще хуже для нее позже. Но она прикусывает мою нижнюю губу, проводит рукой по моим волосам, другой — по линии подбородка и сильнее посасывает губу. Я притягиваю ее ближе к себе, и вскоре она встает со стула, оседлав мои колени.

— Я знаю, как заставить тебя чувствовать себя хорошо, — уверяю я ее, потому что уверен, что могу справиться с этим. Я чувствую, как член твердеет под ее упругим бедром, натягивая джинсы. Я провожу губами по изгибу шеи, спускаясь к плечу, глубоко вдыхая ее аромат. — Я скучаю по твоему вкусу. Запаху твоего нижнего белья после того, как ты весь день работала.

Элиза хнычет в ответ, но я знаю, что ей нравится это слышать.

— Только один раз, — говорит мне Элиза, снова целуя меня, потому что она знает, что это ошибка, так же как и я.

Она приглашает мой язык в свой рот, проводя языком по моим зубам.

Я притягиваю ее ближе, мои прикосновения становятся грубее, я отчаянно хочу почувствовать все, что могу, пока это длится.

Я почти хочу, чтобы все было быстро, чтобы мы выбросили это из головы и вспомнили, что мы всегда были ошибкой, что химия со временем проходит. Но еще больше я хочу продлить этот момент, по-настоящему засвидетельствовать каждое мгновение. Если бы у нас действительно был еще один раз, то действительно не торопиться.

Я обхватываю ладонью ее грудь, нащупываю большим пальцем сосок и перекатываю его до тугого пика, когда она ахает и сильнее прижимается к моим прикосновениям. Она двигает бедрами и трется о выпуклость в моих джинсах, касание такое сильное, что у меня почти перехватывает дыхание. Я стону, задаваясь вопросом, как мне сделать так, чтобы «только один раз» длился вечно.

Я обхватываю ее задницу и притягиваю к себе, сжимая в ладонях ягодицы через джинсовые шорты. Затем я нахожу одно из моих любимых мест для поглаживания, маленькую складочку между изгибом ее попки и пышными бедрами. Это дразняще близко к ее центру, уже влажному и жаждущему. Мои когти начинают вырастать из кончиков пальцев как раз в тот момент, когда я думаю о том, как стащить с нее шорты. Ткань ее нижнего белья легко цепляется за них, и я думаю, что, возможно, случайно порвал его. Черт.

От таких прикосновений к ней мне становится слишком жарко, как будто в венах разгорается жар. Тело угрожает измениться, мышцы горят желанием растянуться в форму, которая теперь кажется более естественной.

Я снова чувствую себя подростком, который вот-вот кончит себе в штаны от одного прикосновения, и все потому, что девушка, которой я одержим, сидит на мне верхом. Интересно, знает ли она, как легко может превратить меня в жалкую лужицу желания и потребности в ней.

Боже, я действительно собираюсь кончить в штаны, как неопытный щенок, потому что в шов моих джинсов упирается новая толщина. Черт возьми, мой узел.

— Мы не можем этого сделать, — выдыхаю я, отстраняясь от нее. Прежде чем я могу даже предложить, что, может быть, я просто буду лизать ее, пока она не сможет больше этого выносить, моя кровь кипит от этих мыслей, и я понимаю, что не смогу контролировать себя и удержаться от превращения, если мы попытаемся.

Она отстраняется, ее грудь вздымается от дыхания, на лице медленно появляется замешательство, когда она понимает, что я имею в виду. Я закрываю глаза, потому что не могу смотреть на нее и сохранять свою решимость. Я знаю, что это полная противоположность тому, что я только что сказал, и что я не могу объяснить, почему передумал.

— Нет, мы не собираемся снова быть вместе. Шон, я ни о чем подобном не прошу. Мы бы не стали этого делать, — говорит она, объясняя так, словно я что-то неправильно понял.

— Нет, нет, мы бы не стали. Но мы не можем сделать это просто по старой памяти.

— Ты не хочешь?

— Это было бы ошибкой, — вру я сквозь зубы. Ничто в ней не могло быть ошибкой или неправильным выбором. Но мы не можем этого сделать. Я не могу подвергнуть ее такой опасности. С появлением узла, и моим волком, готовым искать пару, я не уверен, что она будет в безопасности, если мы пойдем дальше.

— Ты не хочешь.

На этот раз ее голос чуть дрожит.

Я слышу в этой фразе вопрос, который она действительно хочет задать. Я тебе не нужна?

— Нет, нет, хочу. Поверь мне, — умоляю я и стискиваю зубы, когда мой узел надувается рядом с идеальным теплом в ложбинке между ее ног. — Я просто не могу этого сделать, зная, что завтра ты можешь пожалеть об этом.

Элиза кивает и слезает с моих колен, но в ее глазах боль, которую она пытается скрыть. Я встаю, каждое движение неуравновешенное. Я ничего так не хочу, как прижать ее к себе, снова поцеловать, и сказать ей, что мне жаль, среди всего, что я всегда хотел ей сказать.

Но я не могу. У нас этого больше нет.

Итак, я покидаю коттедж Элизы, на самом деле не зная, куда еще пойти.

Рядом с ней никогда раньше не было подобного, не было узла. Но это не может быть Элиза, просто не может. Я бы знал. Это могло произойти, когда мы встречались, или в тот год, когда мы были женаты.

Если бы я собирался завязать узел в Элизе, это произошло бы восемь лет назад.

16

Элиза

Осенние листья хрустят под ногами, когда я выхожу из пивоварни и проверяю телефон, ненадолго отвлекаясь от своих обязанностей по кейтерингу. Несмотря на то, что я обслуживаю свадьбу Хейз, на кухне пивоварни промышленного размера есть необходимое мне пространство и оборудование. На самом деле, это не так уж сильно отличается от обычных еженедельных кейтеринговых мероприятий здесь.

Мои руки были слишком покрыты засохшей глазурью, когда в заднем кармане завибрировал телефон, и я не могла проверить сообщения. Я делаю глубокий вдох, вспоминая череду неотвеченных мамой звонков за последнюю неделю и единственное сообщение, которое я получила.

«Извини, это была напряженная неделя».

Я не хочу ей больше звонить.

Думаю, еще несколько месяцев назад я испытала бы облегчение, увидев, что она пытается ответить мне, прилагая небольшие усилия, чтобы напечатать сообщение, даже если только для того, чтобы сообщить плохие новости. Я не могу заставить себя чувствовать вину за то, что была бы бесстыдно взволнована, если бы мама не забыла пригласить меня на чьи-то похороны, например.

Она никогда не была человеком, к которому можно было бы прибежать и надеяться на поддержку, пока выплакиваешь ей все свои беды. Перспектива перезвонить ей так же тяжела, как и все остальное, что я чувствовала в последние несколько дней, запутавшись в своих чувствах к Шону и его семье.

Но прямо сейчас ее внимание — это не то, чего я хочу. Возможно, какая-то глубоко спрятанная часть меня хочет чувствовать, что я не одинока во всем этом, что я могла бы просто переложить основную часть эмоционального бремени на кого-то другого или просто иметь кого-то, на чьих коленях я могла бы поплакать некоторое время.

Но моя мама точно не была этим человеком, и никогда им не будет. Мне просто придется справиться со всем самой.

Я переключаюсь на прокручивание сообщение в своем почтовом приложении, уделяя еще несколько минут себе, прежде чем вернуться. Пара старых клиентов устраивают мероприятия, которые я могла бы обслуживать, одна сказала, что порекомендует меня подруге, у которой есть более долгосрочная работа.

И после того, как Шон отверг меня прошлой ночью, я благодарна за толику надежды на жизнь после Мистик Фоллс.

Я чувствую себя грязной. Мне не следовало приставать к Шону. Я не знаю, о чем я думала, пытаясь переспать с ним. Но я знала, что он мог заставить меня чувствовать себя хорошо. Я просто не думала, что он этого не захочет.

То есть, я думаю, я должна была быть готова к этому. Я действительно бросила его, зачем ему хотеть иметь со мной что-то общее? То, что мы снова встретились, не означает, что мы чего-то хотим друг от друга.

То есть, не то, чтобы я думала, что из-за того, что Дианна и его братья так сильно симпатизировали мне последние несколько лет, они были бы счастливы видеть нас вместе, и все могло бы легко вернуться к тому, на чем мы остановились. Как будто бы они никогда не отказывались встречаться со мной, и разбитое сердце просто было бы забыто. Но я не думала об этом и не хотела этого. Потому что это опасно обнадеживающие мысли, и я не могу этого допустить.

Я не хочу обдумывать это еще миллион раз, когда я уже через все это проходила.

Он мог бы, по крайней мере, решить, что не хочет меня, прежде чем начать прикасаться ко мне. Похоже, даже его отказа недостаточно, чтобы охладить мое либидо. Думаю, это победа психотерапии.

Наверное, в сотый раз за сегодняшний день я думаю о том, чтобы написать Шону. У меня даже нет его номера. И я не думаю, что смогла бы узнать его у Эйдена или Лоры без довольно осуждающих взглядов.

Задняя дверь пивоварни резко распахивается, и какая-то глупая часть меня надеется, что это будет он, что мы сможем поговорить наедине о том, что произошло.

Но это Дианна.

— О, Элиза. Доброе утро.

Она выглядит такой же удивленной, увидев меня здесь, стоящей на маленькой платформе погрузочной зоны. Люди действительно тусуются здесь только во время перекуров.

— Извини, я просто вышла на секунду, — начинаю я говорить, когда она прерывает меня извинениями.

— Прости, если ужин вчера был немного неловким.

Говоря это, Дианна смотрит мне прямо в глаза. Это звучит не очень искренне, но в ее голосе слышится сочувствие.

Честно говоря, это застало меня врасплох, и все, что я могу сделать, это уставиться на нее в ответ. Это совсем не то, чего я ожидала, особенно после того, как она вела себя прошлым вечером. Она пользуется этим моментом и нежно кладет руку мне на плечо. У нее серьезное выражение лица.

— Элиза, я ценю наши отношения. С тобой было замечательно работать, и ты была приятной компанией вне работы, — она отводит взгляд в сторону леса на холме, где стоит дом Хейзов, прямо на другом его склоне. Она на мгновение прикусывает губу. — Поэтому, я надеюсь, ты понимаешь, как сильно я ценю тебя, когда говорю, что тебе не следует проводить слишком много времени с Шоном.

Я хмурюсь. Сердце бешено колотится в груди. Мне приходится отвести взгляд. Руки автоматически сжимаются в кулаки, и я стараюсь открыто не показывать, что боялась этого.

— Я… э-э-э… — это все, что я могу выдавить из себя.

Не совсем та уверенная обвинительная речь, которую я репетировала и оттачивала в своей голове столько лет. Гораздо труднее вызвать в себе чувство негодования из-за того, что меня отвергли, когда она только что сказала, что ценит меня.

Я не знаю, что ответить, кроме как немного отвернуться от нее.

Она убирает свою руку с моей, но остается рядом.

— Он говорил тебе, что женат?

Я сглатываю. Возможно, этот разговор не тот, которого я так боялась, но я не уверена, к чему он ведет. Она всерьез думает, что мы все еще женаты после стольких лет? Он не говорил своей маме, что мы развелись?

— Я имею в виду, — заикаюсь я, не совсем уверенная, что я имею в виду. Что я вообще говорю? Да, я прекрасно знаю, что он был женат? Или, нет, на самом деле, чтобы поправить тебя, Дианна, я чертовски уверена, что он такой же разведенный, как и я.

— Я видела, как он на днях снимал кольцо, прежде чем пойти поговорить с тобой, — вздыхает она, и на ее лице появляется блеклое разочарование. Она смотрит на меня, неправильно понимая мое потрясенное выражение лица, и сочувственно похлопывает меня по руке. — И мне жаль, что тебе пришлось узнать то, что ты узнала прошлым вечером.

— Он… Я знаю о вашей размолвке. Что он годами не приходил домой.

— Значит, он так много тебе рассказал? — Дианна вздыхает, вытягивает шею и засовывает руки в карманы. Это движение настолько присуще Шону, что на самом деле на него неприятно смотреть. Не знаю, как я не замечала этого раньше.

— Мы не разговаривали годами, потому что я не одобрила его брак, когда это произошло. Но это не значит, что я хочу, чтобы он был ей неверен. И это… с уважением к твоим и ее чувствам. Пожалуйста, не будь одной из его ошибок.

Я думаю, что моя бывшая свекровь только что попросила меня не помогать моему бывшему мужу изменять мне. Хорошо, теперь она точно ничего никогда не узнает, потому что я не смогу ей этого объяснить.

Несколько мгновений я молчу. Что-то смягчается в моей груди, когда я слышу, что она заботится о мне таким маленьким, странным образом.

Дианна бросает на меня взгляд, замечая отсутствие реакции. Она слегка качает головой, глядя вдаль, на холодный серый день, а затем улыбается сама себе.

— Не волнуйся, ему я тоже прочитаю нотацию.

Я киваю. Рада, что мы оба столкнемся с этим разговором.

Еще мгновение я позволила себе постоять снаружи и просто насладиться этим моментом, легкостью, которая существовала между нами до того, как появился Шон и все перевернул.

Раньше я верила, что мать Шона может быть только холодной и бесчувственной, и было трудно понять, почему он все еще хотел общаться со своей семьей.

Но я знаю Диану, и теперь я вижу все целиком. Она не такая.

И я знаю, что в доме больше нет фотографий Шона, и это заставляет мое сердце разрываться из-за него.

Я почти ничего не произнесла за весь этот разговор, и слова, которые тяжелым грузом лежат у меня на душе, — это все, что у меня есть. Я не могу спросить ее. Я должна. Мне нужно знать, даже если кажется, что это не должно меня касаться.

— Почему ты ее не одобряла?

Взгляд Дианы становится отстраненным, и я хотела бы видеть, то, что видит она.

— Я не уверена, что это вообще имеет значение. Я хотела, чтобы он был поближе к дому, а все, что я сделала, это оттолкнула его и потеряла годы, которые у нас могли быть. Я думала, мы могли бы наладить отношения после смерти его отца… но он даже не пришел на похороны. И теперь, когда он снова дома, я возвращаюсь к старым привычкам. Все, что я делаю, — это затеваю ссоры.

Это не тот ответ, на который я надеялась, хотя, честно говоря, я не уверена, что именно хотела от нее услышать.

Она на мгновение замолкает, проводя рукой по идеально уложенному пучку, который она всегда носит, прокладывая путь разрушения через опрятность.

— Возможно, если бы я не отреагировала так, как отреагировала, я смогла бы в конце концов убедить его переехать поближе к дому. Возможно, у нас были бы внуки. Я бы вышла на пенсию и стала няней. Но она была баптисткой, и ради этого, видимо, стоило пожертвовать всем будущим.

Непрактикующая пресвитерианка, но неважно.

Она издает короткий смешок, не холодный или резкий, а теплый и ироничный, как будто сама себе не верит. Что-то ужасно болезненное пронзает мое сердце, когда я представляю это.

— В этом проблема с детьми. Ты думаешь, что сможешь их чему-то научить, но, честно говоря, я думаю, что они принимают решение о том, кто они такие, еще до того, как научатся говорить. И когда они становятся взрослыми, все, что ты можешь сделать, это надеяться, что они примут правильные решения. Хотела бы я знать это, когда я только их родила.

— Старшие дети всегда тренировочные, — грустно шучу я, и что-то ужасное сжимается у меня в груди. Это была одна из первых причин, из-за чего мы с Шоном сошлись.

Дианна морщится, но я вижу, что это для того, чтобы сдержать улыбку.

— До рождения Логана и Эйдена я водила Шона на пляж. Ему было, наверное, года два. У меня осталось так много приятных воспоминаний о поездке туда с сестрой. Мы начали строить замок из песка слишком близко к приливу, чтобы вода заполняла ров. Но волна столкнула нас, и я хотела удержать его голову над водой. Я даже не заметила, что сжимала слишком крепко, пока мы не вернулись к машине. Я оставила кровоточащие следы от ногтей на его руке.

Она делает долгую паузу, позволяя себе поморщиться при воспоминании.

— Не в первый и не в последний раз я чувствовала себя плохой матерью. Если будешь слишком крепко держаться за что-то, то оставишь следы от ногтей.

Я слышу по ее голосу, что боль от одной трагедии настолько сильна, что невозможно не создать еще больше.

Затем она немного встряхивается, отрываясь от своих воспоминаний.

— Прости, я продержала тебя здесь гораздо дольше, чем ты, вероятно, намеревалась. Тебе не нужно продолжать слушать мою болтовню…

— Я не дождалась, чтобы мама перезвонила мне, — выпаливаю я, признаваясь ей. — И я думаю, что наконец-то готова прекратить попытки. Но Шон вернулся домой, чтобы увидеть, как женится его брат. Я думаю, это означает, что у тебя все еще есть шанс все исправить.

Она удерживает меня взглядом, и мне кажется, я вижу, как ее глаза остекленели от эмоций. Затем дверь рядом с нами снова открывается, и, нарушая момент, который у нас был, мимо проходит еще один сотрудник пивоварни.

— Эм, я все равно просто вышла на минутку. Свежий воздух, — говорю я ей, делая быстрый шаг в сторону. Дианна кивает, а я хватаюсь за дверь, когда она почти захлопывается, чтобы вернуться внутрь.

Я бросаю взгляд на Дианну, но она слегка качает головой, показывая, что намерена еще немного побыть на улице.

— Свежий воздух и лучший сигнал. По какой-то причине внутри пивоварни сеть ловит просто ужасно, — вздыхает она, доставая телефон из кармана. Она прислоняется к перилам платформы, открывая какое-то яркое приложение на экране. Даже боссу нужны ее «собери три в ряд» игры.

— Не говори мальчикам, — говорит Дианна заговорщическим тоном, приподнимая бровь. — Раньше я столько ругала их из-за видеоигр.

Я не могу удержаться от ответной улыбки и представляю, на что это было похоже.

17

Шон

Следующий день проходит исключительно спокойно. Я знаю, потому что Эйден пишет мне.

«Когда ты начал скрипеть зубами?»

Я смотрю в другой конец комнаты и пытаюсь расслабить челюсть. У Эйдена всегда был самый острый слух из всех нас, но это смешно.

— Ты не можешь этого слышать, — говорю я вслух, и он не поднимает глаз от кофейного столика. Он разложил пачку распечатанных страниц, из которых вырезает именные карточки для рассадки. Очевидно, что мама заставила работать всех.

Я настолько беспокоен, что подумываю о том, чтобы добровольно помочь, но это означало бы разговор с мамой, а мы не общались с вечера пиццы. Элиза вообще повесила записку на кухонную дверь, чтобы ее не беспокоили, пока она готовит, а Логан был Логаном.

— Каждый раз, когда ты спускаешься по лестнице, — говорит Эйден, для пущего эффекта размахивая ножницами. — Находиться с тобой в одной комнате — это немного чересчур.

Я изо всех сил старался не думать ни об Элизе, ни о прошлой ночи, и ничего не получается. У меня было такое искушение вернуться, зацеловать ее до потери дыхания и заставить ее скулить от удовольствия, что в итоге я отправился на пробежку, пока не устал думать, просто следуя путям, которые были мне так же знакомы, как дыхание.

Из-за всего происходящего я почти не обращал внимания на сцену, которую должен был монтировать, и просто продолжаю прокручивать ее до конца, надеясь, что вспомню, что должен был делать. Я слишком сильно нажал на пробел, чтобы приостановить программу.

Я снимаю наушники и встаю с подоконника, собираясь выйти из комнаты.

— Дай мне знать, когда дойдешь до стадии складывания карточек с указанием мест, — кричу я через плечо в ответ на уклончивое ворчание Эйдена. Ладно, думаю, мне не нужно помогать ему, если он собирается быть таким.

— Знаешь, Элизе не нужно, чтобы ты продолжал ее беспокоить.

Как всегда, грубиян. Я не настолько предсказуем. Я останавливаюсь в дверях.

— Кто сказал, что я собираюсь беспокоить ее? Я мог пойти куда угодно, — пытаясь выглядеть непринужденно, я прислоняюсь к дверному косяку, скрещивая руки на груди. — … Я имею в виду, она что-то сказала? Она сказала тебе, что я беспокоил ее?

Эйден закатывает глаза, но не похоже, что он хочет упрекнуть меня этим.

— У тебя все плохо.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу. Он прав. Беспокоить ее — это единственное, что я хочу делать.

— Знаешь, если бы ты сам мне этого не сказал, я бы подумал, что вы двое знали друг друга немного больше, чем просто пара неудачных свиданий, — говорит Эйден, привлекая часть моего внимания.

Я пожимаю плечами, глядя в пустой коридор. Мама, наверное, уже спит, солнце садится, я не вижу машины Элизы на подъездной дорожке.

Возможно, безопасно немного попрактиковаться в честности. На данный момент это непривычно. Признание правды больше похоже на ложь, чем когда-либо.

— Да, ладно, возможно, я немного приврал. Это было немного дольше. Я не хотел, чтобы у нее были проблемы с матерью.

— Итак, она тот человек, на котором ты не должен был жениться, — говорит Эйден, и все мое внимание переключается на него.

Маленький засранец. Лора рассказала ему? Не может быть, чтобы он просто догадался об этом сам. Я бы поставил деньги на то, что это Логан подсчитает, когда я ушел и когда появилась Элиза, и соберет кусочки воедино.

Что касается моего наименее наблюдательного брата, я бы никогда не подумал, что он будет первым, кто догадается.

Вместо ответа я отталкиваюсь от стены и закрываю тяжелую деревянную дверь в кабинет, ее основание скользит по ковру. Это настолько близко ко звуконепроницаемости, насколько возможно в этом доме.

Эйден выглядит абсолютно довольным собой. Он рубит кулаком воздух, прежде чем издать низкий свист и поморщиться.

— Ого. Довольно запутано.

— Да. Ну, я не собирался говорить маме, что она была права. «Волки могут спариваться только с волками» и все такое, — говорю я. Даже спустя годы с тех пор, как я слышала это в последний раз, я все еще произношу это с той же интонацией, что и мама, когда разыгралась вся эта драма. Она повторяла это, как заведенная, и по сути, это стало единственным, что она сказала по этому поводу.

— Ну, могло быть и хуже. Что, если бы Элиза была протестанткой, — усмехается он и делает глоток пива, — и папа был бы все еще жив.

— Ну, да, я думаю, что могло быть и хуже. У наших родителей всегда могли быть еще более безумные, устаревшие правила, — я легкомысленно осеняю себя крестным знамением и закатываю глаза.

Эйден морщится.

— Не делай этого, у меня флешбеки. Помнишь, когда он сжег мои карточки с покемонами за то, что они символ поклонения дьяволу? Я плакал так сильно, что меня вырвало, чувак.

У меня вырывается короткий, сухой смешок. Я помню это. Я также помню, как мы с Логаном собрали все наши карманные деньги, чтобы купить ему пару пачек карточек, заставив поклясться, что он никогда больше не достанет их дома.

Мы смотрим через лужайку, мои мысли обращаются к Элизе. Раньше она делала что-то подобное. Маленькие жесты, которые имели большое значение. Всякий раз, когда она наливала себе стакан воды, она делала это и для меня. Рамен быстрого приготовления, который она ненавидела, но всегда хранила дома, потому что знала, что я предпочитаю его вкусным блюдам.

— …Я горевал очень сильно после того, как она ушла. Она ничего не сказала, просто ушла. И я знаю, что ей было тяжело из-за меня. Она была права, что ушла, но все равно было больно, — говорю я, глядя в окно, сквозь прозрачные занавески которого проникают последние лучи вечернего солнца. — Думаю, я несколько дней провалялся в постели.

Я бросаю взгляд на Эйдена, чье лицо задумчиво.

— Тебя все-таки вырвало?

— После попытки утопить свои печали в алкоголе, возможно. Я не помню.

— Ну, если я любил свои карточки с покемонами больше, чем ты любил ее, возможно, этому не суждено было иметь будущее, придурок.

— Я думаю, ты забыл ту часть, где сначала набил рот дюжиной соленых крекеров с сливочным сыром.

— О. Да. Ты знал, что у Элизы есть шикарный рецепт для них? Они такие вкусные. Она готовила их на мой день рождения уже три раза. Серьезно, тебе не позволено делать ничего, что может поставить это под угрозу.

— Это все, что нужно, да? Братскую любовь длиной в жизнь ради печенья с сыром? — я упрекаю его и сажусь на диван рядом с ним, подталкивая его ногой, и он засовывает между нами подушку, как будто она защитит его. Он бормочет что-то о том, что это не просто сыр.

Этот конкретный диван не такой уж длинный, поэтому в итоге я укладываю ноги на диван между нами, вместо того чтобы вытянуться.

Мне невыносимо думать о наших отношениях как о совершенной ошибке, но я о многом сожалею. Тогда я был молод, просто глуп и высокомерен настолько, что думал, что смогу наладить отношения с человеком, и ей никогда не придется ни о чем знать.

Конечно, это не сработало. Конечно, все прошло так, как говорили мои родители, и я был слишком горд, чтобы признать это, чтобы вообще вернуться домой.

И вот я здесь, все еще слишком гордый, чтобы сказать ей.

Я надеялся, что мне не придется показывать ей худшие стороны себя, что я смогу похоронить это. Возможно, в основе всего лежала проблема, что тебя нельзя по-настоящему узнать и полюбить, если ты прячешь половину себя.

Я прокручивал эти мысли в голове сотни, может быть, тысячи раз. Не думаю, что я когда-либо озвучивал их раньше, потому что они звучат так же эгоистично, как и в первый раз, когда пришли мне в голову.

— Я просто хотел бы… Я не знаю. Может быть, она попыталась бы остаться. Выбрать ее, а не вас, ребята, было самым тяжелым, что я когда-либо делал. И в ту минуту, когда ей стало трудно, она ушла.

— Я думаю, это нормально — чувствовать себя так, даже если несправедливо взваливать это бремя на нее, — говорит Эйден, удивляя меня. Я наблюдаю за ним, когда он разрезает еще одну распечатку карточек, аккуратно скользя ножницами по странице.

— Мы все хотим, чтобы кто-то выбрал нас, в конце концов. Но я думаю, что из-за того, что наша семья поставила тебя в трудное положение, ты тоже, будем честны, не выбрал ее. Ты мог бы рассказать ей, что происходит на самом деле, и дать ей шанс выбрать тебя всего. Но ты спрятался за правилами, потому что думал, что она не осталась бы, если бы знала, кто ты такой.

Я несколько мгновений смотрю на своего брата, все больше беспокоясь, что у одного из нас аневризма или что-то в этом роде.

— Какого хрена, чувак.

— О, ты пропустил ту часть, где она одна из моих друзей, и это то, что она кричит телевизору на вечерах кино? Для меня это всегда было совершенно очевидно.

— Да, думаю, я пропустил эту часть. Не думаю, что физически был здесь для этого.

Тяжелая задняя дверь со скрипом открывается, и Логан стоит на пороге, спрятав руки в карманы куртки. Он кивает нам обоим:

— Я направляюсь в катакомбы, хочешь, подвезу?

Я моргаю. Мы сто лет так не называли подвал пивоварни. Я был бы удивлен, если бы могилы многих умерших золотых рыбок Эйдена вообще сохранились, нашу маму всегда бесило, что он продолжал хоронить их в земляном полу подвала.

— Еще даже не полнолуние, — жалуюсь я, бросая взгляд в окно, ее призрачные очертания выползают в небо. — И мы больше не дети, теперь у нас есть некоторый контроль.

— Ты думаешь, что контролируешь.

Дамы и господа, мой брат. Он знает, как убить атмосферу, куда бы он ни пошел.

Логан не похож на ответственного человека, с длинными волосами, пирсингом и татуировками — визуальным бунтом, на какой бы детали вы ни остановились. Но его обычное поведение явно изменилось. Он всегда выглядит так, будто ждет, когда я закончу творить херню.

Он прав, но я не хочу, чтобы он знал о своей правоте. Я не знаю, как я собираюсь пережить следующие несколько дней. Я не справлялся с тем, чтобы оставить Элизу в покое. Мы почти на пороге свадьбы и почти полнолуние. Но со всеми этими наблюдениями за волками и слухами о нападениях животных, если кто-то из нас дичает…

Я не могу представить, что это кто-то из братьев, они оба кажутся такими нормальными. Ну, настолько нормальными, насколько любой из нас когда-либо был. Если бы это был я, разве я не смог бы сказать, что что-то не так? По крайней мере, помимо всего остального, что было испорчено в последнее время.

Логан берет упаковку из шести банок с клеймом «Аконитовый эль», которые я раньше не заметил на полу.

