Детективы 87-го полицейского участка расследуют серию убийств, происходящих в разных частях города, и на первый взгляд не связанных между собой людей. Что может объединять как жертв неведомого стрелка: слепого скрипача, вышедшего на перекур, продавщицу косметики, готовящую омлет на кухне, профессора колледжа, идущую домой с занятий, священника, размышляющего об уходе на пенсию в саду церковного прихода, старушку, выгуливающую собаку? В произведении затрагиваются темы войны, религии, расовых предрассудков, повсеместного распространения наркотиков и коррупции, а в конце оно оказывается и несколько автобиографичным.
1.0 — создание файла (yevrowl).
Управляющим «Ниночки» был умник по имени Доминик Ла Палья. Он не был особенно авторитетным, но был связан с мафией и имел ряд арестов, начиная с семнадцати лет. Отсидел дважды: один раз за нападение с умыслом, другой - за торговлю наркотиками. Он утверждал, что в клубе всё чисто, и нельзя купить даже ингалятор.
«У нас здесь собирается публика постарше», - говорит Ла Палья. «Ниночка» - это свет свечей и тихая музыка. Оркестр балалаек, три скрипача, переходящие от столика к столику в антракте, старики, держащиеся за руки, когда не танцуют на полу. Здесь никогда не бывает неприятностей, спросите своих приятелей из отдела по борьбе с наркотиками.»
«Расскажите нам о Максе Соболове», - сказал Карелла.
Сейчас было одиннадцать часов вечера в среду, шестнадцатого июня. Трое мужчин стояли в переулке, где скрипачу дважды выстрелили в лицо.
«Что вы хотите знать?» - спросил Ла Палья.
«Как долго он здесь работал?»
«Долго. Два года, вроде бы?»
«Вы наняли слепого скрипача, верно?»
«Почему бы и нет?»
«Чтобы переходил от стола к столу, верно?»
«В любом случае, место тёмное, какая разница для слепого?» - сказал Ла Палья. Он хорошо играл на скрипке. Ослеп на войне во Вьетнаме, знаете ли. Человек - герой войны, а кто-то его завалил в переулке.»
«А как насчёт других музыкантов, работающих здесь? Имелись ли какие-нибудь трения между Соболовым и ними?» - спросил Мейер.
«Нет, он был слепой», - сказал Ла Палья. «Все очень хорошо относятся к слепым людям.»
Кроме тех случаев, когда они дважды стреляют им в лицо, подумал Карелла.
«Или кто-то ещё в клубе? Кто-нибудь из барменов, официанток, кто угодно?»
«Гардеробщица?»
«Вышибала? Вообще кто-либо из персонала?»
«Нет, он ладил со всеми.»
«Расскажите нам, что произошло сегодня ночью», - сказал Карелла.
«Вы были здесь, когда его застрелили?»
«Я был здесь.»
«Давайте по порядку», - сказал Мейер и достал свой блокнот.
Как рассказал Ла Палья, клуб всю неделю закрывается в два часа ночи. Оркестр играет свой последний сет (
«Вы знаете строчку Коула Портера (
«Вы узнали выстрелы по звуку?»
Ла Палья поднял брови.
«Да ладно», - сказал его взгляд. «Думаете, я не различаю выстрелы, когда их слышу?»
«Нет», - сказал он с сарказмом. «Я подумал, что это автомобильный выхлоп, верно?»
«Что вы сделали?»
«Я выбежал в переулок. Он был уже мёртв. Лежал на спине, всё лицо в крови. Белая трость лежала на земле возле его правой руки.»
«Видели кого-нибудь?»
«Конечно, убийца оставался здесь, чтобы его опознали.»
Мейер подумал, что сарказм не слишком хорошо сочетается с мафиози.
Семья Соболовых сидела, прижавшись друг к другу.
Мейер бывал на таких мероприятиях и проходил это, но Карелла сегодня впервые был на еврейских поминках. Он просто последовал его примеру. Когда он увидел, что Мейер снимает обувь у открытой двери в квартиру, он тоже снял свои туфли.
«Двери оставляют открытыми, чтобы посетители могли заходить, не отвлекая скорбящих», - сказал ему Мейер. «Не стучат и не звонят в дверной звонок.»
Он помыл руки в небольшом тазике с водой, стоявшем на стуле справа от двери. Карелла последовала его примеру.
«Я не религиозный человек», - сказал Мейер. «Я не знаю, почему мы моем руки перед тем, как войти в дом.»
Всё это было очень ново для Кареллы. В гостиной Соболовых было около двух десятков человек. Пятеро из них сидели на низких скамейках. Позже Мейер объяснил, что скамейки поставило похоронное бюро.
Все зеркала в доме были завешены тканью, а в одном из углов комнаты горела большая свеча.
По еврейскому обычаю, Соболова похоронили сразу, и семья начала отпевать его, как только вернулась домой после похорон. Сейчас было утро пятницы, восемнадцатый день июня. Мужчины в семье не брились. Женщины не красились. В доме царило глубокое чувство утраты. Карелла бывал на ирландских поминках, где женщины плакали, но при этом смеялись и много пили. Он бывал на итальянских поминках, где женщины кричали и рвали на себе одежду. Здесь же преобладало настроение тихой скорби.
Квартира принадлежала младшему брату Макса и его жене. Брата звали Сидни. Жену звали Сьюзен. Оба родителя Макса умерли, но в доме присутствовал пожилой дядя, а также несколько двоюродных братьев и сестёр.
Дядя говорил с тяжёлым акцентом, русским или среднеевропейским, трудно было определить, каким именно. Он рассказывал детективам истории о том, как Макс был ещё маленьким мальчиком. Как родители купили ему игрушечную скрипку, которую Макс сразу же взял в руки...
Видели бы вы его, обычного Иегуди Менухина (
Брат Сидни рассказал им, что его родители сразу же начали давать уроки Максу...
«На настоящей скрипке, не говоря уже об игрушечной», - сказал дядя.
«...и уже через несколько месяцев он играл сложные скрипичные пьесы...»
«Его учитель был поражён!»
«У него были такие способности», - сказал один из кузенов.
«Естественно», - согласился Сидни. «Он был таким чувствительным, таким чувствующим.»
«Самый добрый человек.»
«Такой милый мальчик.»
«Когда он играл, ваше сердце могло растаять.»
«Вся его доброта проявилась в его игре.»
«Какой скрипач!» - сказал дядя.
Сидни рассказал, что никто не удивился, когда его брата приняли в школу Клебера, и когда Кусмин взял его в свой частный класс. «Алексей Кусмин», - объяснил он. «Заведующий кафедрой скрипичной игры.»
«У Макса впереди была прекрасная карьера.»
«Но потом, конечно...» - сказал один из кузенов.
«Его призвали в армию.»
«Война», - сказал его дядя и поцокал языком.
«Вьетнам.»
«Двадцать пятая пехотная дивизия.»
«Вторая бригада.»
«Рота «D».»
«Это была рота «B».»
«Нет, Сидни, это была «D».»
«Я писал ему, это была «B».»
«Хорошо, ладно уже. Какая бы рота ни была, но он вернулся слепым.»
«Ужасно», - сказала Сьюзен и покачала головой.
«Всё началось в больнице», - сказал его дядя. «Употребление наркотиков.»
«До этого», - сказал его брат. «Это началось там. Во Вьетнаме.»
«Но в основном это было в больнице.»
«Как лекарство», - сказал его брат, кивнув.
«В больнице для ветеранов.»
Это был первый раз, когда детективы услышали об употреблении наркотиков.
Они прислушались.
«А ещё, знаете ли, среди музыкантов», - сказал один из кузенов. «Это широко распространено.»
«Но в основном от боли», - сказал дядя.
«Понятно», - сказал другой кузен.
«Кроме того, все время от времени курят немного травы», - сказал третий кузен.
«Ну да, должно быть всего лишь немного травы», - сказал дядя и сочувственно мотнул головой.
«И всё же», - сказал его брат, - «до самой смерти он был самым милым, самым любящим человеком на земле.»
«Замечательный человек.»
«Мужик», - согласился дядя.
Только одна из девушек была по-настоящему красива, но вторая тоже была симпатичной. Он не ожидал, что они окажутся такими. Если ты звонишь в службу эскорта, они не собираются присылать тебе пару кинозвёзд.
Вчера женщина по телефону сказала: «Вы знаете, во сколько вам это обойдётся?»
Она звучала как негритянка.
«Цена - не главное», - сказал он.
«Тысяча за каждую девушку за ночь. Получается две тысячи, плюс чаевые, как принято.»
«Без проблем», - сказал он.
«Обычно двадцать процентов.»
Ему показалось, что выходит очень дорого, но он ничего не сказал.
«Итого двадцать четыре сотни. Вы даже можете сделать платёж в двадцать пять, если чувствуете себя щедрым.»
«Кредитная карта подойдёт?» - спросил он.
«American Express, Visa или MasterCard», - сказала она. «В какое время они вам нужны?»
«Ровно в семь», - сказал он. «Можете сделать так, чтобы это были блондинка и рыжая?»
«Как насчёт милой китайской девушки?»
«Нет, не сегодня.»
«Или с пышной грудью?»
Он подумал, не имеет ли она в виду себя.
«Только блондинку и рыжую. Двадцатилетних, пожалуйста.»
«Хорошо, позвольте мне подобрать вам милое общество на вечер», - сказала она.
Блондинка была настоящей красавицей. Она сказала ему, что её зовут Триш. Он не думал, что это её настоящее имя. Рыжая была довольно симпатичной. Она сказала, что её зовут Реджи, сокращённо от Регина, и ему пришлось поверить, потому что кто бы мог выбрать Регину в качестве фальшивого имени? По его мнению, Триш было около двадцати. Реджи сказала, что ей девятнадцать. Он поверил и этому.
«Так что мы планируем делать здесь сегодня вечером?» - спросила Триш.
Она была самой инициативной. На ней было короткое чёрное коктейльное платье и чёрные босоножки на высоком каблуке. Реджи была одета в зелёное, в тон её зеленым глазам. Серьёзный взгляд ирландки, ей следовало бы надеть очки. Ноги лучше, чем у Триш, а грудь - милый кекс, в отличие от дынь, которые выпячивала Триш. Ни на одной из них не было лифчика. Они обе бродили по гостиничному номеру, словно по Тадж-Махалу.
«Смотри-ка, две спальни!» - сказала Триш. «Мы можем попробовать обе!»
До утра они использовали обе кровати и большую ванну-джакузи в отделанной мрамором ванной комнате. Это нигде не помогло.
«Почему бы нам не попробовать ещё раз сегодня вечером?» - предложила Триш.
«У меня другие планы», - сказал он ей.
«Тогда как насчёт завтрашнего вечера?» - сказала она.
«Может быть», - сказал он.
«Подумай об этом», - сказала она и игриво подёргала его вялый член, а затем отправилась в душ. Реджи пила кофе за обеденным столом, на ней были одни трусики, а вокруг впадины между ног вились пучки рыжих волос. Веснушки выделялись на её обнажённой маленькой груди. Соски её были сжаты.
«Мы могли бы как-нибудь сделать это вдвоём, знаете ли», - сказала она.
Он посмотрел на неё.
«Только вы и я. Иногда в одиночку получается лучше.»
Он продолжал смотреть на неё.
«Иногда две девушки пугают. В одиночку мы сможем сделать то, что не смогли осуществить прошлой ночью.»
«Например?»
«О, я даже не знаю. Будем экспериментировать.»
«Мы будем, да?»
«Если хотите», - сказала она. «Попробуем ещё раз, понимаете?» Она подняла чашку с кофе, отпила и снова поставила на стол. «И вам не придётся звонить в эскорт-службу», - сказала она.
Дальше по коридору слышался шум душа.
«Можете вызывать меня напрямую», - сказала она, - «забудьте про агентство «Изысканность»», - и, отодвинув стул, подошла к стойке и начала писать на гостиничном блокноте под настенным телефоном. Наклонившись над стойкой, она писала. Белые трусики обтягивали её упругую попку. Девятнадцать лет. Она оторвала верхний лист бумаги от блокнота, повернулась к нему и ухмыльнулась. Задорная ухмылка Багза Банни (
«Позвоните мне», - сказала она.
Он поднял лист с её номером и посмотрел на него.
«Когда угодно», - сказала она, став серьёзной, ухмылка исчезла.
«Ну, не сегодня», - сказал он.
Сегодня ему придётся убить Алисию Хендрикс.
Он боялся, что у него не хватит сил пережить всё это. Не душевные переживания, нет, не это - он знал, что поступает правильно, был убеждён в этом в тот момент, когда решил, что нужно сделать это сейчас, если уж вообще на это решился, чтобы наконец примириться с тем, что он с горечью называл своей так называемой жизнью. Но хватит ли у него физических сил, чтобы довести дело до конца?
Исправления должны были быть внесены, как бы болезненно это ни было.
Да. Все решения, принятые не им самим, все пути, пройденные против его воли, все путешествия в места, которые не он выбирал для себя, - всё это нужно было исправить. Теперь. Они должны были узнать, что он осознаёт совершённые грехи, должны были осознать. Даже слепой Соболов, не видевший, кто собирается произвести два выстрела в его лицо, в тот последний миг понял, что это искупление, прошептал в ночном воздухе имя – «Чарли?» - за мгновение до того, как грянул гром и хлынула кровь.
Теперь проблема заключалась в том, чтобы не сдаваться.
Не позволяя боли отвлечь его.
Тогда он справится с этим.
Луис Хокинс спал, когда Карелла и Мейер постучали в его дверь в полдень той пятницы.
Он сразу же сказал им, что вчера работал до двух часов ночи, а домой вернулся только в три, что ценит свой сон и не очень-то радуется тому, что полиция стучится к нему в дверь на рассвете. Карелла извинился за обоих копов, объяснил, что нужно срочно осуществлять расследование по горячим следам, а затем вежливо спросил, не может ли Хокинс уделить им несколько минут своего времени. С неохотой он впустил их в квартиру.
По всем стенам висели фотографии лысеющего седовласого мужчины, играющего на скрипке.
«Стефан Граппелли (
Босиком, в халате, он стоял у кухонной стойки и отмерял кофе по ложечке.
«Величайший джазовый скрипач, который когда-либо жил», - сказал он. Умер в Париже семь лет назад. Он всё ещё играл, когда ему было восемьдесят девять. Знаете, что он сказал, когда ему было восемьдесят пять? Один репортёр спросил его, не собирается ли он уйти на пенсию. Граппелли ответил: «Пенсия! Нет более болезненного слова для моих ушей. Музыка не даёт мне покоя. Она дала мне всё. Это мой фонтан молодости.» Я чувствую то же самое. Мне почти пятьдесят, многие люди в этом возрасте начинают задумываться о квартире во Флориде. Чёрт, я мог бы легко найти там работу, такую же, как у меня здесь, в «Ниночке», - играть цыганскую музыку для старых пердунов. Но знаете что? Я подрабатываю в джазовых клубах. Сижу с некоторыми из лучших музыкантов этого города. Это то, что помогает мне двигаться дальше. Вы когда-нибудь слышали о Джанго Рейнхардте (
«Я слышал о нём», - сказал Карелла.
«Граппелли играл с ним. Вы можете представить себе этот звук? Они взяли мир штурмом! То, что они делали в квинтете (
«Да, о Максе», - сказал Мейер.
«Я вот что подумал. Знаете, что однажды сказал Граппелли? Он сказал: «Я играю лучше всего, когда мне хорошо или грустно.» Я думаю, Макс играл лучше всего, когда был грустным. На самом деле, я не думаю, что когда-либо видел его счастливым.»
«О чём он грустил?» - спросил Карелла.
«О своём потерянном зрении? Его потерянной молодости? Всех его упущенных возможностях? Когда он играл цыганскую музыку, от неё хотелось плакать. Поверьте, эти люди давали ему щедрые чаевые.»
«Какие упущенные возможности?» - спросил Мейер.
«У него впереди была прекрасная карьера классического музыканта. До того, как его призвали в армию, он учился у Алексея Кузьмина в музыкальной школе Клебера. Макс был одним из самых многообещающих молодых скрипачей. А потом... Вьетнам.»
«Есть идеи, почему кто-то хотел его смерти?»
«Бессмысленно», - сказал Хокинс и покачал головой. «Хотите апельсинового сока?» Не дожидаясь ответа, он подошёл к холодильнику и достал бутылку. «Это свежевыжатый», - сказал он, наливая. «Я покупаю его на органическом рынке, он не из концентрата. Кто захочет убивать слепого человека? Зачем? Граппелли также говорил, что лучше всего играет, когда молод и влюблён. Я не думаю, что Макс когда-либо был влюблён. И вообще, я не думаю, что он когда-либо был молод. Армия забрала его во Вьетнам, и это был конец его молодости, конец всему. Он вернулся слепым. Скажите это всем этим грёбаным мачо-президентам, которые отправляют молодых ребят сражаться в своих дурацких грёбаных войнах.»
«Почему вы думаете, что он никогда не был влюблён?» - спросил Карелла.
«Вы видите в его жизни женщину? Простите, но я не вижу. Жену? Подругу? Видите ли хоть одну? Я вижу мужика лет пятидесяти-шестидесяти, который бродит в темноте со скрипкой под подбородком и играет музыку, способную разбить вам сердце. Вот что я вижу. Так обстояли дела. Как вы такое воспринимаете?»
Они сидели за кухонным столом и пили кофе.
Хокинс молчал, казалось, очень долго.
Затем он сказал: «Граппелли однажды сказал: «Я забываю обо всём, когда играю. Я отделяюсь как другой человек, который играет.» У меня было ощущение, что Макс делает то же самое. Я думаю, когда он играл, он забывал обо всём, что его беспокоило.»
«И что это было?» - спросил Мейер.
«Ну, мы никогда не узнаем, не так ли?»
«Он когда-нибудь конкретно упоминал о том, что его беспокоит?»
«Никогда. Не при мне. Может быть, общаясь с некоторыми другими музыкантами. Но должен вам сказать, что Макс в основном держался особняком. Как будто его слепота заперла его в темноте. Как по мне, единственное, в чём он выражал себя, - это когда играл. В остальное время...» Хокинс покачал головой. «Молчание.»
Спустившись на улицу, Карелла сказал: «Остальное - молчание.»
Мейер посмотрел на него.
«Гамлет», - сказал Карелла, - «я играл Клавдия в университетской постановке.»
«Я этого не знал.»
«Да. Я мог бы стать знаменитым.»
«Не сомневаюсь.»
Они вышли на улицу и стали идти к тому месту, где припарковали машину.
«А ты?» - спросил Карелла.
«Я мог бы стать Пикассо (
«Да?»
«Когда я был ребёнком, я хотел стать художником», - сказал Мейер и пожал плечами.
«Ты когда-нибудь жалел, что стал полицейским?»
«Полицейским? Нет. Эй, нет. А ты?»
«Нет», - сказал Карелла. «Нет.»
Они шли к машине в молчании, думая о не пройденных путях, о несбывшихся мечтах.
«Что ж, давай проверим и этого музыканта», - сказал Карелла.
«Я играю в «Ниночке» только в перерывах между выступлениями на дне ямы», - сказал им Сай Гендельман.
Они размышляли, что означает выступление на самом дне ямы.
«Оркестровая яма», - пояснил Гендельман. «Для мюзиклов в центре города, под сценой.»
Ему было лет двадцать или около того. Он носил длинные волосы, как анахроничный хиппи. Они могли представить его играющим на скрипке у театра в центре города, собирающим чаевые в тарелку на тротуаре. Уличный музыкант. Они также могли представить его в белой шёлковой рубашке с длинными рукавами и оборками, играющим на скрипке для пожилых людей в «Ниночке». Им было немного сложнее представить его в оркестровой яме на популярном мюзикле; с их зарплатой они редко ходили на спектакли со стодолларовыми билетами.
«Мне нравится работа в ямах», - сказал Гендельман. «Все эти симпатичные цыганки.»
Они снова запутались.
Говорил ли он сейчас о своей работе в «Ниночке»?
«Девушки из хора», - объяснил он. Мы называем их цыганками. Если сесть в оркестровую яму, то можно увидеть их платья до самого Мандерлея (
«Должно быть, интересная работа», - сказал Мейер.
«Если не быть осторожным, можно ослепнуть», - сказал Гендельман и усмехнулся.
Это навело их на мысль о том, почему они здесь.
«Макс Соболов?» - сказал Гендельман. «Грустный старый еврей.»
«Ему было всего пятьдесят восемь лет», - сказал Мейер.
«Бывают грустные старики, которым всего сорок», - философски заметил Гендельман.
«Вы никогда не размышляли о том, почему он такой грустный?» - спросил Карелла.
«У меня такое предположение, что это чувство вины. Мы, евреи, всегда чувствуем себя виноватыми, не так ли?» - сказал он Мейеру. «Но в случае с Максом это было действительно угнетающе. Я хочу сказать, что никто не ведёт себя так, как Макс, если только он не совершил что-то ужасное, о чём сожалеет. Никогда не улыбался. Даже не здоровался, когда приходил на работу. Мы только переодевались в костюмы... мы носим эти красные шёлковые рубашки с рюшами... (
Итак, они решили, что белыми.
«... и обтягивающие чёрные брюки, чтобы старушки возбуждались, знаете ли. Затем он отправлялся делать своё дело. Он играл эту мрачную, задумчивую, цыганскую музыку. Что он и делал, надо сказать, великолепно.»
«Мы знаем, что он был классическим музыкантом.»
«Я этого не знал, но не удивлён. Где он выучился, вы знаете?»