— Давай, я ухожу. Мы экспериментировали со смесью жимолости и аконита. У него более традиционный профиль вкуса эля, меньше горечи аконита.

— Смотри, он думает, что собирается заманить нас в подвал новым вкусом эля, — усмехаюсь я Эйдену. Если у меня и есть цель в жизни, так это позлить Логана.

— Ради всего святого, Монтрезор⁵! — младший брат ухмыляется и изображает, как стучит по воображаемой кирпичной стене. Это заставляет меня выдавить улыбку. Некоторые шутки никогда не умирают.

— Не искушай меня, — Логан закатывает глаза, выглядя так, словно пытается подыграть. — Да ладно. Учитывая все эти новости про койотов, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь из вас получил перцовым баллончиком в лицо от туристов.

Его слова легки, но я могу сказать, что он обеспокоен. Выпотрошенный олень все еще у меня в мыслях, и, очевидно, у него тоже. Но я не думаю, что запираться в подвале — это выход.

— Если кто-то из нас одичает, последнее, чего бы я хотел, это застрять с ним в подвале пивоварни.

— Мы все здесь вместе, мы не можем одичать, — говорит Эйден, как будто это решает все дело. — Я имею в виду, что теперь ты с нами, и мы собираемся присоединиться к стае Кэррингтонов. В нашей семье больше волков, чем когда-либо.

— Да, есть настоящее чувство общности с кучей незнакомцев, — я не могу не поддеть оптимизм Эйдена небольшой язвительностью. Он экстраверт, поэтому, конечно, присоединение к более крупной стае звучит для него, как вечеринка.

— Тогда почему до сих пор видят койотов?

Выражение его лица немного смягчается, и он неуверенно потирает затылок.

— Может быть, это действительно койоты.

Логан, конечно, не выглядит впечатленным.

— Так ты идешь?

— Не, чувак, ему нужно позлить свою девушку, — выпаливает Эйден, и я пытаюсь пнуть его через подушку. Он смотрит на меня своими щенячьими глазами, и я свирепо смотрю на него в ответ, надеясь дать понять, что если он скажет Логану, что я был женат на Элизе, я заставлю его пожалеть об этом.

Логан бросает на меня косой взгляд, прислоняясь к дверному косяку.

— Вы двое стали довольно дружны. Ты уверен, что это разумно?

Он никогда не был стукачом, но у него есть этот материнский Ты уверен, что это умно? свирепый взгляд.

— С каких это пор Шон делает умные вещи? — Эйден фыркает, его ухмылка тут же исчезает, когда я в свою очередь бросаю на него свирепый взгляд.

Я не собираюсь делить диван с предателем, поэтому встаю и бросаю вторую подушку в Эйдена, адресуя свои слова Логану.

— Мне это не нужно от тебя и мамы, хорошо?

Логан скрещивает руки, стоя передо мной, как будто он имеет какую-то власть. Во мне поднимается раздражение старшего брата. Я не собираюсь следовать указаниям парня, с лица которого я вытирал крошки от «Читос», даже если он прав.

Он продолжает стоять в широко открытом дверном проеме, лишая меня возможности уйти, пока он не добьется своего.

Вместо того, чтобы совершить что-то столь явно обвиняющее, как скрестить руки на груди, я вынимаю одну из банок с элем из пластиковых петель, скрепляющих упаковку.

— Я не имею в виду то, что, вероятно, имеет в виду мама, ты и человек и все такое, — тихо говорит Логан, наклоняясь ко мне, хотя Эйден не может этого не слышать. — Хотя она права.

Это звучит так, будто у меня есть странный, специфический фетиш на человеческих женщин, ради которого мне пришлось нарушить все наши правила. Не совсем так я бы это сформулировал.

Тем не менее, мама никогда не выражала это в таких красочных выражениях, как папа. Она всегда просто напоминала мне, Люди не знают, как мы живем.

Вежливые слова с трудным значением.

Я ощетиниваюсь и борюсь с желанием закатить глаза.

— Чувак, если тебе есть что сказать, чего еще не говорила мама, тебе следует перейти к сути.

— Хорошо, — он пожимает плечами и просто говорит, — Элиза — мой друг, и я не хочу, чтобы ты причинил ей боль. Снова.

Я открываю банку, и резкий звук пронзает воздух.

Не может быть, чтобы Элиза рассказала ему достаточно о том, что произошло, чтобы заслужить это «снова», сказанное подобным образом. Есть небольшой шанс, что Лора рассказала ему ту версию, которой Элиза была готова поделиться с ней. Возможно, он просто додумывает, потому что очевидно, раз раньше все заканчилось плохо, это была моя вина.

Логан входит в комнату и протягивает Эйдену банку, открывая одну для себя. Он садится на кофейный столик, и если бы я в данный момент не был проблемным ребенком, я бы прямо сейчас так чертовски сильно надрал ему задницу.

— Там, в баре, она сказала, что ты солгал ей, — упрекает Логан, бросая на меня холодный взгляд. Его тон понижается до низкого неодобрения, которое умудряется высмеивать и меня, и Эйдена, — Чувак.

Уровень осуждения в одном этом слове. Я думаю, все они, должно быть, в конце концов слышали, как мы ругались тогда возле бара.

— Я сделал те же выводы в тот вечер, — добавляет Эйден. Да, эти маленькие моменты семейного единения так важны.

— Просто скажи, что ты подслушивал, и двигайся дальше, — пренебрежительно отвечаю я.

— Ну, так ты врал ей?

Я смотрю на обоих своих братьев с недоверием. Они ополчились, чтобы защитить от меня мою бывшую жену. Было достаточно плохо, когда Эйден отчитывал меня, но если Логан присоединяется, я не знаю, как мне выйти из этого разговора.

— Конечно, да.

Брови Эйдена хмурятся в крайнем замешательстве, прежде чем он принимет вид побитого щенка. У него хватило наглости разочароваться во мне. Он живет в мире, где нет необходимости лгать людям, которых ты любишь, потому что он следует семейным правилам.

— Ты бы сделал то же самое, — я почти огрызаюсь на него в свою защиту.

— Никто из нас не попал бы в такую ситуацию, — бессмысленно съязвил Логан, но, по крайней мере, он понимает, что я имею в виду, и у него хватает присутствия духа снова закрыть дверь гостиной.

Эйден, к сожалению, не обращал на это внимания, я думаю, никогда.

— В какую ситуацию?

— Она застукала меня, когда я пару раз возвращался с моих… ночных пробежек. Она чутко спит, и в тот момент у меня не было подходящего объяснения, — бормочу я. — Это было отстойно, и было ясно, что я лгал ей, но это был единственный вариант. Я не собирался раскрывать семейные секреты.

Я думал, это очевидно. По крайней мере, эти идиоты могли выбрать худшее время и место, чтобы поговорить со мной об этом. К настоящему времени Элиза уже ушла домой.

Это, вероятно, наименьшая из многих причин, по которым волки сохраняют кровные линии в давно сформировавшихся стаях, но не так-то просто держать в секрете свои лунные превращения, когда живешь с кем-то. Моим братьям, вероятно, никогда не приходилось задумываться о том, насколько это сложно, потому что они всегда жили только дома.

Я думал, Элиза что-то понимает обо мне. Она сочувствовала испорченным семейным отношениям, и тому, как тяжело отказаться от общения с родственниками. Что иногда это необходимо, потому что наши родители не смогут любить нас так, как нам это нужно, а на нас уже есть негативный отпечаток плохого отношения.

Но было ясно, что она хотела заменить свою семью кем-то другим, а я знал, что с моей этого никогда не произойдет. Конечно, я солгал ей.

— О, — говорит Эйден с виноватым видом, а затем бормочет, — Прости. Я не думал, что это так. Я просто подумал…

— Что я на самом деле изменил ей? Конечно, — ворчу я, возмущенный тем, что мои братья так плохо думают обо мне. — У вас, ребята, есть еще что-нибудь, что вы хотите мне сказать? Логан, очевидно, что с тех пор, как я здесь появился, ты злился на меня. Давай, выкладывай. Сними груз с души.

Логан ничего не говорит, просто закатывает глаза. Он выглядит так, словно сожалеет о том, что предложил какую-то оливковую ветвь.

— Я могу говорить только за СЕБЯ, — говорит Эйден, бросая свирепый взгляд на Логана, — но это отстой, когда ты предпочел нам какого-то незнакомца. Это больно, чувак.

Логан смотрит на меня полсекунды, его взгляд поднимается и опускается незаметно, как одинокий вздох.

Был момент, когда мы с Логаном были лучшими друзьями. Мы были ближе друг к другу по возрасту, чем с Эйденом, который ребенком, спотыкаясь, ходил за нами повсюду. Мы отдалились друг от друга только с возрастом.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Все происходит не так, как я думал, но я не чувствую себя вправе извиняться за то, что выбрал Элизу. Я никогда не жалел о том, что выбрал ее, и прошедшая неделя только прояснила это для меня.

Но я сожалею о боли, которую причинило мое решение.

— Да, — медленно киваю я, — и мне было больно, когда вы, ребята, встали на сторону мамы и папы.

Возможно, они не осознавали, что именно это они и сделали. Они были так же молоды и погружены в дерьмо нашей семьи, как и я, и они никогда не уходили из дома, как это делал я. Но фактически это все равно был тот выбор, который они сделали.

На мгновение воцаряется тишина. Ее слишком много, она заполняет трещины между нами.

Вместо ответа Логан допивает остатки эля и быстро откупоривает вторую. Я бы тоже взял еще одну банку, если бы это не означало приблизиться к нему.

— Я думаю, это ужасно, что я единственный в нашей запутавшейся семье, кто вообще пробовал терапию, — Эйден вздыхает, но я знаю, что он не собирается портить отношения с Логаном.

— Мне не нужна терапия, я в порядке.

— Я тоже в порядке.

— Приятно знать, что у нас все в полном порядке.

И никто не дичает. Да, это подходит для этой семьи. Просто притворись, что нет никаких проблем, рано или поздно все пройдет. Я думаю, именно так и случилось, когда я ушел.

Я наблюдаю за выражением лица Логана, и мне интересно, понимает ли он это. Его челюсть напряжена, но я замечаю полуулыбку, мелькающую на его губах. Он не смотрит на меня, но поднимает брови.

— Ребята, не хотите ли пойти и поджечь футбольный мяч?

Я слежу за его взглядом и смотрю на одну из фотографий на стене, где нам обоим не больше тринадцати, наши брови опалены, мы ухмыляемся, как маньяки.

Ностальгия по этому времени трогательна, честно говоря.

— Да, хорошо. Наверное, мы слишком взрослые, чтобы быть наказанными, — я усмехаюсь, но внутри все еще чувствую себя мягкотелым из-за этого. Я не понимал, как сильно скучал по такому тупоголовому дерьму. — Эйден, ты в деле?

Он широко улыбается и берет эль из упаковки.

— Спалим все волосы на голенях — это будет отличный образ для свадьбы. Мы все должны надеть шорты, чтобы продемонстрировать это.

Логан улыбается в ответ, но улыбка не доходит до его глаз. Он выглядит усталым.

18

Элиза

Сегодня темное дождливое утро, когда ночь держится обеими руками, закрывая все окна унылыми тучами. Я не смогла снова заснуть, поэтому написала Дианне, что приду пораньше, чтобы закончить кое-какую работу. Мне нужно было собрать травы, которые Дианна выращивала для того, чтобы добавить индивидуальности блюдам, так что у меня будет время заранее все помыть и нарезать. Осталось еще так много приготовлений к свадьбе.

Я включаю свет в теплице, беру садовые ножницы и корзину, чтобы отнести все это на кухню.

От моего внимания не ускользает, что это еще одно утро, похожее на те, что были во всех моих снах, где я бреду в лес и оказываюсь загнанной в угол волком.

Но на этот раз я не сплю. Я уверена.

Я не могла уснуть. С тех пор, как вчера подслушала разговор братьев в гостиной. Я была на улице, укладывала оборудование в машину, когда услышала их голоса. Я не собиралась слушать, пока не услышала эти слова…

«— Она сказала, что ты солгал ей.»

«— Конечно, да.»

Я спряталась в дверях, не в силах остановиться. Я не могла просто зайти в гостиную, где они были, и прервать их, но я должна была знать. И теперь я жалею, что сделала это.

Я наблюдала за Шоном в отражении в стеклянном шкафу, за его сгорбленными плечами, когда он прислонился к дивану.

У меня что-то надломилось в груди, когда я услышала, как он это сказал.

Я не знаю, верю ли я в это или просто хочу верить. В этом его предательство. Всегда было слишком легко любить его, хотеть простить его. И я не могу поверить себе, насколько я готова хотеть этого. Как будто я ничему не научилась.

Его братья не требовали от него больших объяснений, чем он сам дал, что совершенно сбивает меня с толку. Они не хотят знать, о чем он лгал? Они просто пожали плечами и приняли как нормальное явление.

Мое сердце безостановочно колотилось в груди в течение нескольких часов, на грани беспокойства, которое никак не достигнет максимума.

Я не знаю, где моя голова. Шон настаивает, что солгал мне по уважительной причине. Мне снятся самые странные стрессовые сны про этого волка, которого, как я продолжаю слышать, не существует.

И все это происходит только потому, что я по глупости позволила себе переживать о нем. Не должно иметь значения, что он признает, что лгал, что он все еще думает, что это было правильно.

Я не уверена, что меня вообще волнует, о чем он лгал.

Я не знаю, что со всем этим делать. Я не знаю, почему стрессовые сны о нападениях животных привели меня к этому. Или, может быть, это потому, что я легла спать возбужденной после того, как мой бывший муж отверг меня. Действительно, вариантов множество.

Срезав дюжину соцветий шнитт-лука, пучок лимонной травы и нарвав несколько морковок и редиски, я иду через лужайку к задней двери кухни. Но останавливаюсь на полпути, когда что-то привлекает мое внимание.

На краске свежие царапины, прорезающие дерево.

Не так много, как неистовый скрежет когтей животного, пытающегося проникнуть внутрь, но осторожные, намеренные царапины рядом с защелкой, предполагающий, что зверь мог открыть ее, но предпочел этого не делать.

Я захлопываю дверь и снова смотрю в окно кухни в течение нескольких долгих минут.

На улице достаточно темно, и я почти могу поверить, что сны реальны. Полностью поверить, что где-то есть существо, независимо от того, что говорит Дианна, и оно преследует меня. Это существо, разорвавшее на части того оленя, источник слухов о нападениях животных? Или я просто поверила в свои собственные странные стрессовые сны?

Не знаю, что заставляет меня думать, что кухонный нож защитит меня от такого огромного и свирепого зверя, но я хватаю его, прежде чем подойти к другому окну, выходящему в лес. Все еще слишком темно, чтобы что-то толком разглядеть, только очертания, размытые дождем.

Но я вижу его. Волк.

Моя голова становится тяжелой, руки слишком крепко сжимают нож, когда я наблюдаю, как существо, которое я видела во сне, выходит из леса. Жар поднимается по моей шее, дыхание перехватывает в груди, руки становятся липкими.

В один момент я боюсь столкнуться с этим снова, но любопытство — болезненное и возбуждающее — удерживает меня на месте. Не могу поверить, что снова вижу его так близко от дома. Тот факт, что до этого я видела его только в лесу, заставлял меня чувствовать, что все нереально, и было легко убедить себя, что это сон.

Мельчайшие лучи рассвета пробиваются сквозь лес, захватывая и освещая его силуэт, наполняя деталями, когда он неторопливо приближается ко мне.

Зверь замедляет свой усталый темп, останавливаясь примерно в сотне ярдов.

Я прижимаю руку к кухонному окну, чтобы прикрыть отражение ламп в комнате и лучше видеть в слабом утреннем свете.

Волкоподобное существо съеживается в траве, с каждым мгновением выглядя не совсем так же, как секунду назад.

Мой нос почти прижимается к стеклу.

Чудовище расправляет плечи и вытягивает руки над головой, внезапно становясь слишком человечным, слишком знакомым. Сердце замирает.

Шон.

В груди бешено колотится. Я не могу думать. Я не знаю, как переварить то, что я только что увидела. Это не мог быть Шон. Я знаю, что я видела. Я знаю, что волк был прямо там. Но как Шон может быть одновременно самим собой и этим зверем?

Я, пошатываясь, отхожу от окна. Хватаюсь за кухонный островок, держась за него для опоры, поскольку мои колени готовы подогнуться.

Я не знаю, что и думать. Реальность и те встречи в лесу, похожие на сон, сталкиваются.

Краем глаза я замечаю какое-то движение, и в дверях кухни появляется Шон, выглядящий усталым и чересчур серьезным, даже немного пугающим.

Его темные брови хмурятся, когда он видит меня.

— Что ты здесь делаешь?

Я ахаю, отшатываясь на шаг назад. Не знаю, что и думать. Я только что видела его — он был там. Он не был человеком, он был чем-то другим, каким-то существом, чем-то из моих ночных кошмаров.

Звенящий звук металла о бетон пронзает воздух, холодный острый край отскакивает от моей ступни.

У меня нет времени думать или реагировать — каким-то образом я оказываюсь на одном из столов, прежде чем нож снова падает на пол, руки Шона впиваются в мои бедра, когда он опускает меня.

— Черт, Элиза, — бормочет он. За ним захлопывается дверь, дождь барабанит по стеклу так сильно, что размывает осенние горы позади него. — Как насчет безопасности на кухне?

Я не понимаю, как он может так шутить прямо сейчас.

— Ты напугал меня, — говорю я, и, несмотря на то, что я истекаю кровью, я чувствую, что есть более серьезные вещи, о которых стоит беспокоиться.

Он приподнимает брови и берет мою лодыжку в руку, приподнимая ее достаточно, чтобы прижать край своей футболки к порезу, где нож скользнул по моей ноге. Маленькое красное пятнышко проступает сквозь белую ткань.

Я не уверена, что я даже почувствовала, как это произошло, настолько был занят мой ум. Я сжимаю его руки. Когда это случилось?

Это просто Шон, мой Шон. Таким, каким он всегда был… Но это не так.

Шон… оборотень? Я только что видела это своими глазами. Я пытаюсь осознать, что это значит. Правдиво ли то, что, как мне кажется, я знаю об оборотнях, или все совсем по-другому?

Он не совсем похож на себя, на мужчину, которого я знаю днем. Или, может быть, я просто никогда по-настоящему не видела его, зная, кто он такой.

Он тяжело дышит, на его щеках выступает румянец. С его лица стекает дождевая вода, волосы и одежда промокли, от него исходит запах леса.

Мои глаза скользят по тому, как натягивается его футболка на плечах, вниз к тому месту, где он задрал край, открывая густую поросль волос, исчезающую в расстегнутых джинсах.

— Что ты делаешь так рано? — он спрашивает снова, его глаза внимательно изучают мои.

Он хочет знать, видела ли я его.

В его руках, прижатых ко мне, чувствуется толика напряжения, как будто он хочет вонзить пальцы, чтобы крепко сжать меня, но он делает все возможное, чтобы оставаться совершенно неподвижным.

Мое сердце бешено колотится в груди. Если он не сказал мне все эти годы назад, если он никогда не говорил мне, он не хотел бы, чтобы я знала сейчас. У меня не было времени подумать, что это значит для меня или что это может значить для него.

Я не знаю, могу ли рассказать ему о том, что видела.

— Я не могла уснуть, — говорю я ему, тяжело сглатывая от неуверенности. — Тревожные сны.

Его хватка усиливается, словно защищая меня.

— Моя семья достала тебя?

Я нерешительно пожимаю плечами. Я только начала разбираться со всем этим, но переживаний становится слишком много.

Он слегка кивает, отводя взгляд от моих глаз, когда начинает рисовать медленные, успокаивающие линии вверх и вниз по всей длине моих ног, и это не должно так сильно горячить мою кровь.

У меня вырывается вздох облегчения, который слишком близок к чему-то чувственному. Он всегда знал, в каких местах прикасаться ко мне, даже просто для утешения.

Мир сжался до нашего дыхания, растворяющегося в пространстве между нами, которое, кажется, становится меньше по мере того, как я осознаю это.

Шон — то существо, которое преследовало меня во снах. Мое тело реагирует внезапным, покалывающим осознанием, когда до меня доходит все. Это он выпотрошил оленя за баром, это он скребется в мои двери, преследуя меня. Возможно, это должно вызвать всепоглощающий страх, и, возможно, так оно и есть, но это чувство не совсем похоже на страх.

Кажется, что мое тело оживает с той же потребностью и готовностью сдаться, позволить существу, которым он является, опустошать его любым способом, которым оно захочет, не как какой-то инстинкт бежать и выжить, а потому что я хочу отдаться всему.

Когда я осознаю это, у меня вырывается слабый стон, я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, чувствуя, как клитор пульсирует, пока он стоит между моих раздвинутых ног. Сейчас не время.

— Ты не можешь продолжать так дразнить меня, — выдыхает он и целует меня в шею, чуть ниже уха. Он стоит не двигаясь, источая тепло, его тело нависает в нескольких дюймах над моим.

— Я тебя дразнила? Это ты оставил меня в подвешенном состоянии, — я вздыхаю, думая о той ночи в моем коттедже.

— Я должен был. Я пытался держаться подальше, но это почти невозможно.

Я смотрю через его плечо, гадая, что он имеет в виду. Связано ли это с тем, что я только что видела? Способен ли он контролировать себя, когда становится зверем?

Но у меня нет времени размышлять над каждым моим вопросом, пытаться найти ответы. Шон здесь, сейчас, прикасается ко мне. Зверь, возможно, тот зверь, с которым я столкнулась в лесу во снах.

Я вся мокрая, когда его пальцы движутся ниже, скользя по бедрам, а затем находя складочки. Отодвигая в сторону мое нижнее белье, он просовывает свои пальцы внутрь, раздвигая меня со смущающей легкостью, из-за того, какая я скользкая.

Он делает паузу только для того, чтобы попробовать влагу на своих пальцах.

Прилив возбуждения заставляет мои бедра дернуться. Я ненавижу, что он помнит, как меня возбудить, но в то же время есть что-то в том, что мое тело знают и помнят так хорошо, и это обнажает меня и не дает возможности скрыть свои чувства. И я хочу растаять в его объятиях и отдаться всему этому.

— Боже, Элиза. Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — вздыхает он, в его голосе слышится хрипотца. — Думаю, мне снились сны о том, как ты пахнешь.

Мое сердце бешено колотится в груди. Глубина этого заявления в равной степени пугает и возбуждает. Может быть, потому, что мне тоже снился этот сон о нем.

Он никогда раньше не пытался съесть меня, ну то есть реально съесть. И на краю сознания существует беспокойство, что он это сделает, что сила, с которой он движется, такая же, как у волка. Он мог легко разорвать меня, и предпочел просто прикоснуться, но я хочу знать, какова эта сила на ощупь.

— Я хочу, чтобы твои пальцы были во мне, — выдыхаю я, чувствуя, как мое тело откликается.

— Я не могу, — стонет он, и я ощущаю легкое прикосновение чего-то острого, но хорошо обработанного к моей коже. Я слишком отвлечена его ртом на своей шее, чтобы понять, ногти это или когти.

— Тогда твой язык, — говорю я, и он замирает. — Разве ты не скучаешь по моему вкусу?

Слова слишком смелые для меня, и на секунду я жалею, что произнесла их вслух. Но зверь из леса не сделал ничего, кроме как полизал мою пизду, и если это был он, я думаю, в этом есть достаточный смысл для меня.

Он не отвечает, но его глаза по-прежнему устремлены на меня.

Несколько мучительных секунд я думаю, что он откажется, как и прошлой ночью, но затем я вижу, как остатки решимости в его глазах исчезают.

Он подхватывает меня руками под колени, подтягивает мои бедра к краю стойки. Я вскрикиваю от удивления, потому что не думаю, что когда-либо раньше чувствовала, как он вот так бросает меня.

Он начинает медленно и благоговейно, тепло его дыхания окутывает мою жаждущую киску. Он делает глубокий вдох, за которым следует стон. Я думала, что на мне шорты, но после того, как прошлой ночью он порвал мое нижнее белье, есть большая вероятность, что теперь они выглядят, как ужасная джинсовая юбка.

Я извиваюсь в его железной хватке на моих лодыжках, которая удерживает ноги раздвинутыми, когда он раздвигает меня своим языком.

— Шон, — выдыхаю я, мои бедра выгибаются навстречу его рту, когда он погружает язык глубоко в мое лоно. От всего этого я забываю, что собиралась сказать, кроме, — О боже, продолжай вот так.

Каждое движение его языка, от которого я чувствую все больше удовольствие и напряжение нарастают глубоко внутри меня. Жар распространяется по моему телу, и я чувствую покалывание до лопаток.

После нескольких мучительно медленных движений по влагалищу он находит клитор и сосредотачивается на нем, и мое тело предательски близко к оргазму, раньше чем я получу достаточно удовольствия от процесса.

Это слишком, это слишком сильно.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать крик, хватаю его за волосы и прижимаюсь к его лицу, наслаждаясь каждым жадным движением, который он дает мне, проживая свой кульминационный момент.

— Скажи мне, что ты скучала по этому, — рычит он с мрачной ноткой ревности, прежде чем сильно провести языком по моим сверхчувствительным нервам, каждое дополнительное поглаживание заставляет меня стонать. — Скажи мне, что ты думала об этом, когда другие пытались доставить тебе удовольствие.

Возможно, мне следует ударить его за то, что он просто предположил, что я не смогу найти хорошего секса ни с кем после него, и я думаю сказать ему об этом, когда его язык снова погружается глубоко в меня, неудовлетворенный. Я стону в ответ, приподнимая бедра, чтобы уклониться от интенсивности удовольствия.

— Тебе не нужно соревноваться с парнями, с которыми я рассталась, — я тяжело дышу, мое тело дрожит после оргазма, — но так и было. Я думала о тебе каждый раз.

Его руки сильно впиваются в мои бедра, подстегиваемые собственническим порывом, что-то более острое и мощное, чем его ногти, впивается в мою кожу. Я замечаю, как шерсть начинает покрывать его руку, всего на секунду, прежде чем он снова беспощадно сосредотачивается на клиторе, и моя голова непроизвольно откидывается назад со вздохом.

Внезапно ощущение его языка немного отличается от того, к которому я привыкла, другая текстура, более грубая, горячая, более ненасытная по отношению к моей киске. Каждое движение по моим складочкам, достигающее клитора, заставляет меня молить о большем. Мои руки запутываются в его волосах, как будто я цепляюсь за саму жизнь. Он всегда знал, как доставить мне удовольствие, но я понятия не имела, как сильно он сдерживался.

Это не прекращается, даже когда я борюсь с его властью надо мной, даже когда я не могу быть тихой. Если с моими последними партнерами у меня был дефицит оргазмов, сейчас он с лихвой компенсирует все мной упущенное.

Мои бедра сжимаются вокруг его головы, поясница снова выгибается, когда он облизывает меня во время очередного оргазма, не останавливаясь даже на вдох.

Кажется, я забыла, что он такой. Возможно, убедила себя, что просто выдумала, что он всегда доводил меня до пары оргазмов, прежде чем хотя бы достать презерватив.

— Притормози, — тяжело дышу я, похлопывая его по плечу, по макушке, по всему, до чего могу дотянуться. Его хватка на моих бедрах остается, но он, по крайней мере, отрывает рот от моей пизды.

Он проводит зубами по складке на моем бедре знакомым способом, но я совершенно забыла, что он всегда так делал, и теперь это имеет больший смысл. Я думаю. Есть много мелочей, от которых я просто отмахнулась, но которые начинают приобретать странный смысл, усиливая то, что я видела, но во что не могу поверить.

Шон — оборотень. Оборотень, о котором мне снились сны. Волк, на котором я была готова прокатиться, и теперь я не совсем уверена, что это были сны. Казалось, это не может быть реальностью.

Я приподнимаюсь на локтях, когда Шон берет одно из чистых кухонных полотенец из стопки и вытирает им лицо. Он протягивает его мне, но замирает, а потом я слышу, как кто-то спускается по лестнице.

Я пытаюсь оттолкнуться от столешницы, стягиваю свои теперь бесполезные шорты, чтобы прикрыться. На кухне включается свет, прежде чем я успеваю привести себя в порядок.

Логан стоит в дверях. Его взгляд сразу падает на нас, он выглядит довольно равнодушным, даже когда Шон прислоняется к стойке, чтобы скрыть свою эрекцию. Наверное, совершенно очевидно, что мы не просто болтали в пять утра.

— Господи, чувак. Теперь я должен Эйдену денег.

Логан приберегает большую часть своего осуждения для брата, едва взглянув на меня. Я поворачиваюсь и направляюсь к боковой двери кухни, прежде чем смущение настигнет меня.

Вместо этого возникают другие ощущения. Что-то раскалывается, и я чувствую, что стою на грани своих снов и обычной реальности. Появление Логана напомнило мне обо всем, что чуть раньше я была готова отложить в сторону.

Шон, может, и чудовище, которого жаждало мое тело, но он все еще мой бывший муж.

19

Шон

— Ребята, папа когда-нибудь говорил с вами об узлах?

Я задаю вопрос себе под нос, слова едва слышны.

В маленьком бутике одежды есть и другие люди, но двое со сверхъестественным слухом смотрят на меня с почти одинаковым выражением ужаса и недоверия. Логан, в наполовину застегнутом, наверное, пятом по счету пиджаке, который он примерил, хмурится выразительнее, чем обычно. В магазине отличный выбор, и много, как мне кажется, винтажных выпускных платьев в пластиковых защитных пакетах.

Это не тот вопрос, который я когда-либо планировал задать, но я начинаю чувствовать, что мне немного не хватает извилин в мозгу. Не то чтобы я думал, что найду их у своих братьев, но я бы умер, прежде чем спросил маму или Лору.

Впрочем, мои братья — не намного лучший вариант.

— Эй, чувак, мы не говорим об этом, — тут же отметает вопрос Эйден, его слова звучат шипением, когда он оглядывается вокруг, чтобы убедиться, что больше никто в магазине меня не слышал.

— Нам не нужно было брать тебя с собой, — бормочет Логан, снова поворачиваясь к зеркалу.

Я был в разгаре работы, скрючившись на корточках между диваном и журнальным столиком, на котором установлен мой ноутбук, когда меня втянули в очередную подготовку к свадьбе. Несколько человек пришли украсить дом, и мама усадила нас в джип Эйдена и сказала не возвращаться, пока у всех нас не найдется что-нибудь подходящее, чтобы надеть на знаменательный день Логана.

— Извините, позвольте мне просто погуглить пубертат у оборотней, — я усмехаюсь и закатываю глаза, чтобы прогнать собственное смущение.

— Ненавижу это, ненавижу, ненавижу этот разговор, — бормочет Эйден, беря одну из красивых подушек с дивана в примерочной. Он плюхается на сиденье, накрывая голову подушкой.

— Прекрасно, не бери в голову.

Логан сбрасывает пиджак и снимает другой с вешалки. Он дергает головой, чтобы откинуть волосы с лица, когда начинает застегивать этот, и смотрит на меня в зеркале. Он равнодушно подталкивает:

— И ты заговорил об этом, потому что…?

Если бы кто-нибудь, кроме Логана, застал нас с Элизой на кухне раньше, я бы подумал, что он ведет себя немного холодно по отношению ко мне. Но с Логаном всегда было несколько сложно что-либо сказать.

Он прекрасно понимает, что мне нужно держать руки подальше от Элизы. Она этого хочет. Я этого хочу. Вернее, она этого хотела, но, похоже, она передумала, и теперь, возможно, все зависит от моей способности сказать ей «нет», и если это все, что меня сдерживает, я не знаю, как мне удастся продержаться рядом еще несколько дней.

Учитывая тот факт, что мой узел появляется каждый раз, когда я прикасаюсь к ней, я более чем сбит с толку.

Теоретически, я должен быть одержим поиском своей пары. То есть, если верить всем историям, что рассказывали дальние кузены во время встреч, именно так это и происходит. Возможно, в этом столько же правды, сколько в их городских легендах об одичании. И все же, нет никакого смысла в том, что все, о чем я могу думать, — это она.

Как опыт, как ощущение, эти мысли казались неуместными на фоне остальной религиозности, которую внушили мне мои родители. Как неподходящая заплатка, наспех пришитая к большому гобелену. Это только потому, что у нас была связь? Не волчья, сверхъестественно заряженная связь, конечно. Но раньше мы были едины.

Я же не могу быть настолько придурком, чтобы неправильно понимать смысл мистической пары, предназначенной судьбой, не так ли?

Однако объяснять все это посреди бутика подержанной одежды — это слишком.

— Я имею в виду, что семьи оборотней изначально не были особо ориентированы на половое воспитание, — ворчу я, не в состоянии придумать вразумительное оправдание. Возможно, я мог продумать все заранее. — Все, что я знаю, это несколько действительно неловких комментариев, которые папа высказал по поводу узла, вся эта история с церковью, и то, что нельзя проливать сперму, что-то о бесценности жизни.

— Эй, что?

Я оборачиваюсь и смотрю на своих братьев, немного встревоженный смесью беспокойства и растерянности на их лицах.

— Разве папа не говорил с вами об отказе от мастурбации?

— Вау, ты действительно был ребенком проб и ошибок, — говорит Логан. И хотя я всегда чувствовал особое родство с посылками, которые при пересылке на почте получают нелепые вмятины, его замечание заставляет меня чувствовать себя коробкой с надписью «ХРУПКОЕ», побитой обо все острые углы.

— Неважно. Я имею в виду. Ненавижу чувствовать себя дерьмово из-за желания что-то знать. Не знаю, как вы, но я никогда не был с другим волком.

Они оба отводят взгляд в сторону, в воздухе витает энергия другого рода. Я раньше не задумывался над этим, но в нашем районе нет других стай, и, учитывая количество раз, когда я видел, как они оба тайком сбегают из дома, я сомневаюсь, что они полностью соблюдали правила стаи.

— Это происходит только тогда, когда ты находишь свою пару, — говорит Эйден, почти не приглушенный подушкой, подтверждая все, что я уже знаю, и не предлагая ничего нового.

Вероятно, пытаясь сменить тему, Логан замечает:

— Случались бы нападения животных, если бы найти свою пару было легко?

— Об этом мы тоже не говорим, — ворчит Эйден в подушку, и в этом я с ним согласен. Не самый лучший разговор — гадать, кто из нас, возможно, бездумно и кровожадно бегает по лесу. Он откладывает подушку в сторону и садится. — Эти вещи не имеют ничего общего друг с другом.

— Конечно, не имеют. Мама просто вышла замуж за первого попавшегося волка без всякой причины, после того как ее сестра одичала.

— Что? Нет. Ты не думаешь, что мама и папа любили друг друга?

Я удивленно моргаю.

Я думаю, Эйден, будучи самым младшим, не помнит, какое трудное начало у них было, прежде чем они пришли к более мирным отношениям. Я никогда на самом деле не думал о них в таком ключе. Понятия не имею как он может знать историю нашей семьи и считать, что они начались с чего-то, кроме долга и удобства.

Я бросаю взгляд на отражение Логана, когда он стоит перед зеркалом, теребя полы пиджака в поисках карманов. Выражение его лица омрачается, губы сжимаются в линию.

— Я не думаю, что это то, ради чего стоит ждать.

Фу, чувак.

Над всеми нами повисает долгое молчание, Эйден смотрит на меня и хмурит брови, как будто спрашивая, должны ли мы попытаться разобраться, что имеет в виду Логан, или просто притвориться, что у него нет самого депрессивного настроя, с которым он проведет остаток своей жизни?

Я не особо задумывался о том, почему Логан следовал желаниям матери, почему он никогда не хотел большего для себя. Я просто предположил, что после того, как все так плохо обернулось для меня, мои братья решили, что для них этого достаточно, что им нужно следовать традиции вступать в браки с кем-то из других волчьих стай. Я не учел, что Логан не верит, что стоит пытаться завести романтические отношения из-за наших родителей.

Я могу понять, почему он немного разозлился из-за того, что я выставляю напоказ свои не-отношения с Элизой по всему дому.

Дребезжит колокольчик, висящий в углу у двери в магазин, и чувства, скручивающие мой желудок, дико борются. Элиза и Лора заходят, оглядывая сэконд-хэнд бутик.

— Вау, — решительно говорит Лора, морща нос, прежде чем ее глаза находят нас. — Неужели нам всем только что пришла в голову одна и та же идея?

— Это было «Я не буду покупать совершенно новый костюм на эти выходные»? — предлагает Эйден.

— Или «Черт, мне нечего надеть, и это единственное место поблизости, где я, вероятно, смогу что-нибудь найти»? — Элиза вздыхает, скрещивает руки на груди и выглядит равнодушной к нам троим, хотя она явно в таком же состоянии.

Ее взгляд падает на меня, и она напрягается, почти защищаясь. Почти поразительно видеть, что она ведет себя, как кошка, у которой вся шерсть стоит дыбом, в то время, как она изо всех сил пытается это скрыть.

— Ты будешь там? То есть, я знаю, что ты будешь там, в доме, на приеме, но я не знала, будешь ли ты на свадьбе, — я спотыкаюсь от неожиданности и своей внезапной неспособности связно сформулировать мысль.

В ее позе есть что-то чересчур жесткое. Она держала идеально непроницаемое лицо во всей этой сумасшедшей ситуации, но сейчас что-то не так. Кто-то из них сказал что-то, от чего ей стало не по себе? Или этот момент ранним утром между нами перешел черту?

Она слегка пожимает плечами, стараясь выглядеть непринужденно.

— Просто что-нибудь немного милое. Я просто не хотела работать в джинсах, как обычно. Все остальные будут нарядны, а я не хочу выглядеть плохо одетой.

— Ты никогда не выглядишь плохо одетой, — говорю я, надеюсь, нейтральным голосом, будто вовсе не слишком стараюсь.

Эйден и Логан неизбежно закатывают глаза и насмешливо повторяют то, что я сказал, себе под нос, как будто я не могу этого слышать. Эйден издает несколько гротескных звуков при поцелуе, как будто ему двенадцать, пока я не бросаю на них свирепый взгляд и не машу рукой, чтобы они прекратили это дерьмо.

На самом деле это не помогает.

В тот момент, когда Лора и Элиза исчезают в той части магазина, где выставлены платья, я одними губами кричу своим братьям:

— Я убью вас.

Эйден и Логан удивленно поднимают брови, глядя друг на друга, прежде чем, очевидно, решить, что им все равно.

— Попробуй, черт возьми. Я бы хотел отвлечься, — вздыхает Логан, теребя выбившуюся нитку на рукаве.

— Да, ты этого не сделаешь, трусишка, — вторит Эйден, и я так близок к их убийству.

Вместо ответа я смотрю в зеркало, перед которым Логан простоял весь день, наблюдая, как Лора исчезает за вешалками с одеждой, а Элиза направляется в примерочную, уже выбрав пару вариантов.

Я сглатываю. Я должен остаться здесь и закончить. Но я также хочу извиниться за тот день. Мне невыносима мысль о том, что она из-за чего-то расстроена. У меня внутри все сжимается при мысли, что я мог сделать что-то, что причинило ей боль.

— Я сейчас вернусь, — говорю я им, хотя не думаю, что они обращают на это внимание.

— Не делай этого, — отвечает Логан, не оглядываясь. Ему не нужно ничего говорить мне о моем поведении с Элизой, чтобы я знал, что он считает это плохой идеей, но ему, вероятно, нравится немного позлорадствовать, и кто я такой, чтобы отнимать это у него? Когда я ухожу, он бормочет себе под нос: — А что случилось с тем, чтобы немного проявить самоконтроль?

— Я на это не соглашался, — отвечаю я себе под нос.

В этом и так много самоконтроля, о чем свидетельствует тот факт, что я иду туда только для того, чтобы поговорить с ней, а не для того, чтобы увести ее куда-нибудь, в достаточно уединенное для второго раунда место. И теперь, когда я подумал об этом, требуется гораздо больше самоконтроля.

Неважно. Если уж на то пошло, когда я рядом с Элизой, я ощущаю себя лучше, чем обычно. Зуд в костях исчезает, и я, наконец, чувствую, что могу думать. И в этот момент я прихожу к выводу, что если я чувствую себя хорошо так близко к полнолунию, то это не я дичаю. Не может быть. Я не знаю, кто моя пара, но мы никогда не разлучались, как моя тетя Даниэль и ее пара, так что это не должно активно сводить меня с ума.

Засунув руки в карманы, я пробираюсь между переполненными стеллажами с одеждой на другую сторону магазина, к примерочным, где стоит Элиза. После сегодняшнего утра нам, вероятно, стоит немного поговорить, учитывая, что мы определенно перешли черту, о которой говорили в самом начале. Я не знаю, может быть, нет такой уж большой границы между легкими прикосновениями и засовыванием языка внутрь бывшей жены, но я чувствую, что она есть.

Элиза отступает назад, когда видит меня, и меня убивает то, что она выглядит испуганной.

— Привет, — я мягко протягиваю оливковую ветвь в устной форме. После этого утра я думал, что она потеплела ко мне немного больше, но в том, как она смотрит на меня, есть что-то такое, чего раньше не было. Или я просто этого не замечал, потому что мы не часто смотрели друг другу в глаза?

Она оглядывается в поисках Лоры или остальных. И сжимает плечики с платьями, которые выбрала, как будто защищаясь.

Я пытаюсь взять себя в руки, прежде чем хмурюсь в ответ. Для протокола: никто никогда не любил меня меньше после орального секса, включая Элизу. Если я правильно помню, это обычно то, что вызывает у нее более трогательные чувства.

Что, черт возьми, я натворил?

— Я, э-э… сожалею о сегодняшнем утре, — начинаю я, надеюсь, достаточно тихо, чтобы мои братья не услышали, или, по крайней мере, недостаточно громко, чтобы привлечь их внимание.

Элиза просто пожимает плечами и делает вид, что возвращается к перебору платьев на вешалке, но она даже не смотрит на некоторые из них, но добавляет в кучу, перекинутую через руку, не сводя с меня настороженного взгляда.

— О чем тут сожалеть?

Слова «Прости, что я отлизал тебе сразу после того, как сказал, что не собираюсь этого делать» просто не будут произнесены, пока мои братья здесь, но я уверен, что она должна знать, о чем мы говорим. И во всех остальных моментах я не очень-то старался держаться от нее подальше.

— Э-э, ну. Знаешь. Я просто пытаюсь не усложнять тебе это испытание, не переходить границы, которые мы довольно твердо установили в начале этого и всего остального, — напоминаю я ей, на случай, если она забыла ту ссору, которая у нас была по этому поводу всего несколько дней назад.

Она настороженно смотрит на меня и уходит в примерочную.

— Ты ничего не усложнял для меня, все в порядке.

То, как она ныряет за безопасную тонкую фанерную дверь и быстро запирает ее, говорит об обратном.

Я иду за ней и спрашиваю поверх двери кабинки:

— Правда?

Она машет мне пустой пластиковой вешалкой, и я отступаю на несколько футов. Я вижу, как она сбрасывает штаны в нескольких дюймах свободного пространства под дверью примерочной, а над ней — ее макушку.

Правильно. Держись подальше, сиди тихо, никаких прикосновений. Дух старателен, но плоть слаба. Я засовываю руки в карманы и жду ее ответа.

— Я смирилась со всем, что произошло между нами. Нашла завершение, которое искала. Теперь я в порядке, Шон.

Я хмурюсь.

— Когда?

— Я не знаю… Я подслушала ваш разговор с братьями на днях. О том, что ты лгал мне. Сначала это меня расстроило, но чем дольше я думаю об этом, тем больше понимаю, что на самом деле это никогда не было проблемой.

Иногда я забываю, что люди тоже могут подслушивать.

— Не было проблемой?

— Нет.

Она, конечно, не вдается в подробности, просто переодевается из одного платья в другое. Я ловлю себя на том, что кусаю костяшки пальцев, пристально вглядываясь в нее через щель между дверными петлями и стеной. После сегодняшнего утра потребность прикоснуться к ней становится непреодолимой. Член дергается при малейшем проблеске ее голеней под дверью, как у какого-нибудь подавленного представителя Викторианской эпохи.

— Подожди. Если моя ложь тебе не была причиной нашего развода, то что же тогда было? Нет, по-настоящему. Почему же тогда мы расстались?

— Шон, мы не можем продолжать в том же духе. Между нами больше ничего не исправить, я не знаю, почему ты продолжаешь копаться. Мы не… мы не собираемся снова быть вместе или что-то в этом роде. Очевидно.

Она вздыхает и прислоняется к одной из стен примерочной.

— Очевидно, пфф, да, — повторяю я, потому что да, мы полностью на одной волне. Я не надеялся, что она просто упадет в мои объятия после пары оргазмов, желая узнать, сработают ли наши отношения еще раз, или что-нибудь еще в этом роде. Вовсе нет.

— Я уезжаю после того, как вся эта свадьба закончится, — говорит она многозначительно, немного раздраженно, как будто не верит, что я с ней согласен.

— Я тоже уеду, — добавляю я, и, честно говоря, теперь это действительно звучит так, будто мы могли бы просто уйти в одном направлении, если бы она захотела. Очевидно, я на самом деле не знаю, почему она этого не хочет.

Любая идиотская фраза, которую я собираюсь сказать дальше, замирает у меня на языке, когда она открывает дверь и я вижу, что она примерила.

Это не просто модная одежда для рабочих мероприятий. Я видел ранние попытки Элизы подобрать одежду для профессионального кейтеринга: черные брюки и рубашки на пуговицах. Но это нечто совершенно другое.

Это маленькое черное коктейльное платье, которое слишком плотно облегает ее талию, и у меня пересыхает во рту от того, как ткань обхватывает ее бедра, ноги, подчеркивая каждый изгиб и движение.

Это банально, но мне нравится, когда она в атласе. Я узнаю это мгновенно, воспоминание расцветает в шелесте ткани, когда она поворачивается. У нее была еще одна такая юбка, когда мы жили вместе. Каждый раз, когда она надевала ее, я ловил себя на том, что боготворю ее, опустив голову между ее бедер.

Она с опаской топчется в дверях примерочной, прежде чем обернуться и откинуть волосы в сторону.

У меня физически сводит челюсть при виде ее обнаженной шеи и плеча. Это больше, чем просто желание поцеловать, прикусить тупым краем зубов то местечко, от которого у нее всегда перехватывает дыхание.

На мгновение я забываю, где нахожусь, пока она не спрашивает:

— Ты можешь помочь мне застегнуть эту молнию?

Я моргаю и, наконец, замечаю открытую спинку платья, то, как молния застряла в клубке ниток на середине.

Я стою рядом с ней и помогаю, перерезая нити когтем, который слишком легко появляются на моих пальцах. Я стараюсь вообще не двигаться, когда костяшки моих пальцев касаются ее спины, заставляя Элизу дрожать.

— Я только сейчас осознаю, какой это грех, что мы никогда не ходили вместе ни в какие красивые места, — бормочу я, другой рукой нахожу ее ладонь и немедленно притягиваю ближе, слегка кружа перед собой.

Она бросает взгляд на меня, все еще одетого в один из пиджаков с другого отдела магазина поверх поношенной футболки.

— Ты сам по себе выглядишь неплохо, — смеется она, наконец выглядя менее напряженной, — но когда ты сбегаешь в Атлантик-Сити, дресс-код — шлепанцы и рубашки тай-дай.

— Я серьезно. Освободи свой календарь, мы покорим праздничные мероприятия на следующий… — я замолкаю и прочищаю горло, прекращая крутить ее.

Меня поражает мысль о том, что могло бы быть. Что при более идеальном стечении обстоятельств мы могли бы остаться вместе, вместе приехать сюда на свадьбу, всю дорогу моя рука лежала на ее колене, нас бы вместе встретили в доме. У нас могла бы быть совершенно другая жизнь, и мы снова оказались бы здесь, если бы только у меня все получилось. Я мог бы привести ее домой, стараться сильнее, чтобы заставить мою мать выслушать. Мы могли бы все сделать правильно.

Элиза останавливается, глядя на меня.

Я пристально смотрю на нее, уговаривая себя не влюбляться в нее снова. Даже когда я думаю об этом, я знаю, что уже опоздал. Опоздал на десять лет.

— Тебя когда-нибудь расстраивало, что у нас никогда не было модных развлечений…?

Глаза Элизы чуть-чуть расширяются, и я слышу, как учащается ее сердцебиение, я чувствую его, как свое собственное. Я слишком долго наблюдаю, как она теребит ткань своей юбки.

— Нет, никогда. Я была счастлива… тем, что у нас было, — заканчивает она немного неуверенно.

Ее ответ меня не устраивает, но не могу сказать, я ей не верю, потому что это звучит так, будто она сама в это не верит, или потому, что я не хочу в это верить.

— Я хотел бы, чтобы все было по-другому.

— Это то, что есть, Шон.

— Нет, я должен был приложить больше усилий, чтобы все получилось. Я знал, что моя мама полюбила бы тебя, если бы только узнала получше. Я знал это. И посмотри на себя, ты вписываешься сюда лучше, чем я когда-либо.

— Шон, нет. Я счастлива, что мы развелись. Это было правильное решение.

— Что?

Элиза отворачивается от меня, останавливаясь перед зеркалом, двигаясь так, как будто оценивает платье, но ее взгляд расфокусирован, когда она говорит, на самом деле она не смотрит на свое отражение.

— Мы были слишком молоды. Я не знала, как успокоиться, когда мы начинали ссориться. Все, чего я хотела, это причинить тебе такую же боль, как чувствовала сама. Мне нужно было время, чтобы вырасти, научиться быть лучше. Не думаю, что я смогла бы научиться этому, если бы мы остались вместе.

Она долгое время молчит, позволяя правде этого заявления уколоть и разнестись по воздуху.

Мой взгляд падает с нее на мои туфли. В конце концов, она возвращается в примерочную, и я слышу, как она начинает расстегивать молнию на платье. Я воспринимаю это как намек оставить ее в покое, но она снова начинает говорить. Тихо, почти бормотать. Я не совсем уверен, что она обращается ко мне, но останавливаюсь и слушаю.

— Иногда люди разводятся. Иногда это полный разрыв, и они могут просто жить дальше и забыть об этом маленьком промахе. Они могут продолжать искать новых партнеров, создавать новые семьи. Я думаю, что это действительно наилучший сценарий для всех участников.

Я обнаруживаю, что стою прямо за дверью раздевалки, прижав к ней ладони. Если бы только между нами была всего лишь хлипкая фанерная дверь, а не мили эмоционального ущелья, которое я создал сам.

— Как это может быть лучшим сценарием?

В щели между дверью и плиткой пола появляются носки ее туфель, почти вплотную к моим. Я чувствую, как ее голова слегка стукается о дверь, и ощущаю ее присутствие так близко от меня, несмотря на разделяющую нас дверь.

Я слишком хорошо знаю, как выглядит плачущая Элиза. Иногда этот образ появляется в моих снах, то, как ее лицо немного морщится, нижняя губа дрожит, когда слезы начинают скатываться по ресницам.

Я слышу все это в ее голосе, когда она говорит.

— Потому что другой вариант заключается в том, что это не полный разрыв. Иногда есть маленькая девочка, у которой должна была быть семья, и ее бросают ради новых семей. И, боже, я могу только мечтать, каково это, когда кто-то предпочитает тебя всему остальному, думает, что ты того стоишь.

Я не спрашиваю ее, какой идиот мог даже подумать, что она этого не стоит, я и так знаю.

20

Элиза

Я безостановочно размышляла над этой мыслью.

Шон лгал мне. Шон, блядь, лгал мне. Мы прожили вместе два года, и я так и не сложила два и два. Я чувствую себя такой глупой.

Это был тихий день, гости начнут прибывать завтра. Люди заходили и выходили, украшая дом. Я почти все время проводила на кухне Хейзов, пытаясь занять руки.

Если я продолжу работать, возможно, у меня не будет времени ни о чем думать. Мне не придется сталкиваться с тем, что я увидела — волк, превращение, Шон, выделяющийся в утреннем тумане.

Возможно, я смогла бы убедить себя, что это была игра света, то, как рассвет проникал между деревьями, но ощущение его когтей на моей коже, осторожных и точных, убедило меня в том, что я видела.

Это представило все мои сны в новом свете. Поразительно ясном свете. Полная луна выходит из-за тяжелых облаков и делает ночь довольно ясной.

Завершаются последние приготовления к свадьбе, и все, что было просто рецептами и массовыми походами за продуктами, внезапно превращается в приготовление еды и бесконечное количество посуды, которую нужно мыть и снова пачкать.

Наверное, в десятый раз за сегодняшний день Эйден заходит на кухню, поднимает брови при виде теста, которое я замешиваю, и спрашивает:

— Можно мне попробовать? Что, если на этот раз я воспользуюсь чистой ложкой?

— Логан, ты можешь разобраться со своим братом? — фыркаю я, обходя одного брата, чтобы окликнуть другого. В последнее время Логан появляется чертовски редко, и я стала просто громко требовать его присутствия во всех направлениях. В конце концов, он появляется.

— Она сказала, что мы могли бы попробовать первую партию, — говорит Эйден, прежде чем я успеваю попросить Логана убрать отсюда этот раздражитель.

— Я этого не говорила, — огрызаюсь я и одергиваю себя. Я становлюсь слишком колючей, и они не заслуживают такого отношения от меня. Мы все в стрессе.

Я делаю паузу и перевожу дыхание, пощипывая переносицу, как будто это поможет ослабить давление, нарастающее у меня за глазами. Логан и Эйден наблюдают, ожидая моих следующих указаний.

— Каждый из вас может съесть только по одной штуке, но только если вы сначала помоете эти противни. Они нужны мне, чтобы начать выпекать следующую партию.

Это на мгновение отвлечет их от меня.

Несмотря на поток людей, приходящих и уходящих, работая на кухне, я чувствую себя одновременно перегруженной компанией и отчаянно одинокой. Мне нужно с кем-нибудь поговорить о том, что я видела прошлым утром, но я не могу.

Братья Хейз препираются из-за того, кто моет, а кто сушит противни, пока я добавляю в тесто последние несколько чашек муки и продолжаю замешивать.

И, как и всегда, когда я не занята расчетом и измерением пропорций, внезапно у меня появляется время подумать.

Последний день или около того я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие. Какая бы видимость спокойствия мне ни удавалась внешне, это просто кататонический шок. Как может быть, что оборотни действительно существуют, и что тот, кого видят повсюду, — мой бывший муж?

Даже когда я разговаривала с ним в бутике, все казалось недостаточно реальным. Он был просто Шоном. Он выглядел так же, как и всегда. Казалось нереальным, что он может быть кем-то другим, возможно, даже кем-то по-настоящему опасным.

Я хотела убедиться, что мой мозг не просто дал сбой тем утром. Возможно, из-за недостатка сна мне мерещатся разные вещи, подумала я. Нет. Я скачала одно из тех приложений для мониторинга сна и прислонила телефон к окну, снимая опушку леса ранним утром, и я снова видела его.

Если Шон всегда был таким созданием, рассказал ли он правду своим братьям?

Черт, его братья. Я даже не думала о том, каким образом они были частью этого. Они все волки?

Все волосы у меня на затылке встают дыбом, и я перестаю мешать тесто. Медленно поднимаю глаза на двух братьев, болтающих передо мной.

Эйден бессвязно бормочет:

— …Я никогда не смог бы переехать в город побольше, чувак. Здесь становится слишком людно из-за того, что съезжаются все свадебные гости, я едва смог припарковаться сегодня утром. А потом мама накричала на меня за то, что я пропустил ту газету, в которой говорилось о том, что опять видели волка…

Логан закатывает глаза, вздыхает и шлепает его влажным кухонным полотенцем.

— Я имею в виду, видели койота, — неловко поправляет себя Эйден. Они оба замолкают и смотрят на меня, момент более красноречивый, чем все остальное, что они говорили.

О Боже. Они все оборотни.

Если бы я не видела этого своими глазами, смогла бы я вообще соединить все точки? Или их ужасные попытки сохранить это в секрете продолжали бы пролетать мимо моего внимания?

Я быстро опускаю взгляд, и они возвращаются к мытью последних нескольких противней. На самом деле это просто быстрое полоскание с мылом.

Шон, всегда мастер выбирать время, именно сейчас появляется на кухне и направляется прямиком к кофеварке, где давно остыл наполовину пустой кофейник.

Мои зубы скрипят, когда я смотрю на них троих. Гребаные засранцы. Они просто позволили мне оставаться в полном неведении.

И все сны, которые мне снились о встрече с волком в лесу и о том, как я позволяю ему лизать меня до конца… мои щеки вспыхивают. Если все они волки, и мы находимся на территории сверхъестественного, было ли в моих снах больше смысла? Может быть, это не просто мое подсознание переживало из-за подготовки к свадьбе и появления Шона, и все соединилось с новостями о койотах?

И Эйден дразнил меня за то, что я верю в дежавю и интуицию. Я собираюсь врезать ему за то, что он заставил меня думать, будто такие вещи были глупыми и слишком сверхъестественными, чтобы существовать в реальности.