«Школа Клебера.»
«Лучшая. Я не удивлён.»
«Этот ужасный поступок, что бы он ни совершил...»
«Ну, я просто предполагаю.»
«Он никогда не упоминал, что именно это могло быть?»
«Нет. Он никогда не говорил мне ничего подобного, понимаете, он никогда не говорил: «Боже, я так виноват и печален, потому что сбросил с крыши свою возлюбленную девушку», ничего подобного. Но в нём было это... это постоянное чувство вины. Вины и горя. Да. Горя. Как будто ему было очень жаль.»
«За что?» - спросил Карелла.
«Может быть, за себя», - сказал Гендельман.
Впервые Клинг позвонил ей из телефонной будки под дождём. Точнее, не из будки, а из одной из этих маленьких пластиковых раковин, когда вокруг него лил дождь. Сегодня он звонил из такой же будки, и от тротуара поднималась мерцающая волна жара, которую можно было видеть.
Он не разговаривал с ней уже шесть дней, но кто считал? Перейти от совместного проживания в одной квартире, его и её, поочерёдно, к простому молчанию - это очень серьёзный контраст. Он звонил ей в офис, надеясь, что не получит обычное медицинское меню, что медсестра не спросит его, где у него чешется или болит. Шэрин Кук была заместителем главного хирурга полицейского управления. Берт Клинг был детективом третьего класса. Достаточно большая разница. Неважно, что она была чёрной, а он - белым. И блондином, к тому же.
«Кабинет доктора Кука», - сказал женский голос.
Он звонил ей в центр города, в Даймондбэк, где у неё была частная практика. Её полицейский офис находился в Рэнкин-Плаза, за рекой. Его знали в обоих местах. Или, по крайней мере, раньше знали. Он надеялся, что она не распорядилась иначе.
«Привет», - сказал он, - «это Берт. Могу я поговорить с ней, пожалуйста?»
«Минутку, пожалуйста.»
Он чуть не сказал: «Дженни, это ты?» Он знал всех медсестёр. Но она всё не подходила. Он ждал. И ждал. От тротуара и улицы поднималось тепло.
«Алло?»
«Шэрин?»
«Да, Берт.»
«Как дела?»
«Хорошо, спасибо.»
«Шэр...»
Тишина.
«Я бы хотел увидеть тебя.»
Больше тишины.
«Шэр, нам нужно поговорить.»
«Я ещё не готова говорить», - сказала она.
«Шэр...»
«Мне всё ещё слишком больно.» Жара усиливается.
«Ты не знаешь, как сильно ты меня ранил», - сказала она. Где-то по улице проезжает пожарная машина. Ревёт сирена.
«Пожалуйста, не звони мне некоторое время», - сказала она.
На линии раздался щелчок.
Некоторое время, подумал он.
Он решил, что это обнадёживающий знак.
Алисия была уверена, что за ней кто-то следит. Она рассказала об этом своему боссу, который сказал, что она спятила. «Кому понадобилось следить за тобой?» - сказал он, что она сочла оскорблением. Что? Разве она была недостаточно красива, чтобы за ней следили?
Алисии было пятьдесят пять лет, она была высокой блондинкой, работающей в «Бьюти плюс» (которую они называли «Медовый расплав») с отличными ногами и прекрасной грудью, женщиной, которая не раз вызывала свист строителей на улицах этого прекрасного города, - так что же имел в виду Джейми, делая своё замечание? Кроме того, за ней следили, в этом она была уверена. Она осмотрела улицу вдоль и поперёк, как только вышла на тротуар в пятницу вечером.
Компания «Бьюти плюс» располагалась в двадцатисеми-этажном здании на Твомбли-стрит в центре города. Подразделение «Глянцевые ногти» располагалось в восьми офисах на семнадцатом этаже здания. Из этих офисов каждый будний день выходили двадцать два торговых представителя «Бьюти плюс», которые, как надеялись в «Бьюти плюс», будут активно продавать их средства по уходу за ногтями в четырёх с лишним тысячах маникюрных салонов по всему городу. Алисия написала отчёт за день к четверти пятого, сказала Джейми Дьюсу, что надеется, что сегодня за ней больше не будут следить (отсюда и его ехидное замечание), и вышла на тротуар в несколько минут пятого.
Июньская жара обрушилась на неё как удар кулака.
Она ещё раз оглядела улицу вдоль и поперёк. Никаких признаков того, кто, как она была уверена, следил за ней. Она вышла на улицу и размашистым шагом направилась к киоску метро на следующем углу.
Детектив первого класса Оливер Уэнделл Уикс похудел на десять фунтов. Из-за этого он стал похож на бегемота. Патриция Гомес считала, что он делает реальные успехи.
«Это действительно замечательно, Олл», - сказала она ему. «Десять фунтов за две недели, представляешь, как это замечательно?»
Олли не считал это таким уж замечательным.
Олли постоянно чувствовал себя голодным.
Патриция всё ещё была в полицейской форме. Она сказала Олли, что задержалась, потому что её сержант хотел сказать что-то потрясающее о том, как команда провела совместную операцию с подразделением по борьбе с уличной преступностью. Якобы конфиденциальный информатор был не там, где должен был быть, когда происходила операция, и тому подобная чушь. Её сержант вечно на что-то жаловался, старый мешок с волосами. Олли сказал ей, что поговорит с этим человеком, и заодно отстранит его от её дела. Патриция велела ему не обращать внимания. Они прогуливались по Калвер-Авеню, по территории 88-го полицейского участка, который они называли домом во время рабочего дня. Если бы она не была в форме, он бы держал её за руку.
«Ты нервничаешь из-за сегодняшнего вечера?»
«Нет», - сказал он. «Почему я должен нервничать?»
На самом деле он нервничал.
«Тебе не обязательно быть таким», - сказала она и взяла его за руку, невзирая на то, что была в форме.
По дороге в Калмс-пойнт Алисия всё время присматривалась к толпе в метро. Мужчина, преследовавший её, был лысым, в этом она была уверена. Скорее лысина Патрика Стюарта (
Он чертовски напугал её.
Она заметила его уже дважды, лишь мельком, и каждый раз он исчезал из поля зрения, когда она поворачивалась, чтобы посмотреть.
В вагоне метро был только один лысый мужик лет семидесяти, который сидел и читал газету на испанском языке.
Олли догадывался, что, скорее всего, все будут говорить по-испански. Её мать звали Каталина, а двух сестёр - Изабелла и Энрикетта. Её брата, который играл на пианино, звали Алонсо. Первое, что сказал брат, было: «Эй, чувак, я слышал, ты тоже играешь на пианино.»
«Ну, немного», - скромно сказал Олли.
«Он разучил для меня «Испанские глаза»», - сказала Патриция, сияя.
«Да ладно!» - сказала её сестра.
«Я серьёзно, он сыграет это произведение для нас позже.»
«Ну», - скромно сказал Олли.
«Пойдём», - сказала мать Патрисии, - «съедим по бакалаито (
Олли чуть было не сказал, что сидит на диете, но Патриция лишь одобрительно кивнула.
Владелец корейского продуктового магазина за углом от её квартиры радушно встретил Алисию, когда она зашла туда, чтобы взять кое-что к ужину. Он сказал ей, что у него сегодня отличная свежая черника, по три девяносто девять за корзинку. Она купила полфунта грибов шиитаке, дюжину яиц, контейнер молока с низким содержанием жира и две корзинки ягод.
Когда она готовила себе омлет, то услышала, как окно спальни раздвигается.
«О, испанские глаза...»
Это была версия песни Аль Мартино, а не та, которую спустя годы исполнили «Backstreet Boys» (
Все они собрались вокруг пианино в гостиной Гомесов. На крышке пианино стояла фотография Иисуса в рамке. Фотография нервировала Олли: она так на него смотрела. Ещё больше его нервировал отец Патриции. У Олли возникло ощущение, что он не слишком нравится её отцу. Вероятно, он думал, что Олли собирается надругаться над его девственной дочерью, хотя Олли догадывался, что она вовсе не девственница.
Патриция и её мать знали слова наизусть. Собственно, именно мать Патриции научила её этой песне. Её сестра Изабелла, похоже, слышала её впервые. Похоже, ей понравилось, и она продолжала раскачиваться взад-вперёд. Когда они встретились сегодня вечером, Олли сказал ей, что его сестру тоже зовут Изабелла, и она ответила: «Да ладно!» Она была немного похожа на Патрицию, но Патриция была красивее. Никто в семье не был так хорош собой, как Патриция. Да и вообще во всём городе никто не был так хорош собой, как Патриция.
Тито Гомес, отец, продолжал хмуриться на Олли. Брат тоже хорошо подражал отцу.
Патриция и её мать продолжали подпевать.
Изабелла продолжала раскачиваться в такт музыке.
На кухне готовили асопао де полло (
Сначала Алисия подумала, что ей послышалось. Она включила кондиционер и закрыла все окна, как только вошла в квартиру, но теперь услышала звук, похожий на звук открывающегося окна в спальне. В спальне было два окна, одно из них выходило на пожарную лестницу, а под другим стоял кондиционер. Ей не хотелось верить, что кто-то открыл окно на пожарной лестнице, но...
«Алло?» - позвала она.
Снаружи она услышала внезапный шум транспорта внизу. Слышала бы она шум машин, если бы окно не было..?
«Алло?» - повторила она.
«Привет, Алисия», - отозвался голос.
Мужской голос.
Она застыла на месте.
Она нарезала грибы большим разделочным ножом, взяла оной со стола и уже отступала к входной двери в квартиру, когда он вышел из спальни. В его правой руке был большой пистолет. К стволу была прикреплена какая-то штуковина. За мгновение до того, как он заговорил, она поняла, что это глушитель.
«Помнишь меня?» - сказал он. «Чак?»
И дважды выстрелил ей в лицо.
Двое детективов встретились за обедом в закусочной на Альбермарле через два часа после того, как Карелла получил телефонный звонок. Он решил, что знает, чего хочет Крамер. Он не ошибся.
«Дело в том», - говорил ему Крамер, - «что мы не часто сталкиваемся с убийствами в 98-м участке. Это больше подходит для вашего участка, ты понимаешь, о чём я.»
На территории, за которую отвечает Девяносто восьмой участок, низкий уровень преступности, как утверждает Крамер. По сравнению со стремительно растущей статистикой преступности в верхней части города, в заднице города, добавляет Крамер. «Что для вас, ребята, ещё одно убийство, или даже несколько», - говорил Крамер. Карелла был склонен ответить ему: «Спасибо, приятель, но наш детективный отдел сейчас и без того перегружен делами.» Если бы не правило «первый принял».
Крамер не стал бы звонить, если бы баллистическая экспертиза не пришла так быстро. Если в среду вечером у ночного клуба застрелили слепого мужчину, а в пятницу вечером на другом конце города убили женщину, готовившую омлет в собственной квартире, то никакой связи быть не может, верно? Если только в понедельник рано утром не позвонят из баллистической службы и не сообщат, что в обоих случаях использовался один и тот же девятимиллиметровый «глок» (
«Что скажешь?» - спросил он Кареллу. «Я передам вам наши материалы, и 87-й участок возьмёт дело на себя. Для вас это не составит труда, ведь у вас уже будет сравнение оружия.»
Карелла подумал, сколько 9-милимметрового оружия крутится в городе.
«Я должен посоветоваться с лейтенантом», - сказал он, - «посчитает ли он возможным, что мы решим взвалить на себя ещё одно убийство в данный момент.»
«О, конечно», - сказал Крамер, а затем небрежно добавил: «Но он, конечно, знаком с правилом «первый принял».» И далее добавил: «Что и произошло в данном случае. Вашего слепого застрелили за два дня до того, как застрелили омлетчицу. И что ты на это скажешь?» - снова спросил Крамер.
Он знал, что у Кареллы есть все шансы на приёмку дела согласно правилу «первый принял». Он просто был вежлив.
Карелла надеялся, что он хотя бы заплатит за обед.
«Насколько я понимаю», - сказал Паркер, - «мы теперь мусорный бак детективного департамента, так?»
В кабинете лейтенанта было всего пять человек, и Паркеру досталось слово. В этот понедельник днём он был одет так, как обычно одевался на работу: как бомж. Небритый. Синие джинсы и футболка. Рубашка с короткими рукавами и гавайским принтом, но только для того, чтобы скрыть пистолет в кобуре на правом бедре.
«Я бы не стал так утверждать», - сказал Карелла.
«Нет? Тогда что означает, когда любое убийство, совершённое из «глока», сваливают на нас?»
«Не каждого «глока». Только из того, который соответствует убийству слепого.»
«Которое мы приняли», - снова пояснил лейтенант Бирнс. Круглоголовый, седовласый, с квадратной челюстью, он был похож на постаревшего Дика Трейси (
«Как я и говорил», - упрямо продолжал Паркер. «Мы - мусорный бак детективного департамента.»
«Сколько их уже было?» - спросил Дженеро. Кудрявый, кареглазый, самый молодой человек в отряде, он всегда говорил невпопад. А может, просто был глуп.
«Только двое, считая омлетчицу.»
«Не так уж много», - сказал Дженеро. «Можете передать их нам?» - сказал он, стараясь казаться исполнительным.
«Случай со слепым приняли мы», - сказал Мейер. «В десять тридцать вечера в прошлую среду.»
Лысый и грузный, с закатанными рукавами и расстёгнутым воротником рубашки, потому что в один из самых жарких июньских дней в отделе снова не работал кондиционер, он сгорбился над столом Кареллы, изучая отчёт баллистической экспертизы.
«Какое число это было?»
«Шестнадцатое июня.»
«Пятьдесят восемь лет. Две пули в голову», - сказал Мейер.
«Из «глока»?»
«Да, из «глока». Судя по всему, у него ничего не украли. В его бумажнике остался чек на триста долларов и сто с мелочью наличными, предположительно чаевые.»
«А следующий случай?»
Карелла отходил к кулеру с водой. Он двигался как спортсмен, хотя таковым не являлся: в детстве, когда он рос в Риверхеде, его навыки ограничивались стикболом (
И девятимиллиметровые «глоки» в оных.
Как и тот пистолет, из которого убиты омлетчица и слепой.
«В пятницу вечером», - сказал Карелла. «Калмс-Пойнт. Из Девяносто восьмого позвонили сегодня утром, сразу после того, как получили результаты баллистической экспертизы.»
«Конечно, слово уже сказано», - сказал Паркер. «Сбросьте это на Восемьдесят седьмой.»
«Преступник забрался в окно и выстрелил в неё, пока она готовила омлет», - сказал Мейер.
«Что это был за омлет?» - спросил Дженеро.
Паркер посмотрел на него.
«Мне любопытно.»
«Кто был жертвой?» - спросил Паркер.
«Женщина по имени Алисия Хендрикс. Пятьдесят пять лет.»
«Суть в том», - сказал Бирнс, - «что Стив и Мейер не могут справиться с этим в одиночку. Мы тут на сверхурочные смотрим. Два убийства за такой...»
«Как я уже сказал, наш отдел здесь - мусорный бак», - сказал Паркер.
«Как ты хочешь, чтобы мы разделили это, Пит?» - спросил Карелла.
«Я думаю, что Энди и Ричард смогут поехать домой к последней...»
«Кто там принял вызов?» - спросил Дженеро.
«Девяносто восьмой участок. Детектив по фамилии Крамер.»
«Как в «Сайнфелде» (
«В этом мире есть и другие Крамеры (
«Как будто я не знал, Энди.»
«Вы с Мейером останетесь заниматься случаем со скрипачом. И возглавите команду.»
«Нам лучше надеяться, что не будет ещё одного», - сказал Паркер.
«Ещё одного скрипача?» - спросил Дженеро.
«Ещё одного человека», - сказал Паркер.
Это была настоящая заноза в заднице.
Калмс-Пойнт мог бы быть иностранным государством. За сорок минут они доехали до центра города от Восемьдесят седьмого участка, а затем по мосту до Девяносто восьмого участка, где произошло последнее убийство из «глока». Так их и называли: «Убийства «глоком»». Находясь сейчас в квартире убитой женщины, детективы, получившие дело по наследству, чувствовали себя так, словно только что пересекли Евфрат (
Тело давно убрали, но его нарисованные мелом очертания всё ещё оставались на полу кухни. Сковорода на плите, в ней холодные грибы и яйца - леди готовила омлет. Большой разделочный нож на полу, куда она его уронила, когда её подкараулил убийца. Окно пожарной лестницы было широко открыто, и они предположили, что именно через него и проникли в дом.
Их беспокоило то, что на этот раз он - или она - был целеустремлён. Слепого скрипача застрелили на улице. На этот раз убийца вошёл в жилое помещение жертвы, что означало то, что это было не просто случайное убийство, а выбранная цель. Это могло означать или не означать, что и предыдущая жертва была выбрана намеренно. В таком случае убийца выбирал цели в разных частях города. Слепой парень в центре города, и вот теперь дама с омлетом в собственной квартире в Калмс-Пойнт.
И на этот раз явной кражи не было. Женские украшения остались в верхнем ящике комода, деньги - в сумочке. По кредитным карточкам её опознали как Алисию Хендрикс. Соседи сказали, что она работает в какой-то косметической компании в «Сити», что означало - через реку и парк. Один из соседей считал, что фирма называется «Бьюти блаш». Но на ламинированной карточке в бумажнике она значилась как торговый представитель фирмы «Бьюти плюс», расположенной по адресу: Твомбли, 165, в центре Изолы, и телефонный звонок подтвердил, что она действительно является сотрудником этой компании.
Продавец сказал ему, что цена машины составляет 74 330 долларов...
«В стандартную комплектацию входит четырёхцилиндровый двухлитровый двигатель V-8 мощностью двести девяносто четыре лошадиные силы...»
Лысый продолжал кружить над машиной, словно ястреб, готовый наброситься на кролика.
«...шестиступенчатая автоматическая коробка передач с повышающей передачей, антиблокировочные тормоза на всех колёсах.»
Мужик не выглядел так, чтобы позволить себе семьдесят четыре бакса, не говоря уже о семидесяти четырёх тысячах...
«...боковые подушки безопасности, установленные на сиденьях, подголовники для головы водителя и пассажира...»
«Каких цветов она бывает?» - спросил Лысый.
«У меня есть таблица», - сказал продавец. «Внешние цвета: топаз, чёрное дерево, полночь, сияние, морской иней...»
Мужик продолжал обходить машину, проводя ладонью по крыльям, капоту, гладким бокам...
«Для интерьеров вы можете выбрать кашемир, лазурь, слоновую кость...»
«Когда я смогу забрать товар?»
«Зависит от того, планируете ли вы покупать или арендовать...»
«Арендовать», - сказал Лысый.
«...и сможем ли мы найти автомобиль в цветах, которые вы...»
«Так уж найдите», - сказал он.
Менеджером по продажам отдела по уходу за ногтями «Глянцевые ногти» компании «Бьюти плюс» был человек по имени Джейми Дьюс. Он был удивлён, обнаружив на пороге своего дома в четыре часа дня двадцать первого июня двух детективов из верхнего города, поскольку на прошлой неделе его уже навещали детективы из Калмс-Пойнта.
«Ужасное дело», - сказал он Паркеру и Дженеро. «Зачем кому-то убивать Алисию?»
Но уже на следующем придыхании он сказал детективам, что Алисии казалось, будто за ней кто-то следит. Вероника Алстон, его помощница, подтвердила это.
«Какой-то жуткий лысый мужик», - сказала она.
«Когда она вам это сказала?» - спросил Дженеро.
«На прошлой неделе?» - сказал Джейми.
«Нет, раньше», - сказала Вероника. Примерно в начале месяца.
«Ну и месяц», - сказал Джейми. «Самый жаркий июнь на моей памяти.»
«Сказала, что за ней кто-то следит?» - сказал Паркер.
«Сказала, что заметила, как этот мужик преследует её, да.»
«Где он её выслеживает, она сказала?»
«Просто следил за ней.»
«Здесь? В этом районе? Или там, где она жила?»
«Она не сказала.»
«Сколько раз она его видела?»
«Раз или два.»
«Она с ним сталкивалась?»
«Нет. Ну, я так не думаю.»
«Она сообщила об этом в полицию?»
«Нет. Ронни? Она ведь не звонила в полицию?»
«Нет», - сказала Вероника.
«Просто упомянула об этом каждому из вас.»
«Да.»
«Кто-нибудь из вас заметил лысых мужиков, караулящих снаружи?» - спросил Паркер.
Они оба покачали головами.
«Знаете ли вы что-нибудь о ком-нибудь, с кем она могла встречаться?» - спросил он. «С каким-нибудь ухажёром?»
«Она недавно рассталась с одним биржевым маклером», - сказала Вероника.
«Вы не знаете, как его зовут?»
«Не полностью. Только Гарольд.»
«Когда это было?»
«Расставание? Примерно на Пасху.»
«С тех пор с кем-нибудь встречалась?»
Джейми пожал плечами.
Вероника тоже.
«Этот Гарольд? Он же не лысый, верно?»
«Я не знаю, как он выглядит», - сказала Вероника и снова пожала плечами.
«Кто-нибудь ещё в офисе может знать его фамилию?»
Оказалось, что знает один из торговых представителей.
Гарольд Саперштейн был мужчиной, как они предположили, лет пятидесяти. Он носил очки и деловой костюм. У него были густые вьющиеся чёрные волосы, что они тоже заметили.
Он как раз выходил из своего офиса, когда его догнали в пять часов пополудни в тот понедельник. Они представились, сказали, что расследуют убийство Алисии Хендрикс...