Взволнованная и пытающаяся сдержать свой внезапный гнев, я испускаю вздох, слишком раздраженный, чтобы быть просто вздохом.

Все их взгляды немедленно устремляются на меня, и их внимание ощущается тяжестью на моей коже. Я делаю глубокий вдох через нос, и бросаю взгляд на Шона. Я живу здесь уже много лет, и мне не снились влажные сны об оборотнях. Их не было, пока не появился он.

Он единственный, на кого я сейчас по-настоящему зла, и я хочу увидеть, как он будет корчиться.

Я быстро встречаю их любопытные взгляды и пожимаю плечами.

— Я не знаю, почему все продолжают говорить о койотах. Они такие… обычные.

— Обычные? — спрашивает Эйден, в его голосе слишком много беспокойства.

— Да, не думаю, что я когда-либо жила где-нибудь, где не было бы случаев появления волков и нападений животных, — говорю я вслух, стараясь говорить как можно более непринужденно. Я обвожу взглядом всех на кухне. — В последнее время на моих дверях появилось много царапин от диких животных. Они подходят прямо к дому, это так странно.

Шон выглядит так, будто вся кровь отхлынула от его лица, и он концентрируется, притворяясь, что потягивает кофе из своей кружки, и, честно говоря, если я отняла у него пару лет жизни этим комментарием, меня это устраивает.

— Это… это так страшно, — пытается сказать Эйден, и ему не удается скрыть свой ужас.

— Я просто думала, что это нормально, — настаиваю я, а затем многозначительно смотрю на Шона. — Разве ты не помнишь? Я бы сказала, что это было довольно часто в… колледже? Мы познакомились, когда я училась в колледже.

— Тогда я действительно не обращал внимания на новости, — слабым голосом говорит он в свой кофе.

Логан метает в Шона взгляды-кинжалы с таким количеством эмоций, какого я никогда от него не видела. Я надеялась просто намекнуть, что на свете полно других оборотней, но, похоже, они поняли что-то еще из моего комментария. Интересно, заметили ли они, что волк явно преследовал меня последние несколько недель?

Судя по свирепости в выражении лица Логана, я думаю, можно с уверенностью предположить, что все они волки. И если это семья оборотней… внезапно становится понятно, почему мы с Шоном не могли быть вместе.

Возможно, мы были ошибкой с самого начала.

Шон выскальзывает из кухни, поджав хвост, возможно, не совсем метафорично. Эйден и Логан продолжают пытаться общаться за моей спиной, когда я снова переключаю свое внимание на плиту. Я вижу, как они шевелят губами и жестикулируют друг другу в отражении на полированной кафельной задней панели.

Меня не волнует, что я только что разворошила осиное гнездо. Или метафора с волчьим логовом будет уместнее, неважно.

Неудивительно, что остаток дня я провожу, стараясь как можно меньше контактировать с кем-либо из них, без особых усилий с моей стороны. Эйден почти убегает в противоположном направлении всякий раз, когда я выхожу в коридор. Логан каким-то образом умудряется быть еще менее доступным, чем обычно.

И Шон наконец-то выполнил свое обещание оставить меня в покое. Конечно, именно тогда, когда я действительно хочу поговорить с ним и, наконец, получить ответы на некоторые вопросы.

После долгого дня перепроверки, все ли у меня готово к завтрашней свадьбе, я ловлю себя на том, что смотрю на заднюю дверь своего маленького коттеджа, прокручивая ту же запутанную паутину мыслей, пока макаю пакетик мятного чая в кружку с горячей водой.

Я хочу, чтобы мы сели только вдвоем, прижавшись друг к другу, как мы привыкли делать субботними утрами, и обсудили каждую маленькую мысль и беспокойство, что крутятся у меня в голове. Я скучаю по тому, как он помог бы мне распутать мои мысли, найти все потертые края и помочь мне снова собрать все в аккуратный маленький клубок.

Мне нужно поговорить с ним об этом, но я не уверена, как. Он может просто отрицать все, и я уверена, что он так и сделает. Если он не сказал мне, когда на карту был поставлен весь наш брак, почему он просто сдастся и скажет мне сейчас?

От этой мысли у меня в горле встает твердый, болезненный комок. Все это время я не знала. Ему удавалось держать это в такой тайне, что я даже не подозревала. Возможно, все наши отношения на самом деле были притворством.

Я стою в дверях так долго, что кружка остывает у меня в руках.

Ближе к концу моего обучения в колледже было много вечеров, когда я работала в своей квартире, часами просиживая за столом у окна, чтобы написать свои работы, Шон приходил домой и заставал меня сидящей в темноте. Я слышала, как звякают его ключи в двери, как скрипит пол под ногами, когда он шел ко мне и нащупывал выключатель. Каждый раз я даже не осознавала, что стало так темно, до того момента, как он возвращался домой.

Сейчас не совсем полнолуние, но луна эффектно освещает ночь. Даже не кажется, что на улице темно. Это так похоже на те ранние утренние часы, в которые я отказалась от пробежек.

Мысль, едва ли больше чем импульс, заставляет меня открыть заднюю раздвижную дверь и выйти наружу.

Из всех случаев, когда я ходила в лес во сне, у меня не было определенной цели. И, конечно, сейчас только восемь вечера, но кто сказал, что обязательно должно быть три часа ночи, чтобы наткнуться в лесу на своего бывшего мужа-оборотня?

21

Элиза

Я разгуливаю в быстром темпе по холмам Мистик Фоллс уже почти час, и еще не встретила одного конкретного оборотня. Бег трусцой закончился довольно быстро, потому что, к сожалению, у меня нет такой выносливости. Я гребаный повар, а не марафонец.

В такие моменты я скучаю по системе общественного транспорта Бостона, чего никогда не было, пока я не переехала сюда. Гребаные горы. Фу, вот почему Шон всегда жаловался на то, что нам негде хорошо прогуляться, когда мы были вместе, потому что он привык бродить по настоящим гребаным горам.

Спокойно, гораздо больше подобных мелочей начинают приобретать смысл.

Я переваливаю через холм и смотрю на часы. Восемь сорок пять. Возможно, было бы быстрее просто позвонить ему, если бы я не заблокировала его номер и не удалила всю его контактную информацию с телефона целую вечность назад. Я действительно начинаю сожалеть об этом, даже если в то время это было оправдано.

Вечер подкрадывается к краю горизонта. Это одна из тех летних ночей, которые перетекают в день, когда можно не ложиться спать вообще.

Я оглядываюсь вокруг и узнаю большую часть Мистик Фоллс. Большие камни беспорядочно выступали из ландшафта, низкие, каменные стены, через которые можно было легко перешагнуть, пересекают поля. Вдоль извилистой горной дороги изредка встречаются здания, большинство из которых с годами обветшали: краска облупилась, а дерево сгнило. Даже прочные каменные стены нуждаются в ремонте. Я нахожу контуры пивоварни на небольшом расстоянии от главной магистрали, с одной стороны — высокий завод с кирпичными стенами, с другой — отремонтированные стеклянные стены офисов и уличные столики, резко выделяющиеся на фоне пейзажа, единственное относительно новое сооружение в поле зрения.

А потом, дальше по дороге, знакомый наклон плеч, выцветшая футболка с группой на спине, которую я, помнится, несколько раз надевала в постель.

— Шон!. — я кричу, возможно, не так громко, как следовало бы, чтобы привлечь его внимание. Даже на таком расстоянии он оборачивается, и я вижу, как выражение его лица меняется на встревоженное, как только он замечает меня.

Он переводит взгляд с меня на пивоварню и через мгновение решает срезать путь через одно из полей, чтобы встретиться со мной. Туман низко нависает над землей, и я, наконец, оказываюсь достаточно близко к нему, когда он перешагивает через одну из этих извилистых каменных стен.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, глядя на небо и призрачную, почти невидимую луну, поднимающуюся все выше над головой.

— Ищу тебя.

— Да, но… — он еще раз оглядывается на небо, как будто боится, что оно обрушится на него. Затем внимательно смотрит на меня, мускул на его челюсти напрягается.

Последние десять или около того футов, разделяющих нас, кажутся такими, будто их с таким же успехом может быть еще сотня, когда он, наконец, вздыхает и качает головой. Он еще раз оглядывается через плечо, а затем садится у стены.

— Ты уже знаешь.

У меня мгновенно перехватывает горло. Я не хотела поднимать эту тему так, чтобы он просто бросил правду к моим ногам, как будто она даже не стоила того, чтобы произносить ее вслух.

Нет, я решила подавить любое чувство вины, которое испытываю из-за того, что не сказала ему, что видела, как он превращался из одной формы в другую. У него были годы, чтобы сказать мне это самому. Это было похоже не на предательство, а на пустоту между нами, жестокую пропасть, которая существовала между нашими сердцами, шепот между комнатами. Это была первая трещина, скол, в который вклинились все наши проблемы и разлучили нас.

— Ты уже знала в бутике, — он засовывает руки поглубже в карманы, его рот сжат в жесткую линию. — И как долго ты собиралась просто бродить поблизости? Элиза, если ты знаешь, тогда… Боже, что, если я причиню тебе боль?

— Я не думаю, что ты бы это сделал.

Он стонет и откидывается назад, поднимая руки, чтобы потереть лицо. Он умоляюще смотрит на чистое, бледно-голубое небо.

— Ты не понимаешь. Я не в себе, когда я… У меня нет способности рационализировать и контролировать себя так же хорошо, как когда я человек.

Я ощетиниваюсь, не в силах скрыть это в тоне, когда говорю:

— Ну, если я не понимаю, очевидно, для этого есть причина. Ты мне ничего не рассказал!

Он даже не смотрит мне в глаза.

— Я всегда хотел сказать тебе, правда.

— Когда? Когда ты собирался мне сказать? Восемь лет назад?

— Я хотел сказать тебе… Мне нужно было сказать тебе. Но правду было труднее выразить, чем я думал, — говорит он, и я понимаю это и сочувствую.

Этого определенно не было на моем бинго причин, по которым наши отношения рухнули; Я не знаю, поверила бы я ему, если бы он просто сказал мне, как бы я отреагировала, если бы он попытался показать мне.

— Я боялся, что ты бросишь меня, если узнаешь. Даже несмотря на то, что это было неизбежно, что незнание в конечном итоге оттолкнуло тебя, — говорит Шон. — И я не мог заставить себя отпустить тебя. Я всегда знал, что ты слишком хороша для меня. И когда все между нами разваливалось, я продолжал убеждать себя, что если бы я мог просто удержать нас вместе, мы бы пережили это и были бы счастливы. Но это было несправедливо по отношению к тебе, и… Прости. Я хотел бы покончить со всем до того, как дошло до этого.

Я понимаю, как он, должно быть, думал, что сможет сделать счастливыми и меня, и свою семью.

— Черт возьми, Элиза. Я бы сказал тебе, если бы знал как, — говорит он хриплым от эмоций голосом. Он качает головой и сглатывает. — Я до сих пор не знаю, честно. Может быть, это не имеет значения, мы все равно попрощаемся после свадьбы.

Он делает глубокий вдох, снова смотрит на небо, как будто следит за часами, хотя еще не настолько торопится уходить. Я не знаю, доверять ли ему. Он всегда был человеком, который опаздывает из-за того, что выходит из дома с десятиминутным опозданием.

Он чешет подбородок, глядя в небо, а не на меня.

— Чем ближе полнолуние, тем труднее контролировать себя. Это проклятие моей семьи. И, насколько я знаю, я становлюсь таким же диким, как моя тетя. Я уже причинил всем боль своим возвращением. Тебе больше не следует выходить на улицу по вечерам.

— Ты никогда не причинял мне боли, когда мы были в лесу… — начинаю говорить я, но останавливаю себя. Я вроде как предполагала, что сны были чем-то большим, чем просто сны. Как будто они были явно о нем, даже если я сначала не узнала его в них.

Он прищуривает глаза.

— Что? О чем ты говоришь?

— Ничего, извини. Просто сны, которые мне снились.

Шон отталкивается от стены, им движет любопытство.

— Какие сны?

— Как я встречаюсь с тобой здесь, как я нахожу тебя в лесу. Все те разы, когда я видела тебя в лесу, и мы… я-я имею в виду тебя, — я начинаю жестикулировать и тут же останавливаюсь.

Он отступает на шаг, как будто я опасная сумасшедшая или чудачка, готовая трахнуть любого волка, которого я только что встретила в лесу. Как будто он не совсем волк.

— Ты встречал меня в лесу? — я увиливаю и морщусь, пытаясь не копать себе могилу неосторожными словами. — Или это сон. Я почти уверена, что это был просто сон.

Шон выглядит совершенно сбитым с толку. Он как бы стряхивает все с себя, и я не виню его за то, что он тоже не хочет разобраться в снах.

— Послушай, я просто хочу, чтобы ты знала, я сожалею обо всем. Вот почему я не мог сказать тебе, где я был. Кем я был. Почему мы…

Он замолкает, но я знаю слова, которые он не скажет. Почему мы не можем быть вместе.

Возможно, нашим отношениям всегда было суждено закончиться. Вот почему его семья и слышать не хотела о том, чтобы он привез меня домой. Возможно, он всегда считал, что рассказать мне — это то, что всегда будет тем, что сломает нас.

Я сглатываю и двигаюсь вперед, преодолевая расстояние между нами. Я подхожу ближе и понимаю, что трансформация уже почти охватила его.

Зубы уже выглядят немного острее. Вдоль линии подбородка, лба, рук начали медленно проглядывать следы шерсти и усов. Я вижу, как удлинились и стали толстыми, темными его ногти, как от этого остаются синяки на костяшках пальцев.

Несмотря ни на что, я протягиваю руку и осторожно касаюсь его лица. Он закрывает глаза и выдыхает, выглядя так, словно изо всех сил старается не наклониться навстречу моим прикосновениям.

Я запускаю пальцы в его волосы, обхватываю ладонями лицо.

— Итак, что нам делать со всей этой историей с волком?

С остекленевшим блеском уязвимости в глазах Шон осторожно спрашивает:

— Как ты думаешь… это то, что ты могла бы принять?

— Шон… — я сглатываю. Глядя в его темно-карие глаза, я вижу это. Страх, что он был прав, скрывая все от меня. Это не было тем, что он держал в секрете, чтобы причинить мне боль, даже если таков и был результат. — Может быть, мы могли бы разобраться с этим. Попробовать, — так же нерешительно предлагаю я, в конечном итоге сдерживая то, что было у меня на сердце.

— Да? — он кивает, выглядя исполненным болезненной надежды и все еще неуверенным.

Мои руки уже запутались в его волосах, я наклоняю его лицо к своему и прижимаюсь поцелуем к его губам.

Мой лоб касается лба Шона, и я глубоко вздыхаю, звук почти сливается с хором немногих оставшихся сентябрьских сверчков. У меня сжимается горло, как в конце долгого плача.

Я провожу языком по его нижней губе, а затем по краю его зубов. Шон наклоняется навстречу поцелую, и через несколько вдохов он становится более глубоким, полным зубов, скользящих по коже, покусывающих.

Низкое рычание вырывается из его груди в мою и заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом. Укол страха под кожей, желание взглянуть на небо тянет меня прочь, прочь от поцелуя.

Затем он сдвигает все мое тело, демонстрируя неожиданную силу. Я издаю тихий писк удивления, когда он поднимает меня на руки, впиваясь хваткой в мою задницу, и притягивает меня к себе, мой живот прижимается к его бедренным костям.

И кое-что еще. Чем дольше я остаюсь прижатой к Шону, целуя его, тем более очевидным это становится, сильно впивающийся в мой живот. Я отодвигаюсь ровно настолько, чтобы освободить место и обвести контур его затвердевшего члена сквозь джинсы.

— Ты милый, — говорю я ему, хотя бы для того, чтобы увидеть, как румянец заливает его щеки, когда он отводит от меня взгляд. Он еще симпатичнее, когда застенчив.

— Если бы ты только знала, что ты делаешь со мной, — он вздыхает, и я прислоняю голову к его ключице, слушая приглушенное сердцебиение.

Завтра свадьба. У нас не так много времени, чтобы сделать вместе все, что я хочу. Я хочу привести его в свой коттедж и свернуться с ним калачиком на диване на вечер, хотя рационально понимаю, что это невозможно.

У него, должно быть, похожие мысли, потому что он целует меня в макушку с видом завершенности.

— Я должен отвести тебя на пивоварню как можно скорее, может быть, ты сможешь позвонить кому-нибудь, чтобы тебя забрали оттуда. Надеюсь, кто-нибудь не из моих родственников, — он морщится, делая неопределенный жест остальной части себя: — Ты же не хочешь видеть меня так близко к полнолунию. Это уже достаточно плохо.

Мое сердце сжимается. Я не хочу расставаться с ним в этот момент, чувствуя, что он все еще что-то скрывает от меня.

В такой уязвимый момент я хочу, чтобы он почувствовал себя желанным и достойным любви, но у меня не хватает духу ни с того ни с сего просто сказать ему, что я люблю. Может быть, я никогда и не перестану любить его, но я не могу вот так обнажить свое сердце. Я уже раз сгорела из-за любви к нему.

Но я могла бы показать ему, и, возможно, этого было бы достаточно.

Идея приходит мне в голову, когда моя рука скользит вниз по его животу, останавливаясь на ширинке джинсов.

Дыхание застревает у него в горле, и я слышу, как щелкают его зубы. Он достает свой телефон, чтобы проверить время. Я мельком вижу 9:03 на его экране, прежде чем он убирает его.

— У меня есть… может быть, еще час, прежде чем мне действительно нужно будет уйти. Обычно я могу сдерживать, по крайней мере, настолько долго.

— Итак… ты хочешь сказать, что у нас есть по крайней мере пятьдесят пять минут, чтобы добраться туда, и, возможно, еще пять минут в запасе?

Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, прикрывая рот рукой, пока рассматривает меня.

— Скорее три.

Одной рукой я расстегиваю его ремень, затем пуговицу и молнию на джинсах. Он оглядывается через плечо, но не мешает мне вытащить его член в том месте, которое технически может считаться публичным. Полагаю, кто-то мог бы потратить десять минут, чтобы пройти через холм от пивоварни и увидеть нас, или проехать мимо со скоростью семьдесят пять миль в час.

Я, наконец, провожу ладонью по всей длине его твердого члена, нахожу отверстие в боксерах, чтобы вытащить его, моя рука обхватывает основание. Я наблюдаю, как Шон закрывает глаза и прикусывает губу от удовольствия этого первого прикосновения.

У меня слегка перехватывает дыхание, когда я позволяю себе взглянуть на его член и понимаю, что он не совсем такой, каким я его помню. Он стал толще, более глубокого красного цвета, головка со слегка заостренным кончиком, более отчетливые прожилки вдоль ствола. Я не до конца представляла, насколько полной была трансформация в полнолуние.

Осознание того, что его член сейчас даже немного похож на волчий, заставляет мой клитор пульсировать живее. Возможно, все эти странные сны должны были немного лучше подготовить меня к тому, насколько сильно это меня возбудит.

Я легонько, в качестве эксперимента поглаживаю его, наклоняю голову и смотрю ему в глаза.

Его ноздри действительно раздуваются.

Я чувствую, как подергивается его член в моей руке, и не могу сдержать улыбки. Я отступаю на шаг, опускаясь на колени.

Поднося сужающийся кончик его члена к своим губам, ощущая на них его жар, я облизываю его маленькими дразнящими движениями, прислушиваясь к каждой реакции в его дыхании. С каждым разом я беру головку в рот чуть глубже, поглаживая то, что не помещается, обхватывая ладонями основание.

— Будь со мной полегче, — говорит он, это своего рода самоуничижительная шутка, к которой я привыкла от него, но есть что-то, чего я не совсем понимаю. В его голосе слышится мрачный, низкий, тлеющий жар, с которым я не знакома.

Он должен знать, что я восприму это как вызов, поэтому я наклоняюсь, чтобы взять головку его члена в рот и хорошенько, сильно пососать. Он издает сдавленный звук, его рука крепче сжимает мое плечо.

Я с наслаждением провожу языком по головке и вверх и вниз по всей длине члена, но не думаю, что смогу даже попытаться заглотить его, хоть убей. Нет, у девушки должны быть границы.

Я собираю всю слюну во рту и провожу последнюю, влажную, грязную полосу по нижней стороне члена. Затем отстраняюсь, опускаясь на пятки. Я задираю рубашку до ключиц и вытаскиваю свои тяжелые груди из поношенного спортивного бюстгальтера.

На мгновение меня охватывает смущение. Мое тело изменилось сейчас: вес, который я набрала, растяжки, моя грудь не такая упругая, как у двадцатилетней, и, вероятно, на несколько сантиметров ниже, чем он помнит.

Мое сердце на секунду замирает, и я задаюсь вопросом, не стоит ли мне передумать, поднимая на него взгляд.

Ошеломление очень хорошо смотрится на Шоне.

— Ты ничуть не изменилась, — говорит он с нескрываемым благоговением, его руки обхватывают мою грудь, большие пальцы находят и играют с острыми сосками, его внимание сосредоточено на них.

— Ну, может быть, совсем немного, — я стараюсь не улыбаться.

Наклоняюсь вперед, мои руки скользят по грудям, я сажусь немного прямее, чтобы они оказались на одной высоте с его бедрами.

Я складываю руки чашечкой с обеих сторон, прижимая груди друг к другу, полностью обхватывая его член. Влажная дорожка слюны на его члене скользит по моей грудине, что немного облегчает начало каких-либо движений.

Его голова откидывается назад, когда он резко втягивает воздух, наслаждаясь поглаживаниями вверх и вниз по своему стволу. Я наблюдаю за тем, как его грудь поднимается и опускается в такт тому, как моя хватка поднимается к кончику, сжимая мягкую головку.

Мы начинаем с нескольких медленных, пробных толчков, добавляя больше слюны на член, чтобы немного облегчить скольжение между грудями.

Вскоре он прижимается бедрами к моей груди, в то время как я сжимаю сиськи вокруг члена.

В последнее время я так часто избегала его, даже когда целовала прошлой ночью. Сколько раз я вообще смотрела прямо на него на этой неделе, пока не опустилась на колени между его ног, поглаживая его член?

Время изменило его лицо, вокруг глаз появились морщинки, которых раньше не было. Годы определенно размыли мои воспоминания о нем. Или, может быть, тогда я была слишком занята преодолением своей неуверенности, чтобы по-настоящему взглянуть на него так, как смотрю сейчас.

Когда его член толкается между моих грудей, моей гибкости как раз достаточно, чтобы провести языком по головке его члена или время от времени дразняще посасывать между каждыми несколькими толчками.

Я не знаю, что Шон считал мистическим в моих движениях сиськами, я думала, они были довольно стандартными.

Его плечи вздымаются от затрудненного дыхания, и он выдавливает:

— Черт, я долго не протяну.

Прежде чем успеваю ответить дразнящим комментарием, я чувствую, как что-то еще начинает нарушать ритм движений сиськами. Выпуклость у основания его члена, становящаяся все более заметной с каждым движением между грудей.

Я замедляюсь и снова беру его член в руки, глядя на это новое дополнение. У основания члена вздутый узел, увитый прожилками вен. Я чувствую более сильный жар, исходящий от его кожи, когда капелька преякулята выступила на кончике, а ниже напряглись яйца.

Я провожу пальцами по внушительному изгибу, поражаясь на мгновение. Это должно входить внутрь?

— Это мой узел, — Шон вздыхает, мышцы его шеи напрягаются, грудь поднимается и опускается при тяжелом дыхании.

— Узел?

— Это… кое-что, что бывает у волков. Я имею в виду, что это волчье, — бормочет он. Он отводит от меня взгляд, проводит рукой по лицу, но я все еще вижу, как между его пальцами проступает румянец. — Это для спаривания.

— Ты никогда раньше не завязывался во мне узлом.

— Возможно, мы не были готовы к этому, — он тяжело дышит и сглатывает. — Волки спариваются на всю жизнь. Ну то есть так положено.

В этом заявлении есть что-то, что заставляет меня ощетиниться. Возможно, это вина, которую я испытываю из-за того, что ушла, не простившись, или, может быть, я все еще боюсь обязательств.

Что бы это ни было, я опускаю глаза в землю при его словах, на самом деле не в состоянии выдержать вес этого заявления. Часть меня хочет, чтобы он объяснил, что он под этим подразумевает, но я не могу остановиться и расспросить его об этом, поэтому я просто сосредотачиваюсь на том, чтобы заставить его кончить.

— Элиза… — начинает говорить Шон, но его прерывает собственный оргазм. Он кончает со стоном, горячие струи покрывают мои ключицы и шею. Сперма остывает почти в ту же секунду, как касается моей кожи, но есть что-то чрезвычайно приятное в том, что он изливается на меня. Это прерывается жгучей болью в плече, пронизывающей мое сознание, когда он сжимает его слишком сильно.

Член дергается в последнем всплеске оргазма, прижимаясь к моей груди. Низкий, гортанный рокот в его груди превращается в рычание, уголки рта опускаются. Мои глаза расширяются, когда я вижу, как он еще больше обращается в свою волчью форму. Это поразительно — наблюдать, слышать скрип и хруст костей.

Я не могу не отшатнуться.

— Ой! — я шиплю, вырываясь из хватки Шона, но от этого становится только хуже. Когда он отпускает мою руку, я понимаю, что кончики его когтей вытягиваются. Они погрузились глубже, когда он сжал мое плечо во время своего оргазма.

Я падаю на задницу, отползая от него в грязь. Я прижимаю руку к тому месту, где болит плечо, и моя ладонь становится влажной.

— Черт, Элиза, прости меня, — начинает он говорить, но слова искажены волчьим рычанием, прозвучавшим в его голосе. Он начинает протягивать ко мне когтистую руку.

— Все в порядке. Это был несчастный случай…

Я смотрю на свою руку, на то, как ладонь полностью покраснела от крови. Вижу, когда до него доходит металлический запах, как он вздрагивает и еще больше превращается в монстра, которого, как он боялся, я увижу.

Он выглядит напуганным самим собой, но трудно отличить человеческое выражение от проступающих волчьих черт. Он отступает, небрежно засовывая член в джинсы и быстрым движением перемахивает через каменную стену позади.

— Тебе нужно вернуться домой, запри двери.

— Шон, я знаю, ты не хотел, — умоляю, почти кричу я ему вслед. Он проходит половину поля, когда останавливается и едва поворачивается ко мне.

— Элиза, пожалуйста. Я не смог бы жить в мире с самим собой, если бы случилось худшее.

Заходящее солнце ловит и отражает немного покрытой шрамами кожи на его руках, несколько тонких царапин там, где недостает шерсти.

Я замечаю их тогда, отметины, которые оставила его мать на его руке, шрамы почти такого же возраста, как и он сам, прежде чем он поворачивается и убегает.

Вся эта гребаная семейка, черт.

22

Шон

Я, блядь, схожу с ума.

Я едва могу думать. Даже поворачивая голову всего на несколько градусов, я чувствую, как мир вращается вокруг случайной оси, когда мои кости пытаются сдвинуться, чтобы завершить трансформацию. Сдерживаться — все равно что слишком долго задерживать дыхание. От боли и дискомфорта, давления и зуда в костях у меня кружится голова.

Я чувствую нужду в челюсти так же, как я могу чувствовать голод или истощение. Потребность сомкнуть зубы на ее мягкой, податливой плоти переполняет меня. Какая-то ужасная часть моего разума говорит мне, что я мог бы измениться и догнать ее за считанные секунды. От одной мысли о ней у меня текут слюнки, и я не могу понять почему.

Я не хочу преследовать Элизу. Я не могу. Я не буду.

Я редко затягиваю трансформацию так надолго, но я должен. Мне нужно оттянуть этот процесс как можно дольше, попасть в подвалы пивоварни, чтобы Элиза была в безопасности.

Я, наконец, начинаю понимать, что все, что я когда-либо делал с Элизой, было ошибкой. Было ошибкой вовлекать ее, так ставить под угрозу ее безопасность. Каждый момент, когда я любил ее, был эгоистичным. Все, что я сделал, — это причинил ей боль.

Я смываю ее кровь под наружным краном в стене пивоварни, предназначенном для полива кустарников по периметру. Этого недостаточно, чтобы полностью избавиться от запаха, но помогает мне немного успокоиться. Я меньше чувствую себя монстром, от которого не могу убежать.

Я никогда добровольно не запирался в подвале пивоварни, по крайней мере, с тех пор, как стал взрослым. На самом деле, когда мы были моложе, это был не наш выбор.

Мне начинает казаться, что это, возможно, единственная хорошая идея, которая пришла мне в голову за последние недели.