«Да, я так и думал, что вы вскоре окажетесь рядом», - сказал он.
...и спросили, не будет ли он против ответить на несколько вопросов. Они прошли в парк неподалёку от его офиса. Трое мужчин сели на скамейку, Саперштейн - посередине. Позади них по каменной стене струился водопад. День казался прохладным.
«Расскажите нам, как вы расстались», - сказал Паркер.
«Вы знаете об этом, да?»
«Всё равно расскажите нам», - сказал Дженеро.
«Это были «Страсти» (
Они подумали, что он говорит о накале их любовных отношений.
«Фильм Мела Гибсона (
«Так чья это была идея - расстаться?»
«Моей матери. Я живу с матерью. Она сказала, что если мы уже поссорились из-за фильма про фекоктех (
«Когда это было?»
«Примерно на Пасху (
«Когда вы видели её в последний раз?»
«На Песах (
«Вы с ней после этого разговаривали?»
«Да.»
«Когда?»
«Пару недель назад. Она позвонила и сказала, что за ней следит какой-то мужик.»
«И?»
«Она хотела знать, что ей делать. Я посоветовал ей позвонить в полицию.»
«И что она решила?»
«Понятия не имею. Это был последний раз, когда мы разговаривали.»
Некоторое время он молчал. Позади них вода каскадом стекала по стене.
«Я ненавижу Мела Гибсона», - сказал он.
«Это произошло уже давно», - сказал Мейер.
«Лет сорок тому назад или даже раньше.»
«Примерно во время войны во Вьетнаме.»
Женщина, с которой они разговаривали, была Эбигейл Нельсон, директор музыкальных курсов в Школе музыки, танца и драмы Клебера. Ей было около сорока лет, подтянутая женщина, носившая тёмно-каштановые волосы, уложенные в пучок. Синий костюм в полоску, как на банковском менеджере. Бдительные голубые глаза за огромными очками.
Они сидели за длинным столом в канцелярии школы. В комнате стояли шкафы с документами. Поздний полуденный солнечный свет проникал в окна. Внизу, в коридоре, слышалась далёкая музыка из репетиционных залов.
«В шестидесятые годы?» - спросила Эбигейл.
«Вероятно, в середине шестидесятых. Он был во Вьетнаме в конце шестидесятых.»
«Значит, это было раньше.»
«Да.»
«Мы тогда ещё даже не оказались в этом здании. В шестидесятые годы мы находились в центре города, на Сильвермайн-драйв, рядом с Десятой.»
«Рядом с нашей территорией», - сказал Мейер. «Участка.»
«Да», - сказала Эбигейл, не совсем уверенная, что поняла. «Вы сказали, что он играл на скрипке?»
«Да.»
«Алексей Кузьмин должен был возглавлять скрипичный факультет.»
«Да, мы в курсе. Мистер Соболов был одним из его учеников.»
«Тогда Кузьмин был первой скрипкой в филармонии. И дополнительно здесь преподавал. Ваш человек должен был играть на скрипке изо дня в день в течение четырёх лет. Ну, не только на скрипке. Вторым инструментом у него было бы фортепиано, как у всех студентов музыкального факультета, даже сегодня. И, конечно, «Л и М» - «Литература и материалы». А ещё он бы играл в одном из оркестров. Тогда их было всего два - Концертный и Рэп. Сейчас их четыре. И он бы посещал курсы по истории музыки, и - поскольку он был струнным музыкантом - ему бы поручили и камерную музыку.»
«В общем, он был бы занят», - сказал Карелла.
«О да. От наших учеников ждут, что они будут увлечены музыкой. Здесь, в школе Клебера, музыка - или танцы, или драма, конечно же, - звучит круглые сутки, каждый день недели. Уроки, репетиции, выступления в том или ином оркестре... Это жизнь, господа. Это полноценная жизнь.»
Детективы кивнули.
Карелла задумался, действительно ли он мог стать знаменитым актёром.
Мейер подумал, что его дядя Айседор как-то сказал ему, что он хорошо рисует.
Проводя их через комнату, Эбигейл объяснила, что после четырёхлетнего обучения здесь, у Макса Соболова было множество возможностей.
«У нас в городе несколько крупных симфонических оркестров, знаете ли», - сказала она, - «плюс две оперные труппы и три балета. В любом оркестре тридцать, тридцать пять скрипичных стульев - вот и считайте. Восемнадцать скрипок в первом отделении, ещё пятнадцать - во втором. Это тридцать три шанса получить место в любом из городских оркестров. К тому же нельзя сказать, что он не мог подать заявку в оркестр Чикаго, или Кливленда, или ещё куда-нибудь. Хороший скрипач? Да ещё и один из учеников Кузьмина? Его шансы были бы очень высоки.»
Она открыла один из ящиков с документами.
«Будем надеяться, что его записи ещё не упаковали и не отправили в архив», - сказала она. «Соболов, да?»
«Соболов», - сказал Карелла. «С -ов.»
«А. Да», - сказала она и начала рыться в папках. Найдя папку с именем Соболова Макса, она положила её на шкаф для бумаг и открыла. «Да», - сказала она, - «отличный ученик. Его ждало блестящее будущее.» Она сделала паузу, читая. «Но, видите ли, джентльмены, он так и не закончил курс обучения здесь. Он ушёл, проучившись всего три года.»
«Армия», - сказал Мейер.
«Вьетнам», - сказал Карелла.
«Жаль», - сказала Эбигейл.
«Это было довольно давно, вы же понимаете», - говорила им женщина в канцелярии.
Её звали Клара Уитсли. Паркер сначала подумал, что она англичанка - из-за имени и всего остального, и это его слегка взволновало, потому что он никогда не ложился в постель с британской девушкой. Но у неё был явный риверхедский акцент, а он за свою жизнь побывал в постели со многими риверхедскими девушками. Как и Дженеро. Ну, с несколькими, во всяком случае. Они просто слушали её.
«Мы говорим о девушке в подростковом возрасте», - сказала Клара. «Они переходят в десятый класс старшей школы, когда им пятнадцать, а то и шестнадцать лет. Согласно нашим записям, Алисия Хендрикс поступила в старшую школу Хардинга прямо из начальной школы Мерсера, около сорока лет назад.»
«Давным-давно», - мудрёно заметил Дженеро.
«Обычная последовательность: начальная школа Пирса, младшая школа Мерсера, старшая школа Хардинга», - сказала Клара. «У нас записано, что она покинула школу Хардинга в шестнадцать лет.»
«Есть какие-нибудь подробности?»
«У нас не имеется записей на неё, после того как она покинула нашу школу.»
«Похоже, что она поступил на работу», - сказал Дженеро.
«Это ужасно рано для начала работы.»
«Я начал работать, когда мне было четырнадцать», - сказал Паркер.
«У него возникло искушение добавить, что впервые он переспал с девушкой в шестнадцать лет.»
«Знаете», - сказала Клара, - «пока я просматривала досье для вас...»
Оба детектива внезапно уделили ей все своё внимание.
«...я наткнулась на записи о другом Хендриксе. Не знаю, родственники они или нет, но он был здесь примерно в то же время, поступил на год позже.»
«Что у вас на него есть?» - спросил Паркер.
Карл Хендрикс отбывал двенадцатый год из пятнадцатилетнего срока заключения. Ему дважды отказывали в условно-досрочном освобождении - в первый раз за физическое насилие над тюремным охранником, во второй - за то, что он заколол другого заключённого вилкой. Ему было не больше пятидесяти трёх-четырёх, но в шесть тридцать вечера того понедельника, когда он, шаркая, вошёл в комнату, где его ждали Дженеро и Паркер, он выглядел как старик.
«К чему это?» - спросил он.
«Ваша сестра была убита», - вкрадчиво сказал ему Паркер.
«Да?» - сказал Хендрикс.
Казалось, он лишь слегка заинтересовался.
«Когда вы видели её в последний раз?» - спросил Дженеро.
«Это было бы настоящим чудом, если бы я это сделал, не так ли?» - сказал Хендрикс. «Однако я сижу здесь в смятении.»
«Мы задаёмся вопросом, кто это сделал», - сказал Паркер.
«Какая разница?»
«Мы хотим знать.»
«Я не знаю.»
«Когда вы видели её в последний раз?»
«Она приехала на мой сорок пятый день рождения. Принесла мне торт со свечами. Внутри торта не было напильника, как ни жаль.»
Иногда в тюрьме у человека развивается чувство саркастического юмора. Иногда юмор был смешным.
«Когда это было, Карл?»
«Девять лет назад. Я тогда только начал отбывать наказание.»
«В тюрьме все отбывали наказание. Никто никогда не совершал преступления, за которое его осудили. Никто.»
«Девять лет назад», - сказал Дженеро и кивнул, обдумывая сказанное.
Вряд ли Алисия Хендрикс упоминала о том, что девять лет назад за ней кто-то следил. Девять лет - большой срок для слежки за кем-то. Девять лет – то, что можно было бы назвать «целеустремлённым преследованием». Но, на всякий случай, Дженеро спросил.
«Она упоминала, что за ней кто-то следил?»
Хендрикс уставился на него безучастным взглядом.
«Что какой-то лысый парень преследует её?»
«Нет», - сказал Хендрикс и недоумённо покачал головой. «И поэтому вы проделали весь этот путь? Потому что какой-то лысый парень преследовал её?»
«Мы проделали весь этот путь, потому что вашу сестру убили», - сказал Паркер.
«Удивительно, что кто-то не убил её давным-давно», - сказал Хендрикс.
«О?»
«Друзья, которые у неё были. Компания, с которой он якшалась.»
«Что за компания?»
«Половина из них должна сидеть здесь и отбывать пожизненный срок.»
«О?»
«На самом деле, её первый муж отсидел, но не здесь.»
«Муж? Мы полагали, что она незамужняя.»
«Дважды была замужем», - сказал Хендрикс. «Оба раза неудачно.»
«Вернулась к использованию своей девичьей фамилии, верно?»
«Ну а разе не так?»
«Расскажите нам об этих парнях.»
«Первый отсидел в Хантсвилле. В одной из тюрем штата.» (
«Это в Техасе?»
«В Техасе, да.»
«Из-за чего?»
«Доставка и продажа кое-чего. Признал вину, отделался двумя годами и штрафом в пять тысяч.»
«Вы когда-нибудь встречали этого удачного дельца?»
«Нет. Алисия рассказала мне о нём.»
«Значит, это должно было произойти не девять лет назад, верно?»
«А?»
«Если в последний раз она приезжала к вам...»
«О. Да.»
«Значит, этот первый муж уже в прошлом, верно?»
«Точно.»
«Когда он отсидел свой срок? До или после того, как Алисия с ним познакомилась?»
«Раньше. К моменту их встречи он уже вышел.»
«Проживал с тех пор здесь?»
«Наверное. Иначе как бы она с ним познакомилась?»
«Это его единственная отсидка? Та, что в Техасе?»
«Насколько я знаю.»
«А как его зовут?»
«Эл Далтон.»
«Эл - от Альберт?»
«Кто, чёрт возьми, знает?»
«А как насчёт второго мужа? На него тоже есть досье?»
«Нет. Почему вы так думаете?»
«Вы сказали, что оба брака были неудачны.»
«Одно никак не связано с другим. Например, я сижу в тюрьме, но я не обязательно неудачник.»
Паркер сочувственно кивнул.
«Но этот второй муж тоже был неудачником, так?»
«В смысле неудачником?» - спросил Дженеро.
«Плохо инвестировал, вроде этого. А ещё он употреблял наркотики.»
«А», - сказал Паркер. «А Алисия?»
«Она баловалась.»
«Ах.»
«Как его зовут? Второго мужа?»
«Рики Монтеро. От Рикардо.»
«Спик (
«Доминиканец.»
«Что за плохие инвестиции?»
«Уточните.»
«Он всё ещё здесь, в этой стране, или вернулся домой?»
«Кто знает? Она развелась с ним, наверное, лет десять-двенадцать назад. Мне он никогда не нравился. Он играл на трубе.»
«Поэтому он вам не нравился?»
«Я ничего не имею против трубачей. Я просто говорю, что он играл на трубе, вот и всё.»
«Так вот в какой плохой компании она ошивалась, верно?» - сказал Дженеро. «Эти два мужа. Эл Далтон и Рики Монтеро.»
«Я не говорил «плохой». Это ваше слово.»
«Вы сказали, что половина её друзей должна сидеть здесь до конца своих дней.»
«Это не делает их плохими.»
«Нет, это делает их хорошими.»
«Я отбываю срок, и я не плохой.»
«Нет, всё, что вы сделали, это зарезали кого-то двенадцать лет назад, а затем зарезали ещё кого-то, прямо здесь, в тюрьме, два года назад.»
«Это вовсе не делает вас плохим», - сказал Дженеро.
«Это делает вас ангелом», - сказал Паркер.
«Вы что, решили меня дразнить? Потому, что я не знаю, кто убил мою сестру, и мне плевать, кто это сделал.»
«Присядьте», - сказал Паркер.
«Присядьте», - сказал Дженеро.
«Расскажите нам, кто были эти её друзья.»
«С давних времён.»
«Про тех людей, которые должны сидеть здесь и отбывать срок.»
«Моя сестра начинала с раннего возраста», - говорит Хендрикс.
«С какого возраста? Баловаться дурью?»
«Всё началось рано. Вы не считаете, что тринадцать - это рано? Вы не считаете, что младшая школа - это рано?»
«Это была школа Мерсера, верно? Вы ведь учились в одной школе, да?»
«Я был в классе на год младше неё.»
«Куда она отправилась после окончания школы?»
«Она нашла работу. Наш отец умер, а наша мать...»
«Чем она занималась?»
«Работала официанткой.»
«Где, вы не знаете?»
«В ресторане по соседству.»
«В каком районе?»
«Лорелвудский район Риверхеда.»
«Это там, где вы жили в то время?»
«Вот где, да.»
«Помните название ресторана?»
«Конечно. «У Рокко».»
«Что вы стали делать после школы?»
«Я попал в тюрьму.»
Детективы посмотрели друг на друга.
«Мне было шестнадцать, когда я впервые сел.»
«Из-за чего?»
«Нападение при отягчающих обстоятельствах. Я всю жизнь то сидел, то выходил. Мне пятьдесят четыре года, и, если я провёл двадцать из этих лет на воле, это уже много.»
«Расскажите нам ещё немного об этих друзьях вашей сестры.»
«Спросите у её мужей», - сказал Хендрикс.
Клинг застрял.
Было уже около восьми вечера, а он всё ещё находился в отделе, переходил от кулера к доске объявлений, поглядывал на стол Кареллы, где тот перечитывал отчёты, пытаясь разобраться в этом проклятом деле. Подойдя к открытому окну, Клинг посмотрел на улицу, на раннее вечернее движение, бросил ещё один скрытый взгляд на Кареллу, вернулся к своему столу, начал печатать, перестал печатать, встал, потянулся, снова начал бродить по комнате, останавливаясь. У этого человека что-то было на уме, без сомнения.
Карелла посмотрел на часы.
«Мне лучше уйти отсюда», - сказал он.
«Мне тоже», - ответил Клинг слишком охотно и сразу же направился к столу Кареллы. «Как дела?» - спросил он.
«Пока ничего», - сказал Карелла. «Но мы работаем над этим.»
«Со временем прояснится», - сказал Клинг.
Пустая болтовня. Совсем не то, что было у него на уме.
«Конечно», - сказал Карелла.
Оба мужчины замолчали. Клинг пододвинул стул и сел. «Не возражаешь, если я спрошу тебя кое о чём?» - сказал он.
Карелла посмотрел на него через стол.
«У меня был серьёзный спор с Шэрин.»
Карелла кивнул.
«Я думал, она крутит у меня за спиной. Оказалось, что она и этот коллега, симпатичный чернокожий доктор, пытались помочь другой коллеге, женщине, которая... в общем, это долгая история.»
«О чём был спор?»
«Шэрин считает, что я её предал.»
«Как?»
«Следя за ней. Не доверяя ей.»
Карелла снова кивнул.
«Ты согласен с ней, да?»
«Я никогда в жизни не следил за Тедди. И никогда не буду.»
«Да», - сказал Клинг. «Но я думал...»
«Как скажешь.»
«Да.»
Ещё мгновение они молчали.
«Она не хочет, чтобы я ей звонил.»
«Вот и не надо.»
«По крайней мере, некоторое время.»
«Она так сказала?»
«Да.»
«Что ж, это хороший знак.»
Он подумал: мужик, ты же не станешь ходить хвостом за любимой женщиной.
«Я хочу, чтобы всё наладилось», - сказал Клинг.
«Тогда убедись в этом», - сказал Карелла.
«Я люблю её, Стив.»
«Скажи ей об этом.»
И снова, и снова, и снова, - думал он.
«Как ты думаешь, когда мне стоит позвонить ей снова?»
«Если бы я был на твоём месте?»
«Да?»
«Я бы звонил ей каждую минуту каждого часа каждого дня, пока она не узнала бы, как сильно я её люблю.»
«Я боюсь, что она...»
Он покачал головой.
«Я боюсь потерять её», - сказал он.
«Скажи ей об этом.»
Клинг кивнул.
Он уже прикидывал, что скажет в следующий раз, когда позвонит.
Олли Уикс всё ещё вспоминал вечер прошлой пятницы. Об ужине с Патрицией и её семьей. Точнее, о том, что произошло на парковке после ужина. Прошла почти неделя, а он всё ещё думал о Патриции Гомес.
По правде говоря, он начал чувствовать себя несколько противоречиво, так сказать. Возможно, потому, что Патриция поцеловала его на ночь в губы. И это после того, как её брат похлопал его по плечу и сказал: «У тебя крутые способности, чувак.» Имелось в виду то, как он играет на пианино. И это после того, как её отец сказал ему: «Мне нравятся мужчины с хорошим аппетитом.» Имелось в виду то, как он ел.
Олли сказал Патриции, что ей не нужно спускаться с ним, что уже поздно, а она ответила: «Эй, я коп.» Спустилась с ним на лифте, коридоры и двери лифта были испещрены граффити, из всех квартир доносилась музыка сальсы. Проводила его до машины и поцеловала ещё до того, как он открыл дверь. В губы. С открытым ртом. И с языком.
Именно поэтому он чувствовал себя так противоречиво, так сказать, в этот понедельник вечером, когда собирался позвонить Патриции, чтобы предложить тихий ужин, который он сам приготовит, наедине в своей квартире.
«Он просто хотел соблазнить Патрицию Гомес?»
«Или это что-то более серьёзное, не дай Бог?»
Он жалел, что у него нет никого, с кем он мог бы обсудить это.
Он жалел, что не знает Стива Кареллу лучше.
Единственным человеком, о котором он мог подумать, был Энди Паркер.
В тот вечер они встретились в девять вечера, чтобы выпить. Паркер подозревал, что Олли что-то не даёт покоя, но не мог понять, что именно, пока Олли не начал рассказывать о великолепном испанском ужине, который он отведал на прошлой неделе в доме Патриции Гомес.
«Ты всё ещё встречаешься с ней, да?» - сказал Паркер.
«Ну, да, время от времени», - сказал Олли.
«Так вот почему ты сидишь на этой своей диете?»
«Какой диете?» - спросил Олли.
«А может, и нет - раз был испанский ужин.»
«Патриция говорит, что время от времени можно отходить от режима.»
«Значит, это была её идея, верно?»
«Нет, нет, это не её идея. Проехали.»
«Тогда чья это была идея, если не её? Если это она может сказать, что можно оставаться на диете, или сходить с неё, то чья это была идея? Папы Римского?»
«Мы говорили о том, что я сброшу несколько фунтов, и что?»
«По-моему, ты потерял гораздо больше, чем несколько фунтов. Я едва узнал тебя, когда ты вошёл сюда.»
«Правда?» - сказал довольный Олли.
«Нужно быть осторожным, так быстро терять вес.»
«Десять фунтов - вот и всё», - сказал Олли.
«Это много. Должно быть, эта девушка имеет на тебя виды.»
«Нет, ну что ты, что ты, хватит. Да ладно. Мы просто видимся время от времени.»
«Пока только так», - сказал Паркер и выразительно кивнул. «Ты пьёшь пиво из-за диеты?»
«В крепком алкоголе много лишних калорий», - объяснил Олли.
«Хочешь ещё пива?»
«Я не против», - сказал Олли.
«Я выпью ещё скотча, если тебя это не оскорбит.»
«Почему это должно меня оскорблять?» - сказал Олли.
«Кто знает, в наше время?» - сказал Паркер и подал сигнал, чтобы ему налили, а затем выпил почти одним глотком. «Слышал анекдот про «кадиллак»?» - спросил он.
«Который из?»
«Если белый человек за рулём белого «кадиллака» - это белая власть», - сказал Паркер, - «а два чёрных человека за рулём чёрного «кадиллака» - это чёрная власть...» Он предвкушающе усмехнулся. «Что означают три пуэрториканца за рулём бордового «кадиллака»?»
«Пуэрториканская власть?» - предположил Олли.
«Групповой автоугон», - сказал Паркер и разразился хохотом.
Олли кивнул, отхлебнул пива.
«В чём дело?» - спросил Паркер.
«Ничего. Почему спрашиваешь? В чём дело?»
«Ты не думаешь, что это было смешно?»
«Не очень.»
«Про групповой автоугон? Ты не думаешь, что это смешно?»
«Я догадался, что это групповой автоугон, ведь это очевидно. За рулём машины могли быть любые три парня, и это был бы групповой автоугон, если бы они угоняли машину.»