Я не должен был подпускать ее к себе. Я должен был сказать «нет», когда она начала целовать меня, должен был оттолкнуть ее. Я знал, что это была плохая идея, но позволил своему желанию обнять ее, вдохнуть ее и провести с ней каждую секунду, которую я мог, перевесить ее безопасность.

То, что она знала, кто я такой, не решило проблем, как я надеялся. Каждая сложность, с которой мы когда-либо сталкивались, сводится к тому, кто я есть, к моей чудовищной природе. Возможно, все было лучше, когда я скрывал все от нее, и худшее, что я тогда сделал, — это разбил ей сердце.

Но ее кровь на моих руках… Я поранил ее, даже не осознавая этого. Все, чего я хотел, — это держать ее, но не мог себя контролировать.

Несмотря на то, что уже девять вечера, пивоварня еще не закрылась на выходные, и я понимаю почему, как только захожу в кирпичное здание.

Мать приподнимает бровь, видя мое частичное превращение. Она еще даже не начала превращаться, что свидетельствует о том контроле, которым она овладела к своему возрасту. Я знаю, что в ее сумочке есть флакончик с настойкой аконита, и уверен, что у нее будет более спокойная ночь, чем у меня.

— Шон, что ты… — начинает говорить она, удивленная тем, что видит меня здесь. Ее брови хмурятся, когда она замечает кровь на моей рубашке, и не утруждает себя окончанием вопроса. — Ты в порядке?

Я слегка качаю головой. Я не знаю, что со мной не так, почему это полнолуние переносится намного тяжелее, чем любое другое. Я был дураком, думая, что знаю, что такое контроль, что смогу справиться, когда трансформации могут быть такими ужасными.

Я делаю еще один шаг внутрь, закрывая за собой дверь.

Она хмурится.

— Ты пахнешь, как Элиза.

Я не собираюсь рассказывать своей матери, что только что оставил Элизу одну в поле с моей спермой, засыхающей у нее на шее, и порезами на руке. Сбежать от нее — одновременно самый идиотский и самый умный поступок, который я когда-либо совершал.

Мама вздыхает, отводя от меня взгляд.

— Это разочаровывает. Особенно после того, как она узнала, что ты женат.

В последний раз, когда она начинала этот разговор на подобной ноте, я был готов зарычать при малейшей провокации. Сегодня вечером я просто побежден. У меня нет сил отвечать каким-либо гневом.

— Я уже много лет в разводе, мама. Она это знает.

Дианна смотрит на меня, ее взгляд внезапно становится намного более резким, чем раньше.

Я не могу удержаться от усмешки, закатывая глаза. С ее точки зрения, я ничего не могу сделать правильно. Сначала я женюсь не на той девушке, а потом совершаю ужасный акт развода, когда из брака ничего не получается.

— Но твое кольцо…

— Да, и я храню и ее тоже. Я всегда ношу свои сожаления при себе.

Оно пролежало в моем бумажнике достаточно долго, чтобы отпечататься на коже.

Я даже не могу встретиться с ней взглядом. Я оглядываю вестибюль перед входом в пивоварню, замечаю, как изменилась мебель с тех пор, как я был здесь в последний раз, и падаю на стул у стены, не имея сил больше ни на что. Необходимость полностью перекинуться все еще вызывает у меня отвращение, как будто мой волк пытается вырваться из моего горла.

Я действительно дичаю. Интересно, чувствовала ли то же самое моя тетя Даниэль. Жаль, что я не могу спросить ее. С другой стороны, меня, вероятно, не существовало бы, если бы она была жива.

Я сгибаюсь пополам, почти мгновенно прижимаясь к коленям, сглатываю, сцепляю руки за головой, делаю несколько неглубоких вдохов.

— Она бросила меня. Вся моя хрень ранила ее, и то, что у нас было, не стоило той боли, которую я ей причинил. Жаль, что я не смог увидеть это, когда было нужно. В конце концов, ты была права.

Даже признав это, я все еще не готов услышать, я же тебе говорила.

Я ожидаю, что моя мама расскажет о святости стаи, но лекций, которые я мог бы повторить во сне, так и не последовало.

На долгие мгновения воцаряется абсолютная тишина, и я слышу только скрип своих костей, трущихся друг о друга. Каблуки моей матери стучат по кафельному полу, когда она подходит к скамейке. Та скрипит, когда садятся рядом со мной.

— О, мой малыш. Мне жаль.

Она перебирает мои волосы длинными ногтями. Ее локоть упирается мне в спину, когда она продолжает движение, и я обнаруживаю, что наклоняюсь к ней.

Я закрываю глаза, слишком израненный, чтобы найти в этом исцеление. Если я дичаю, пребывание со своей стаей должно обезопасить меня, даже если мне этого не хочется.

— Не говори так. Ты думаешь, я делаю глупый выбор.

— Шон. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу для тебя самого лучшего. Чтобы все мои дети были в безопасности, и чтобы мир никогда не заставлял вас проходить через то, что я видела, — она вздыхает, когда я нахожу в себе силы еще немного приподняться и повернуться, чтобы посмотреть на нее. Морщинки вокруг глаз углубляются, взгляд становится немного стеклянным. — Но с тех пор, как ты вернулся, я вижу призрака каждый раз, когда смотрю на тебя.

— Даниэль, — я выдыхаю. От меня не ускользнуло, что я больше похож на свою тетю, чем на кого-либо еще в семье.

Моя мать качает головой.

— Мой маленький мальчик.

Я смотрю в ее теплые карие глаза, и она отводит взгляд, сложив руки на коленях.

— Иногда я задаюсь вопросом, не слишком ли многого я хотела для тебя. Я оказала на тебя слишком большое давление и оттолкнула.

Возможно, это наш первый спокойный, непринужденный разговор с тех пор, как я здесь. Это дом, в который я не ступал много лет.

Я сглатываю, осознавая, что так давно не чувствовал, что у меня есть мама. Горло сжимается, когда эмоции переполняют грудь.

Выражение ее лица становится мягким, когда она говорит:

— Я сомневаюсь, что ты мне поверишь, но я горжусь тобой во многих отношениях. Ты выбрался в этот мир один, и это привело меня в ужас.

Эти слова не доходят до меня так, как я думал.

— Как ты можешь гордиться мной, когда я не сделал того же выбора, что Логан?

— Вы разные люди. Я горжусь им за то, что он взялся за семейный бизнес и наладил связи так, как я не была готова учить его после смерти отца.

— Он просто делает то, что, по его мнению, хотел бы от него папа.

Уголки ее рта подергиваются в улыбке.

— Он внизу. Думаю, он нас слышит.

— Прелестно. Тогда я пойду и наговорю дерьма ему в лицо, — ворчу я, заставляя себя встать. Ночь становится темнее, и я должен вспомнить, зачем я вообще сюда пришел.

Ее руки сжимаются на коленях, когда она смотрит на меня, ее брови озабоченно хмурятся.

— Ты выглядишь неважно. Что-то случилось?

На мгновение я подумываю о том, чтобы рассказать ей все. Я думаю обо всех тех случаях, когда я хотел, чтобы она была рядом со мной, обнимала меня и говорила, что все будет хорошо. Все время я слишком боялся разочаровать ее, чтобы признаться в своих недостатках.

Я слегка качаю головой.

— Нет.

Каменные ступени, ведущие в подвал пивоварни, кажутся мне слишком знакомыми, когда я спускаюсь и обнаруживаю, что там уже горит тусклый свет.

Мы пользовались подвалом только в ночи полнолуния, когда наше проклятие проявлялось сильнее всего. Комнаты расположены далеко друг от друга, в каждой есть тяжелая раздвижная дверь с замком, для открытия которого требуются противопоставленные большие пальцы.

Это было необходимо в старших классах, когда моего волка было особенно трудно контролировать. Когда я поступил в колледж в другом штате, возникла необходимость придумать что-то еще — напитки с добавлением аконита.

В конце концов, я освоился с этим, хотя и ненадолго. Я мог быть уверен, что мой волк будет бегать по холмам в безлюдных лесах, может быть, выслеживать оленя. Я обнаружил, что инстинктивно буду держаться подальше от людей. Когда я вернулся, то больше не мог смириться с мыслью провести ночь здесь. Это была первая из многих ссор с моей семьей.

Что-то в подвалах слишком сильно напоминает мне церковь. Может быть, каменные стены и полы, напоминающие собор. Не своим великолепием, а холодом, дискомфортом. Довольно сложно хранить мебель в подвальных комнатах, учитывая, что каждое полнолуние она разбивается вдребезги.

Внизу, в подвале пивоварни, есть невзрачная дверь, ключи от которой есть только у моей семьи — место многих бессонных ночей.

Весь подвал выглядит старым, но есть что-то в этом пыльном, пустом пространстве, от чего все кажется немного хуже. Интересно, приводили ли его в соответствие с санитарными нормами. Может быть, здесь есть радон.

Может быть, все дело в следах когтей на стенах.

Дальняя стена разделена на четыре части, каждая отделена толстыми каменными перегородками. В кладке есть зазоры, через которые проходят железные прутья, позволяющие нам видеть друг друга. Высоко на задней стене — тончайшая полоска неба сквозь матовое стекло, исповеди Луне.

Это выглядит ужасно и средневеково, но неважно. Это необходимо. Мне нужно быть уверенным, что я не смогу пойти за Элизой.

Боже, просто вспоминать о ней больно.

Я не знаю, что и думать. То, что моя мама рассказывала о Даниэль и о том, как ее разлучили с парой, не имело смысла. У меня другие обстоятельства, как я могу быть разлучен с парой, если я никогда ее не встречал?

Но что, если я позволю тешить себя мыслью, что даже, если я никогда раньше выпускал узел с Элизой, она все равно могла бы быть моей парой? Если я просто проигнорирую все причины, почему раньше ничего не срабатывало?

Эта мысль вызывает своего рода беспокойство, и оно наполняет мои нервы энергией, которую трудно вместить в человеческое тело. Мне нужно двигаться, выплеснуть, но это такое головокружение, требующее повилять хвостом, от которого невозможно избавиться, помахав руками.

Моя следующая мысль заставляет все мгновенно рассеяться. Она ушла. Она выбрала уйти. И даже если я соглашусь с идеей, что наши души каким-то космическим образом переплетены, насколько жестоко это будет по отношению к ней? Как я могу сказать ей, что я думаю, что я чувствую, без опасения, что загоняю ее в угол, чтобы она была со мной? Что я просто манипулирую фактами, чтобы получить то, что я хочу?

И даже если она чувствует то же самое, принимает все это всем сердцем, как я могу быть уверен, что все не закончится так же, как в первый раз?

Тогда это не имеет значения.

Я захожу и сажусь спиной к стене. Вижу, что Логан уже заперт на ночь.

— Это самый жалкий мальчишник, который я когда-либо видел, — говорю я ему, но даже произнося это, я думаю, как сильно бы я хотел, чтобы рядом со мной в ночь перед моей свадьбой был он, а не бутылка пива.

Даже в такую ночь полнолуния, как эта, просто лежать на земле и ничего не делать, кроме ожидания, что все закончится. У меня так много воспоминаний: вот мы сидим максимально близко к дверям друг друга, протягивали руку в щель, чтобы передвинуть маленькие пластиковые фигурки по старой доске для морского боя, часами бесцельно болтая обо всем и ни о чем.

Я собираюсь спросить его, помнит ли он, как мы играли в морской бой, когда он прерывает молчание.

— Знаешь, я всегда думал, что история о блудном сыне — это чушь собачья.

Итак, он все еще злится на меня.

Когда-то этот засранец был моим любимым братом. Это своего рода отстой, что теперь это звание перешло к Эйдену.

— Да. А я думал, что это просто кто-то выдумывает чушь, чтобы подчеркнуть свою правоту, — уклоняюсь я. — Должна была быть лучшая точка зрения.

Тишина раздражает.

Логан устрашающе спокоен для полнолуния. Или, может быть, это действительно только я не могу справиться с собой сегодня вечером по какой-то причине.

Зудящее давление в моих костях будет длится до тех пор, пока я полностью не изменюсь, но на этот раз оно настолько подавляющее, что я не хочу просто подчиняться ему, как обычно. Это похоже на уступку.

Я ловлю себя на том, что смотрю на одно из единственных украшений в подвале — старинную картину с изображением Святого Патрика. Я имею в виду, я знаю, что это Сент-Пэдди, но он просто похож на парня в черном плаще и босиком, уносящего олененка от его матери.

Наш отец повесил его там после того, как мы с Логаном попали в кое-какие неприятности. Я даже не помню, какие именно, только то, что папа повесил его там с намерением заставить нас глубоко задуматься о нашем статусе ликанов. Учитывая, что это означает, я, честно говоря, немного удивлен, что никто не потрудился его убрать.

— Почему мы должны преклоняться перед парнем, который, как предполагается, проклял нас?

— Почему нас учат уважать наших родителей? — Логан возражает слишком быстро.

— Боже. Хорошо, эджлорд⁶, — вздыхаю я.

Несколько секунд проходят в пустоте и тишине. Мне нужно встать и расхаживать по комнате, я не могу сидеть в углу.

Это лихорадка, она пройдет. Я закрываю глаза и пытаюсь просто вытерпеть это.

Через несколько минут Логан прерывает молчание.

— У меня никогда не было сил в это поверить.

Это не слишком похоже на признание. Думаю, я всегда знал это о нем.

Я искоса смотрю на него. Логан всегда плавно двигался по жизни, обходя стороной то, что его раздражает. Отказ быть вторым в команде, подчиняться силе, более высокой, чем он сам. Способ стать могущественнее бога — это быть неверующим.

Я вижу, как свадьба расстраивает его. Это не то, от чего он может просто так отказаться. Его челюсть напряжена, и так было с тех пор, как он был ребенком. У него, должно быть, серьезная дисфункция ВНЧС⁷, размышляю я про себя и сочувственно кривлю челюсть.

— Ты знаешь, каково это — быть женатым, верно? — спрашивает Логан, как будто его мысли не могут не блуждать в тех же местах, что и мои. Обычные вызывающие нотки в его голосе сменились чем-то почти небрежным. — Сколько бы это ни длилось.

Я вздыхаю и прислоняюсь спиной к стене напротив окна исповедальни.

— Два года, для протокола.

Он поднимает брови.

— Впечатляет.

— Заткнись.

— Ты не собираешься рассказать мне об этом?

— О разводе?

— Нет, как ты женился. Как известно, меня там не было.

— О, ты знаешь. Мы отправились в здание суда в паре футболок с рисунком тай-дай. После прогулки по набережной сделали несколько ужасных снимков в фотобудке, слишком темные, чтобы что-то разглядеть.

Той ночью было новолуние, я помню, потому что я специально так спланировал. Смутно припоминаю какое-то непродуманное намерение не давать ей спать всю ночь, а потом проснуться в полдень, не уверенным, когда именно уснул, прижимая ее к себе.

Воспоминание заставляет меня улыбнуться, а затем вздрогнуть, когда мои когти выдвигаются чуть больше.

Сквозь решетчатое отверстие Логан выглядит задумчивым. Затем он спрашивает:

— Как ты это сделал, зная, что совершаешь ошибку?

Да, грубо.

— Я не думал, что это ошибка. Это был лучший день в моей жизни. Я бы сделал это снова, не задумываясь.

Он не отвечает.

Возможно, он просто хочет убедиться, что принимает правильное решение. Должно быть, это похоже на большой скачок, а он слишком циничен, чтобы верить в себя.

Он всегда был таким. Я помню, как он был слишком напуган, чтобы начать ездить на велосипеде без дополнительных колес. Я поднимал его после того, как он упал с моего велосипеда, накладывал пластырь ему на колени, пока он шмыгал носом и обещал не говорить маме.

— У нее было много денег, с которых нужно было платить налоги, — говорю я ему, придумывая для него эту маленькую историю. Это заставляет меня скучать по роли старшего брата. Совсем немного. — Это было э-э… налоговая фигня для самозанятых. В любом случае, она не могла покрыть все расходы, а я уже был в нее влюблен. Все началось, как шутка. Регистрация в качестве супружеской пары сэкономила бы ей налоговые выплаты, а свидетельство о браке стоило меньше тридцати долларов. К тому времени, когда я рассказал о ней маме, мы уже были женаты.

Возможно, это связано с приятными воспоминаниями или с тем, что я чувствую себя так, словно возвращаюсь домой впервые за целую вечность, хотя я был здесь всю неделю.

Долгое время он больше ничего не отвечает. Я уже думаю, что он вообще перестал со мной разговаривать, когда говорит:

— Надеюсь, боль того стоила.

— Что ты имеешь в виду?

— Развод.

— Знаешь, с тобой так весело разговаривать. Не знаю, почему мы не общались раньше.

В ответ он закатывает глаза, как будто это я придурок, что не принял его соболезнования, когда они были преподнесены с такой осторожностью и чувством такта.

Какая разница. Я просто собираюсь продолжать игнорировать его отношение. Я мало что еще могу сделать, сидя в раскаянии.

Я опускаю голову между колен, когти впиваются в кожу головы. На этот раз трансформация кажется странно удушающей, как будто я не могу вдохнуть достаточно глубоко.

— А потом, когда Элиза… ах, черт.

Я поднимаю взгляд, и по выражению его лица ошибки быть не может. Он услышал, как я произнес ее имя. Гребаная ошибка на финишной прямой. Отличная работа, чувак.

Темные глаза Логана не отрываются от моих, его брови хмурятся. Я слышу, как он скрипит зубами.

23

Элиза

Утро свадьбы, и я продолжаю искать Шона каждый раз, когда у меня выдается несколько свободных секунд. Когда я добралась до дома Хейзов, Дианна открыла дверь и сказала, что они скоро вернутся.

Мне немного действует на нервы то, что Шон на самом деле так хорошо избегает меня, или, по крайней мере, лучше, чем остальные члены его семьи. Я его почти не видела.

И, типа, я думаю, он не хочет меня видеть после того, как так внезапно ушел прошлой ночью. Но мне нужно с ним поговорить.

Я десятки раз пересматривала порядок, в котором мне нужно ставить все в духовку. Вся предварительная подготовка сделана, но я чувствую, что мне нужно просто смотреть на противни и мучиться. Здесь слишком тихо.

Пару дней назад я планировал сказать Дианне, что собираюсь уехать после свадьбы, и назначить дату завершения нашего контракта. План состоял в том, чтобы вернуться к упаковке своих вещей после того, как все блюда будут вымыты. Деньги, которые были бы первым взносом за мой коттедж, послужили бы подушкой безопасности, пока я снимаю квартиру и ищу новые контакты. Одна из моих подруг по кулинарной школе ответила на сообщение и знала ресторан, которому нужен новый су-шеф. Я бы работала не на себя, но это хорошая возможность.

Никакого Шона, никакой семьи Хейз, никаких оборотней.

Больше ничего и никого.

Эта мысль не успокаивает так, как должна была бы. У меня здесь нет семьи, эти люди мне не друзья. Это те же люди, которые отвергли меня раньше.

«Лора всегда хорошая компания», — думаю я, поднимаясь по лестнице, и у меня немного опускается сердце от осознания того, что я не смогу тусоваться с ней после того, как уеду. Возможно, мы могли бы поддерживать связь, но переписываться время от времени — это совсем не то же самое, что тусоваться на ее ужасном диване с пинтой растаявшего мороженого.

В одной из гостевых комнат я замечаю Аву — подругу Лоры — и то, что, как я предполагаю, является затылком Лоры. У Авы в одной руке пара цветков, сжатых за стебли, а в другой — пара шпилек для волос. Она украсила заплетенную в косу прическу Лоры множеством маленьких бутонов.

Остатки от «цветочной арки», понимаю я, подходя ближе.

Ава пробыла здесь сегодня примерно столько же, сколько и я. Лора заглянула ко мне раньше, чтобы представить свою подругу-флористку, прежде чем показать ей задний двор. Каждый раз, когда я выглядывала в окно, поляна перед лесом становилась все более похожей на сказку. Ава махала мне через кухонную дверь каждый раз, когда проходила мимо с очередной коробкой цветов, и я продолжал гадать, где она собирается найти еще места, чтобы воткнуть их.

— На кого-то действительно напал и гнался волк пару ночей назад, — говорит Ава, когда я вхожу в дверь, и меня встречает запах цветов. Ее глаза широко раскрыты и искренне обеспокоены. — То, что происходит, так пугает.

— О! Те туристы, да? Я слышала только, что они видели кого-то, кого приняли за волка, — говорит Лора, приглашая меня войти. Очевидно, правило Дианны о том, что они не должны поощрять слухи, к ней не относилось.

— Моя лучшая школьная подруга, — продолжает Ава приглушенным голосом. — Я как раз одолжил ей свое пальто за день до того, как это случилось. Она прислала мне фотографию того, что от него осталось, когда она бежала.

— О, черт, — бормочет Лора, выглядя на мгновение искренне обеспокоенной, прежде чем бросает мне нерешительную улыбку. Мне до боли хочется утешить ее, но это означало бы сказать ей, что я знаю то, чего не должна. Возможно, это было бы слишком сильным потрясением в и без того трудный момент.

На этом Ава откладывает горсть маленьких цветочных стеблей и достает свой телефон, пролистывая его, чтобы найти сообщение и показать нам.

— Ужасно. Я не могу представить, что бы я делала, если бы это случилось со мной.

Фотография на экране была леденящей до костей.

Я едва могла сказать, что это когда-то было пальто, просто разорванный кусок ткани и молния. Половину словно оторвали, возможно, она осталась на тропе вместе с волком. Это не мог быть Шон, преследовавший туриста, не так ли?

Я сглотнула, не желая даже думать об этом, с чувствами, которые неприятно смешались у меня в животе: страх за безопасность туриста, беспокойство о том, насколько хорошо Шон контролировал себя в облике зверя, и я съежилась, признав, что почувствовала легкую зависть. Это было совершенно иррационально. Если бы он не контролировал себя в волчьей форме, я бы точно не могла злиться, что он обнюхивал других девушек, верно? Не было никаких доказательств, что это он, и я знала, что это мог быть любой другой.

— О, кто-нибудь из вас видел Логана? — вздыхает Дианна, входя в комнату со своим обычным раздражением на окружающих ее людей.

Она бросает взгляд на экран телефона Авы, и ее рот немедленно сжимается в жесткую линию.

На этот раз Лора выглядит виноватой.

— Прости, тетя Ди.

— Девочки, давайте не будем омрачать сегодняшний день… просто отложим это, — говорит она, и трудно не заметить, как бледнеет ее кожа.

Тогда я должна подумать о ней. Шон сказал, что это проклятие его семьи. Если под него попадают все, даже его мать, то как долго это продолжается? И если его мама тоже оборотень, то эта история о его тете… Что с ней на самом деле произошло? Он сказал что-то о волке, которого видели в этом районе перед тем, как она исчезла.

Она была волчицей. И она была так одинока.

Я сглатываю, думая о том, как Шон боролся с превращением в чудовище прошлой ночью.

Дианна вздыхает и говорит Лоре:

— Сделай мне одолжение, если увидишь его, попроси его сделать что-нибудь со своими волосами? С ним всегда было трудно из-за этого.

— Что-нибудь, как пучок? Французский узел? Высокий хвост?

— Я могу заплести косу рыбий хвост, — весело предлагает Ава.

Дианна машет рукой, быстро проверяя свой телефон. Уходя от нас, она бросает через плечо:

— Главное, чтобы это выглядело презентабельно.

— О, а что, если мы сделаем пучок, но воткнем в него цветы, — шепчет Ава Лоре, и глаза ее загораются от этой идеи, а рука уже опускается в коробку с бутонами.

Лора фыркает.

— Удачи с этим.

— Ладно, может, обойдемся без цветов. Но есть ленточки, и кто откажется от этого?

Я думаю, что она, возможно, единственный человек в этом доме, который весело проводит время за приготовлениями. На мгновение я ей завидую.

Она также может быть единственным, кроме меня, человеком в доме прямо сейчас, пока на прием не приедут официанты. Мой план состоит в том, чтобы подготовить их, пока гости прибывают и рассаживаются, а затем, поймать хотя бы конец церемонии с заднего ряда.

— Ну, а пока… Элиза, у меня полно бутонов роз, — предлагает она, шевеля бровями. Я вижу, как она уже планирует, как закрепить их вокруг моего пучка.

Я улыбаюсь и слегка качаю головой.

— Я проведу весь день на кухне, я не могу. Не хочу, чтобы что-нибудь попало в еду, пока я работаю.

— О, да, я полагаю, — признается она, и эта мысль, кажется, на мгновение ослабляет ее энтузиазм.

— Но я скажу «да» ленте.

Кажется, это ее удовлетворяет. Ава пробегает через комнату и ныряет в маленькую ванную, где на туалетном столике разложена косметичка Лоры, в поисках рулона ленты.

Я замечаю какое-то движение в коридоре, и мое сердцебиение на мгновение учащается, надеясь, что это Шон. Это не так. Тем не менее, я зову:

— Логан!

Клянусь, я вижу, как от мысли просто игнорировать меня напрягаются его плечи. Он останавливается и неохотно оборачивается.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он вместо приветствия, и это звучит странно холодно с его стороны.

— Твоя мама сказала, что ты вернешься с Шоном? — я начинаю спрашивать, но слова становятся все тише по его пристальным взглядом. Такой же прищуренный взгляд он обычно приберегает для Шона.

— Что тебе может быть нужно от него прямо сейчас?

Ладно, отношение не из приятных. Я собираюсь настучать его маме через секунду, если он продолжит в том же духе.

— Неважно. Просто иди сюда, — я закатываю глаза и жестом приглашаю его в комнату, и он неохотно следует за мной. — Лора, он весь твой.

Он выглядит уставшим больше обычного, под глазами темные круги, длинные волосы распущены и растрепаны. Он едва ли приложил усилия, чтобы одеться для мероприятия, на нем только строгие черные брюки и не до конца застегнутая белая рубашка. Можно было подумать, что он официант, а не жених.

— И чего ты хочешь? — вопрос адресован Лоре с обычным для него усталым раздражением, и она явно привыкла к этому настолько, что не обижается.

— До прихода невесты еще есть время, поэтому мне сказали сделать тебе прическу. Поскольку очевидно, что ты не собирался этого делать, — говорит она с едва заметной дьявольской улыбкой.

— Хм. Да, нет. Увидимся, — говорит он, как обычно, односложно выбирая слова.

— Вернись сюда, — ворчит Лора, делая выпад достаточно быстро, чтобы успеть заслонить рукой дверной проем, прежде чем он успеет выйти в коридор, но он плавно ныряет под ее руку. Лоре удается поймать его только потому, что она прыгает и обвивает руками его шею.

Теперь я знаю, что они оба оборотни, но, наблюдая за тем, как они двигаются и взаимодействуют, я удивляюсь, что никогда ничего не подозревала раньше. Это не так уж и неуловимо.

В конце концов Лора затаскивает его обратно в комнату, и он садится в кресло, медленно откидываясь на спинку, словно ожидая пытки.

— Держи ножницы подальше.

— Расслабься, я просто заплету их.

— А это для чего? — спрашивает Логан сквозь стиснутые зубы, когда она берет с ближайшего столика предварительно нагретый утюжок для волос.

— Выпрямитель для волос. У тебя здесь такие странные завитки из-за конского хвоста, — говорит она, начиная проводить им по его волосам. — Я продолжаю говорить тебе не собирать в хвост мокрые волосы. Например, ты когда-нибудь пользовался феном? Диффузором?

— Очевидно, каждый день, — вздыхает он, обреченно оседая на стуле.

Что-то в ритме и скорости, с которыми они препираются, заставляет меня задуматься, не вели ли они этот разговор с детства.

— Ава, ты можешь принести мне еще ленты? И захвати мой консилер. Боже, что не так с твоим лицом, чувак?

Я слышу, как Ава роется в косметичке Лоры, в то время как Логан что-то ворчит в ответ Лоре, но замолкает, как только Ава выскальзывает из гостевой ванной.

— Какой консилер? — спрашивает она, хмуря брови. Она оглядывается через плечо, куда указывает Лора. — У тебя есть три разных, и все они выглядят древними.

— О, неважно. Я возьму, — Лора отбрасывает выпрямитель на туалетный столик и направляется в ванную. — Логан, оставайся там. Я не позволю тебе выходить на улицу с мешками под глазами.

Проходит несколько мгновений, в захламленной гостевой комнате воцаряется небольшая тишина. Интересно, Лора тоже не может найти консилер? Я наблюдаю, как Ава возвращается к коробке с цветами, переводя взгляд с Логана на кого-то еще в комнате. Время от времени я снова смотрю в окно с робкой надеждой, что увижу Шона. Рано или поздно он должен появиться здесь.