«Да, но это было развлечение на троих, что и сделало это групповым автоугоном, а значит, шутка смешная.»
«Ладно, значит, это смешно», - сказал Олли. «Ха-ха.»
«Ты знаешь, что с тобой не так, и это сразу заметно?» - сказал Паркер и ткнул в него пальцем через стол.
«Я вот не сразу понял, что со мной что-то не так», - говорит Олли.
«Да ведь ты же теряешь своё «я».»
«Что?»
«Твою неотъемлемую сущность Олли.»
«И что же это такое, моя неотъемлемая сущность Олли?»
«Твоя способность смеяться над ниггерами (
«Я же сказал тебе «ха-ха», не так ли?»
«Да, но через силу. Ты теряешь свой ris de veau (
«Что?»
«Твой ris de veau. В переводе с французского это означает «радость жизни». Когда французы говорят, что человек имеет ris de veau, это означает, что он наслаждается жизнью.»
«Жаль, что я не француз.»
«У меня есть ещё одна история, которую я хочу тебе рассказать», - сказал Паркер.
«Что ещё?» - сказал Олли. «Четыре еврея в синем «кадиллаке»?»
«Нет, эта о щенке, который гуляет по железнодорожным путям...»
«Кто он - белый, чёрный или пуэрториканец?»
«Он - маленький белый щенок, а тут едет поезд, и колёса переезжают ему хвост, и он теряет кончик хвоста. И он очень огорчён этим. Тогда он опускает голову на рельсы и начинает от души плакать, не обращая на окружающее никакого внимания. А тут как раз подходит другой поезд и снова переезжает его, на этот раз отрезав ему голову. Ты знаешь мораль этой истории, Олли?»
«Нет, в чём мораль?»
«Никогда не теряйте голову из-за куска хвоста.»
За столом воцарилось молчание.
«Ты меня понимаешь?» - сказал Паркер.
Олли подумал, что, возможно, это была не такая уж хорошая идея.
Первого из мужей Алисии они нашли в сальса-клубе (
Группа Монтеро как раз репетировала, когда они пришли в десять тридцать утра во вторник, двадцать второго июня. Он объяснил, что обе группы играют мамбо (
««На два»» - это стиль мамбо, в котором брейк-шаг...»
«Какой шаг?»
«Первый длинный шаг, брейк-шаг, наступает на втором такте. Без пауз.»
«Угу.»
«В «на один» брейк наступает на первом такте...»
«Угу.»
«...и танцоры делают паузу на четвёртом и восьмом тактах.»
Паркер кивнул.
Как и Дженеро.
Оба не понимали, о чём говорит Монтеро.
Многие танцоры предпочитают стиль «на один».
«Понятно, почему», - сказал Паркер.
«Стиль «на два» основан на перкуссии (
«На чём же основан стиль «на один»?»
«На мелодии.»
«Верно», - сказал Дженеро.
Паркеру захотелось заказать пива. Дженеро тоже.
«Расскажите нам о своей бывшей жене», - сказал Паркер.
«Кто-то убил её, да?» - сказал Монтеро. «Я читал об этом в газетах. Какой-то серийный убийца, да?»
«Мы ещё не знаем этого.»
«Всё, что мы знаем на данный момент, - это то, что она вела беспорядочную половую жизнь с раннего возраста.»
«Ну, я бы так не сказал.»
«У вас не было причин убедиться в этом?»
«Ну, у неё был здоровый аппетит, скажем так.»
«Для секса, да?»
«Ну, да, для секса.»
«Это значит, что она была сексуально распущенной, верно?»
«Зависит от того, как вы определяете распущенность.»
«Как вы это определяете, мистер Монтеро?»
«Ну, да, она была сексуально распущенной, я бы сказал, да.»
«Как насчёт наркотиков? Она употребляла наркотики?»
«Ну...»
«Потому что мы понимаем, что вы и сами не против...»
«Нет, нет.»
«...попробовать немного дури.»
«Нет, это неправда. Давным-давно, может быть. Но не более того.»
«Насколько давно?»
«Десять лет? Когда мы были вместе, да, мы немного экспериментировали, можно сказать.»
«Чем? Может, крэком (
«Нет, нет, крэк появился гораздо раньше, крэк-лихорадка. Мы с Алисией расстались десять лет назад. К тому времени вернулся героин (
«Просто побаловаться, вы бы сказали?»
«О, да, ничего серьёзного.»
«Даже в привычку не вошло?»
«Никаких привычек. Ничего. Как вы и сказали, мы просто баловались.»
«Кто помогал вам доставать новые дозы?»
«Только давайте без этого. Да ладно. Это было просто время от времени. Рекреация, можно сказать. Рекреационное использование. Эй, я ведь музыкант.»
«Алисия не была музыкантом.»
«Ну, мы же поженились. Слушайте, это было не так уж и важно. Не пытайтесь сделать из этого большую проблему.»
«Она работала, когда вы поженились?»
«Да.»
«Чем зарабатывала?»
«Маникюром.»
«Не могли бы вы вспомнить, где?»
«Нет. Это было до того, как она занялась продажей косметики.»
«Почему вы с ней развелись, Рики?»
«Я не делал этого.»
Детективы безучастно смотрели на него.
«Это она захотела развестись.»
«Почему?»
«Разные стили жизни, - так она сказала.»
«Дурь?» - сказал Дженеро.
«Нет, мы оба экспериментировали в этом направлении.»
«Секс?»
«Я не возражал против этого.»
«Что же тогда?»
«Понятия не имею. Она просто сказала, что у нас слишком разные стили жизни.»
«Насчёт экспериментов...»
«Совсем немного, иногда бывало.»
«Просто время от времени немного шалили, верно?»
«Точно.»
«Кто вас снабжал?»
«Слушайте, мужики, в этом городе можно забить косяк на любом углу, разве вы этого не знаете? Вы же копы, неужели вы этого не знаете?»
«Никого конкретного? Не было любимого дилера?»
«Никого не помню.»
«Вы бы знали, если бы она продолжала употреблять? После того, как вы расстались?»
«Я не видел её десять лет.»
«Значит, вы не знаете, продолжала ли она «баловаться»?»
«Экспериментировать?»
«Откуда мне знать?»
«Но если она продолжала...»
«Я не знаю, что она...»
«...то вы не знаете, кто мог поставлять ей в настоящее время.»
«Я ничего о ней не знаю. Я только что сказал вам, что не видел её десять лет.»
«Не знаете, не задолжала ли она, например, какому-нибудь дилеру?»
«У вас здесь проблемы со слухом? Что вы не понимаете? Я не видел эту женщину десять лет. Я не знаю, ширялась ли она дурью в руки, в глаза или даже в задницу.»
«Откуда вы знаете, что она продавала косметику?»
«А?»
«Если вы не видели её десять лет, откуда вы это знаете?»
«Я слышал.»
«От кого?»
«Я забыл, кто мне сказал. Она продавала лак для ногтей и всякое такое. Так я слышал. Она была вроде торгового представителя, так это называется. Слушайте, если у вас есть ещё вопросы, то быстрее их задавайте, хорошо? Мне пора возвращаться на сцену.»
«Где вы были в прошлую пятницу в восемь часов вечера?»
«Прямо здесь. По пятницам я играю здесь с восьми вечера до двух часов ночи.»
Он смотрел Паркеру прямо в глаза.
«Что-нибудь ещё?»
Паркер понял, что это означает «до свидания».
Два детектива из отдела по борьбе с наркотиками считали, что наркотики - это то, что заставляет мир крутиться. Они были убеждены, что 11 сентября (
«У неё все получилось», - сказал Бранкузи.
Он был большим из двух сотрудников нарко-отдела. Мало кто захотел бы бороться с этим человеком из-за десятидолларового пакетика с дерьмом.
«Вы знаете, что такое «Ангельская пыль»?» - сказал его напарник.
Такой же высокий, как Бранкузи, но не такой широкий в плечах и не такой толстый в туловище. Ирландец по имени Микки Коннорс. Мейер и Карелла почувствовали некоторую снисходительность: они оба знали, что такое «Ангельская пыль».
««Ангельская пыль» - это фенциклидин (
«РСР», - пояснил Бранкузи.
«Также называют «кристалл», «хог» или «тик».»
«Вы забыли про «зут»», - сказал Мейер.
«Мы зря тратим время на этих парней?» - спросил Коннорс у своего напарника.
«Нет, давайте, просветите нас», - сказал Мейер.
«Идите к чёрту», - сказал Коннорс. «Пойдём, Бенни.»
«Оставайтесь здесь», - посоветовал Карелла. «Речь идёт о паре убийств.»
«Что это значит, слово «убийство»?» - спросил Бранкузи. «Это заставит нас намочить штаны? Вы знаете, сколько убийств, связанных с наркотиками, мы видим каждый день недели?»
«Именно поэтому мы здесь», - сказал Карелла.
«Да, а почему вы здесь?» - спросил Коннорс.
«Потому что это связано с наркотиками. Двое наших жертв, возможно, были наркоманами. И один из них был убит возле клуба, где вы, ребята, обнаружили шестнадцатилетнего подростка, у которой случилась передозировка от «таблетки мира».»
«Ей не повезло самостоятельно», - сказал Коннорс.
«Кроме того, менеджер «Ниночки» десять лет назад попался на торговле наркотиками. Так что у нас есть мёртвая наркоманка и ещё одна жертва возле того же клуба, который мог употреблять, а может и нет, и менеджер когда-то торговал дурью, так что, возможно, есть связь, хм? Так что мы хотим знать всё об этой девушке.»
«Наоми Мейнс», - сказал Бранкузи.
«Она вышла из клуба, расположенного на соседней улице, и у неё был диссонанс, это точно, а может, и галлюцинации...»
«Тогда Ла Палья рассказал нам всё начистоту.»
«Кто такой Ла Палья?» - спросил Бранкузи.
«Менеджер «Ниночки». Бывший зэк.»
«О да, он», - сказал Бранкузи, вспомнив. «Подонок.»
«Нам сказали, что девушка просто забрела в «Ниночку». Мы думаем, что она могла прийти из другого клуба», - сказал Мейер.
«Да, это подтверждается», - сказал Коннорс. «Её сестра и подруга сказали нам, что она высыпала в себя две таблетки пыли.»
«Этого более чем достаточно», - сказал Бранкузи.
«Должно быть, у неё начались конвульсии, когда она поднималась по аллее, и она упала замертво возле «Ниночки», у мусорных баков.»
«Просто перестала дышать», - сказал Бранкузи.
«Как называется этот клуб?» - спросил Мейер.
««Бабушкины блумеры (
«Мило.»
«Чистое место. Наоми не там покупала эти вещи, это точно.»
Не так давно - пять лет? десять лет? - когда на этом участке газона располагались рейв-клубы (
Сегодня на Остин-стрит осталось только два клуба: «Ниночка», посвящённый пожилым любителям скрипичной музыки, и «Бабушкины блумеры», помещение площадью 30 000 квадратных футов, которое раньше называлось «Чёрная яма», когда оно привлекало тринадцати-двадцатилетних рейверов, много лет назад. Управляющим клуба «Б-б», как его все называли, был человек по имени Алекс Кумбс. Произносилась фамилия как «расчёски» (
«Я даже не знаю, как она сюда попала», - сказал Кумбс. «У нас строгая политика - не пускать, если вам не исполнился двадцать один год. На входе мы регистрируем личность, обыскиваем сумки и одежду. Никаких наркотиков. Ни тогда, ни сейчас.»
Было одиннадцать пятнадцать утра двадцать второго июня. Коннорс и Бранкузи дали им номер домашнего телефона Кумбса, и он согласился встретиться с ними в клубе.
«Такова была ваша политика полгода назад?» - спросил Мейер. «Вход только для двадцать одного года и старше?»
«Мы всегда придерживались такой политики. На самом деле, сейчас средний возраст даже старше. Поздние двадцатилетние, ранние тридцатилетние, отличная эклектическая смесь натуралов, геев и тех, кого можно назвать таковыми. Два-три месяца назад наши диджеи крутили техно, регги (
«Мы полагаем, что эти две таблетки она проглотила здесь.»
«Вы полагаете неправильно. Я только что сказал вам. Здесь не продают.»
«Вы видели её той ночью?»
«Я не знаю.»
«Что это значит?»
«Значит, если она была здесь, если она каким-то образом прошла через дверь с поддельным удостоверением личности, я о ней не знал.»
«Могла ли она покинуть клуб в тот вечер?» - спросил Мейер.
«Может, и так», - сказал Кумбс. «Я не знаю.»
«Кто бы мог знать?»
«Эл. Вышибала у задней двери. Альдо Манчино. Он бы припечатал её руку.»
«Он сейчас здесь?»
«Это ночной клуб», - сказал Кумбс, - «он не придёт до девяти вечера. Если вы хотите вернуться, тогда...»
«Нет, нам нужен его домашний адрес», - сказал Карелла.
Домохозяйка Альдо Манчино сказала им, что в это время он обычно ходит в «клуб». Этим клубом был Итальянский американский клуб на Дорси-стрит, в самом центре города. Сейчас был час дня. Манчино и ещё несколько мужчин сидели на улице за круглыми столиками, наслаждаясь мягким днём и попивая эспрессо из соседнего кофейного бара. Внутри клуба Карелла заметил телевизор и несколько мужчин, играющих в бильярд.
Манчино подходил под описание, которое дала им домохозяйка. Крупный и грузный, лет тридцати или около того, с тёмными вьющимися волосами, кустистыми бровями и карими глазами, он сидел в майке и синих джинсах, мускулы бугрились, и он ухмылялся, как будто произносил анекдот. Двое мужчин рядом с ним разразились хохотом, но потом резко остановились, увидев приближающихся Кареллу и Мейера.
«Мистер Манчино?» - сказал Карелла.
Манчино поднял на него глаза.
«Детектив Карелла», - сказал он и показал свой полицейский щитом. «Мой напарник, детектив Мейер. Мы хотели бы задать несколько вопросов, если вы можете уделить нам время.»
«Что ты натворил, Альдо?» - спросил один из мужчин.
«Похоже, сейчас я это узнаю», - сказал Манчино и усмехнулся. У него была очаровательная ухмылка. В общем, симпатичный мужчина. Он мог быть не кем иным, как грузчиком мебели или вышибалой. Он знал, что у него нет никаких проблем, его манера поведения была спокойной и располагающей.
«Джентльмены?» - сказал Мейер.
«Наверное, он хочет сказать, что это личное», - сказал тот же мужчина.
«Мы ненадолго», - сказал Карелла.
Оба мужчины поднялись. Один из них похлопал Манчино по плечу: «Сообщи нам, где можно взять сигареты», - сказал он.
«Да, да», - сказал Манчино.
Они вошли в клуб. Карелла и Мейер заняли свои пустые стулья.
«Бабушкины блумеры», - сказал Карелла. «Шесть месяцев назад.»
«Опять это, да?» - сказал Манчино.
«Извините, но кое-что случилось.»
«Наоми Мейнс, верно? А то, знаете, они меня уже заговорили до глухоты, немоты и слепоты. Два копа из отдела по борьбе с наркотиками.»
«Это новое дело.»
«Какое отношение это имеет ко мне? Я скажу вам то же, что и тем копам. Бобби проверяет всех на входе, даже если они выглядят достаточно взрослыми. Он бы и её проверил.»
«Кто такой Бобби?»
«Бобби Нарделло. Он проверяет всех входящих. Вход бесплатный, но нужно предъявить удостоверение личности. Он проверяет сумки и досматривает всех. Есть девушка, которая занимается барышнями. Её зовут Трейси.»
«Мы понимаем, что вы на задней двери.»
«Верно. Мы не любим, когда курильщики слоняются у входа в клуб. Внутри курить запрещено, знаете ли. Поэтому мы просим их выйти на задний двор, в переулок. Я ставлю печать на их руки, когда они уходят, и проверяю их, когда они возвращаются.»
«Уходила ли Наоми Мейнс из клуба до своей смерти?»
«Это вопрос с подвохом или как?»
Детективы посмотрели на него.
«Конечно, она ушла из клуба. Они нашли её мертвой на улице, так что она должна была покинуть клуб, я прав?»
«До этого времени, мы имеем в виду.»
«Думаю, да. Я не уверен. Знаете, сколько людей выходят из этого клуба покурить? Завсегдатаи выходят каждые десять минут или около того, им просто необходима сигарета, понимаете? Я, наверное, штампую сотню рук каждый вечер. А может, и больше.»
«Вы думаете, что могли поставить печать на руке Наоми?»
«Думаю, да. Они показали мне её фотографию, эти копы из нарко-отдела. Привлекательная блондинка, очень зрелая на вид. С большими сиськами. Никогда бы не подумал, что ей всего шестнадцать. Платье обрезано до колен. Без лифчика.»
«Значит, вы её помните.»
«Думаю, да. Если она та самая. Но она не стала сразу же тянуться за пачкой сигарет, как это делает большинство из них. Она просто как бы прогуливалась по аллее. Ну, многие из них тоже так делают. Курильщики. Прикуривают, прогуливаются, пыхтят, а потом снова возвращаются в заведение.»
«Вверх по улице в сторону «Ниночки»?» - спросил Карелла.
«Да. Ну, да, в этом направлении.»
«Наоми, я имею в виду. Она направилась к «Ниночке»?»
«Да. Если она та самая.»
«Как долго её не было?»
«Вы имеете в виду, до того, как она вернулась?»
«Да.»
«Десять, пятнадцать минут.»
«Вы могли видеть её всё это время?»
«Я не смотрел.»
Со своего мобильного телефона Карелла позвонил в отдел по борьбе с наркотиками и спросил у Бранкузи, как зовут сестру.
«И её, и её подругу», - сказал он.
«Я не знаю, о ком вы говорите», - сказал Бранкузи.
«Наоми Мейнс. Её сестра и её подруга. Как нам их найти?»
«Зачем они вам?» - сказал Бранкузи. «Это холодное дело.»
«Больше нет, не будет», - сказал Карелла.
Обе девушки работали контролёрами в супермаркете под названием «Садовая корзина». Наоми Мейнс тоже там работала. Сейчас у них был перерыв, и они курили на заднем дворе. Мейер задумался, знает ли кто-нибудь из них, что курение вызывает рак.
Сестру звали Фиона Мейнс. Другую девушку звали Эбби Голдман. Им обеим было больше двадцати одного года. Они обе знали, что юная Наоми нарушила закон, когда воспользовалась поддельными водительскими правами, чтобы попасть в клуб. Они также знали, что было противозаконно посылать её на поиски «стимуляторов», как они их называли. Но они решили, что её молодость и невинность привлекут меньше внимания, чем если бы кто-нибудь из девушек постарше пронёс эту дрянь контрабандой.
Они знали, что здесь, в «Бабушкиных блумерах», можно оторваться. Они разговаривали с людьми, которые здесь бывали, и знали, что это место открыто насквозь. Вся прелесть заключалась в том, что на входе вас прощупывали, проверяли сумочки, обыскивали, проводили все процедуры, как будто вы террорист, проходящий контроль в аэропорту. Фиона удивилась, что их не попросили снять обувь.
«Но, знаете, это всё показуха», - сказала она. «Когда это место ещё было «Чёрной ямой», на них часто устраивали облавы. Так что теперь они не рискуют с законом. Два или три раза копы видели все меры предосторожности - чёрт, там даже курить запрещено, - они решили, что место чистое, и больше не беспокоились.»
«А ещё, возможно, здесь есть небольшая выгода, а?» - предположила Эбби и подмигнула Карелле. «Вы, ребята, знаете всё о вознаграждениях, не так ли?»
«Конечно», - сказал Карелла и подмигнул в ответ. «На самом деле мы прямо сейчас опаздываем на деловую встречу.»
«Я вам верю», - сказала Эбби.
«Не надо», - сказал Карелла.
«Я хочу сказать», - сказала Фиона, - «что, оказавшись внутри, достаточно спросить любого из официантов, где можно достать что-нибудь покрепче «Девичьей тётки» - так называется один из напитков с джином, розовый с апельсинами и вишнями, - и он скажет: «Спросите Эла». Так вот, Эл - это такой здоровяк Альдо у чёрного хода, он ставит печать на твоей руке, когда ты выходишь покурить, и ты намекаешь ему, что тебя может заинтересовать какой-нибудь порошок или таблетки, и он говорит тебе: «Спроси у Дома, на той улице.»
«Доминик Ла Палья», - сказал Мейер.
«Вы угадали», - сказала Фиона.
«Управляющий этого заведения для старых пердунов», - сказала Эбби.
««Ниночки»», - сказал Карелла.
«Так называется это место», - сказала Эбби и затянулась сигаретой. «Вы, ребята, проделали отличную работу. Кто бы мог заподозрить, что там продаются наркотики? Наоми поднимается вверх по улице, разговаривает с парнем у чёрного хода и говорит ему, что Эл попросил её позвать Дома. Появляется Дом и ведет её внутрь, в маленькую комнатку, где у него целый склад продуктов. Она возвращается с двумя таблетками пыли для себя и по колпачку «икс» для меня и Эбби.»
«Хорошая штука», - сказала Фиона. «Иногда к нему подмешивают кучу всякой дряни, которая может убить. Но чистый экстази ещё никому не вредил.»
«Чистая «ангельская пыль» убила твою сестру», - сказал Карелла.
«Да, но никто ничего не сделал, не так ли? Вы видите Альдо в тюрьме? Вы видите Дома в тюрьме? Вы видите, что их клубы заперты? Мы рассказали обо всём этом двум копам из нарко-отдела полгода назад. Вы заметили, чтобы они что-нибудь сделали?»