— Ты будешь на свадебной вечеринке? — спрашивает она и тянется за одной из коробочек поменьше, полной заранее приготовленных миниатюрных букетиков фиолетовых и белых цветов, перевязанных кружевными бантиками. У всех у них сзади есть булавки. Пока она выбирает одну, я понимаю, что у Лоры тоже есть такой же на платье.

Я удивлена, что Логан пристально смотрит на нее, мгновенно уничтожая ее дружелюбие. Я почти готова упрекнуть его за то, что вся жизнерадостность, которую она принесла с собой, исчезает. Я знаю, что ему тяжело дается эта история со свадьбой, но все равно нужно быть милым с людьми.

— Да, — бормочет Логан после долгой паузы, его рот сжат в жесткую линию, невидящий взгляд устремлен прямо перед собой. У него такой талант заставлять один слог звучать колюче.

— Я должна прикрепить цветы всем, кто здесь присутствует, — говорит она ему, одаривая дружелюбной, хотя и застенчивой улыбкой. Я почти чувствую необходимость предупредить ее, что всю прошлую неделю он был таким же милым, как дикобраз. Она протягивает ему маленький букетик, чтобы он увидел.

Он не отвечает, глядя на цветы так, словно ожидает, что они его укусят. Он не кивает, но слегка наклоняет голову в сторону, позволяя ей подойти ближе.

Проходят несколько неловких секунд, и Ава решает просто сделать свою работу. Она шагает к нему и осторожно просовывает руку под воротник его рубашки, оттягивая кусочек ткани, который протыкает булавкой.

Я наблюдаю, как напрягается мускул на его челюсти, как раздуваются ноздри от дыхания.

Я не вижу, что именно происходит, возможно, она случайно уколола его острым концом, потому что внезапно он хватает ее за запястье, отрывая его от себя вместе с булавкой и всем прочим. На мгновение они встречаются взглядами, и время, кажется, останавливается. Трудно не пялиться, но они оба так взволнованы тем, что только что произошло между ними, что не замечают моей грубости.

Ава первая из нас, кто порвал с этим.

— Я думаю, ты можешь сделать это позже, если захочешь, — бормочет она, переводя взгляд с его руки на своем запястье на него.

Он отпускает ее, встает, пересекает комнату двумя широкими шагами и уходит.

Ава смотрит на меня и одними губами произносит: «Какого хрена», а я сочувственно пожимаю плечами и так же широко раскрываю глаза. Она выглядит немного расстроенной, но пытается стряхнуть его, прикрепляя букет к своему рукаву.

— Как бы то ни было, я усердно работала над ними, и я все равно не хочу, чтобы у него были эти цветы, — бормочет она, слегка взмахивая рукой, чтобы полюбоваться своей работой. — К черту этого парня.

— Да, я не знаю, что его гложет, — я киваю, но в этот момент слышу голос Шона внизу и, честно говоря, воспринимаю это, как намек на то, что мне пора уходить. Я извиняющимся тоном говорю ей., — Я скоро вернусь.

И выхожу в коридор, но там пусто.

Ладно, теперь я немного злюсь на Шона, и чувствую, как у меня от этого жар по коже. Я знаю, что он расстроен, но он не может вечно избегать меня, не так ли? Похоже, это единственная причина, по которой я так смущаюсь каждый раз, когда смотрю на него.

Когда я подхожу к лестнице на первый этаж, то вижу, что входная дверь широко открыта и несколько гостей в официальной одежде входят внутрь, их встречает Дианна. Некоторые приветствия теплее остальных. Я наблюдаю, как одна женщина, высокая и худощавая, с седыми волосами и забавно выглядящими серьгами, останавливается, чтобы обнять Дианну, и одаривает ее приятной улыбкой.

— Это Элиза, — представляет меня Дианна, когда я на полпути вниз по лестнице, и я натягиваю на лицо улыбку для обслуживания клиентов, чтобы скрыть разочарование от того, что меня втянули в общение. Она поднимает брови, глядя на меня. — Дорогая, мне нужно потушить несколько пожаров, не могла бы ты проводить маму Лоры во внутренний дворик?

Я не вернусь на кухню, и, похоже, я не найду Шона.

— Дженни Брэндфорд, — говорит мне женщина, когда я спускаюсь по лестнице, протягивая руку и улыбаясь гораздо шире.

— О, Лора — один из моих любимых людей, — говорю я ей, коротко пожимая руку. — Лора наверху, если вы ее ищете…

— Она найдет меня, если захочет. Я живу в городе и вижу ее, как сейчас, может быть, дважды в год, — смеется Дженни, отбрасывая эту приманку и двигаясь дальше, не раздумывая. — Как давно ты в семье, дорогая?

Боже, у кого-нибудь бывают хорошие отношения с мамой?

— Четыре года, — отвечаю я, особо не задумываясь. Такой вопрос мне задавали намного раньше в моей карьере, когда я была частным шеф-поваром. — Хотя это моя первая свадьба.

Дженни делает паузу, закрывает глаза, делает глубокий вдох, затем приподнимает брови.

— Ты определенно пахнешь как член семьи.

Я… не знаю, как к этому относиться.

Она берет меня под руку, и я веду ее к задней двери.

— Тебя ждет удовольствие. Это восхитительно язычески: чрезмерное употребление алкоголя, наблюдение за тем, как пара исчезает в лесу, погоня, брачный укус… Боже, это напоминает мне о моей юности, — говорит она мне с драматизмом в голосе, который очень напоминает то, как Лора рассказывает истории.

Она делает паузу, чтобы приподнять край рукава, обнажая небольшой шрам возле локтя.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что я вижу рисунок зубов.

— О, вау, — это все, что я могу сказать. Что я должна сделать в ответ? Задрать юбку, показать ей свое колено и сказать, вот это падение с дерева в семь лет? Или охать над ее шрамом от укуса, как будто он четырнадцатикаратный?

Двери патио закрываются за нами, когда она хвастается:

— У меня была настоящая пара, каким бы редким это ни было. В отличие от моего брата и Дианны. Я всегда знала, что они не подходили друг другу, но это было трудно объяснить. Я думаю, было бы проще, если бы он знал, на что это похоже.

— Как ты узнала? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить, и она одаривает меня улыбкой, которая, честно говоря, кажется немного покровительственной, как будто я тоже никак не смогу понять, о чем она говорит.

Тем не менее, в ней побеждает желание поделиться мудростью.

— Я чувствовала присутствие моей пары рядом со мной, что мы связаны друг с другом даже за пределами Земли. Мне приснилось, что его волк преследовал меня, метил свою территорию, — задумчиво говорит она, и я чувствую, что в том, о чем она говорит, есть настоящая красота.

Маленькая девочка в пышном тюлевом платье подбегает к тете Дженни и хватает ее за руку, сморщив нос.

— Дядя Роб помочился на тебя в твоих снах?

Тетя Дженни издает довольно похожее на собачье рычание, и маленькая девочка убегает прежде, чем я успеваю узнать ее имя. Это настолько свирепо, что у меня волосы на руках встают дыбом, и это все, что я могу сделать, чтобы не сбежать тоже.

— Дети, — язвит Дженни, — неужели родители не учат их уважению?

Я прикусываю нижнюю губу и подозреваю, что не узнаю ответа на этот вопрос в стиле «бей и беги». Что действительно очень плохо, потому что я тоже умираю от желания узнать. В моих снах никто не метил свою территорию, но… Я сглатываю, и мои щеки немного краснеют от воспоминаний.

Я узнала ту сторону Шона, которой не знала раньше. Я просто сначала не узнала его, потому что он не делился со мной всем собой.

Дженни оглядывается через плечо, затем спрашивает меня вполголоса:

— Ты уже познакомилась с Кэррингтонами?

— Нет, но я с нетерпением жду возможности увидеть невесту. Я уверена, что она великолепна.

Тетя Дженни усмехается.

— Ханжеская компания. Но пришло время кому-то вернуть семье Хейз хоть немного благопристойности.

Она говорит это с таким ядом, что я не могу представить, что она имеет в виду кого-то, кроме Шона, как он смирился с тем, что меня отказались принимать. Я чувствую, как мои внутренности немного сжимаются. Я понятия не имела, что они такие.

— Я думаю, сыновьям Дианны есть чем гордиться. Они все замечательные.

— Нет, ее сестра. Одичала в лесу. Я не могу представить, так невероятно эгоистично. А потом у Ди хватило наглости умолять отца Мартина разрешить похоронить ее на семейном участке, — говорит Дженни с насмешливым шумом, отмахиваясь от меня, как будто это то, о чем я должна была знать.

Я моргаю, потому что, что я должна на это ответить? Не сходится, тетя Дженни?

— Если кто-то еще в этой семье одичает, это погубит и Кэррингтонов, которые будут связаны с нами, — продолжает она, и это придает смысл еще нескольким вещам о семье Шона, если все оборотни такие странные и пуританские.

И это такой облом. Оборотни существуют, и они своего рода отстой.

— Ну, всегда есть развод, — говорю я, потому что это кажется очевидным. Странно требовать от людей оставаться в отношениях только поэтому.

Поведение тети Дженни быстро меняется с теплого и приветливого, и она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Это поколение, клянусь. Мы не разводимся.

— Потому что… волки спариваются на всю жизнь? — я пытаюсь угадать, ткнув пальцем в небо, внутренне морщась от того, что это какой-то устаревший факт в стиле канала Discovery.

Дженни закатывает глаза.

— Это грех, дорогая.

Я моргаю еще два или три раза. Все время забываю, что люди все еще могут быть такими убежденными католиками, и действительно не знаю, что ответить, потому что технически я сейчас все еще на работе, и было бы нехорошо высказывать настоящие мысли в рабочее время.

Я прикусываю губу, когда веду ее к столу, на тарелке для хлеба лежит ее маленькая именная карточка, а она продолжает:

— Кроме того, развод с одичавшим волком ничего не даст. Они не могут измениться обратно. Они уходят.

«Однажды она не вернулась», — вспоминаю я, как говорил Шон.

Я слышу его голос поблизости и отпускаю руку тети Дженни. Я посылаю ей самую короткую из прощальных улыбок и ухожу, бессвязно бормоча что-то о том, что я где-то нужна, что-то в этом роде.

Видела ли я когда-нибудь Шона целиком? Таким образом, когда все несоответствия и противоречия снова сходятся воедино, не просто парнем, который хотел сделать меня своим миром, не просто волком, готовым вонзить в меня зубы.

Я вижу все, чего не хватало раньше, то, как я была частью этого уравнения. Наши уязвимости, то, как мы зеркалили друг друга, были тем, что изначально свело нас вместе, и причинами, по которым мы разошлись.

Мне всегда казалось, что быть замужем за ним было слишком хорошо, чтобы быть правдой, что он не мог по-настоящему любить меня. Что он был не в моей лиге, и я никогда не могла надеяться, что он действительно будет моим, что мне придется довольствоваться тем, как понемногу разбивают мое сердце каждый месяц или около того. Что я так изголодалась по любви любого рода, что смирилась бы с этим.

Каждый месяц или около того. Боже. История с оборотнем действительно проясняет большинство моих вопросов, теперь, когда я думаю об этом. Не то чтобы это что-то меняло в том, как его семья относилась ко мне… Я имею в виду, может быть, и меняет. Я не знаю. Может быть, нам всем нужен один большой сеанс психотерапии.

Сердце бешено колотится в груди, когда я возвращаюсь на кухню. У меня голова идет кругом от нахлынувших эмоций, но одно я знаю наверняка: мне нужно найти Шона и поговорить с ним.

24

Шон

Я делаю, черт возьми, все, что в моих силах, и этого будет недостаточно.

Полная луна висит высоко над головой, бледная и почти невидимая на небе, очевидно, постоянно наблюдая за мной, когда я подхожу слишком близко к Элизе. У меня мурашки бегут по коже каждый раз, когда я хотя бы слышу ее голос, и каждый раз мое имя у нее на устах, спрашивая, знает ли кто-нибудь, где я.

Она преследовала меня все утро. Честно говоря, я не знаю, как переживу следующие несколько часов.

Дом Хейзов никогда не казался таким маленьким и тесным, как сейчас.

Некоторые из Кэррингтонов уже начали прибывать, и я надеюсь избегать их, насколько это возможно. Слишком много волков в одном месте в ночь полнолуния. Не говоря уже о том, что если кто-то из них помнит меня с тех пор, когда мне приходилось посещать церковь более десяти лет назад, я не хочу объяснять свое отсутствие, одновременно подвергаясь насмешкам за то, что я вероотступник.

Дом заполнен гостями, они бродят по гостиной и фойе, пара знакомых мне горожан одеты в черные рубашки на пуговицах, разносят подносы с закусками.

Когда я стою на другой стороне лужайки, как можно дальше от нее, не покидая территорию, то чувствую себя немного более нормальным человеком. Я могу представить на мгновение, что просто нахожусь на свадьбе своего брата, что это то, ради чего я вернулся домой.

Я разговаривал с несколькими людьми то тут, то там, в основном это были мои более дальние кузены. Некоторые из моих старших родственников, в значительной степени, игнорировали меня, некоторые смущены тем, что я вообще здесь. Только двое спросили о моем отлучении от церкви. Это оказалось не так больно, как я рассчитывал и к чему готовился. С другой стороны, события этой недели несколько изменили мои приоритеты.

«Никто не одичал, мы все здесь», — напоминаю я себе.

Все беспокойство в животе — это бабочки в преддверии особенного дня моего брата, даже если это больше похоже на термитов, грызущих внутренности. Все еще кажется, что так, блядь, и есть. Я не могу представить, что еще может заставить меня лезть из кожи вон.

Моя мама спланировала обеденную зону ближе всего к кухне, чтобы еду можно было быстро приносить и убирать по мере необходимости.

— …В основном все сводится к тому, чтобы поместить все в духовку, а затем разложить по тарелкам. — из кухни доносится голос Элизы, и мне приходится зарываться пятками в газон, чтобы не тянуться к нему. Несмотря на то, что большая часть подготовки была закончена заранее, она, кажется, ничуть не меньше переживает из-за этого.

Я едва могу смотреть на эту еду. Неважно, что это, вероятно, достойно звезды Мишлен и вкусно пахнет, но от мысли съесть что-нибудь меня сейчас немного подташнивает.

В моем нутре таится какое-то ужасное предчувствие, предвкушение, которое никуда не исчезает.

Я совершаю ошибку, оборачиваясь, когда ветер доносит до меня ее запах. Выбившийся локон волос плывет по воздуху, маня меня подойти. Ветер стихает, локон ложится ей на плечо, и все, о чем я могу думать, это как прикоснуться к нему губами. Мне кажется, у меня текут слюнки при виде маленьких капелек пота, собравшихся у нее на шее под пучком.

Она выглядит, как абсолютное совершенство. Черная ткань доходит ей до воротника, а бретельки на плечах шириной всего в дюйм или около того, ничто для моих когтей. Она выглядит очень профессионально, и я просто хочу подойти и провести по ней руками.

Я чувствую, что могу измениться в любой момент, как будто даже после опасности прошлой ночи, утро так и не наступило.

Я активно открываю новые способы пускать на нее слюни, что едва могу даже осознать, и все это тяжелым грузом оседает у меня на нижней челюсти. Я всегда хочу поцеловать ее, но это желание глубже, как будто мне нужно вонзить зубы в ее кожу.

О.

О нет.

«Ты. Тупица». — проклинаю я себя. — «Ты полный дурак».

Конечно, это всегда была она. Она моя пара. Я просто не хотел этого видеть, потому что не хотел давать ей шанс снова причинить мне боль.

Это знание идеально вписывается в мое сердце, как какой-то извращенный поворот судьбы, за исключением одной детали. Одна дрочка сиськами под луной попала бы в книгу рекордов, если бы не я.

Она моя пара, и что, если я причиню ей боль?

В конечном счете, это не имеет значения. Нам плохо вместе, потому что в первый раз у нас ничего не получилось. Она объяснила мне все эти причины, по которым у нас ничего не вышло, даже если ни одна из них не кажется мне чем-то особенным, когда я смотрю, как она двигается, и чувствую, как непрошеное рычание пытается зародиться в моей груди.

Единственное, ради чего стоит ее отпустить, — это то, что изначально разделило нас: мы не можем наладить жизнь, которая была бы хороша для нас обоих. Моя природа снова причинила бы ей боль.

Я засовываю руки в карманы, наверное, в сотый раз за сегодняшний день. Держись подальше, держись от нее далеко-далеко. Каждый раз, когда я начинаю двигаться, я ловлю себя на том, что иду по направлению к кухне, и мне приходится целенаправленно идти куда-то еще.

На этот раз это на задний двор, ближе к лесу. Я так близок к тому, чтобы снова раствориться в нем.

Я впервые по-настоящему вижу, как все организовано. Лужайка перед домом выглядит, как картинка из журнала. Это маленькая свадьба, но это не значит, что она будет менее прекрасна, чем сказка, когда ее планирует наша мама. Около десяти маленьких круглых столиков расставлены по одной стороне лужайки, в комплекте с длинными белыми скатертями, цветочными украшениями в центре и сервировкой, и двумя разными изысканными бокалами для каждого гостя. Несколько дюжин причудливых деревянных складных стульев стоят вдоль ряда из цветочных лепестков, ведущего к одной из тех великолепных цветочных арок, окруженных полосами прозрачной ткани, которые развеваются на легком ветерке. На фоне гор и густых зеленых лесов это захватывает дух.

Наша мама всегда знает, как устроить вечеринку, надо отдать ей должное.

Было трудно не думать об Элизе и о том дне, когда мы тайно поженились. Мы вдвоем прыгаем с набережной Атлантик-Сити на песок и тут же теряем шлепанцы. Смотрим на океан, зная, что впереди у нас вечность, и чувствуя, что этого никогда не будет достаточно. На мгновение мы были единственными людьми в мире. И какими бы возбужденными и легкомысленными мы ни были, нам было также невероятно одиноко.

Здесь так много стульев.

— Если это хоть немного напоминает тебе свадьбу из экранизации «Сумерек», то да, это моих рук дело, — шепчет Лора, толкая меня локтем в руку, чтобы вывести из задумчивости.

Я немного встряхиваюсь и пытаюсь вернуться в настоящее. К сожалению для меня, я помню, что у меня были билеты в первый ряд на «Сумеречную одержимость» Лоры.

— Ну, типа того. Возможно, если бы это было на самом деле в лесу, а не рядом с ними.

— Да, Дианна не согласилась на это. Она думала, что там не будет пространства для всего, учитывая, как плотно стоят деревья.

— Я не представляла, что здесь будет так много людей, — говорит Элиза, вмешиваясь в наш разговор и почти заставляя меня выпрыгнуть из кожи.

— О, да. Я слышала, ты столкнулась с моей мамой, — Лора слегка морщится.

— Да. Она, э-э…

— Она хэйтер, я знаю. Но она еще и крестная мать Логана, так что ее не могли не пригласить, — бормочет Лора, закатывая глаза.

Скрывшись от театральных представлений моего кузена, Элиза на мгновение встречается со мной взглядом, и я отвожу глаза в ту же секунду, обожженный им. Я немедленно делаю десять шагов в другом направлении, делая вид, что изучаю карточки с местами на одном из столов.

— Это еще довольно мало. Скоро появится много членов семьи со стороны отца. Они немного странные и отстраненные. Хотя кузены все-таки классные, — говорит Эйден и собираясь игриво растрепать волосы Лоры, но останавливает себя примерно в двух дюймах от касания, увидев взгляд, которым она его одаривает.

— Не делай этого. Я потратила на прическу все утро, и так много лака для волос, что все остается именно там, где я хочу, — огрызается она, на мгновение становясь смертельно серьезной, ее глаза по-волчьи сверкают.

— Понял, понял, — тявкает Эйден, сбитый с толку ее тоном.

Лора переводит взгляд с меня на Элизу.

— Что с вами двумя не так?

— Ничего, — говорит она одновременно со мной.

Лора хмурится, вероятно, размышляя, хочет ли она попытать счастья с нами, но решает не делать этого при звуке подъезжающих машин. Элиза этого не слышит, но каждый волк в доме поднимает голову при малейшем звуке шин, хрустящих по гравию подъездной дорожки.

Ее губы твердо сжаты, но глаза полны извинения.

Она сожалеет? Даже несмотря на то, что это я поранил ее?

Она, должно быть, пришла к тому же выводу, что и я: мы не созданы друг для друга. Я не хочу, чтобы наши переплетенные жизни привели к такому выводу, и что в конечном итоге мы пойдем разными путями и никогда больше не увидимся. Кажется такой пустой тратой времени, что жизнь со всеми ее странностями нашла способ снова поставить нас на пути друг друга, когда мы выросли.

И все же она пытается привлечь мое внимание.

Это происходит, когда взгляд ее темно-карих глаз встречается с моим и пронзает меня насквозь.

Я отворачиваюсь и крадусь к дому, надеясь снова попасть внутрь и оказаться подальше от нее. Когда я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что она все еще на другой стороне лужайки с Лорой, у меня чуть не случается сердечный приступ от того, что она всего в паре шагов позади меня. Господи, эта женщина собирается убить меня.

— О боже, чувак. Твоя тетя Дженни! Я уверена, что теперь она меня ненавидит. Я сказала ей примерно три вещи, и все они были ошибкой.

Как это возможно чувствовать, что кто-то так любит тебя.

Я не могу ей ответить. Мое сердце бьется слишком часто.

Она хмурится и идет дальше.

— Мм. Итак, я знаю, что свадьба в пять, а прием заканчивается в восемь, полагаю, ты тоже будешь занят сегодня вечером. Но я хочу поговорить с тобой о прошлой ночи.

У меня перехватило горло.

— Шон, — повторяет она, хватая меня за руку, как будто я не расслышал ее с первого раза.

— Я уезжаю завтра первым делом, — говорю я, отмахиваясь от нее. — В любом случае, я только хотел попасть на свадьбу моего брата.

— Ты бросил меня в поле, с рукой, истекающей кровью, и спермой на сиськах, и ты даже не поговоришь со мной минуту? — сердито шепчет она, но мне и так все ясно, и двое членов стаи Кэррингтонов, которые смотрят на нас, выглядят обеспокоенными.

Я морщусь и ворчу в свое оправдание.

— Если мне не изменяет память, у меня была довольно веская причина, и она заключалась в том, чтобы не усугублять ситуацию.

— Я знаю, ты расстроен после того, что случилось. Но не мог бы ты, пожалуйста, не уходить, пока у нас не будет возможности поговорить? — тихо говорит она, прикусив нижнюю губу.

Я не хочу давать этого обещания. Уходить и так будет тяжело, но если мне придется попрощаться с ней — не знаю, смогу ли я.

Она толкает меня локтем руки, которую я поцарапал, рукав задирается ровно настолько, чтобы показать большой пластырь, которым она его заклеила.

— Да ладно, у меня все еще есть остальные девять пальцев. Давай попробуем присутствовать на дне твоего брата.

Я не могу по-настоящему смеяться, но дыхание у меня на секунду становится чуть менее стесненным.

Я пытаюсь уклониться и оглядываюсь по сторонам.

— Кстати, о присутствии, кто-нибудь проверил, не свисает ли простыня из окна Логана?

Элиза закатывает глаза, а затем ее рука оказывается на моей руке, и она тянет меня в сторону кухни. К сожалению, в данный момент там пусто.

— Если ты не собираешься поговорить со мной позже, мы просто сделаем это сейчас.

Она отпускает меня, как только заводит внутрь, а затем встает в дверях, чтобы преградить мне путь обратно.

Я пытаюсь пройти мимо нее, но от того, что приближаюсь к ней, я чувствую жар в затылке, поэтому просто прохожу в другой конец помещения.

— Тебе следует держаться от меня подальше. Я не могу быть рядом с тобой.

— О чем ты говоришь?

— Я… я причинил тебе боль. Я не могу изменить это.

Ее губы сжимаются в жесткую линию, когда она скрещивает руки на груди. Проходит пауза, прежде чем она говорит:

— Помнишь тот раз, когда я закрыла дверь квартиры, прищемив тебе руку? А через неделю у тебя посинел и отвалился ноготь?

Воспоминание об этом заставляет меня поморщиться.

— Я… что? Боже, мерзость.

— Да, так и было, поэтому я и запомнила это. Это незаметно травмировало меня..

— Это не одно и то же, Элиза. Мы не должны быть вместе, потому что… мы не должны, — заканчиваю я, немного не в восторге от собственной логики. Минуту назад у меня были веские причины.

— Я знаю, ты в это не веришь, — она пристально смотрит на меня, ее теплые карие глаза изучают мои. — Это то, что на самом деле в твоем сердце?

По мере того, как секунды проходят без ответа, уязвимость вопроса растягивается между нами.

Это. Я не могу с этим смириться. Не тогда, когда она знает правду обо мне и моей семье. С этим было намного легче справиться, когда проблема заключалась в каком-то глупом шаге с моей стороны, а не в неотъемлемой части меня самого.

Как будто всю мою жизнь мне не приходилось отталкивать худшее в себе, сопротивляться всем своим импульсам, а у нее хватает наглости относиться к ним с пониманием. Как она смеет любить меня так, как мне нужно, чтобы меня любили, когда я изо всех сил стараюсь держаться от нее подальше.

Я хочу, чтобы она знала, что кто-то выбрал бы ее первой, предпочел бы ее всему.

Даже если это не могу быть я.

Я вздыхаю и провожу рукой по лицу.

— Нет, черт возьми. Я бы сделал это снова, не задумываясь. Все это.

Слова выплескиваются наружу, признание, которое я сдерживал зубами, возможно, даже с тех пор, как она впервые появилась.

Я не знаю, это ли то, чего она ищет, но она удивленно моргает, ее поза расслабляется.

— Я… что?

— Столько раз, сколько бы ты мне позволила, я бы возвращался к тебе снова. Даже если бы это закончилось еще одним разводом.

Ее рот приоткрывается, но она ничего не говорит. Все мое существо жаждет захватить этот рот в отчаянном поцелуе.

— Я бы ничего не стал менять. Я бы снова пережил разбитое сердце от того, что ты ушла, если бы это означало провести какое-то время вместе. И мне все равно, делает ли это меня болваном или жалким, я такой ради тебя, — говорю я, и это странно освобождает — просто сказать ей. — Потерять тебя стоит того, чтобы ты вообще была рядом.

Но она должна это услышать, и, возможно, я был в долгу перед ней все это время. Может быть, я просто так боялся всех худших исходов, что держал эту последнюю уязвимую часть при себе.

Но случилось худшее, и я не защитил себя. И просто причинил ей боль.

— Ты стоила каждой минуты этого, несправедливой или нет, ужасного конца и всего остального. Я бы сделал это снова. Никаких изменений, никаких пометок. Я любил тебя тогда, люблю и сейчас. Останься. Оставь свою жизнь здесь. И если у нас ничего не получится, скажи мне уйти, и я уйду.

Глаза Элизы остекленели. Она выглядит так, будто хочет что-то сказать, как будто она на грани того, чтобы подобрать нужные слова, и я наклоняюсь, чтобы расслышать их.

Конечно, именно этот момент выбирает Логан, чтобы спуститься.

Я люблю свою семью, правда люблю.

Логан выглядит так, словно готов откусить кому-нибудь голову, возможно, в самом буквальном смысле, поскольку прерывает наш маленький момент. Придурок даже не полностью одет для свадьбы, а она через сколько, тридцать минут?

— Есть причина, по которой вы двое топчитесь здесь? — спрашивает он, как будто кухня в настоящее время является местом с интенсивным движением.

Элиза отходит в сторону, а он все равно закатывает глаза, как будто она двигалась недостаточно быстро. Ее брови хмурятся, когда она смотрит на него, он выглядит немного бледнее обычного, на лбу выступают капельки пота.

— Чувак, ты в порядке?

— Нет. Мне нужен пакет со льдом. Где весь гребаный лед на этой кухне? Разве минуту назад я не видел штук двенадцать пакетов со льдом? — на мой взгляд, он ведет себя как вспыльчивый подростк, захлопывающий крышки одного пустого холодильника за другим.

— Логан, господи, успокойся, — говорит Элиза, поднимая руки в умиротворяющем жесте.

Она делает шаг, чтобы помочь, но Логан уже на два шага опережает ее, переходя от пустого холодильника к морозильной камере.

— Не говори мне успокоиться! Когда в истории призыв человека к спокойствию действительно что-то дал? — он огрызается на нее в ответ, беспорядочно вынимая содержимое морозильной камеры и отбрасывая большую их часть в сторону.

— Эй! Не разговаривай с ней так, — говорю я с предупреждением в голосе, мои когти выдвигаются из кончиков пальцев.

Логан едва смотрит в мою сторону, роясь в морозилке в поисках, вероятно, пакета замороженного горошка или чего-то в этом роде.

— Все в порядке, у него просто стресс.

— Мне все равно, грумзилле⁸ вон там нужно сбавить тон.

Логан издает глухой, безрадостный смешок и выходит из кухни. Я слышу что-то похожее на удары мраморных шариков по полу, и еще больше ругани следом.

Он что, сразу проколол пакет с горошком?

Я бросаю взгляд на Элизу и машу ей рукой, чтобы она осталась, прежде чем последовать за прорванной плотиной ругани моего брата по пустым коридорам. Наряду с несколькими замороженными горошинами, разбросанными по полу, на стенах коридора, ведущего во внутренний дворик, появились большие царапины.

Я нахожу своего брата в конце тропы разрушения, он сидит на полу рядом со стеклянной дверью, методично разрывая когтями занавеску. Кажется, он изо всех сил пытается контролировать себя.

Его гнев лежит вокруг него в виде маленьких кусочков изорванной ткани и замороженного горошка. Он прижимает проколотый пакет к груди, содрогаясь, пытаясь не рычать и не трансформироваться. Длинные волосы распущены и падают на лицо, глаза полны дикого гнева.

— Это похоже на приступ паники, — бормочет он, даже не глядя на меня.

Я вижу, как больно сдерживаться.

А еще вижу, как пара гостей снаружи наблюдают за нами через стекло, и знаю, что он не хотел бы, чтобы кто-нибудь его видел.

— Эй, чувак. Все будет хорошо. Давай сделаем паузу. Ты возвращайся наверх, я выйду туда и извинюсь, скажу им, что ты плохо себя чувствуешь, — тихо говорю я ему, беря за руку и помогая встать.

— Ты хочешь сказать мне просто сделать то, что сделал ты, просто отказаться от всех моих обязанностей, моей верности, моей семьи, и ради чего? — Логан медленно рычит, его взгляд прожигает меня. — Посмотри, каким дерьмом все для тебя обернулось. Ты бросил всех нас ради человека, который бросил тебя в тот момент, когда стало слишком тяжело.

Его когти надавливают и отрывают несколько кусочков от рукава моего пиджака. Стиснув зубы, я отстраняюсь. Я теряю равновесие, когда он толкает меня всем телом.

Дверь распахивается, когда я внезапно соприкасаюсь с ней плечом, и мы вдвоем вываливаемся наружу, во внутренний дворик. Когда небо перестает вращаться, поднимается волна шепота. Все гости смотрят на нас, замерев.

Я спотыкаюсь, но устояв на ногах, изо всех сил держу его на расстоянии вытянутой руки, вцепившись в его плечо.

— Да, ты слишком громко говорил о своем маленьком секрете, — рычит он ядовитым тоном.

— Заткнись. Ты не понимаешь, о чем говоришь, — ворчу я, пытаясь удержать его. Я мельком замечаю Элизу позади нас, с широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Нет, это ты заткнись. Ты нарушил правила, ты не можешь просто… быть счастливым! Я остался здесь и собирал осколки после того, как ты ушел.

Оскалив зубы и издав низкий рык в горле, он отталкивает меня назад, заставляя отпустить его. Я отшатываюсь, и стол врезается мне в бок, за этим следует звон посуды и стекла, падающих на пол.

— Ты предпочел всех нас какой-то девушке, с которой только познакомился, — кипит Логан, бросая свирепый взгляд в сторону Элизы. — Тебе приходило в голову, как это чувствовалось, когда бросил всех нас? Имело ли это вообще значение?

Его гнев настолько необычен, что он как будто никого больше не замечает.

Металлический привкус крови проникает в мое сознание. Я обнаруживаю, что у меня кровоточит губа, потирая то место, куда он меня ударил. Клянусь, раньше у нас было правило не сжимать кулаки во время драки. Отстраненно и, возможно, немного нереалистично я надеюсь, что за это он отправится в ад.

Я отталкиваюсь от перевернутого стола за спиной, подо мной скапливается разбитая посуда.

— Нет, это ты отвали. Я потерял почти всех, кто говорил, что любит меня. На восемь лет. В одночасье. Не думай, что ты не должен заглаживать свою вину передо мной.

Он рычит, от этого звука его нос жутко морщится, и он начинает меняться, хотя еще едва опустились сумерки.

— Логан! Логан, пожалуйста, — говорит мама, ее глаза широко раскрыты и полны отчаянного беспокойства.

Я действительно думал, что наша мама будет по другую сторону баррикад. Несмотря на то, что все ее дети превосходят ее ростом, она никогда не выглядела такой маленькой или хрупкой, но сейчас ее выдает выражение лица, когда она нежно протягивает руку к Логану.

Момент проходит в его глазах, они задерживаются на ней, оценивая то спокойствие, с которым она тянется к нему.

Затем его взгляд переключается на меня, и в его темной интенсивности скрывается насмешка.

— Значит, Шон может нарушать все правила, и это просто прекрасно?

О, мы в заднице.

Логан делает выпад, и я, честно говоря, не вижу, на кого он направлен. Я просто двигаюсь к нему.

25

Элиза

Я бежала за ними в лесу до того, как они зашли действительно далеко. Ветки и шипы цепляются за мою одежду и кожу, я пробегаю мимо, как будто они ничего не значат.

Шон. Все еще. Любит. Меня.

И ему больно. И меня не волнует, что бы ни значило одичание, или что он более опасен при полной луне, чем был любой ночью до этого.

Все мои сомнения исчезли вместе с одной из туфель. Адреналин бурлит в венах, а сердце бешено колотится, и я даже не уверена, где они сейчас. Все, что я знаю, это то, что мне нужно быть рядом с ним.

Все это время нам обоим было просто больно от мысли, что другой может первым отступить, первым поддастся этому страху. Все это время я жаждала того, что значит быть любимой им, доверять ему и позволять ему держать мое сердце в руках, и он был в том же положении, нуждаясь в этом от меня.

Все это время я так боялась, что он причинит мне боль, что я никогда по-настоящему не впускала его. И он никогда по-настоящему не давал мне шанса полюбить его целиком. Теперь, когда часть, которую он боялся мне показать, бесчинствует в лесу, я не собираюсь доказывать правоту его сомнений.

Я тяжело дышу, когда добираюсь до вершины холма. Ладно, я правда не набрала достаточно выносливости для такого спринта в своих бессвязных походах. Когда моя вторая туфля падает и снова скатывается по склону, я знаю, что у меня не хватит духу вернуться и забрать ее. Приподнимая порванную юбку, я заставляю себя идти дальше, под ногами хрустят сосновые иголки и опавшие листья.

Теперь, задыхаясь, я начинаю сомневаться — не в своих убеждениях, а в том, что моя физическая форма может соответствовать способности оборотня бегать по пересеченной местности.

Я замедляюсь, когда нахожу на земле наполовину разорванные штаны. Я моргаю, глядя на них, задаваясь вопросом, достаточно ли один из них замедлился, чтобы снять штаны, прежде чем порвать.

«…Странно. ОК», — не собираюсь я задерживаться на этом, и решаю продолжать двигаться.

Я не узнаю эту часть леса, дальше, чем я когда-либо забредала раньше. Обычно можно легко выглянуть из-под крон на другие холмы, усеянные домами, и знать, что я недалеко от остальной части Мистик Фоллс. Но теперь все, что я могу видеть, когда добираюсь до участка, где ветви достаточно раздвигаются, чтобы видеть небо, — это яркую луну над головой.

Затем я слышу, как они щелкают зубами и рычат друг на друга. Я спешу дальше, следуя за шумом, и нахожу тропинку из мусора, сломанных веток и стволов деревьев с большими царапинами на них.

Громкое, злобное рычание разносится по лесу, отчего у меня на загривке встают дыбом волосы, за которым следует стон боли.

— ШОН! — я кричу в ответ, не зная, какой из звуков издавал он.

Я резко останавливаюсь, прижимаясь к дереву, когда вижу их.

На самом деле они не волки, но я могу понять, почему их было бы легко принять за таковых. Они стоят, как люди, сгорбленные своим звериным превращениям, выше и шире, резче.

Звери во всех смыслах этого слова.

И все же, несмотря на то, что они совершенно не похожи сами на себя, я все равно узнаю Шона среди них двоих. Я вижу его сейчас, даже с хвостом, ушами и шерстью.

Вижу проблески его черт, его телосложения в звериной форме.

Я знаю форму его рук, костяшки пальцев, которые выступают точно так же, даже с длинными выпущенными когтями. Форма его челюсти не так сильно отличается от морды, даже с клыками.

Шон оборачивается и первым смотрит на меня, лунный свет отражается в его прищуренных глазах.

Другой волк, Логан. Он обернулся, прежде чем напал на Шона на заднем дворе Хейзов.

В момент, когда Логан замечает меня, из него раздается рычание, в котором больше раздражения, чем чего-либо другого. Он движется ко мне, медленно и угрожающе, но останавливается, когда Шон бросается на него и опрокидывает на спину. Я ныряю в сторону, как могу, но очевидно, что этот подкат предназначался вовсе не для меня.

Шон стоит над Логаном, рыча и выпустив когти. Его младший брат поджимает ногу под себя, отталкиваясь по земле и уходя из досягаемости Шона.

Пожав плечами, которые кажутся слишком знакомыми, как и положено братьям, он убегает, поджав хвост.

И тут Шон переводит взгляд на меня.

Я думала, что знаю, что такое страх. Но это совсем не то знакомое чувство: непроизвольная дрожь, головокружительное замешательство, горячий румянец на коже, электрическая волна, проходящая сквозь меня с головы до ног. Боль между ног.

Страх кажется странно изысканным, когда я доверяю ему. Он, почти, как возбуждение.

Шон приближается ко мне медленно, плавно на всех четырех лапах, каким-то образом ловкий и подвижный при его больших, неуклюжих размерах.

Он останавливается примерно в десяти футах, опираясь на колено, чтобы встать. Его пристальный взгляд встречается с моим, когда он выпрямляется в полный рост, абсолютно возвышаясь надо мной.

Боже, я вся мокрая от этого.

Его ноздри раздуваются, и я знаю, что он знает. Я отступаю на шаг, мимолетный порыв сделать то, что должно быть подсказал мне страх. Ветка хрустит под моей ногой.

Вся его шерсть встает дыбом при этом звуке, поза напрягается. Мое сердце бешено колотится где-то в горле.

Теперь я знаю, что было не так во всех этих снах, что они действительно были снами. Он преследовал меня в них. Я уходила, надеясь, что он будет преследовать меня, надеясь, что он выберет меня. Чего я хотела, в чем, как я думала, нуждалась, так это чтобы он показал мне, что я достаточно важна для него.

Но хотеть, чтобы кто-то преследовал тебя, на самом деле не прося об этом, выглядит просто, как уходить. Конечно, он бы этого не сделал.

Вместо того, чтобы бежать, я позволяю себе упасть.

Его тело прижимается к моему, когда земля поднимается мне навстречу, куча листьев принимает на себя основной удар. Я чувствую упругие бугорки мшистой земли подо мной, когда мир перестает так сильно вращаться. Моя нога зажата между нами под неудобным углом, ступня прижимается к его ключице, когда он наваливается своим телом на меня. Несмотря на то, что моя нога разделяет нас, эта позиция раздвигает мои бедра.

Он останавливается, едва не прижимаясь своим телом к моему, низкое рычание сотрясает мой живот, когда его когти впиваются в землю по обе стороны от меня.

Возможно, кто-то с лучшим чувством самосохранения пришел бы в ужас. Кто-то вообще не оказался бы в подобной ситуации, но я нахожу нежность в том, как он проводит тупым краем своих клыков по уязвимому изгибу между моей шеей и плечом.

— Шон, — выдыхаю я, протягиваю руку, нащупываю пригоршню его густой шерсти и запускаю в нее пальцы. — Шшш, здесь только мы.

Его горячее дыхание обволакивает мою шею, и мир замедляется; и здесь, в темноте, нас только двое.

Я чувствую, как мое тело дрожит под ним, несмотря на мой осознанный выбор остаться, инстинктивное желание сбежать я сдерживаю. Но опасность пробуждает что-то во мне, что-то, что появлялось в моих снах последние несколько недель. Жаждущая боль между бедрами, настолько влажная, что даже я чувствую ее запах.

У меня действительно нет никакого плана, который нужно отрабатывать. Я даже не была уверена, узнает ли он меня сейчас. И, возможно, было безумием верить, что он может просто превратиться обратно в человека в тот момент, когда я снова обниму его, или в какую-то другую столь же безрассудную надежду.

Но я знаю, что Шон никогда не причинял мне боли намеренно. И это все еще он.

Он рычит почти неуловимо низко, и поначалу я не узнаю своего имени, вложенного в это.

— Ты… должна уйти, — говорит он, слова почти теряются в его хриплом голосе.

— Нет, — настаиваю я, мой голос срывается на одном слоге. Я сглатываю, обхватывая руками его лицо. — Я хочу быть рядом с тобой. Тебе больно.

— Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким, — умудряется выдавить он сквозь стиснутые зубы.

У меня разрывается сердце, когда я слышу, как он это говорит. Все, что я могу сделать, это тихо сказать:

— Я знаю.

Он более выразительно рычит, отчаянно пытаясь держаться на расстоянии вытянутой руки:

— Ты не можешь хотеть меня таким.

Правда, безмолвный разрушитель всех уз: страх. Это так легко распознать теперь, когда я оставила его позади.

— Что? — я выдыхаю. В груди все сжимается, я чуть не сажусь, возмущенная несправедливостью, что тот, кого я так сильно люблю, может искренне верить, что это делает его непривлекательным.

— Ты думал, что сможешь отпугнуть меня этим? Боже, Шон, я думала, ты изменял мне большую часть наших отношений.

Все его тело замирает, из него не вырывается даже вздоха. Горячие слезы подступают к моим глазам от того, что я так во многом ему призналась, чтобы показать ему, какой жалкой я была ради его любви когда-то давно.

— И как это разбило мне сердце, что я никогда не смогу быть достаточно хороша для того, кого я люблю так сильно, как тебя. И я все равно осталась и позволила этому подрывать мою самооценку, потому что я не хотела отпускать человека, которого, как я думала, знала и любила. Уйти от тебя было самым тяжелым решением в моей жизни.

Я чувствую, как слезинка срывается с моих ресниц и скатывается в волосы.

Я зарываюсь лицом в его шею и глубоко выдыхаю в его мех.

— Но остаться здесь, сейчас… Это будет проще всего. Это кажется более естественным, чем дышать. Я хочу того, что ты сказал раньше. Я хочу дать нам еще один шанс, на этот раз всему тебе.

Он слегка прижимается носом к моей щеке, и у меня вырывается вздох, растапливая печаль во мне. Сейчас она не имеет значения, не тогда, когда мы здесь, и я чувствую, что готова относиться к тому, кто мы есть, друг к другу, с большей мудростью.

И… ну… Трудно игнорировать его твердеющий член, когда он подпрыгивает в воздухе, подергиваясь над моей влажной, жаждущей киской. Я действительно сказала всего его.

Его волчий член длиннее и толще, чем я когда-либо видела его обычный член раньше, с прожилками и немного другой формой. Головка выглядит темно-розовой и массивной на ощупь, кожа ствола бархатистая.

Толстая белая капля предэякулята, поблескивающая в лунном свете, капает мне на ногу, и я всхлипываю, когда понимаю, что мы действительно собираемся заняться этим в лесу, прямо сейчас.

— О, эм, вообще-то, может быть, мне стоит снять это, прежде чем делать что-то еще, — пищу я и смотрю на Шона, понимая, что придется немало поваляться в грязи. Он обнюхивает мою шею, его когти скользят вверх по моим ногам, задевая колготки и цепляясь за подол платья.

Я начинаю возиться с раздражающей крошечной застежкой-молнией. Как только я расстегиваю ее, он понимает, что я делаю, и одним движением когтя разрезает оставшуюся юбку.

Ладно, мне придется наорать на него по этому поводу позже, прямо сейчас я слишком возбуждена, чтобы всерьез беспокоиться о рабочей одежде. Я стаскиваю остатки платья и позволяю своим ногам раздвинуться, почти хныча, когда он опускает голову между ними.

Он проводит языком по клитору, мое тело настроено даже на его дыхание, скользящее по коже. Я вскрикиваю, моя голова откидывается назад от прикосновения. Затем его волчья морда прижимается к моей киске, горячий, мягкий язык ласкает клитор, погружаясь глубоко во влагалище.

Он жадно лижет, без предварительных нежных поцелуев. Каждое движение его обжигающего языка по моим складочкам издает самые непристойные влажные звуки. Я борюсь с желанием прижать бедрами его рот для большего.

Клитор слишком быстро перевозбуждается от его нетерпеливого внимания, и мне приходится оттолкнуть его. Как только я поднимаю его морду вверх, он лижет мои сиськи, находя какой-то другой способ доставить мне удовольствие.

— Ш-Шон, — дрожа выдыхаю я. Мне нужна близость его тела, прижатого к моему, чтобы просто чувствовать себя полностью в его объятиях. — Ты так сильно нужен мне.

Он издает звук, голодный и собственнический, но сдерживается.

— Элиза, я хочу тебя, всю тебя. В этом я не изменился, — говорит он, как будто это предупреждение, но от этих слов мои щеки только краснеют, а тело наполняется новым теплом.

Даже лежа голой на земле в лесу. Я отвожу взгляд в сторону и внезапно не знаю, что делать со своими руками. Все наши старые проблемы не кажутся такими уж большими. Может быть, мы сможем избавиться от десятилетнего чувства, что меня было недостаточно, просто небольшим количеством собственничества.

Вместо того, чтобы просто позволить смущению взять верх, я наслаждаюсь тем, насколько счастливыми делают меня его слова, и выдыхаю:

— Тогда возьми меня, я твоя.

— Ты не понимаешь. Я хочу тебя эгоистично, жадно, я хочу отметить тебя, как свою, — рычит он, проводя зубами по мягкой, уязвимой плоти моей груди. Закругленный край одного из клыков задевает затвердевший сосок, дразня меня.

— Думаю, я это понимаю. Я готова, Шон.

— Ты понимаешь, что будешь моей парой? — рычит он и сжимает зубы достаточно сильно, чтобы прикусить не разрывая кожу, демонстрируя, что он имеет в виду, когда говорит «моя пара». Пометить меня. Укусом.

И мои бедра действительно подергиваются при этой мысли, и я стараюсь не застонать вслух в ответ.

Сказать «да», похоже, не значит донести смысл, поэтому я просто переворачиваюсь на живот, опираясь на руки и колени.

Лицом вниз, задницей вверх.

В ответ низкий рокот в его груди становится ниже, почти рычанием. Легкий ветерок касается влажности моей обнаженной киски, заставляя меня дрожать в предвкушении.

Я издаю шипение, когда головка его члена прижимается к моему входу, ощущая заметную разницу между гораздо более горячим кончиком члена и моими половыми губами. Он проталкивает головку сквозь мои складки, прижимаясь бедрами ко мне, и я вытягиваю руки перед собой, готовясь к тому, что он, надеюсь, вот-вот сломает мне спину.

Наконец, он входит в меня, почти сразу растягивая влагалище до предела. Я стону от удовольствия, и он делает несколько медленных, пробных толчков, смачивая свой член во мне.

— Пометь меня, сделай своей парой, — задыхаюсь я, умоляя почти бессвязно. Я не боюсь, что это причинит боль.

Я хочу сделать это. Я жажду каждого ощущения, вместе со всем остальным, что я чувствую.

Он подхватывает меня своими когтистыми руками под колени и отрывает от земли, поднимая вверх. Смена положения раздвигает мои ноги шире, прижимая спиной к его груди. Я никогда не чувствовала себя настолько беспомощной, если это вообще возможно. Он просто такой сильный. Я понятия не имела, как сильно он сдерживал себя со мной. Это захватывающе — чувствовать его так полно. Я знаю, что в этот момент я никогда не смогу пожалеть о нем.

— Ах! — я задыхаюсь, почти вою от удовольствия, чувствую себя развратно и порнографично, и мне нужно больше.

Его руки обвиваются под моими ногами, пухлые бедра сжимаются вокруг его твердых бицепсов, и он резко покачивает бедрами, заставляя меня подпрыгивать в воздухе. Я совершенно открыта, но это очень хорошая точка обзора, чтобы любоваться его руками, какими напряженными и объемными они стали от того, что он держит меня. Каждый раз, когда он входит в меня, я на мгновение представляю, как яростно колышутся мои сиськи, когда столкновение его тела с моим перемещает мир, вызывает головокружение и выбивает весь воздух из моего тела.

Каждый толчок кажется менее осторожным, чем предыдущий, каждый — более безумным. Как только я начинаю сомневаться, смогу ли выдержать это совершенно другой уровень выносливости, я замечаю, как у него перехватывает дыхание.

Оно вырывается горловым стоном, который Шон всегда издает за мгновение до того, как кончить. Я чувствую, как начинает набухать его узел. Это замедляет его движения, затрудняя толчки каждый раз, когда его растущий узел соприкасается с моим влагалищем, продвигаясь немного дальше, каждый раз прерывая полный размах движения, оставляя его незавершенным.

Я чувствую, как он становится горячее внутри меня, добавляя гладкости каждому движению.

Он падает спиной на покрытый листьями лесную подстилку, его руки смыкаются вокруг меня. Мир дико раскачивается, сила тяжести полностью прижимает меня к его узлу, по сути, насаживая.

Его волчий член и узел на всю длину погружаются глубоко в меня, и у меня почти перехватывает дыхание. Я даже не чувствую приземления, только толчок где-то у шейки матки.

Движение его бедер быстро останавливается, когда член оказывается запертым внутри меня, остается всего дюйм или около того для трения. Мое тело прижато к Шону, все, что я могу делать, это тяжело дышать и хныкать, когда он проводит когтистой рукой по моим складочкам, находя подушечкой пальца чувствительный клитор.

Мой таз все еще онемел от столкновения с его узлом, который едва поместился внутри, когда он в последний раз врезался в меня, но дополнительное прикосновение поднимает меня до тех ощущений, которые я едва могу выдержать. Это что-то быстрое и громоздкое, удовольствие настолько сильное, что я не могу сдерживать его. Я издаю самый непристойный стон, выгибаясь ему навстречу. Меня меньше всего волнует, как это звучит и есть ли вообще кто-нибудь, кто может услышать меня в лесу.

Голос срывается на визг, пока я не начинаю задыхаться между стонами удовольствия. Мои внутренние стенки начинают бесконтрольно сжиматься в момент кульминации. Она расцветает во мне, теплый, мягкий жар, который расслабляет каждую клеточку тела, на которую распространяется.

Я снова прижимаюсь к нему бедрами, отчаянно пытаясь использовать то небольшое трение, что у меня есть, и пережить свой оргазм. Каждый прерывистый рывок заканчивается подергиванием и вспышкой, толчки моего оргазма сжимают его узел. Он издает стон, почти человеческий, его волчий член дергается и снова извергается.

Я хнычу, совершенно не в силах больше терпеть.

Я не помню, когда Шон укусил меня, когда вонзил зубы в мясистую часть моего предплечья. Должно быть, это произошло, когда я потерялась в муках удовольствия. Я просто замечаю, что наконец-то могу почувствовать жжение, когда все остальные ощущения ослабевают, его зубы выскальзывают из моей руки.

У меня так кружится голова и, возможно, я даже в бреду от оргазма, и толком не знаю, как долго он меня кусал. Я чувствую огромное количество спермы во мне, просачивающейся через почти несуществующее пространство между его узлом и моей покрасневшей, подергивающейся пиздой.

— Мы могли бы заниматься этим восемь лет, — бормочу я, и в его дыхании слышится тень смеха.

Мы долго лежим, просто дыша, узел прижимает меня к нему. Честно говоря, после всего этого я не уверена, что смогла бы пошевелиться, если бы захотела, даже перевернуться. Я чувствую, что мне нужно остыть и, возможно, немного Адвила⁹.

Жемчужно-белая жидкость вытекает из меня в следующий раз, когда Шон двигается, чтобы прижать к себе, его узел, наконец, начинает спадать. Он не делает никаких движений, чтобы отстраниться, и, честно говоря, возможно, заснул. Я не сильно отстаю в этом, поэтому решаю просто устроиться поудобнее, положив голову ему на грудь, чувствуя себя в безопасности в его объятиях.

Шон все еще любит меня, и это кайф, честно.

Это как найти свою любимую толстовку, которая была потеряна очень, очень давно, как стоять в великолепном солнечном луче, как мистическое туманное воспоминание о том, как ты лежал в траве, прежде чем узнал, что там так много насекомых. Уютно. Кое-что, чего мне не хватало.

Это не то же самое, что в первый раз, когда мы поженились. Это не обещание хранить верность вечно, держаться так крепко, чтобы не оставалось места для здоровых сомнений. Это обязательство расти вместе. Все по-другому, потому что мы другие. Мы знаем, что у нас есть недостатки, и это позволяет нам работать с этими недостатками.

Хорошо, давай попробуем еще раз; посмотрим, к чему это приведет. Что бы ни случилось, это будет стоить каждого мгновения.

26

Шон

Учитывая, как начался вчерашний день, все идет действительно хорошо.

Несмотря на предыдущие решения против этого, сейчас я за то, чтобы просыпаться в лесу голым, пока Элиза тоже там, а ее тело прижато к моему.

Она все еще крепко спит, когда меня будят звуки птиц. Ее голова покоится на моей руке, из ее волос торчит какой-то странный лист или сосновая иголка.

Элиза, здесь. Я все еще не могу в это поверить.

Я провожу когтями длинными, нежными движениями вверх и вниз по задней поверхности ее бедер. Она ерзает в моих объятиях, переворачиваясь, чтобы дать мне лучший доступ.

Каждые несколько поглаживаний или около того я останавливаюсь, чтобы проследить за изгибом ее задницы, нежно сжимая ее восхитительными пригоршнями. Беззастенчиво, эта часть только для меня, даже если она улыбается и издает довольный звук, продолжая дремать, идеально прижавшись ко мне.

Существует мало удовольствий более захватывающих, чем наблюдать, как задница твоей пары качается, трясясь, как желе при лёгком землетрясении. Это завораживает. И до сих пор не могу понять, почему такое зрелище никогда не надоедает.

Мы уснули до того, как мой узел ослабел настолько, чтобы мы могли разъединиться. Видимо, это случилось где-то посреди ночи. Наверное, так даже лучше, учитывая, что сейчас мой утренний стояк прижат к её животу.

Она, наконец, переворачивается, проводя поцелуем от моей груди к подбородку.

— О, твое дыхание ужасно пахнет, — бормочет она, корча гримасу. Тянется за одеялом, которого нет, а затем еще немного приподнимается, хмурясь, и сонно моргает, разглядывая лес вокруг нас.

Трудно не бояться, что все на самом деле не так хорошо, как кажется, что все это не может быть настолько идеальным и правильным. Хотя я сдерживаю порыв к панике.

— Так… это не слишком много? — спрашиваю я, приподнимаясь на локте.

— Нет, вовсе нет. Знаешь, на самом деле волос на теле не намного больше, чем обычно у тебя, — она зевает в ладонь, прежде чем протереть заспанные глаза.

— Я, эм. Да. Меня больше волновала часть с зубами и когтями, — бормочу я. Пластырь, покрывающего ее плечо, и засохшая кровь от моего укуса на ее руке — следы травм, которые я нанес ей за последние пару дней.

Элиза вытаскивает листья из волос, когда поворачивается и ловит мой взгляд своими великолепными глазами лани.

— Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем я смогу похвастаться этим? — спрашивает она и опускает взгляд на отметину от укуса, вытягивая руку, чтобы получше ею полюбоваться.

Я даже не осознавал, что затаил дыхание, но я улыбаюсь со вздохом облегчения. И затем мой мозг спотыкается об образ того, как она на самом деле это делает, и мои щеки и затылок краснеют.

Я отвожу взгляд и провожу рукой по волосам, не в силах придумать ничего похожего на связное предложение.

— О. Эм, да, я, эм…

— О, ты такой милый, когда смущаешься, — хихикает она, переступая через меня одной ногой и седлая мои бедра, ее мягкие ляжки заставляют член подергиваться под ней.

Никто не может возбудить меня так, как она, и я счастлив просто раствориться в этом чувстве. Такое удовольствие быть околдованным ею.

Я переплетаю ее пальцы со своими. Я скучал по возможности прикасаться к ней вот так.

— И ты уверена, что могла бы принять эту часть меня? Это уже не так легко избежать, как я думал раньше.