«Небольшой куш», - сказала Эбби и снова подмигнула.
На этот раз они ей поверили.
«Допустим, у нас есть место, где раньше был рейв-клуб», - говорит Карелла.
«Допустим», - сказал Мейер.
«Там много наркотиков.»
«Без вопросов.»
««Чёрная яма». И, допустим, бывший мэр закроет это место в своём крестовом походе...»
«Точно...»
«...и место снова открывается как «Бабушкины блумеры».»
«Чистое до блеска.»
«Никому не разрешается входить, если ему не исполнился двадцать один год.»
«Коктейли для милых пупсов.»
«Никакой дури.»
«Особенно без наркотиков. Но, допустим, время от времени покупатели всё же могут захотеть попробовать.»
«Очень жаль. У нас нет официальных показаний подростков.»
«А, но, может быть, и есть.»
«Что же, может, и так», - сказал Мейер.
«Просто посмотри на клуб, расположенный на соседней улице», - сказал Карелла. «Там управляющий получил взыскание за хранение с умыслом.»
Мейер благоразумно кивнул.
«Ты думаешь, судья выдаст ордер на обыск?» - спросил Карелла.
«Возможно», - сказал Мейер.
«У нас есть веские основания?»
«Может быть.»
«Может, попробуем?»
«Терять нечего», - сказал Мейер.
Ну вот, чёрт возьми, кто бы мог подумать, что они собираются задерживать наркоторговцев в притоне для стариков? Но если подумать, что может быть логичнее, чем прогуляться по аллее до милого чистого заведения, где пожилые люди сидели, держась за руки, за столиками в темноте под звуки скрипки, а в это время у задней двери человек, осуждённый за хранение наркотиков с умыслом, снова взялся за старое и открыл конфетный киоск?
Ла Палья сказал, что они сошли с ума.
Но они заявились туда с ордером на обыск, так ведь?
Есть вероятная причина.
Шестнадцатилетняя девушка посещает клуб «Бабушкины блумеры», в котором тщательно проверяют личность каждого, кто хочет зайти, а затем она прогуливается по аллее до «Ниночки», и чуть позже её видят проглотившей две таблетки «пыли», а потом её же находят мёртвой возле «Ниночки», разве это не удивительное совпадение, ваша честь?
«Разве это не веская причина для ордера на обыск, ваша честь?»
Ходатайство удовлетворено.
«Так что вы скажете, мистер Ла Палья?»
«Поговорите со своими приятелями из отдела по борьбе с наркотиками. Они уже были здесь. Они знают всё на этот счёт. Поговорите с ними.»
«Вы позволите нам обыскать помещение?» - спросил Мейер. «Или вы собираетесь доставить нам неприятности?»
Ла Палья решил доставить им неприятности.
Он был крупным мужчиной, не таким высоким, как Мейер или Карелла, но толще и массивнее их, и он не собирался возвращаться в тюрьму, особенно по обвинению в смерти шестнадцатилетней девчонки, куда его собрались посадить вместе со всеми этими трахателями задниц, заглатывателями членов и подсматривателями в душевых. Достаточно было взглянуть на тюремный сленг, чтобы через минуту понять, что отбывать срок здесь, в Америке, ничуть не лучше, чем там, в Ираке. Никто не посмеет снова отправлять Доминика Ла Палью, на этот раз трёхкратного неудачника, ни за что на свете!
Он набросился на них, как вырвавшийся из желоба бык, желая растерзать любого, кто окажется на ринге. Они не привыкли к подобным действиям. Вообще патрульные, которые приезжали на место преступления, вступали в рукопашные схватки чаще, чем детективы, которые обычно приезжали уже после совершения преступления. Ни Карелла, ни Мейер не могли вспомнить, когда они в последний раз занимались в полицейском спортзале. И вот оказался такой мужик, который весил двести десять фунтов и всё ещё был в хорошей форме от поднятия тяжестей, когда был на свободе, тот, который откупался от полицейских из отдела по борьбе с наркотиками, а может, и от уличных преступников, и который чувствовал себя вправе рассчитывать здесь на небольшую защиту, вместо того чтобы двое мудаков размахивали перед ним ордером на обыск. Он чувствовал себя преданным, чувствовал, что ему угрожает опасность, и, кроме того, ему было нечего терять, если он не сумеет выбраться отсюда, минуя этих двух королей ринга, поэтому он ударил кулаком в лицо Мейера, выбив его из равновесия и отбросив к Карелле, который потянулся за своим «глоком» в кобуре, когда тоже потерял равновесие.
Ла Палья ударил Мейера по яйцам, повалив его со стонами на колени. Он уже собирался сделать то же самое с Кареллой, когда в поле его зрения появился «глок». Он ударил Мейера ногой под подбородок, надеясь, что это отвлечет другого полицейского, но пистолет в руке Кареллы был уже направлен прямо в голову Ла Пальи, и его глаза заговорили раньше, чем рот, его глаза сказали: «я собираюсь застрелить тебя».»
«Замри!» - крикнул он.
Ла Палья колебался ещё мгновение. Мейер лежал на полу. Ла Палья занёс ногу, чтобы ещё раз ударить его по голове, но передумал, услышав крик Кареллы: «Сейчас же!»
Он замер.
Он ожидал, что номер, который она ему дала, окажется поддельным, но в трубке раздался её голос.
«Реджи?»
«Кто это, скажите пожалуйста?»
«Чарльз.»
«Чарльз?»
«Помнишь вечер прошлого четверга? Ты и Триш?»
«О, да, конечно. Привет, Чарльз.»
Ему всё ещё казалось, что она его не помнит.
«Ты дала мне свой номер телефона, помнишь?»
«Конечно. Как дела, Чарльз?»
«Хорошо, спасибо. А твои как?»
«Отлично. Вы тот мужчина с бритой головой, верно?»
«Точно.»
«Конечно, я помню. Так что вы хотели сказать, Чарльз?»
«Я купил новую машину», - сказал он.
«Без шуток?»
«Я завтра утром принимаю доставку.»
«Вау», - сказала она, но в её голосе не было ни капли энтузиазма.
«Вот что я подумал...»
«Да, Чарльз?»
«Если бы ты была свободна завтра...»
«Да?»
«Мы могли бы прокатиться за город, пообедать в каком-нибудь милом местечке по дороге, вернуться в отель на ужин, а потом провести ночь вместе. Если тебе это кажется интересным, Реджи.»
«Да, это так», - сказала она.
«Ну что ж, хорошо», - сказал он с облегчением. «Куда мне за тобой заехать?»
«Вы теперь живёте в отеле?»
«Да», - сказал он.
«Почему бы мне не встретиться с вами там?»
«Отлично. Завтра в одиннадцать утра?»
«Это будет долгий день», - сказала она.
«Я знаю.»
«И ночь», - сказала она.
«Я это понимаю.»
«Нам не нужно обсуждать деньги, не так ли, Чарльз?»
«Нет, если ты не хочешь.»
«Просто... это будет весь день, а потом вся ночь.»
«Да.»
«Пять тысяч - это много?»
«Звучит прекрасно, Реджи.»
«Какую машину вы купили?» - спросила она.
Он не беспокоился о том, что деньги закончатся. Их было достаточно, чтобы продержаться до тех пор, пока он не сделает то, что ему ещё предстояло сделать. Кредит под залог дома был достаточно велик, чтобы продержаться до конца. С трудом, но он тратил деньги, но ведь именно в этом всё и заключалось, не так ли? Исправления? Корректировки? Создать для себя ту жизнь, которой он должен был наслаждаться всё это время? Прокатиться по сельской местности с девятнадцатилетней рыжей девчонкой в арендованном кабриолете «Ягуар»? Вот в чём всё дело, не так ли?
Выражение лица Алисии, когда он сказал: «Помнишь меня?» - «Чак?».
О, Господи, это почти стоило того, что он был готов бросить всё прямо здесь и сейчас! Этот бесценный взгляд узнавания за мгновение до того, как он выстрелил в неё. Узнавание, а потом боль. Пули впились в тело. Боль более глубокая, чем его собственная, предположил он. Он надеялся на это. И она знала.
Они все будут знать, потому что он позаботится о том, чтобы они знали. Привет, помнишь меня? Давно не виделись, да? Плохой день, да? Давно не виделись, было приятно познакомиться!
И бам!
Прекрасно.
Ввиду завтрашнего учебного дня вечеринка-сюрприз по случаю дня рождения близнецов состоялась после обеда, и во вторник вечером они оба были дома к восьми. Когда Карелла вошёл в девять тридцать, Эйприл была в гостиной с Тедди, всё ещё болтая, её руки двигались в воздухе, чтобы мать могла читать. Губная помада. Высокие каблуки. Мини-юбка. Теперь это его тринадцатилетняя дочь. Он крикнул «Всем привет», подошёл к ним, где они сидели под лампой, имитирующей лампу Тиффани (
«Круто», - сказала Эйприл, - «я как раз говорила маме.»
«Где Марк?» - спросил он.
«В своей комнате», - сказала Эйприл.
«Всё в порядке?»
Тедди незаметно закатила глаза.
Их глаза встретились. Пообщались.
«Пойду поздороваюсь», - сказал он. «Когда ужин?»
«Мы с Марком ели на вечеринке», - сказала Эйприл.
«Марк и я», - обозначила Тедди.
«Ты тоже ела на вечеринке?» Эйприл сказала это вслух, а потом обозначила, на случай, если мама не заметила её потрясающего остроумия. Тедди обозначила: «Ха-ха». Карелла уже направлялся по коридору в комнату сына.
Марк лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Музыка не играла. Телевизор не включён. Он освободил место для отца и сел, когда отец занял предложенное место.
«В чём дело?» - спросил Карелла.
Марк пожал плечами.
«Тяжело быть подростком?» - сказал Карелла и обнял сына за плечи.
«Папа...» - сказал Марк и заколебался.
«Расскажи мне.»
«Знаешь, кого я всегда считал своим лучшим другом?»
«Кого, сынок?»
«Эйприл. Папа, она мой близнец! То есть, она была моей подругой по утробе, прости, это шутка двенадцатилетних, мне уже тринадцать, я должен перестать вести себя как чёртов Манчкин!»
И вдруг он разрыдался.
Он зарылся лицом в плечо Кареллы.
«Что случилось, Марк?»
«Она назвала меня и моих друзей манчкинами (
«Кто?»
«Лоррейн Пирс. Девушка, которая устроила для нас вечеринку. Это потому, что многие из нас всё ещё ниже ростом, чем девочки, и наши голоса начинают меняться, но это не повод дразнить нас. Нам тоже тринадцать, папа. Мы тоже имеем право взрослеть!»
«Какое отношение это имеет к твоей сестре?»
«Эйприл позволила ей! Она просто рассмеялась вместе со всеми остальными девочками и старшими мальчиками. Моя родная сестра! Мы близнецы!»
«Я поговорю с ней.»
«Нет, оставь это, пожалуйста. Они просто выпендривались.»
Марк вытер глаза. Карелла продолжал смотреть на него.
«Что ещё, сынок?»
«Ничего.»
«Скажи мне, что ещё.»
«Папа... Я думаю, она плохо на меня влияет.»
«Кто, сынок?»
«Лоррейн Пирс. Лучшая подруга Эйприл.»
«Потому что она назвала тебя и твоих друзей манчкинами?»
«Нет, потому что...» Он покачал головой. «Неважно. Я не хочу быть ябедой.»
«Нет ничего плохого в ябедничестве, сынок. Каким образом она оказывает дурное влияние, эта Лоррейн?»
«Начнём с того, что я знаю, что она - магазинная воровка.»
Карелла вдруг обратился в слух.
«Откуда ты это знаешь?»
«Эйприл сказала мне.»
«Откуда она знает?»
«Она была в аптеке с Лоррейн, когда та стащила флакон лака для ногтей.»
«Когда это было?»
«Две-три недели назад.»
«Расскажи мне об этом», - сказал Карелла и встал, чтобы закрыть дверь.
Когда Карелла вернулся в гостиную, Эйприл уже ушла в свою комнату. Тедди всё ещё сидела под имитацией лампы Тиффани и читала, сложив руки на коленях, её черные волосы блестели от света. Она сразу же закрыла книгу.
«Он что-нибудь сказал?» - обозначила она.
«Много чего», - сказал Карелла.
Как Марк рассказывал ему об этом...
Где-то в начале месяца Эйприл пошла в субботу днём в кино со своей хорошей подругой Лоррейн Пирс. По дороге домой они зашли в аптеку, и Эйприл листала экземпляр журнала «People» (
«Лоррейн!» - прошептала она.
Лоррейн повернулась к ней. Голубые глаза стали широкими и невинными.
«Положи это на место», - прошептала Эйприл.
«Что положить на место?»
Эйприл посмотрела в сторону, где кассир обслуживал толстую женщину в цветистом платье. Переместившись так, чтобы заслонить Лоррейн от взгляда кассира, она прошептала: «Положи это на место. Сейчас же.»
«Не смеши меня», - сказала Лоррейн и вышла из магазина.
На тротуаре Эйприл поймала её за руку и потянула к остановке.
«Мой отец - полицейский!» - сказала она.
«Это просто дурацкий флакончик лака для ногтей», - сказала Лоррейн.
«Но ты же украла его!»
«Я покупаю много вещей в этом магазине.»
«При чём здесь это?»
«Я заплачу им, когда получу своё пособие.»
«Лоррейн, ты украла этот лак для ногтей.»
«Не будь такой занудой», - резко сказала Лоррейн.
Они быстро шли по проспекту, удаляясь от аптеки. Эйприл чувствовала себя так, словно они только что ограбили банк. Люди спешили в обе стороны, июньская жара была густой, как жёлтый туман. Украденный лак для ногтей лежал на дне сумочки Лоррейн.
«Отдай этот флакон лака мне, и я отнесу его обратно», - сказала Эйприл.
«Нет!»
«Лоррейн...»
«Ты - сообщница», - сказала Лоррейн.
Тедди следила за ртом Кареллы, за его летающими пальцами. Наконец она кивнула.
Они оба могли попасть в серьёзные неприятности, обозначила она.
«Марк сказал ей тоже самое.»
«Что она на это ответила?»
«Ты не захочешь это услышать.»
«Наверное.»
«Она повторила за Лоррейн. Вот что она ответила: «Не будь таким занудой.»»
«Эйприл так сказала?»
«Прости, милая.»
«Эйприл?»
Тедди на мгновение застыла в неподвижности.
Когда она снова подняла руки, то обозначила: «я с ней поговорю.»
Когда зазвонил телефон на столе лейтенанта Бирнса, он подумал, что это его жена, Харриет, хочет узнать, почему он ещё не дома. Вместо этого это был начальник отдела детективов.
«Я хотел узнать, как, по твоему мнению, департамент должен вести это дело», - сказал он Бирнсу. «С этого момента, то есть. В средствах массовой информации слепому парню устроили настоящие почести, знаешь ли. Герой войны, и всё такое.»
«Мы не против», - сказал Бирнс. «На самом деле мы только что задержали наркоторговцев. Поэтому ты и застал меня здесь.»
«Какое отношение к двум убийствам имеет наркоторговля?»
«Долгая история», - сказал Бирнс.
«Лучше бы она была хорошей», - сказал шеф. «Потому что, признаться, мне кажется, что твой отдел сейчас слишком перегружен...»
«Мы без проблем с этим справимся», - сказал Бирнс.
«Комиссар считает, что нам нужно проявить особое внимание, - это его слова. Погибший герой войны. Слепой, причём.»
«Восемьдесят седьмой участок готов уделить этому делу всё необходимое внимание», - сказал Бирнс.
Двое мужчин вели переговоры.
Если бы дело ушло из Восемьдесят седьмого полицейского участка, таблоиды выставили бы детективный отдел этого участка неспособным расследовать нечто столь масштабное. С другой стороны, если бы шеф оставил это дело в небольшом участке в одном из городских захолустий, таблоиды следили бы за этим как ястребы, ожидая первого казуса.
«Командир хочет, чтобы в деле постоянно находился назначенный человек», - наконец сказал шеф.
«В каком качестве?»
«Консультативном и надзорном.»
«И сопровождающем моих сотрудников?»
«В любое время.»
«Нет. Они будут обсуждать дело вместе с ним, но им не нужна третья нога.»
«Он будет ездить с ними.»
«Я же сказал тебе «нет».»
«Мы назовём это совместной оперативной группой, как угодно. Ваши люди и человек из центра.»
«И кто же это может быть?» - спросил Бирнс, голос которого неожиданно зазвучал очень по-ирландски и очень упрямо.
«Джорджи Фитцсиммонс», - сказал шеф.
«Этот урод?» - сказал Бирнс. «Я ни за что не позволю ему ехать с кем-то из моих сотрудников.»
«Пит...»
«Не надо здесь «Пит», Лу. Мы не будем заключать такие сделки. Называй это как хочешь - совместная оперативная группа, специальная оперативная группа, но всё, что мы делаем, - это докладываем Фитцу в конце дня, и всё.»
«Как давно я тебя знаю, Пит?»
«Слишком долго, Лу.»
«Окажи мне эту услугу.»
«Нет. Этим занимаемся мы. Всё под контролем. Мы подадим документы Фитцу в конце дня. Вот таков уговор.»
«Им лучше что-нибудь придумать, Пит...»
«Мы работаем над этим, Лу. Мы только что задержали чёртовых наркодельцов!»
«...и побыстрее», - предупредил шеф.
«Мы работаем над этим», - повторил Бирнс.
В этом городе было около 4000 маникюрных салонов, разбросанных по всему городу, большинство из них располагались в небольших скромных помещениях с люминесцентным освещением в многоэтажных домах, некоторые были более роскошными, с люстрами, скульптурными вазами, диванами с шёлковой вышивкой и даже витражами. В этих салонах была занята десятая часть корейского населения города - около 50 000 человек, в основном женщины. Трудолюбивая женщина могла заработать до ста долларов в день плюс чаевые, делая маникюр, педикюр или - в более изысканных заведениях - процедуры с зелёным чаем, азиатский массаж стоп или наращивание ногтей с росписью. Более того, вместо того чтобы целый день стоять на ногах в «Dunkin' Donuts» (
У женщины, владевшей и управлявшей салоном «Ногти в цветении лотоса», была своя история превращения из нищенства в богатство, и она ничуть не отказывалась её рассказывать. Дженни Чо - так её звали в Америке - рассказала детективам, что открыла свой первый салон пятнадцать лет назад, вложив в него 30 000 долларов, после десятинедельных курсов, на которых она получила лицензию мастера маникюра. До этого она сама стригла, подпиливала и полировала ногти у себя дома...
«У кореянок очень крепкие ногти», - сказала она им. «Не нужен маникюрный салон. Мы сами себе делаем.»
...и теперь она управляла шестью маникюрными салонами, разбросанными по всему городу, в названиях которых было слово «цветение». Йон было её корейским именем (
Детективы вежливо слушали.
В ту среду в десять утра повсюду были женщины, которые сидели в этих высоких креслах с чёрной кожаной обивкой, опускали ноги в ванночки с водой, красили или сушили ногти, читали журналы. Одна из женщин, опустившая ноги в ванну, сидела с юбкой, задравшейся почти до самого Сеула. Паркеру не хотелось на это смотреть.
«Кого вы ищете?» - спросила Дженни.
«Знаете женщину по имени Алисия Хендрикс?» - сказал Паркер.
««Бьюти плюс»?»
««Глянцевые ногти»?»
«Конечно», - сказала Дженни. «Она постоянно сюда приходит. Милая девушка. Она в порядке?»
«Она мертва», - сказал Паркер.
Взгляд Дженни тут же изменился. Совсем чуть-чуть, едва ощутимо, как если бы изменился свет, настолько это было незаметно. Но оба эти мужчины были детективами, и именно поэтому они находились здесь лично, а не на другом конце телефона. Они оба увидели слабый проблеск узнавания; оба поняли, что, возможно, уже близки к чему-то.
Дженни не была дурой.
Она поймала их на не высказанных словах.
В их глазах читалось понимание того, что они видели в ее глазах.
«Мне очень жаль это слышать», - сказала она и наклонила голову.
Они позволили ей пережить момент скорби, подлинной или иной.
«Когда вы видели её в последний раз?» - спросил Паркер.
«Две-три недели назад. Она пришла с новой линией. Что с ней случилось?»
Звучит искренне обеспокоенно.
«Кто-то застрелил её.»
«Почему?»
«Самим интересно», - решил Паркер.
«Как долго вы её знаете?» - спросил Дженеро.
«О, может быть, два года. Три?»
«Вы знали, что она принимает наркотики?»
Прямолинейно. Алисия была обозначена, как шпана или какая-нибудь зависимая наркоманка, но какого чёрта. Это, конечно, привлекло внимание Дженни Чо.
Это слово молниеносно промелькнуло в её карих глазах. Она знала, что Алисия принимала наркотики. Баловалась. Экспериментировала. Неважно. Но она знала. И сейчас она не хотела в этом участвовать. В её глазах плескалась тревога, они чувствовали, как она отходит от самого слова. Наркотики. Она отшатнулась от этого знания.
Но она была умна.
«Да, но не так много», - сказала она. «Немного травки, понимаете?»
«Угу», - сказал Паркер.
«Есть идеи, где она брала?» - спросил Дженеро.
«Если вы пройдётесь по Бульвару Эндрюс, вы купите травку в любом месте. На всех окрестных улицах, в любом месте.»
«Угу», - повторил Паркер.
«И другие наркотики тоже», - сказала Дженни. «Всякое тяжёлое дерьмо.»
«Думаете, она могла увлекаться чем-то более тяжёлым?»
«Нет», - сказала Дженни. «Нет, нет. Она хорошая девочка. Просто время от времени потягивала травку. Для расслабления.»
Детективы ничего не сказали.
«Время от времени и я покуриваю немного травки», - сказала Дженни.
Они по-прежнему ничего не говорили.
«Почему? Думаете, из-за этого кто-то мог в неё выстрелить?» - сказала Дженни.
«Может быть», - сказал Паркер и пожал плечами.
«О чём вы думаете?» - спросил Дженеро.
«Мне так жаль, что она умерла», - сказала Дженни.
«Расскажите мне о себе», - сказала Реджи.
Верхняя часть «Ягуара» была опущена, и они беззвучно ехали по просёлочным дорогам, её рыжие волосы развевались на ветру. Он купил в магазине «Гуччи» (
«Что ты хочешь узнать?» - спросил он.
На ней была белая футболка и зелёное мини. Она сняла плоские босоножки и откинулась на спинку сиденья, согнув колени и уперев ступни в бардачок. Радио было настроено на лёгкую радиостанцию, а громкость увеличена, чтобы бороться с порывами ветра в машине. День был прекрасный, а она - прекрасной девушкой. Он почти забыл, что она проститутка.
«Ну, например», - сказала она, - «какой работой вы занимаетесь?»
«Я на пенсии», - сказал он.
«Какую работу вы выполняли?»
«Я занимался продажами.»
«Когда это было?»
«Я недавно ушёл с работы.»
«Почему?»
«Устал от этого.»
Реджи кивнула, откинула волосы с глаз.
«Так чем вы занимаетесь с тех пор?»
«Бездельем.»
«Как долго?»
«Последние несколько месяцев.»
«Вы можете себе это позволить?»
«О да.»
«Наверное», - сказала она и, хихикнув, широко распахнула руки навстречу машине. Из динамиков сочилась музыка, кружась вокруг них.
«Сколько вам лет?» - спросила она.
«Пятьдесят шесть», - сказал он.
«Бинго, без колебаний.»
«Это нормально?»
«Да, мне это нравится. Это называется быть честным.»
«Или безрассудным.»
«Пятьдесят шесть. Вы выглядите моложе. Наверное, из-за лысой головы. Как долго вы носите её в таком виде?»
«Последние несколько месяцев.»
«Мне нравится. Очень модно.»
«Спасибо.»
«Вам нужно купить серьгу.»
«Ты думаешь?»
«Для левого уха. В правом - сигнал для педиков.»
«Я этого не знал.»
«Конечно.»
Музыка кружилась вокруг машины и исчезала позади них.
«Мне это нравится», - сказала она.
«Я рад.»
«Я должна вам платить», - сказала она и тут же добавила: «Только не вздумайте!».
Они оба разразились хохотом.
Хантсвилл, штат Техас, находится примерно в 70 милях к северу от Хьюстона и в 170 милях к югу от Далласа и Форт-Уэрта. Не зря его называют «тюремным городом» Техаса: в Хантсвилле восемь тюрем, в которых содержатся около 15 000 заключённых. Это означает, что каждый третий или четвёртый житель города - заключённый. Кроме того, Департамент уголовного правосудия Техаса - крупнейший работодатель города; только два процента жителей Хантсвилла не имеют работы.
Тюремные записи округа Уокер показывают, что Элвин Рэндольф Далтон был освобождён условно-досрочно почти двадцать лет назад, а затем получил разрешение на переезд за пределы штата. Записи об условно-досрочном освобождении здесь, в этом городе, свидетельствовали о его прилежном посещении. Он полностью оплатил свой долг перед обществом и теперь был волен идти, куда пожелает, и делать всё, что пожелает, в рамках закона. Но его местонахождение оставалось загадкой, пока они не проверили телефонные справочники и не нашли объявление об Э. Р. Далтоне на бульваре Инвернесс в Маджесте.
Телефонный звонок подтвердил, что это именно тот человек, который им нужен.
Паркер велел ему подождать их там.
Далтон спросил: «К чему это?»
То же самое, о чём спрашивал Хендрикс в Каслвью.
«Подождите нас там», - сказал Паркер.
В тюремных документах округа Уокер возраст Далтона указан как пятьдесят семь лет. Удивительно подтянутый, с тюремными татуировками на выпуклых мышцах, полностью лысый и с серьгой в правом ухе, он встретил их в чёрной майке и чёрных джинсах, босиком, и сразу сказал, что среда - его выходной. Он водил лимузин для компании «Интерсити Транспорт», в основном встречал и провожал пассажиров в аэропорту, но иногда ездил в казино на севере штата или за рекой.
«Так в чём дело?» - спросил он.
«Вашу жену убили», - сказал Дженеро.
«У меня нет жены», - сказал Далтон.
«Вашу бывшую жену. Алисию Хендрикс.»
«Да. Была такая. Это очень плохо. А при чём тут я? Я не видел её пятнадцать лет, должно быть.»
«Потеряли её след, да?»
Далтон посмотрел на них.
«К чему это?» - снова спросил он.
«Обычное дело», - сказал Дженеро.
«Чушь собачья», - сказал Далтон. «Вы, парни, получаете мёртвую женщину, чей бывший отсидел срок, и все сразу же навострили уши. Что ж, парни, я чист уже почти двадцать лет, работаю по найму, уважаемый гражданин этого честного города. Я бы не узнал Алисию, если бы споткнулся о неё, живую или мёртвую. Вы лаете не на то дерево.»
«Как давно вы носите лысую голову?» - спросил Паркер.
«К чему вопрос? Какой-то лысый парень грохнул её?»
«Как долго?»
«Мои волосы начали выпадать от волнения. До того, как меня поймали, я жил в Ди-Тауне, носил длинные волосы, как хиппи. И вдруг я белый мужчина-заключённый с лысой головой, на меня повесили расистский ярлык и сделали мою жизнь несчастной.»
«Когда вы в последний раз видели Алисию?»
«Ух ты. Мы говорим о пятнадцати годах, когда мы развелись. Мы говорим о том, что Джонни Карсон ушел из шоу «Сегодня вечером». Мы говорим о вторжении в Кувейт. Мы говорим о первой войне в Персидском заливе. Мы говорим о древней истории, чувак!»
«Она тогда принимала наркотики?»
«Кто сказал, что она когда-нибудь принимала наркотики?»
«За это вас и посадили, да? За продажу наркотиков в нарушение законодательства.»
«Я усвоил урок.»
«Она принимала наркотики?»
«Ничего серьёзного.»
«Ничего серьёзного, например?»
«Маленький косячок время от времени.»
«А вы?»
«То же самое. Марихуана никогда никому не вредила.»
«Правда?»
«Марихуана - самый часто употребляемый нелегальный наркотик в США.»
«Расскажите нам обо всём, профессор.»
«Более восьмидесяти трёх миллионов американцев старше двенадцати лет хотя бы раз пробовали марихуану.»
«Включая Алисию, да?»
«Такое дело.»
«Она когда-нибудь переходила к более тяжёлым вещам?»
«Насколько мне известно, нет. Во всяком случае, пока мы были женаты.»
«Может после того, как вы разошлись?» - сказал Дженеро. «Вы уверены, что она никогда не пробовала?»
«Это вопрос с подвохом, Шерлок? Я же сказал, что не видел её после развода. Почему? Думаете, её грохнул какой-то дилер?»
«Мы знаем, что она была в плохой компании.»
«Не при мне.»
«В ваш брак вы только и делали, что время от времени зажигали косяки, верно?»
«Это не всё, что мы делали.»
«Просто парочка счастливых болванов...»
«Не принижайте этот брак», - предупредил Далтон. «Во многих отношениях он был удачным.»
«А в каких отношениях он был неудачным?»
«Почему вы развелись?»
Далтон колебался.
«И что?» - сказал Паркер.
«Она бегала вокруг меня.»
«Но ведь это была неплохая компания, верно?»
«Это была компания, которую она выбрала. Но это не значит, что я должен был согласиться с ней.»
«Где вы были в прошлую пятницу около восьми часов вечера, Эл?»
«Вот так», - сказал Далтон.
«Давайте послушаем.»
«Я ехал на фургоне в индейское казино на севере штата.»
«Мы полагаем, что у вас есть свидетели...»
«Их шестеро. Все - крупные игроки. Проверьте это.»
Официанту хватило благородства не спрашивать документы у Реджи. Но потом он всё испортил, сказав: «Полагаю, вашей дочери есть двадцать один год.»
«Да», - сказал Чарльз.
Официант кивнул и удалился.
«Вас это беспокоит?» - спросила она.
«Немного.»
«Когда он вернётся, я поцелую вас в губы.»
«Не обязательно.»
«Вы понимаете, что в Ираке гибнут парни, которые не могут заказать выпивку в этом штате?»
«Так было и в моём отрочестве. Мы всё время ссорились из-за этого. Быть в армии, но не иметь права заказывать выпивку.»
«Что это была за война?»
«Вьетнам.»
«Вы участвовали в той войне?»
«О да.»
«Ух ты», - сказала она. «Кажется, это было так давно.»
«Для меня тоже.»
«Вы отсюда родом? Я не имею в виду «отсюда», из этого штата, я имею в виду город», - и, качнув головой, указала направление.
«Да.»
«Я родилась и выросла в Денвере», - сказала она.
«Я всегда хотел побывать на Западе.»
«Может быть, мы как-нибудь съездим туда вместе», - сказала она.
«Ну... может быть. Да.»
«Разве вы не хотите?»
«Вот и всё», - сказал официант и поставил на стол их напитки. Хотите ли вы, ребята, услышать о специальных блюдах сейчас или сначала насладитесь напитками?
«Дайте нам несколько минут», - сказал он.
«Не торопитесь», - сказал официант и снова ушёл.
«Так вы служили в армии, да?»
«Да.»
«Участвовали в каких-нибудь боевых действиях?»
«Да.»
«Когда вы демобилизовались?»
«В 1970 году.»
«Я ещё даже не родилась!»
«Ш-ш-ш, он тебя услышит.»
«Пошёл он», - сказала она. «Думаю, я поцелую тебя в губы.»
Она протянула руки через стол, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его с открытым ртом и языком.
Все салоны Дженни Чо имели в своём названии слово «цветение». «Цветение сливы» - куда сейчас направлялись детективы, «Цветение пиона», «Цветение груши», «Цветение вишни», «Цветение абрикоса» и одноимённое флагманское заведение, которым управляла сама Дженни, «Цветение лотоса». Проще было бы позвонить в каждое из этих заведений и задать вопросы об Алисии Хендрикс. Но Дженеро и Паркер всё ещё расследовали версию, связанную с наркотиками, и пытались выяснить, может ли их поставщик - если таковой действительно существует - быть кем-то, кого она встречала в одном из обыденных заведений, входящих в её расписание. Кроме того, по телефону невозможно оценить реакцию, поэтому и была продумана работа на ногах. Вот почему требовалось так много времени, чтобы отследить историю человека. В полиции у каждого была своя история. Была ли в истории Алисии увлечение дурью? Выяснение обстоятельств дела часто помогало раскрыть преступление.
Первое, что сказал Паркеру менеджер салона «Цветение сливы», было: «Педикюр - дополнительно десять долларов.»
Он указал на ботинки Паркера.
Едва оба детектива переступили порог магазина, как парень сказал Паркеру, что это стоит дополнительно десять долларов. Он посмотрел на свои ноги.
«Я не хочу педикюр», - сказал он.
«Маникюр по той же цене», - сказал менеджер. «Педикюр десять долларов дополнительно.»
«Я также не хочу и маникюр», - сказала Паркер. «Почему за педикюр нужно доплачивать десять долларов?» Его так и подмывало пристукнуть этого лысого болвана за завышение цен или что-то в этом роде.
«Вы мужик», - сказал менеджер. «Большие ноги.»
«Зато вы экономите на лаке для ногтей», - сказал Паркер.
«Большие ноги», - настаивал менеджер, качая головой. «Дополнительно десять долларов.»
«Это сексизм», - сказал Дженеро.
«Именно так», - сказал Паркер. «Если бы это была мужская парикмахерская, а вы взяли с женщины десять долларов за педикюр, она бы впала в феминизм. Я прав, дамы?» - спросил он, обращаясь к посетительницам салона, надеясь на женскую поддержку.
«Так точно, брат», - крикнула одна из женщин и подняла в воздух сжатый кулак. Остальные продолжали читать свои журналы.
«Мне хочется сделать педикюр просто ради этого», - сказал Паркер. «Пусть это будет пробный вариант.»
«Конечно», - согласился менеджер. «Но дополнительно десять долларов.»
«Вы здесь главный?» - спросил Дженеро и показал свой полицейский щиток.
«Во дела, к чему это?» - спросил менеджер.
«Мы расследуем убийство», - сказал Паркер, сделав акцент на слове «убийство». Он решил напугать до смерти эту корейскую деревенщину. Десять долларов за грёбаный педикюр! «Вам о чём-нибудь говорит имя Алисии Хендрикс?»
Менеджер безучастно смотрел на него.
Но сейчас он был напуган. Страх прятался в его глазах. И, разумеется, из-за расследования убийства.
«Работала на «Бьюти Плюс»», - сказал Дженеро.
«На «Глянцевые ногти»», - сказал Паркер.
«Она должна была приходить сюда, чтобы продавать лак для ногтей, жидкость для удаления кутикулы (
«Звонила?»
Менеджер покачал головой.
«Мы пытаемся выяснить её историю.»
«Выясняем, кто мог желать её смерти.»
«Помните её?»
Продолжает трясти своей маленькой лысой головой. Глаза расширены от испуга. Ну, из-за убийства.
«У вас здесь нет никаких проблем», - заверил его Дженеро. «Это просто уточнение биографии.»
«Алисия Хендрикс», - сказал Паркер.
«Не знакома», - сказал менеджер, покачав головой. «Нет. Здесь работают только кореянки.»
В машине по дороге в салон «Цветение груши» Паркер спросил: «Кто сказал, что она там работает? Кто-нибудь сказал ему, что она там работает?»
«Нет, мы сказали ему, что она торговый представитель.»
«А кто сказал, что она не кореянка?»
«Что ты имеешь в виду?»
«Кто-нибудь говорил, что Алисия Хендрикс не кореянка?»
«Ну, нет, но имя...»
«Они все носят американские имена. Если вы спросите кореянок, как их зовут, они вам скажут Мэри, Терри, Келли, Кэти или ещё что-нибудь. Так почему Алисия не может быть кореянкой?»
«Ну, Хендрикс. Это не звучит по-корейски.»
«Она может быть замужем за американцем. Хорошая корейская девушка замужем за американцем, почему бы и нет? Я к тому, что почему этот лысый придурок решил, что она не кореянка? Десять дополнительных долларов, ты можешь себе это представить?»
«Ты думаешь, он знал её, так?»
«Я понятия не имею, знал он её или не знал. Конечно, он её знал! Она постоянно ходит туда продавать свой лак для ногтей, она постоянный контрагент, как «Clairol» (
«Думаешь, он что-то скрывает?»
«Лучше бы ему этого не делать», - сказал Паркер.
Поскольку она не могла одновременно вести машину и жестикулировать, Тедди остановила машину в придорожном «Старбаксе» (
«Кто тебе это сказал?» - сразу же спросила она.
«Марк», - обозначила Тедди.
«Я убью его!»
«Нет, ты никого не убьёшь. Он поступил правильно.»
Они сидели почти коленом к колену на переднем сиденье, мать и дочь, лицом друг к другу, похожие друг на друга.
Тедди держал латте в подстаканнике, Эйприл - в правой руке.
«Почему ты сама мне не сказала?» - спросила Тедди.
Эйприл ничего не ответила.
«Эйприл?»
«Я не могла никому рассказать, мама. В этом-то всё и дело. Ни тебе, ни даже Марку. Представляю, какова была бы реакция отца, если бы я вскользь упомянула, что Лоррейн Пирс украла из местной аптеки пятидолларовый флакон красного лака «Revlon Crayon № 34»! Сам мистер Мораль? Наденьте наручники!»
«Он бы ничего такого не сделал! И ты это знаешь!»
«Ну, я не была уверена. Другое дело... Лоррейн - моя самая лучшая подруга на свете. Мы сидим вместе на каждом уроке в школе, проводим вместе всё свободное время, делаем что-то вместе, говорим о чём-то вместе, секретничаем... мы же единомышленницы, понимаешь? Это было похоже на что-то типа: забудь о мелкой ерунде, Эйп, что такое маленький флакончик лака для ногтей между друзьями?»
Тедди ничего не сказала о её выражениях.
Или что кто-то называет её дочь пособницей.
«Это было очень трудно, мама», - сказала Эйприл. «Правда.»
«Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала», - обозначила Тедди.
«Мам, пожалуйста, не проси меня прекратить встречаться с Лоррейн.»
«Нет, я не буду этого делать. Но если что-то подобное повторится...»
«Я обещаю», - сказала Эйприл.
«Ты сразу же расскажешь об этом своему отцу или мне.»
«Да, я обещаю», - сказала Эйприл.
Без сомнения, были телефонные звонки. Если реакция в «Цветущей сливе» была всего лишь предвестником, то реакция в «Цветущей груше», а затем в «Цветущем абрикосе» ясно указывала на то, что никто не собирается рассказывать им ничего особенного об Алисии Хендрикс.
Это было не совсем «Никто ничего не знает», как в районе Восемьдесят седьмого участка, или даже в Вашингтоне, округ Колумбия, если уж на то пошло; менеджеры салонов «Цветений» не могли отрицать существование женщины, которая регулярно посещала их, чтобы рекламировать и продавать линию средств по уходу за ногтями «Бьюти плюс». Вместо этого все они кивали, кланялись и улыбались на восточный манер: о да, мы знаем Алисию, о да, она очень милая девушка, часто приходила сюда, мы покупали у неё много лаков для ногтей, о, она умерла? Очень жаль слышать. Милая девушка.
Но после упоминания о наркотиках...
Подкрепив версию после вчерашнего задержания Ла-Пальи, они продолжали придерживаться мнения, что это связано с наркотиками...
...лица тут же меркнут.
Для всех них наркота была новостью.
Кроме Дженни Чо, конечно, которая призналась, что Алисия пробовала «немного травки, понимаете?».
Но это было раньше, а сейчас уже все извещены, и линия поведения изменилась.
Употребление наркотиков?
Алисия?
Нет, нет. Улыбки. Поклоны. Дамы повсюду делали удивлённые глаза при упоминании детективами наркотиков. Все эти милые городские дамы с гладкими ногами и юбками, задравшимися на бёдрах, слышат о слове «наркотики» так, словно это не публичное заведение, где можно сделать эпиляцию бикини, а какой-то уличный уголок возле детской площадки. Куда катится этот мир?
Мир заходил в тупик.
Пока они не посетили заведение под названием «Цветение вишни».
Едва переступив порог, они поняли, что не должны находиться здесь и наблюдать за происходящим. В воздухе стоял тихий электрический гул, указывающий на то, что здесь происходит что-то незаконное. Глаза мигали. Люди были застигнуты врасплох, хотя, казалось бы, речь шла всего лишь о невинном маникюре и педикюре. Они одновременно продемонстрировали полицейские щитки и направились в заднюю часть магазина, а менеджер помчалась за ними, размахивая руками, крича, что идёт эпиляция, а затем резко развернулась и побежала к входу в магазин, когда увидела, что они собираются открыть одну из двух закрытых дверей в узком проходе.
Дженеро побежал за ней.
Паркер распахнул дверь.
Невысокий азиат сидел за небольшим столиком, на котором лежал, судя по всему, килограммовый пакет кокаина (
Как говорится, детективы только что вступили в дерьмо.
По дороге в город он рассказал ей о вариантах проведения этого вечера.
«Мне нужно выполнить одно поручение», - сказал он. «Мы можем поужинать до или после, выбирай сама.
«Что за поручение?»
«Кое-кого должен повидать.»
«Я ещё не голодна, а ты?»
«Нет.»
«Так почему бы нам не устроить поздний ужин?»
«Хорошо. Ты можешь подождать меня в отеле.»
«Во сколько ты уезжаешь?»
«Около семи.»
«Я немного вздремну.»
«Хорошо», - сказал он.
«Во сколько ты вернёшься?»
«Восемь, восемь тридцать.»
«Мы пойдём куда-нибудь?»
«Безусловно. Отмечать.»
«О? Что?»
«Нас», - сказал он.
Дженни Чо сказала им, что Алисия - всего лишь «миу».
Сначала они не поняли, что она имела в виду.
Она пыталась сказать, что никто не стал бы убивать её за незначительную роль в копеечной операции по продаже наркотиков.
«Она только «миу»», - настаивала Дженни.
Наконец они поняли, что она говорит им, что Алисия была «всего лишь мулом» (
Дженни не стала рассказывать им об источнике кокаина, который Алисия доставляла в салоны «Цветений» во время своих регулярных визитов. Дженни знала, что в бизнесе, связанном с торговлей или распространением наркотиков, есть вещи похуже ареста и тюремного заключения. Часто болтливого человека может постигнуть внезапная и безвременная кончина. Но она не думала, что смерть Алисии как-то связана с её деятельностью в качестве курьера. По её словам, она была «всего лишь перекати-полем», доставщицей деликатесов, «миу».»
Сам бизнес был небольшим.
Это были не «Французский связной» (
Арест положил конец её истории успеха.
Но вопрос о том, кто убил Алисию Хендрикс и Макса Соболова, остался открытым.