— Я бы не хотела этого избегать, — говорит она, выражение ее лица такое мягкое и милое, что я не могу удержаться и протягиваю руку, чтобы коснуться ее лица. Она прижимается щекой к моей ладони и задумчиво прикусывает губу. — Но, может быть, в следующий раз мы могли бы, например, притащить сюда футон?

В следующий раз. Это пробуждает во мне что-то настолько оптимистичное, на этот раз без болезненного предчувствия надежды. Просто уверенность.

Мне нравится эта идея. Может, мы даже сможем построить небольшой навес на открытом воздухе, чтобы сделать это место сухим, но при этом доступным для волка без противопоставленных больших пальцев.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким полноценным. С души свалился груз, с которым я жил так долго, что забыл о его существовании.

Я предвижу, что в будущем буду с некоторой регулярностью просыпаться голым в лесу. В нашем будущем, напоминаю я себе, и не могу удержаться от ухмылки, не обращенной к чему-то конкретному.

Через ещё полчаса или около того, наслаждаясь сонным утренними объятиями, нарушив пару законов о непристойном поведении на публике, мы решаем, что пора двигаться, прежде чем умрем от переохлаждения. След из одежды, которую мы находим разбросанной по лесу, помогают, но все равно немного прохладно.

Мы даже находим обе ее туфли.

— Тебе действительно не нужно было рвать мое платье, — говорит Элиза, хмурясь из-за того, что ее юбка больше не прикрывает все полностью. Упс.

Она морщит нос, поднимая платье и стряхивая с него немного грязи, ткань трепещет там, где я ее порвал.

Немного сосновых иголок и другого мусора прилипли к ней после сна на земле, слегка впившись в кожу — отличный предлог продолжать прикасаться к ней. Я не мог остановиться. Это утро похоже на сон. Я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Может быть, мы могли бы просто жить здесь, в лесу, — предлагаю я, поддразнивая, но, честно говоря, я готов поддержать эту идею, если она согласна. Это точно лучше, чем идти и рассказывать семье, что случилось.

— Я так голодна, что даже не могу слушать шутки.

— Знаешь, твой дом не так уж далеко.

Мы могли бы пойти туда, и я мог бы приготовить ей завтрак, и в нашем мире остались бы только мы вдвоем.

— Мой коттедж примерно в семи милях от дома Хейзов. Мы не зашли так далеко в лес, и я не собираюсь идти семь миль пешком до завтрака.

— Семь миль, если ехать по дороге, — указываю я, но не настаиваю дальше. — Да, нам, вероятно, придется вернуться на место преступления. Хотя бы для того, чтобы принять душ и сменить одежду. Остальные, вероятно, тоже хотят знать, что у нас все в порядке.

— И извиниться перед Логаном за то, что испортили его свадьбу.

— Да, даже если он и начал все это.

Она морщится, стряхивая еще несколько сосновых иголок со своих ног.

— Мы можем опустить ту часть, где мы трахались в лесу?

— Если мы собираемся сказать им, что ты моя пара, что ты знаешь о нас… Я думаю, это подразумевается. Или просто неизбежно.

Некоторые истины странные и неудобные. Это просто еще один пластырь, который мы должны сорвать.

Теперь, когда я оглядываюсь на всё с большей ясностью, это совсем не тот способ, каким я представлял, что приведу Элизу домой к своей семье. Представлю её, как свою пару. Уверенно осознавая, что именно она для меня.

Может, мне нужно было именно это почувствовать в своём сердце, чтобы найти решимость сказать им раньше. Или, может, мне нужно было обрести уверенность в том, что она — моя пара, чтобы понять, что она была ею всё это время. Не знаю. Нет способа точно узнать, что вселенная решает, что кто-то — твой человек. Но я знаю одно: я хочу, чтобы она была именно такой для меня. И для меня этого достаточно, чтобы не сомневаться.

На этот раз все будет по-другому, потому что моя мама пытается измениться.

— Мы собираемся включить тот факт, что мы уже были женаты раньше?

Я не могу сдержать гримасу, которую вызывает этот вопрос. Элиза корчит похожую гримасу, наблюдая за мной. Я пожимаю плечами и уклоняюсь:

— Может быть, нет? Возможно, в этом нет особой необходимости.

Она закатывает глаза и игриво пожимает плечами.

— То есть, мы не извлекаем никакого урока из этого?

— Да ну, ни за что. Мне не нужны эти притчи или что-то в этом роде.

— О, хорошо. Тогда, может быть, мы даже не будем утруждать себя объяснениями. Мы просто заедем принять душ и переодеться, — она фыркает. Боже, мне нравится, как она это делает. Это мгновенно заставляет меня улыбнуться.

— И… после того, как мы примем душ, и все такое. Чем ты хочешь заняться?

— Тогда я приглашу тебя в коттедж. Ты можешь помочь мне распаковать кое-что из вещей, которые я начала собирать.

Я даже не пытаюсь сдерживать широкую улыбку. Это то, чего стоит ждать с нетерпением. Неважно, как все пройдет с моей семьей, это то, чего я хотел, и оно того стоит.

Она держит меня за руку, пока мы идем обратно к дому, в другой руке у меня ее туфли.

— Я должен вернуться в Бостон, полить цветы и все такое, — я вздыхаю, уже страшась этого.

— У тебя есть цветы?

— У моего соседа есть цветы. Я не знаю, когда они стали моей обязанностью.

Я проглатываю шутку о том, что готов просто бросить их и остаться здесь навсегда. Я хочу быть внимательным к тому, как мы движемся вперёд, обдуманно подходить к тому, как мы оба занимаем пространство, и создавать место друг для друга в наших жизнях. Хотя мне бы хотелось прыгнуть в неизведанное с ней, я не хочу разрушить то, что она построила для себя.

— Так что я думаю, мы можем подойти к этому постепенно. Я сниму квартиру здесь, так что ты сможешь приглашать меня в гости или выгонять, когда захочешь. Вероятно, потребуется несколько недель, чтобы привести все в порядок.

— Мне нравится этот план.

— Круто. Очень круто.

— Мы делаем это, думая немного больше, чем в первый раз, верно?

— Мм. Незначительно. Но я снова и снова с нетерпением жду этого.

Она сжимает мою руку немного крепче, когда в поле зрения появляется дом и деревья расступаются, выпуская нас из леса.

На территории дома Хейзов словно бродят призраки вчерашней катастрофы, это тяжелая и настойчивая атмосфера витает в воздухе, как запах чего-то горелого.

Все, что мы приготовили к свадьбе, лежит в руинах. Некоторые стулья для гостей и столы перевернуты, повсюду разорванные белые бантики и помятые букетики цветов. Танцпол, установленный во внутреннем дворике, усеян пучками травы и грязи. Большая цветочная арка в конце прохода лежит на земле.

У меня была своя доля «путей позора», когда я покидал квартиру девушки на утро и пробирался домой во вчерашней одежде под поддразнивания старых соседей по комнате. На самом деле я никогда раньше не испытывал такого смущения по этому поводу, но опять же, у меня никогда не было целой толпы зрителей.

Насколько я могу судить, все члены стаи Кэррингтонов ушли. Только моя семья.

Некоторые члены семьи, которых я не видел десять или больше лет, все еще здесь, пытаются помочь маме навести порядок на заднем дворе. Конечно, мама слишком вежливая хозяйка, чтобы попросить их уехать после того, как все обернулось катастрофой.

Что ж, прекрасно. Они все бросают свои дела и поднимают глаза, когда мы с Элизой вместе выходим из леса. Я пытаюсь улыбнуться и неловко машу рукой.

Наверное, не стоит пытаться скрыть то, что только что произошло. Очевидно, что мы оба оказались в неловкой ситуации.

Где-то на обратном пути я нашел пиджак от своего костюма, но у меня все еще нет рубашки, части штанов и обоих ботинок. Я несу грязные туфли Элизы, и пока она стягивает поврежденную часть своей юбки, ее колготки так разорваны, что одна сторона превратилась в свободный носок на лодыжке.

Все здесь оборотни, и, я должен предположить, обладают таким же или большим объемом знаний о том, что значит быть спаренным, но, возможно, им не обязательно знать, что я сорвал с ее тела нижнее белье или что я пожертвовал свою рубашку на то, чтобы убрать беспорядок, который я в ней устроил.

Я пытаюсь подавить желание проверить, не все ли так плохо, когда Лора замечает нас и подбегает ближе. Позади нее через лужайку к нам движутся еще несколько членов семьи, включая маму и Эйдена.

— Срань господня, я не могу поверить, что вы вернулись, и с вами все в порядке? Логан ушел. Я не знаю, как теперь может продолжаться свадьба… — Лора резко останавливается прямо перед нами, обрывая себя громким вздохом.

Может быть, нам даже не нужно было так много думать о том, как все рассказать. Может быть, полумесяца засохшей крови на руке Элизы достаточно.

— Шон… — говорит моя мама с предупреждением в голосе. Ее глаза расширяются, когда она получше рассматривает мою пару. — О боже, Элиза.

— На самом деле все не так уж плохо, — Элиза пожимает плечами, пытаясь сделать вид, что всё в порядке, но всё равно слегка морщится при движении. Ее взгляд скользит к моим родственникам, смотрящим с заднего дворика, и румянец заливает ее щеки. Она постепенно перемещается за мою спину.

Лора — настоящее спасение, и она быстро подбирает белую скатерть с пола, чтобы накинуть ее на Элизу, как шаль или, возможно, как одеяло.

— Что случилось?

Взгляды возвращаются ко мне, и я отвожу глаза, проводя рукой по волосам.

Я даже не знаю, с чего начать. Может, с того, что всё в порядке, она знает, что мы все оборотни. Очевидно, мы уже далеко прошли этот этап, но я не уверен, насколько нужно вернуться назад, чтобы все были в курсе происходящего.

— О… Эм. Точно. Привет, мам, ты уже знакома с Элизой. Забавная история, она еще и моя бывшая жена.

Эти слова вырывают Элизу из ее смущенных раздумий, и ее инстинктивной реакцией является тычок меня локтем в бок.

— Эй! Почему ты начинаешь с этого?

— Ну, все это плохо, — бормочу я, пожимая плечами и потирая это место.

От лица мамы отходит вся кровь. Честно говоря, я немного беспокоюсь, что она упадет в обморок или что-то в этом роде. Глаза быстро перебегают между нами, она просто повторяет слова:

— Бывшая жена?

Я очень стараюсь не смотреть на родственников на террасе.

— Мы развелись около восьми лет назад. Нам всем нужно многое обсудить, — слабо объясняю я. Пытаюсь улыбнуться, чтобы, возможно, поднять себе настроение, но, скорее всего, получается тревожная гримаса.

— О, ты не застала эту часть. Итак, сначала Шон такой говорит Элизе: «Верни меня в игру, тренер», — говорит Эйден маме, пересказывая всё, пожалуй, самым бесполезным способом из возможных.

Вчерашний вечер на данный момент для меня немного туманен, но, клянусь, я ни в коем случае не называл свою бывшую жену — тренером. Конечно, большинство деталей размыто из-за ебли в полнолуние, но не настолько.

— Ты действительно использовал фразу «верни меня в игру»? — немедленно спрашивает Лора, делая такое лицо, как будто она едва сдерживается, чтобы не пошутить, слишком грязно, чтобы говорить при моей матери.

— Очевидно, потому что на меня это подействовало, — сухо отвечает Элиза, прежде чем я успеваю сказать Лоре, чтобы она прекратила. Она бросает на меня взгляд, который совершенно не скрывает, насколько она счастлива, и все остальное в мире тает.

— Знаешь что, можешь приукрашивать, как тебе нравится, я собираюсь найти своей паре сменную одежду и горячий душ, — говорю я и, пользуясь возможностью, тащу Элизу прочь.

Мы проходим, наверное, еще футов десять, прежде чем моя мама повторяет:

— Паре?

Я вздрагиваю и останавливаюсь на лестнице, ведущей на террасу, оглядываясь через плечо.

— Насколько сильно тебе нужны мои объяснения?

— О, так вот почему ты спросил о… фу, — Эйден морщится.

Дианна прижала одну руку к груди, а другой обхватила голову, осмысливая все произошедшее. Или пытается это сделать, но просто застревает где-то по пути.

— Я люблю вас обоих, — наконец говорит она, прежде чем покачать головой и махнуть руками между нами. — Но какого хрена?

Эйден выглядит так, словно никогда раньше не слышал, чтобы мама ругалась, а я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я был этому свидетелем.

— Мама…

— Мне нужна минутка, но сначала мне нужно решить, что делать со всем этим беспорядком, — говорит она, указывая на лужайку и выглядя смирившейся с этим. Вероятно, ей легче решать те проблемы, которые в ее силах.

Она стоит неподвижно, какое-то время оглядывая все разрушения, прежде чем сделать шаг вперед и обнять нас с Элизой.

— Вы оба наказаны.

— Да, я так и понял.

— Давай прервемся на минутку и присядем, выпьем по бокалу вина, — мягко предлагает Лора, беря мою маму под руку, хотя сейчас, наверное, в лучшем случае десять утра.

— Да, мы с Эйденом позаботимся об остальных членах семьи, — добавляю я, потому что знаю, что это, вероятно, то, о чем она сейчас больше всего беспокоится.

— Эйден и я, — поправляет меня мама по чистой механической памяти, когда отстраняется, похоже, она даже не замечает, что говорит.

— Нет, я сказал «я», а не «ты», — я закатываю глаза. Элиза фыркает, и, когда я ловлю ее взгляд, она расплывается в широкой улыбке. Боже, я никогда никого так сильно не любил. Я никогда не хочу отпускать ее.

Элиза кладет руку маме на плечо.

— Все в порядке. Мы справимся.

Она смотрит на Элизу, и, несмотря на весь шок, все еще остающийся на ее лице, в нем есть немного теплоты.

— Спасибо тебе, дорогая.

Лора тянет мою маму за руку и ведет ее обратно в дом. Как только они оказываются вне пределов слышимости, Эйден бочком подходит к нам и говорит вполголоса:

— Логан еще не вернулся.

Я морщусь. Я не помню всего, что происходило во время нашей драки, но не думаю, что кто-то из нас понес какой-то серьезный урон. Это было просто немного грубее, чем наши обычные схватки.

Я пожимаю плечами, искренне радуясь, что его сейчас нет рядом.

— С ним все будет в порядке. Просто сначала ему нужно немного зализать раны.

Я оборачиваюсь и вижу, что Элиза с любопытством разглядывает террасу, полную дальних родственников.

— Это вся твоя семья?

— Да, в значительной степени.

Ее пристальный взгляд остается прикованным к ним, пока она переминается с ноги на ногу, рассматривая перевернутые стулья, цветочную арку, которую, вероятно, можно было бы снова поставить вертикально.

— Я имею в виду, что в первый раз мы сбежали и поженились по безумному порыву. И, ну, это не Атлантик-Сити, но…

Я наблюдаю, как взгляд Элизы скользит по лужайке. Я почти уверен, что никак не улавливаю, к чему она клонит. Тем не менее, эндорфины от прошлой ночи придают мне неоправданную уверенность, чтобы поймать ее взгляд и спросить:

— Ты собираешься предложить забыть про то, чтобы двигаться медленно?

Элиза закатывает глаза, но улыбается.

— Ну, мы уже здесь. Мы всегда можем просто снова развестись, верно?

Совершенная сумасшедшая женщина. Я люблю ее. Я сказал, что сделаю это снова, и я серьезно. Женитьба на ней снова будет таким приключением, и я не могу его дождаться.

— Можешь попробовать, — дразню я, подходя ближе и обхватывая её лицо руками. Смахиваю пятнышко грязи с её щеки и наклоняюсь для поцелуя, больше похожего на улыбку, прижатую к её лицу, чем на что-то ещё. На мгновение отстраняюсь. — Но ты все равно будешь моей парой, верно?

Она накрывает мою руку своей.

— Ты так легко от меня не избавишься.

— Очевидно. В первый раз это едва сработало.

27

Элиза

Признаю, что на своей второй свадьбе я напилась гораздо сильнее, чем на первой. Вечер проходит, как в тумане.

— Э-э, привет, ребята, — сказал Шон, собирая оставшихся гостей — свою большую семью. — Итак, эм, многое произошло за последний день или около того. Я знаю, что некоторых из вас пригласили на свадьбу моего младшего брата, но в данный момент он немного нездоров. Думаю, нам придется перенести это мероприятие. Но… Мы все равно собираемся устроить вечеринку. Здесь много еды, пожалуйста, наслаждайтесь.

Лора сказала, что Кэррингтоны, конечно, расстроены. Очевидно, Дианна пыталась сгладить ситуацию, как могла, но Логану придется все уладить, когда он вернется. Побеспокоимся об этом в другой раз.

Мы прибрались, и Лора разогрела духовки для еды, которая вчера так и не была приготовлена. Кажется, из-за того, что повар убежала в лес, оставив пару официантов, которых я наняла на день, барахтаться изо всех сил и раздавать закуски. Мне придется отправить им извинения по электронной почте, но это немного подождет.

Мои клятвы могли бы состоять в том, чтобы шевелить бровями и говорить, весело смеясь:

— Второй раунд, детка!

Стоит того, чтобы увидеть провалившиеся попытки Шона не рассмеяться.

Не все его родственники остались, более того, пожилая дама, которая ранее одарила меня неприязненным взглядом, весьма ясно дала понять, что уходит. Те, кто остались в доме, до сих пор изрядно навеселе. Эйден упомянул кое-что о свадьбах и похоронах оборотней: чтобы усмирить внутренних волков, употребление аконита должно быть чем-то действительно исключительным.

Дианна слегка навеселе от вина, но, возможно, это даже к лучшему, потому что она несколько раз обняла меня и заявила, что я её любимая невестка. Честно говоря, это просто круто, даже если я у неё единственная.

Я думаю, что сейчас они с Шоном, возможно, даже в несколько лучших отношениях, потому что сразу после этого она щелкнула его по лбу и сказала только:

— Внуки.

— Учитывая, что мама не пилит меня из-за всей этой истории с бывшей женой, — Шон пожимает плечами, потирая лоб, — это уже прогресс. А насчёт внуков можешь не переживать, нам не нужно… Я попрошу её не…

— Все в порядке, правда, Шон.

Даже если между некоторыми из нас остается напряженность, я счастливее, чем когда-либо за столь долгое время. У меня семья с Шоном, Дианной, Лорой, Эйденом и Логаном тоже, когда он вернется. У меня никогда не было такой большой семьи и ощущения, что я нахожусь в её центре.

Лора также сильно напилась со мной вина, и извиняется за то, что увлеклась в баре во время мальчишника, который сейчас кажется таким далеким, и на одном дыхании снова хихикает над мистической дрочкой сиськами. Нам это будут припоминать вечно.

Я ищу Аву, но, очевидно, подруга Лоры в итоге ушла раньше: похоже, Логан сказал что-то, что вывело ее из себя. Честно говоря, я не удивлена, учитывая то, как они вчера разговаривали.

Единственное, что кажется неправильным этим вечером, — это отсутствие Логана. Шон сказал, что для него будет лучше получить немного свободы после той драки. Их беспокоила не только бурная энергия полнолуния — очевидно, были какие-то глубокие, давние проблемы, которые им нужно было обсудить.

Но у них будет время разобраться во всем, теперь, когда Шон собирается остаться в Мистик Фоллс. Я действительно рада, что у него будет время.

Шон обнимает меня за плечи, притягивая к себе. Он утыкается носом в изгиб моей шеи и целует его, и это заставляет меня чувствовать себя целой.

— Наверное, нам стоит поскорее покончить с этим, — шепчет он мне в кожу.

— Сегодня вечером все будет не так, как вчера, верно? — спрашиваю я, и, поскольку он начинает качать головой, мне приходится добавить: — Вы, ребята, не собирались становиться дикими, не так ли?

Все, от кого я слышала это слово на этой неделе, произносили его почти шепотом, морщась при этом, как будто сама мысль об этом была отвратительной.

Выражение его лица смягчается, когда он видит мою тревогу. Он пожимает плечами, как бы говоря, что на самом деле тоже не знает.

— У меня есть ты, и это стоит того, чтобы убедиться, что этого не случится.

Я снова бросаю взгляд на лес. Рука Шона выводит успокаивающие контуры вдоль моей.

— У него было достаточно самообладания, чтобы прекратить ссориться со мной, я думаю, с ним все будет в порядке. Кроме того, то, что ты видела, было даже не так уж плохо. Мы с Логаном раньше поступали друг с другом и похуже, — говорит он, и я хмурюсь, потому что это нисколько не успокаивает.

Он замечает выражение моего лица и слегка закатывает глаза.

— Сразу видно, что у тебя не было братьев, потому что в детстве никто твоего возраста не пытался регулярно тебя убить.

Прежде чем я успею напомнить, что у меня вообще-то есть сводные сестры, Эйден продолжает:

— Элиза, я могу просто сказать, что ты никогда не пыталась воспроизвести драку Dragon Ball Z¹⁰, а затем поклялась хранить в секрете то, как Шон сломал себе нос. Это в твоей ауре.

Ха. Я просто предположила, что это совершенно нечестно.

— Да, хорошо, может быть, — я киваю, на мгновение обрадовавшись, что выросла не с братьями и сестрами. По крайней мере, я рада, что теперь у меня есть братья и сестры в стае, когда они уже прошли стадию жестокого обращения. Я надеюсь.

Шон легонько толкает Эйдена в плечо.

— Только потому, что срок давности истек, не означает, что мы должны рассказывать людям об этом.

— Завтра утром первым делом выходит детская книжка с картинками, — это все, что Эйден потрудился ответить с дерьмовой ухмылкой.

—

Элиза

День постепенно подходит к концу, и большинство родственников уже разошлись. Вечер наступает незаметно: сперва появляются светлячки, ощущается прохладный влажный воздух, а на горизонте разгорается закат. Я замечаю, как у моей новой семьи начинают проявляться волчьи черты: у Лоры зубы становятся чуть длиннее, у Эйдена уши чуть заостряются и покрываются шерстью на кончиках. Дианна начала обходить остальных, желая им спокойной ночи.

Я чувствую себя хорошо, хотя и немного измученной. Это совершенно не похоже на вчерашний день, когда энергия толпы была напряженной и на пределе. Все гораздо более расслаблены.

Технически полнолуние длится всего одну ночь, но я пытаюсь придумать безобидный способ спросить, может ли у нас повториться прошлая ночь, или это бывает только когда луна на пике? Просто любопытно, конечно, особой причины нет.

Следующий вопрос заключается в том, смогу ли я снова правдоподобно улизнуть в лес со своей парой, и я думаю, что никогда не устану называть Шона так. Я работаю над тем, чтобы придумать, как спросить об этом, когда Эйден игриво толкает плечом плечо Лоры.

— О, ты хочешь повыть? Этого не было целую вечность.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на них. Я еще многого не знаю, но мне не терпится узнать. Я толкаю Шона локтем и спрашиваю:

— Ребята, вы на самом деле воете?

— Да, я тоже тренировался, — говорит Эйден, прежде чем сделать несколько шагов назад, шерсть на его ушах встает дыбом, прежде чем он открывает рот. Это звучит, как настоящий вой, не человеческая имитация, но в нем явно присутствует дополнительный элемент контроля. Эффект почти музыкальный, насколько плавно звучит его голос в воздухе.

И тут меня осеняет, что я определенно слышала этот звук и эту песню раньше.

— Это был ТЫ, — выпаливаю я немного слишком обвиняющим тоном, прерывая его. Он смотрит на меня с удивлением. — Я думала, что схожу с ума на этой неделе, услышав, как волк воет Богемскую-МАТЬ ЕЕ-рапсодию. Боже, никогда бы не подумала, что ответом была ликантропия.

Эйден фыркает и заговорщически наклоняется ко мне. Он переводит дыхание, явно собираясь рассказать мне, вероятно, о том, как ему нравится пугать туристов этим маленьким талантом, когда его голова дергается в сторону леса.

Я тоже поворачиваюсь и через мгновение замечаю Логана, выходящего из леса. Его одежда заметно порвана и грязная. Он выглядит немного ошеломленным и опустошенным, когда подходит и останавливается у края вечеринки.

— Эй, чувак, что случилось? — Лора кричит, почти одновременно с Эйденом:

— ЧУВАК, ТЫ НИКОГДА НЕ ПОВЕРИШЬ, КТО ЖЕНИЛСЯ ВО ВТОРОЙ РАЗ!.

— Ну, когда ты так формулируешь, вариантов не так уж много, — фыркает Лора, толкая Эйдена. — Кроме того, пожалуй, не будем начинать с этого.

Шон отпускает меня, останавливаясь только для того, чтобы поцеловать в висок.

— Я сейчас вернусь, — шепчет он, и я сжимаю его руку, прежде чем он бежит туда, где в тени леса стоит Логан.

—

Шон

Логан едва замечает мое присутствие, пока я не подхожу к нему вплотную, и только тогда он поднимает взгляд. У него всегда был немного изможденный вид, но если в старших классах это было из-за того, что он подводил глаза и красил волосы, то теперь, похоже, для него это естественный вид.

— Ты долго отсутствовал, — говорю я, опуская руку ему на плечо, и он слегка качается от этого жеста. Решаю не начинать разговор с темы свадьбы. Я просто рад, что он вернулся. С разногласиями разберёмся позже, когда полнолуние будет чуть дальше в календаре.

— Я… не мог понять, как повернуть назад. Я просто продолжал бежать, а потом все как в тумане, — бормочет он. Его слова пронзают меня насквозь. Я обнимаю его за спину и стараюсь не слишком показывать панику и беспокойство, которые они внушают.

— Все кончено, худшее позади, — говорю я, почесывая его спину таким образом, который, вероятно, больше выдает мои безумные мысли, чем утешает. — Эй, чувак. Мне жаль. Страсти накалились.

Это не те извинения, которых он заслуживает, но это начало. Нам есть над чем работать.

— Я устал. Меня это больше не волнует, — он сокрушенно вздыхает. Я знаю, что он не это имел в виду. Но я знаю, каково это — быть настолько уставшим, что хочется сдаться.

Это были невероятно долгие день и ночь. Ненавижу думать, что ему предстоит еще одна такая.

Я прикусываю язык от любых дальнейших комментариев по поводу нашего спора. Сейчас это слишком жестоко. Нам не нужно обсуждать это сразу. Вероятно, лучше подождать, пока луна еще немного не пойдет на убыль.

Я начинаю вести его обратно к дому, когда он спотыкается. Логан прижимает руку к виску, морщась. На его грудной клетке есть несколько довольно грубых кровоподтеков, которые я замечаю сквозь лохмотья рубашки.

— Боже, ты дрался с кем-то другим?

— Насколько я помню, нет, — говорит он, но когда мы выходим на свет и он смотрит на меня, я вижу кровь у него на зубах.

Я резко останавливаюсь, тут же начинаю осматривать его и оттягиваю щёку. Наполовину ожидаю увидеть сломанный зуб или клочок шерсти от того, что он грыз белку, но всё, что я вижу, — это кровь, покрывающая его зубы алым налётом.

— Чувак, прекрати, прекрати, — пытается сказать он, но больше не сопротивляется.

— Мне кажется, у тебя идет кровь изо рта, — говорю я ему, и он хмурится.

— Ничего не болит, — говорит он, отталкивая мои руки. Я смотрю, как он массирует другую сторону своей челюсти, снова морщась. Протягивает руку и через мгновение вытаскивает оттуда какой-то обрывок. Он держит его на ладони, тупо уставившись на меня.

Это одна из тех маленьких бутоньерок, или то, что от неё осталось. По сути, это просто запачканный кровью узелок из кружева, пара листьев, всё ещё связанных вместе, и ещё кусочек ткани, проткнутый булавкой. Смутно помню, как подруга Лоры ходила с коробкой таких штук и спрашивала, есть ли кто-то из свадебной компании, у кого её ещё нет.

Моя рука тянется вверх и гладит свою рубашку, нащупывая ту, что была у меня раньше. Моя все еще на мне, так что он, должно быть, откусил ее у кого-то другого.

— Это твоя?

Сейчас на нем ничего нет, но я не уверен, была ли она вообще. Он слегка качает головой. Сначала он пытается положить обрывки в карман, прежде чем понимает, что его карманы изрядно порваны и не подходят для хранения. Он пожимает плечами и закалывает остаток букетика через часть рукава, закручивая конец, как будто это не так уж отвратительно.

— Думаю, теперь это так, — бормочет он и смеряет меня взглядом, означающим «Мы не собираемся говорить об этом».

Я стискиваю зубы, но не настаиваю. Скорее раньше, чем позже, нам придется признать, что Логан определенно кого-то укусил прошлой ночью.

¹ Деятельность организации запрещена на территории РФ.