Фонари в кампусе располагались на расстоянии около двадцати футов друг от друга. Это означало, что под каждым фонарным столбом были лужи света, затем участки полной темноты, а потом снова всплеск света, когда тропинка пробиралась между зданиями и скамейками к тротуару и ночному городу за его пределами.
Кристина Лэнгстон собрала бумаги для выборочного теста, который она проводила на трёхчасовом занятии по поэтам-романтикам, и направилась к выходу из кампуса, соразмеряя шаг с областями темноты и света, словно играя в игру, с объёмистым портфелем, покачивающимся в правой руке. Это была женщина лет шестидесяти, но бодрая, как коза, как она любила говорить, и внимательная к каждому нюансу звуков кампуса. Была середина июня, и цикады, как и студенты, как она подозревала, спаривались за каждой травинкой и на каждой верхушке.
Вдалеке виднелись манящие фонари на Холл-авеню. Там она сядет на скоростной автобус и за шестнадцать минут доберётся до своей квартиры в центре города. Мортимер будет ждать её там: напиток готов, ужин разогревается на кухне. Она отчитается перед ним о проделанной работе, выслушает его рассказы о злоключениях в издательском бизнесе, а потом они поужинают и, возможно, отправятся на прогулку, идя рука об руку по тихим улочкам за пределами их общей квартиры. А позже они вместе...
«Профессор Лэнгстон?»
Она как раз вошла в круг света под одним из фонарных столбов. Вглядываясь в темноту, она спросила: «Кто это?»
«Я», - сказал он. «Чак».
И дважды выстрелил ей в лицо.
Мортимер Ши был одет в объёмный свитер с шалевым воротником. Он курил трубку. Он был лысым, если не считать ореола волос над ушами и на затылке. На столе перед ним в угловом офисе «Армитаж букс» лежала рукопись. Клингу и Брауну это место показалось диккенсовским (
На его столе также лежали две фотографии в рамке. На одной была изображена молодая женщина с лошадиным лицом, на другой - столь же лошадиная женщина постарше. Детективам потребовалось мгновение, чтобы понять, что это не мать и дочь, а одна и та же непривлекательная женщина на разных этапах своей жизни.
«Кристина», - сказал Ши. «Та, что слева, была сделана, когда она ещё училась в колледже. Другая - только прошлым летом. Но на каждой фотографии - одна и та же яркая любовь к жизни.»
«Есть идеи, кто мог желать ей зла?» - спросил Браун. Стоя перед ним, большой, чёрный и хмурый, он говорил и выглядел так, словно обвинял в преступлении самого Ши; на самом деле он просто хотел узнать, нет ли у Кристины Лэнгстон врагов, о которых знал бы Ши.
«В любом университете есть межфакультетская ревность, соперничество. Но я искренне сомневаюсь, что кто-то из коллег Кристины мог сделать что-то подобное.»
«А как насчёт вас?» - поинтересовался Клинг.
Ши был мужчиной лет семидесяти, всё ещё крепким и ясноглазым. Управляющий его домом сказал им, что эта женщина - то есть Кристина - переехала к нему на Рождество. Управляющий сказал, что они выглядят милой парой.
«Как долго вы её знали?» - спросил Клинг.
«Я познакомился с ней четыре года назад. Мы издавали её книгу. Я редактировал её.»
«Что за книга?»
«Оценка Байрона.» Ши сделал паузу. «Вы знаете, кого я имею в виду?»
«Да», - сказал Клинг.
«Вы удивитесь, если узнаете, сколько людей не знают, кем был Байрон (
Детективы ждали.
«Четверо из восьми не смогли определить источник. Трое сказали, что источником был «Гамлет» (
«Когда вы начали жить вместе?» - спросил Клинг.
«Ну, почти сразу. То есть у нас были свои квартиры, но де-факто мы жили вместе. Она не сдавала свою квартиру и не переезжала ко мне до прошлого Рождества.»
«Когда вы в последний раз видели её живой, мистер Ши?» - спросил Браун.
«Вчера утром. Когда она ушла на работу. Мы позавтракали вместе, а потом... она ушла.»
«Что вы делали вчера вечером около восьми часов?» - спросил Клинг.
Ши на мгновение замолчал. Затем он сказал: «Это та сцена, где меня спрашивают, не являюсь ли я подозреваемым?»
«Это не сцена, сэр», - сказал Клинг.
«Я был здесь, в офисе. Работал над этой самой рукописью», - сказал Ши и слегка постучал по страницам на своём столе. Ужасная, надо сказать.
«Кто-нибудь был с вами?»
«Любое количество людей. Мы работаем в издательстве допоздна.»
«Вы говорите о любом количестве...»
«Видел ли кто-нибудь меня здесь? Кажется, Фредди Андерс заходил сюда в какой-то момент. Вы можете попросить его подтвердить. Его кабинет в конце коридора.»
«В какое время это было? Когда он зашёл?»
«Думаю, это было около шести тридцати, семи.»
«Кто-нибудь видел вас здесь сегодня, мистер Ши?»
«О, Боже. Теперь у нас есть сцена, где я спрашиваю, нужен ли мне адвокат, не так ли?»
«Вам не нужен никакой адвокат», - сказал Браун. «Мы обязаны задавать эти вопросы.»
«Я уверен в этом», - сказал Ши. «Но если говорить начистоту, я уехал отсюда только в десять вечера. Когда я добрался до квартиры, полиция уже была там и сообщила мне, что Кристину застрелили. К вашему сведению, я очень любил её. Более того, мы планировали пожениться осенью. У меня не было причин убивать её, и я её не убивал. А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел, чтобы вы ушли.»
«Спасибо, что уделили время», - сказал Клинг.
Ши снова обратился к рукописи на своем столе.
«Все всегда невиновны», - сказал Браун. «Никто никогда ничего не делал. Поймаешь их с окровавленным топором в руках, а они говорят: «Это не мой топор, это топор моего дяди.» Удивительно, что вообще кто-то сидит в тюрьме, вокруг столько невиновных людей.»
«Ты думаешь, он лгал?» - спросил Клинг.
«Вообще-то, я думаю, он говорил правду. Но у него не было причин так раздражаться. Надо отвечать на проклятые вопросы.»
Кондиционер в машине не работал, а окна, передние и задние, были широко открыты. Полуденный шум транспорта был оглушительным и не располагал к разговорам. Они ехали в тишине, в удушающей жаре.
«Арти», - наконец сказал Клинг, - «у меня проблема.»
Браун повернулся от руля, чтобы посмотреть на него. Клинг продолжал смотреть прямо перед собой через лобовое стекло.
«Я думаю, что мы с Шэрин расстаёмся», - сказал он.
Его последние слова почти затерялись в суматохе городского движения. Браун всегда выглядел так, будто хмурится, но в этот раз он действительно хмурился. Он снова повернулся к Клингу, нахмурившись то ли в знак порицания, то ли недоверия, то ли просто потому, что не был уверен, что правильно его расслышал.
«Я думал, что она мне изменяет», - сказал Клинг. «Я следил за ней.»
«Она не изменит тебе ни за что на свете, чувак.»
«Я знаю это.»
«Что, чёрт возьми, с тобой не так? Ты бегаешь за любимой женщиной?»
«Я знаю.»
«Играешь в полицейских и грабителей с любимой женщиной.»
«Я знаю.»
«Как она сейчас? На чём вы остановились?»
«Она пока не хочет говорить. Она говорит, что я причинил ей слишком много боли.»
«Да, но это ведь так и есть! Если бы я хоть раз пошёл за Кэролайн, она бы отправила меня в больницу.»
«Я знаю.»
Браун покачал головой: «Великий детектив, что с тобой?»
«Она думает... Арти, можно я это скажу?»
«Как я узнаю, что ты собираешься сказать, прежде чем ты это скажешь?»
В его голосе внезапно прозвучала злость. Как будто, предав доверие Шэрин, Клинг каким-то образом предал и его доверие. Что-то прозвучало предостерегающе. Клинг едва не отступил. Он глубоко вздохнул.
«Она думает, что я не доверял ей, потому что...»
Браун отвернулся от руля.
«Потому что она чёрная», - сказал Клинг.
«Ну?» - сказал Браун. «Это причина?»
«Я так не думаю.»
«Тогда почему она так думает?»
«Именно об этом я тебя и спрашиваю, Арти.»
«О чём, собственно, ты меня спрашиваешь, Берт? Ты спрашиваешь меня, подумала бы чёрная женщина, что её белый партнёр, который следил за ней, бессознательно вынашивал мысль, что все чёрные коварны, лживы и им нельзя доверять?»
«Ну, нет, я...»
«Я тоже твой партнёр, Берт. Ты считаешь меня коварным, лживым и не заслуживающим доверия?»
«Проехали, Арти.»
«Так о чём ты меня спрашиваешь, Берт?»
«Наверное, я спрашиваю... Не знаю, о чём спрашиваю.»
«Я никогда в жизни не встречался с белой женщиной», - говорит Браун.
Клинг кивнул.
«В отделе есть белые мужчины, которых я действительно знаю. Я доверяю им, как родным братьям.»
В машине стало жарко. Шум транспорта был оглушительным.
«Ты спрашиваешь меня, получится ли это, не так ли? Ты спрашиваешь меня, будет ли чёрно-белое работать? Я говорю тебе, что не знаю. Я говорю, что здесь столетия, Берт. Слишком много веков. Я говорю тебе, что надеюсь на это. Я надеюсь, что ты найдёшь способ, Берт. Здесь есть не только ты и Шэрин, понимаешь, о чём я говорю? Это нечто большее.»
Он кивнул, ещё раз посмотрел на Клинга, а затем снова повернулся к дороге и движению впереди, вцепившись в руль и всё ещё кивая.
На профессоре Дункане Ноулзе был фиолетовый галстук-бабочка с узором из маленьких белых ромашек. Он выглядел так, словно готов был взлететь на воздух. Лавандовая рубашка на пуговицах в тон галстуку. Льняной костюм цвета загара. Он сидел за своим столом с угловым окном, а утреннее солнце освещало кампус снаружи золотисто-зелёным светом.
«Ужасная вещь», - сказал он детективам. Ужасная. То, что случилось с Кристиной, конечно, но также ужасно для департамента и для самого университета Болдуина.»
Ноулз был заведующим кафедрой английского языка университета Болдуина (
«В университетском городке большого города», - сказал Ноулз, - «можно ожидать досадных инцидентов, подобных этому…»
Досадные индиценты, - подумал Клинг.
«...но безопасность здесь, в университете Болдуина, необычайно высока. У нас никогда раньше не случалось ничего подобного. Никогда за всю нашу историю. Никто никогда не забредал сюда извне, намереваясь причинить зло.»
«Но кто-то же это сделал», - сказал Браун. «Прошлой ночью.»
«Именно так», - сказал Ноулз. «Это ужасно для университета. Только посмотрите на это», - сказал он и провёл ладонью по утренним газетам, разложенным на рабочем столе. «Кристина была убита вчера вечером, а газеты уже в бешенстве. Посмотрите на этот заголовок. «Безопасны ли наши кампусы?» Один-единственный инцидент...»
Инцидент, - подумал Клинг.
«... и они уже пишут об этом словно об эпидемии.»
«Мы пытаемся найти связь между убийством Кристины и двумя другими делами, которые мы расследуем», - сказал Браун.
«О, да, и не думайте, что газеты не раздувают из этого сенсацию. «Убийца с глоком»! Его делают похожим на Джека Потрошителя (
«Мы не думаем, что это совпадения», - сказал Браун.
«В этом городе, должно быть, тысячи таких оружий...»
«Нет, в каждом из убийств использовался один и тот же пистолет.»
«Ну, это выше моих сил», - сказал Ноулз и раскинул руки, как крылья, подтверждая мысль о том, что его огромный галстук-бабочка действительно может быть пропеллером. Браун всё ещё задавался вопросом, где он его купил.
«У нас есть имена других жертв», - сказал Клинг и полез во внутренний карман пиджака за записной книжкой. «Маловероятно, что кто-то из них был её студентом в то время...»
«Почему вы так считаете?»
«Ну... их возраст, например.» Он раскрыл блокнот и стал просматривать его. «Или она вела какие-нибудь вечерние занятия для взрослых?»
«Нет. Ну, она вела один курс по вечерам, да. Но это был семинар. И это были молодые студенты. Она вела три дневных занятия в неделю, по два часа на каждое. Один - по современной поэзии, второй - по поэтам-романтикам. Это были Китс (
«В общей сложности она преподавала шесть часов в неделю. Ну, плюс семинар, конечно. Это ещё два часа в неделю. Всего восемь часов.»
«И она вела этот семинар по вечерам?»
«Да. По четвергам, с семи до девяти вечера, на тему «Китс и итальянское влияние». Либо в её классе, либо в её кабинете. В классе было всего полдюжины студентов... семь или восемь, не больше. Конечно, не больше.»
«Но, по вашим словам, это должен был быть вечер четверга.»
«Да.»
«Почему она должна была находиться в кампусе в среду вечером?»
«По разным причинам. Возможно, она готовила план урока, выставляла оценки... или проводила исследование в библиотеке. Библиотека закрывается в девять.»
«Что за исследование?»
«Я знаю, что она писала публикацию для Ассоциации современного языка Америки (
«Вот как?» - удивился Клинг. «О чём же?»
«Она была очень больна, как вы знаете, его сестра, Мэри. Фактически, в приступе временного помешательства она убила их мать (
Браун поднял брови.
Как и Клинг.
«О да», - сказал Ноулз. «Лэмбу пришлось поместить её в частную психиатрическую клинику. У него, знаете ли, были и свои проблемы с психикой. После неудачного любовного романа у него самого случился срыв. Он провёл много времени в психушке в Хокстоне (
«И профессор Лэнгстон писала об этом работу?»
«Да, надеюсь, что она будет опубликована в одном из журналов Ассоциации современного языка. О том, как сестра Лэмба повлияла на его творчество, - да. Она назвала книгу «Безумие Мэри Лэмб». Мы много шутили по этому поводу.»
«Шутили об этом?» - сказал Браун.
«О да.»
«Кто?»
«Её коллеги по отделу. Мы назвали это «У Мэри случилось небольшое безумие.»»
«Значит, вы считаете, что в вечер убийства она могла провести какое-то время в библиотеке», - сказал Клинг.
«Возможно, да. Уверен, вы можете это проверить.»
«Но в обычный распорядок дня, во сколько бы закончились её занятия?»
«Ну, кроме семинара...»
«По четвергам.»
«Да. Кроме этого, она вела дневные занятия. С трёх до пяти.»
«Все студенты молодые люди.»
«Да.»
«Имя Алисия Хендрикс вам о чём-нибудь говорит?»
«Нет, простите.»
«Одна из жертв. Пятидесяти пяти лет», - сказал Клинг. «Как насчёт Макса Соболова, пятидесяти восьми лет? Слепой?»
«Нет. Ни одного из имён. И, как вы знаете, они не могли быть учениками Кристины в университете Болдуина. Слишком стары.»
«Как-то ещё она могла быть связана с ними?»
«Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.»
«Ну», - сказал Браун, - «может быть, они были родственниками одного из её учеников? Или друзьями? Или каким-то другим образом связаны с профессором Лэнгстон?»
«Откуда мне знать?»
«Мы можем проверить ваши записи?» - спросил Клинг. «Чтобы узнать имена её учеников за последние несколько лет? Может, найдём совпадение с кем-нибудь из них? Хендрикс? Соболов?»
«Она преподавала здесь последние двенадцать лет», - сказал Ноулз. «Она была штатным профессором. Конечно, вы же не рассчитываете пройти через все...»
«Обиды иногда уходят корнями в далёкое прошлое», - сказал Браун.
«Обиды?»
«Студент, которого она завалила? Ученик, которого она опозорила? Ребёнок мог рассказать об этом родителям или другу, тот мог затаить обиду, которая...»
«Понятно», - сказал Ноулз.
Он задумался.
Они оба видели, что он задумался.
«Да?» - сказал Клинг.
«Я могу вспомнить только один такой случай», - сказал Ноулз. «Но имя студента не похоже на те, что вы упомянули.»
«Это исключает только прямого родственника», - сказал Браун.
«Что это был за инцидент?»
«Кристина угрожала завалить эту девушку. Девушка не выдержала и пришла ко мне. Я всячески защищал Кристину, но... вы знаете... мы не заваливаем студентов здесь. Просто не заваливаем.»
«Вы не помните, что это была за девушка?» - спросил Клинг.
Браун всё ещё досадовал на себя за то, что не спросил у Ноулза, где тот купил свой модный галстук-бабочку.
«Их можно достать где угодно», - говорит Клинг.
«Да? А где? Я никогда не видел такого галстука.»
«Кроме того, в таком галстуке ты будешь выглядеть паршиво», - сказал Клинг.
«Думаю, я бы выглядел очень круто в таком галстуке.»
«Слишком большой даже для такого большого человека, как ты.»
Они шли через кампус к зданию, где девушка по имени Марсия Финч посещала урок в третьем семестре по «Обзору ранней американской литературы». Марсия была той самой девушкой, которую профессор Лэнгстон грозилась отчислить в прошлом семестре.
«Ты полагаешь, что у меня лишний вес?» - спросил Браун.
«Нет. Ты просто большой.»
«Как Олли Уикс?»
«Нет, у него ожирение.»
«Кроме того, только крупные мужчины могут развлекаться, нося такие большие галстуки, как этот.»
«Развлекаться, да?»
«Думаю, Кэролайн понравится, что хожу в таком галстуке, как этот.»
«Зайди в Интернет, кликни на галстуки-бабочки. Ты найдёшь всевозможные глупые галстуки, как и этот.»
«Хороший большой галстук, как этот», - сказал Браун и кивнул, представляя себя в таком галстуке.
«Какую комнату указал Ноулз?» - спросил Клинг.
Они ждали в коридоре перед комнатой 307, когда к ним вышла Марсия Финч с прижатыми к груди книгами. Профессор Ноулз сказал им, что они не смогут пропустить её...
«Она напористая девушка, блондинка, вполне уверенная в своей привлекательности. Она излучает... скажем так... определённую ауру уверенности в себе?»
...и теперь они сразу заметили её. Двадцать один или двадцать два года, выпускница университета Болдуина, в короткой синей плиссированной юбке, синей толстовке с белой надписью «Университет Балдуина» и плоских кожаных сандалиях в тон юбке и рубашке. Она рассмеялась над словами девушки-компаньонки, помахала пальцами левой руки на прощание и повернулась, чтобы увидеть, как на её пути оказываются крупный блондин и крупный чернокожий парень.
«Извините?» - сказала она, сделав вид, будто говорит: «Убирайтесь с дороги, ладно?» - и уже начала обходить их, когда Браун сказал: «Мисс Финч?»
«Да?»
Он сверкнул полицейским значком.
«Детектив Браун», - сказал он. «Мой напарник, детектив Клинг. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.»
«Мой отец – адвокат», - сразу же сказала она.
«Вам не понадобится адвокат, мисс», - сказал Браун. «Давайте найдём место, где можно посидеть и поболтать, хорошо?»
«О чём?»
«О небольшой стычке с профессором Лэнгстон в прошлом семестре.»
«Думаю, я позвоню отцу», - сказала Марсия.
«Мисс», - сказал Клинг, - «давайте сделаем всё просто, хорошо?»
Она повернулась, чтобы посмотреть на него. Может быть, дело было в глазах лесного цвета. Может быть, дело в спокойствии его голоса. А может, она была расисткой и предпочитала иметь дело с мистером Блондином, белым англосаксонским протестантом (
Они сидели в лучах золотистого солнца на скамейке у входа в Косвелл-холл. Марсия - справа, Клинг - посередине, Браун - крайний слева, оба детектива повернулись к ней лицом. Марсия сидела, скрестив ноги, книги лежали на дорожке рядом со скамейкой, она обращалась исключительно к Клингу, рассказывая свою историю только Клингу. Сидящий рядом Браун всё равно что был сделан из камня цвета своего имени (
«Проблема, кажется, была в посещаемости», - сказала она.
«Кажется?» - сказал Браун.
Она проигнорировала его.
«Профессор Лэнгстон сказала, что я прогуливаю слишком много занятий. Она сказала, что я не смогу понять предмет, если не буду посещать лекции. Вы когда-нибудь были на её лекциях?» - спросила она у Клинга. «Скучно», - сказала она и похлопала себя по губам, имитируя зевок. «Предмет, о котором идёт речь, - на самом деле я пропустила всего одно или два занятия - был Вордсворт. Раздел II был полностью посвящён Вордсворту. Я утверждала, что Вордсворт, возможно, самый нудный поэт во всем девятнадцатом веке. Вы когда-нибудь читали «Тинтернское аббатство» (
Браун не читал ни одного из них.
Кроме того, она обращалась к Клингу.
«Вы знакомы с каким-нибудь из этих произведений?» - спросила она.
«Извините, нет.»
«Поверьте мне на слово», - сказала она. «В любом случае, я прочитала все заданные стихи на дому и почувствовала, что хорошо с ними знакома. Я не видела необходимости посещать все запланированные лекции.»
«Сколько всего было лекций?» - спросил Браун.
«Семестр длится четырнадцать недель», - сказала она Клингу. «Она потратила две недели на введение и ориентацию, по две недели на Шелли, Байрона и Китса - это был первый раздел. Второй раздел - целых шесть недель на Вордсворта, потому что она считала его чертовски важным, разве вы не знаете?»
«Сколько из этих шести недель вы пропустили?» - спросил Браун.
«Она посмотрела мимо Клинга.»
Осуществила зрительный контакт с Брауном.
«Я же говорила. Один или два класса.»
«Так сколько? Один или два?»
«Может быть, три. И, возможно, я опоздала ещё на одно занятие.»
«Значит, вы пропустили как минимум половину из них?»
«Да.»
«Сократили занятия на половину.»
«Ну... да.»
«И поэтому профессор Лэнгстон грозилась завалить вас?»
«Я знаю, что такое работа. Я же говорила вам, что делала домашние задания.» Она прервала разговор с Брауном и посмотрела прямо в глаза Клингу. «Нужен ли мне здесь мой отец?»
«Нет, я так не думаю», - мягко сказал Клинг. «Так что же произошло? После того как она сказала, что собирается вас завалить.»
«Я пошла к профессору Ноулзу.»
«И?»
«Он сказал, что поговорит с ней.»
«И что?»
«Итак. Я учусь почти на одни пятёрки. За всю свою жизнь у меня ни разу не было оценки ниже четвёрки!» Она слегка повернулась, так что её колени оказались рядом с коленями Клинга. «Представляете, как повлияла бы двойка на мой средний балл?» - спросила она, широко раскрыв голубые глаза.
Клинг убрал свои колени.
Марсия подтянула юбку, как будто к ней приставали.
«Что произошло после того, как Ноулз поговорил с ней?»
«Она осталась непреклонной. Она сказала ему, что по учебному плану оценки выставляются по посещаемости, участию и выпускному экзамену. Она сказала, что это возмутительно - требовать, чтобы она поставила зачёт студентке, которая прогуливала половину её драгоценных лекций. И это при том, что я освоила материал дома...»
«По-моему, это возмутительно», - сказал Браун.
«Да, но ведь никто не спрашивал вашего мнения, не так ли?» - огрызнулась Марсия.
«Может, вам стоит позвонить отцу», - предложил Браун.
Клинг заметил, что он впал в рутину «хороший полицейский / плохой полицейский». Он не считал, что здесь это необходимо. Во всяком случае, пока. Он предупредил его взглядом. Браун поймал его взгляд и, казалось, поостыл.
«Так что же произошло?» - спросил Клинг.
«К ней ходил мой отец.»
«Старый добрый папа», - сказал Браун, и Клинг бросил на него ещё один взгляд.
«Напомнил ей, что я круглая отличница, далее напомнил, что платит почти тридцать тысяч долларов в год за привилегию учиться в этом высшем учебном заведении, и напоследок напомнил, что его юридическая фирма внесла сто тысяч долларов на основание кафедры английского языка в университете Болдуина. Думаю, она поняла, о чём речь.»
«Она решила спустить дело на тормозах», - сказал Клинг.
«Она поставила мне пятёрку.»
«И на этом всё закончилось?» - спросил Браун.
Однако она посмотрела на Клинга, когда тот спросил.
«На этом всё и закончилось», - сказала она. «Послушайте, я получила пятёрку, почему она должна была меня ещё волновать?»
Они были вынуждены с ней согласиться.
«Вы, случайно, не наркоторговец?» - спросила Реджи.
«Почему вы так думаете?» - сказал Чарльз.
«Ну... всё это», - сказала она и махнула рукой, указывая на семидесятипятифутовую парусную яхту, и шампанское в холодильниках, и ледяную икру, и униформу команды, и филе миньон, которое шеф-повар готовил на обед, и... ну... в общем... всю эту роскошь. Потому что в Денвере, штат Колорадо, где родилась и выросла Регина Маршалл, таких денег не водилось, если только вы не владели нефтяной скважиной или даже двумя, или не торговали наркотиками для «Крипс» (
«Нет», - сказал Чарльз, улыбаясь. «Я не наркоторговец.» Хотя он мог представить, что она так думает.
«На самом деле, единственный раз, когда я пробовал наркотики, был в армии», - сказал он. «И это была марихуана. Мы все употребляли марихуану во Вьетнаме.»
Яхта под полным парусом огибала один из небольших островов, составляющих цепь косы Сэндс. Солнечный свет плясал на воде. Реджи и Чарльз сидели под голубым бимини (
«Я тоже», - сказала она. «Просто немного балуюсь время от времени.»
Он подумал, не попросит ли она у него сейчас марихуану.
«Ну и ну», - сказал он, - «прости. Я и не подумал купить.»
«Я предпочитаю вот это», - сказала она, улыбнулась и подняла бокал с шампанским на длинной ножке. На ней были белые джинсы, полосатая хлопковая майка и белые кроссовки. Она выглядела так, словно родилась на яхте, хотя раньше говорила ему, что никогда в жизни на ней не была. Для него это тоже был первый раз. С Реджи всё было впервые. Как он догадывался, много чего и в последний раз.
«Сэр, извините меня, сэр.»
Стюард, или как там его называли. Белокурый парень в белой униформе. Чарльз поднял на него глаза.
«Сэр, в котором часу вы хотите, чтобы подали обед?»
«Я думаю в час дня. Реджи?»
«Было бы неплохо», - сказала она.
«Тогда не желаете ли посмотреть карту вин?»
«Пожалуйста», - сказал он.
Реджи одобрительно посмотрел на него.
«Знаете», - сказала она, - «мне действительно нравится быть с вами, Чарльз. Мы будем всегда это делать?»
«Ты имеешь в виду, что нужно проплыть вокруг города таким образом?»
«Нет, я имею в виду жить вот так.» Она снова подняла бокал с шампанским и слегка благодарно кивнула. «Просто жить так, чёрт возьми.»
«Столько, сколько сможем», - сказал он.
«Вы не боитесь, что деньги могут закончиться?»
«Неа.»
«Так много, да?»
«Хватит надолго.»
«Просто возьмите меня с собой, хорошо, Чарльз?» - сказала она и потянулась, чтобы поцеловать его. «Просто возьмите меня с собой.»
Вы копаете, вы находите.
При расследовании любого убийства к жертве относятся как к преступнику. У вас есть судимости? Есть ли непогашенные ордера? Что-нибудь в далёком или недавнем прошлом, что могло бы предсказать насилие в настоящем? Вы проводите рутинную проверку, и иногда вам везёт.
В тот четверг днём имя Кристины Лэнгстон всплыло в жалобе, поданной в Двадцать шестом полицейском участке, где она, судя по всему, жила в то время; это было около десяти лет назад, ещё до того, как она познакомилась с Мортимером Ши. Жалобу подала сама профессор Лэнгстон, которой тогда было пятьдесят восемь лет. Вот что она рассказала детективу по имени Джошуа Слоут.
Однажды январским вечером, чуть позже девяти, она выходила из здания колледжа младший колледж Харли (
Камера видеонаблюдения в холле её дома запечатлела нападавшего, который вошёл за ней в здание в 21:45. В отчёте он описывается как индийский мужчина в возрасте около двадцати лет, ростом от пяти футов восьми дюймов до пяти футов девяти дюймов и весом около 160 фунтов. Следов взлома ни в здании, ни в квартире Кристин Лэнгстон обнаружено не было. Впоследствии жалоба была отклонена как «необоснованная».
Клинг и Браун захотели разузнать, как так получилось.
Они нашли Баламани Кумара, когда он выходил из диспетчерской службы такси «Таунлайн» на Вестлейк-стрит. Он как раз заканчивал дневную смену. Худой, щуплый мужчина лет тридцати, он совсем не походил на то, что означало его имя в Индии; в нём не было ничего от «молодой драгоценности». Он выглядел усталым и побеждённым чужаком в чужой стране, забитым и измученным большим городом.
«Мистер Кумар?» - сказал Браун.
Он остановился, на мгновение показавшись растерянным.
«Да?» - спросил он. В ожидии неприятностей. Зная, что в этом городе чужеземца его цвета кожи и происхождения, всегда ждут неприятности. Клинг показал ему свой полицейский щиток, совсем не уверенный, что это окажет успокаивающее действие.
«Да?» - повторил Кумар.
«Несколько вопросов - и нет проблем», - сказал Клинг.
Он мог быть уверен, что Кумар ему не верит.
«Давай присядем и поговорим, хорошо?» - сказал Браун.
Они зашли в кофейню, расположенную в нескольких кварталах отсюда. Они купили ему капучино. Они сидели на улице за круглыми металлическими столиками в угасающем вечернем свете. Они не сказали ему, что Кристина Лэнгстон была убита прошлой ночью. Их не интересовало, узнал ли он об этом из газет или по телевидению. Они просто хотели узнать о жалобе, которую она подала десять лет назад. И почему она была отклонена.
«Потому что это было сфабриковано», - сказал Кумар.
Его речь была отрывистой, скорее точной, чем певучей, и, несомненно, индийской по происхождению. Его родным языком мог быть хинди, маратхи, каннада, тамильский, гуджарати, телугу, бенгальский, гурмукхи, ория или малаялам (
«Каким образом сфабрикованным?» - спросил Браун.
«Выдумка», - сказал Кумар. «Ложь. Всё это ложь.»
«Расскажите нам, что произошло», - сказал Клинг.
«Вот что произошло...»
«Она выходила из школы, как раз подходила к тротуару, где стоят большие глобусы у входа на Саут Джексон, вы знаете, где это?»
«Вот. Хорошо одетая женщина лет пятидесяти, я бы сказал. С портфелем. Она назвала мне адрес в центре города, недалеко от Финансового района.»
«Мы разговорились по дороге в центр города. Она рассказала мне, что была в Индии всего один раз, давно, когда была молодой девушкой. По программе обмена. На лето. В Раджахстане (
«Перед тем как выйти из такси, она спросила, не хочу ли я подняться к ней выпить. Она сказала, что оставит дверь в холл незапертой. Она сказала, что будет ждать меня. Квартира 401, - сказала она. Она оставила дверь незапертой. Она будет в постели, сказала она. Ждёт меня. «Пожалуйста, поторопитесь», - сказала она. Я буду ждать.»
«Улицы в это время суток пусты. Там почти нет жилых домов. В это время всё закрыто. Офисы, магазины, рестораны. Всё закрыто. На улицах было очень холодно. Пусто и холодно. Я припарковал такси, запер его и пошёл к её дому. Дверь в вестибюль была не заперта, как она и обещала. Я поднялся на лифте на четвёртый этаж. Дверь в квартиру 401 была не заперта. Как она и обещала.»
«В квартире было темно.»
«Я слышал её дыхание в темноте.»
«Я нашел её в постели. Я разделся и лёг в кровать рядом с ней.»
«Когда я забрался на неё сверху, она начала кричать.»
«Я убежал.»
«Я схватил свою одежду и убежал.»
«Я оделся в лифте.»
«Полицейские пришли за мной через два часа.»
«Всё было по обоюдному согласию», - сказал Кумар, зачерпывая пенку из кофейной чашки и слизывая её с пальца. Детективы это поняли. «Она пригласила меня. Не знаю, почему она передумала. Это была старая женщина! Кто захочет насиловать старуху?»
«Вы будете удивлены», - подумал Клинг.
И задался вопросом, не поэтому ли дело было отнесено к категории «необоснованных». Ведь кто захочет изнасиловать старую женщину, верно? Женщину за пятьдесят? Легче поверить, что она пригласила таксиста наверх, а потом передумала и позвонила в полицию.
Но так ли это?
Или Кумар на самом деле пытался её изнасиловать?
Было ли это делом рук пожилой дамы, задравшей юбку для последней интрижки, или одинокого молодого человека, пробующего чужое вино, пусть и выдержанное в бочке?
Возвращалась ли Кристина Лэнгстон к своей утраченной юности и тем захватывающим дням, когда она была студенткой по обмену в Индии? Или Баламани Кумар хватался за любое доброе предложение в негостеприимной стране? Пятьдесят лет? Шестьдесят? Какая разница? Тёплая постель в холодную январскую ночь. В своей собственной квартире он спал с пятью такими же беженцами, как он сам, трое из них - на полу.
Кто бы мог подумать?
Кто может знать, приглашала ли она его в свою постель - или подвергалась там насилию?
И действительно, кого это волновало?
Леди была мертва, а молодой худощавый индиец всё ещё водил такси.
В одном они были уверены.
Здесь не было обиды.
Никакой затаённой обиды.
Не было нужды сводить старые счёты.
Баламани Кумар не был тем человеком, который вчера вечером всадил две девятимиллиметровые пули в голову Кристин Лэнгстон.
Или в чью-то ещё голову, если уж на то пошло.
Оба священника, сидевшие и пившие вино в приходе церкви Святого Игнатия, предавались воспоминаниями, после того как совершили мессу на латыни.
Отцу Джозефу было семьдесят шесть лет, и он уже вышел на пенсию. Отцу Майклу в июле исполнится семьдесят пять. Он уже сообщил своему епископу, что планирует уйти на пенсию, но теперь сомневался. Кодекс канонического права устанавливал возраст выхода на пенсию в семьдесят пять лет, но отец Майкл всё ещё чувствовал себя молодым и энергичным, всё ещё считал, что может вести за собой прихожан, совершая мессу, выслушивая исповеди, крестя, причащая, выполняя всё, что необходимо для развития Церкви.
«Как там у вас дела?» - спросил он отца Джозефа.
«Вообще-то в центре очень хорошо», - сказал другой священник.
«Чем вы занимаетесь целыми днями?»
«Ну, это не похоже на активное служение, это точно.»
«Именно это я и имел в виду», - сказал отец Майкл.
«Но это даёт возможность для созерцания и молитвы...»
«А я созерцаю и молюсь сейчас.»
«...без суровости и требований священнического сана. И мне вполне комфортно, Майкл, правда. Пенсионный план священников удовлетворяет мои основные потребности, социальное обеспечение даёт мне «Медикэр» (
«Я не беспокоюсь ни о чём таком.»
«Это вы переживаете из-за того, что не можете быть активным.»
«Да. Это уединение, будь оно проклято!»
«Знаете, вы всегда можете подумать о том, чтобы просто сократить свои административные обязанности. Возьмите на время должность старшего помощника...»
«Звучит восхитительно.»
«...или просто смиритесь с тем путём, который избрал для вас Господь», - сказал отец Джозеф, осенил себя крёстным знамением, допил вино и поднялся. «Майкл», - сказал он, - «мне было приятно провести с вами время, но я должен вернуться, пока они не заперли за мной двери и не вызвали полицию.»
Они пожали друг другу руки.
«Помните, мы вместе были в церкви Богоматери Грейс (
Отец Майкл глубоко вдохнул ночной воздух, а затем закрыл и запер за собой ворота. Когда он шёл обратно в монастырь, ему показалось, что он услышал позади себя какой-то звук.
Повернувшись, он сказал: «Да?»
«Это я, святой отец», - раздался голос из тени. «Карли. Помните?»
Когда Чарльз вернулся в отель в одиннадцать тридцать вечера того четверга, Рэгги лежала в ванне и пела.
«Всё прошло хорошо?» - спросила она.
«Да, прекрасно», - сказал он. «У тебя приятный голос.»
«Спасибо», - сказала она. «Они из моего кабаре.»
Он выглядел озадаченным.
«Песни», - объяснила она. «С тех пор как я приехала на восток два года назад. Мне было семнадцать, и я была полна иллюзий. Ну, почти восемнадцать, в сентябре мне исполнится двадцать. У меня был выбор из трёх мест. Лос-Анджелес, Вегас или здесь. Я решила, что здесь мне будет лучше всего. Но это сложный город, поверьте мне. Даже попасть в двери агента по бронированию - задача не из лёгких. Я играла в маленьких забегаловках на косе Сэндс - вы когда-нибудь бывали там в январе или феврале? Я пела о бегстве обманщиков, а за спиной у меня был только пианист за пианино, и когда приходило время платить по счёту, в зале было всего два или три человека.»
«Наконец, в одном из этих заведений появился стендап-комик, симпатичная блондинка лет тридцати, выступавшая с программой, в которой она в основном поносила своего бывшего мужа. Однажды вечером мы разговорились, и она рассказала мне, что сводит концы с концами, подрабатывая в эскорт-агентстве, хотя иногда она задавалась вопросом, что было подработкой, а что выступлением - стендап, который она вела в этих забегаловках, или девушка по вызову, которая одевалась в непрозрачное нижнее бельё и шла туда, куда её посылали.»
«Кстати», - сказала Реджи, - «я уже больше недели не звонила в агентство, они, наверное, гадают, что со мной случилось. Я сказала им, что у меня были месячные, но как долго это может продолжаться, я права? Надеюсь, они не пошлют за мной одного из своих головорезов. Энни сказала мне, что у них есть такие головорезы, но я никогда не испытывала такого удовольствия, спасибо. Энни - стендап-комик, которая впервые свела меня с «Изысканностью» - это то агентство, в которое вы звонили, помните?»
«Энни сказала мне, что всё в жизни имеет свои побочные эффекты. Ты делаешь одно дело, идёшь по одной дороге, которая ведёт куда-то, но у этого есть свои побочные эффекты. Что, если бы я поехала в Лос-Анджелес и получил хорошую работу в клубе на Стрипе, и что, если бы кинорежиссёр или агент заметили меня там, я могла бы быть кинозвездой сейчас, не так ли? У меня мог бы быть дом в Палм-Дезерт. Не хотите ли как-нибудь съездить в Палм-Дезерт? Я бы с удовольствием. Знаете, я всё ещё думаю о себе как о певице, которая подрабатывает на стороне, чтобы иметь возможность петь. Но может быть, всё наоборот, может быть, я просто проститутка с хорошим голосом, а пение - лишь побочный эффект проституции, или наоборот?»
«Ты не проститутка, Редж», - сказал он.
«Мне это нравится. Редж. Единственный, кто когда-либо называл меня Редж, был мой младший брат, который не мог выговорить Регина. Это имя я, кстати, ненавижу. Вам нравится, когда вас называют Чарльзом? Это звучит так официально. Вы всегда называли себя Чарльзом?»
«Ну, были разные имена в разные периоды моей жизни.»
«Как вас называли в армии?»
«Чарли. Хотя мы и врага так называли. Чарли. Вьетконговцы. Для нас они были Чарли.»
«А в другое время? До того, как вы пошли в армию?»
«Чак.»
«Мне это нравится. Подойдите и вытрите мне спину, Чак», - сказала она и вышла из ванны.
«Это имя было в младших и старших классах», - сказал он, взяв с вешалки полотенце и принявшись теперь её спину. «Надо было оставить и в армии, да? Чтобы отличать от врага.»
«Почему вы этого не сделали?»
«Не знаю. На военной базе все просто стали называть меня Чарли. Так что я смирился с этим. В жизни бывает всякое.»
«Побочные эффекты», - сказала она.
«Да. Наверное.»
«Как вас называли в детстве?»
«Карли.»
«Прекращайте», - сказала она. «Не может быть.»
«Моя мать повесила это имя на меня.»
«Она ещё жива?»
«Да.»
Он немного поколебался, а потом сказал: «Она ушла, когда мне было восемь лет.» Он снова замешкался. «Я потерял её след.»
«Бросила?»
«Моего отца, всю семью. Она бросила нас. Позже вышла замуж за мужика, с которым сбежала, я даже не знал его имени, отец никогда не говорил об этом. Я был ещё ребенком, мы с братом были совсем детьми, когда она ушла. Меня тогда ещё звали Карли. Только в старших классах меня стали называть Чаком.»
«Вы всё ещё видите своего брата?»
«Нет, он умер от рака двенадцать лет назад. Забавно, как всё складывается, не правда ли? Я был в зоне боевых действий и вышел живым. Но рак забрал моего брата, когда ему было всего сорок восемь лет.»
«Побочные эффекты», - сказала она и кивнула. «Кто-нибудь когда-нибудь называл вас Чезом?»
«Чезом? Нет.»
«Могу я называть вас Чез?»
«Конечно.»
«Начнём прямо сейчас, хорошо? Это ваше новое имя. Чез.»
«Хорошо.»
«Вам нравится?»
«Да, думаю, что да.»
«Что у нас запланировано на завтра, Чез?»
«Я решил, что позволю тебе самой решать.»
«Давай ещё раз прокатимся на «Ягуаре». Мне это очень понравилось.»
«Может быть, отправимся на север штата.»
«Да. Может быть, остановимся на ночь в небольшой гостинице...»
«Ну, нет, я не могу этого сделать. Только не завтра вечером.»
Её лицо осунулось.
«Завтра вечером я должен кое с кем встретиться. Но это будет в последний раз, обещаю. После этого я свободен.»
«Я подумала, может, вам не нравится мое пение», - сказала она.
«Мне нравится твоё пение.»
«Мне снова спеть для вас?»
«Я бы хотел, чтобы ты снова спела для меня.»
И вот теперь, ближе к полуночи, она сидела в постели, простыня спускалась ниже пояса, её кексовые груди были усыпаны веснушками, и она пела ему о Натчез (
А когда она закончила петь, то снова обняла его и сказала: «Я люблю вас, Чез.»
И он сказал: «Я тоже люблю тебя, Редж.»
«Так-так-так», - сказал детектив Оливер Уэнделл Уикс. «Ещё один мёртвый священник.»
Как будто мёртвый священник появлялся каждый день недели. Последний случай, который он мог вспомнить, был на территории Восемьдесят седьмого полицейского участка, много лет назад, когда молодой священник задохнулся во время вечерни. Этот священник был старым.
«Древний, на самом деле», - сказал детектив Моноган.
«Ему должно быть девяносто шесть на босу ногу», - сказал детектив Монро.
Два детектива из отдела убийств смотрели на тело так, словно это была завёрнутая мумия в одном из городских музеев, а не свежий труп здесь, на каменном полу в церковном саду. Монахиня, которая нашла его, всё ещё дрожала. Она и сама не была весенним цыплёнком. По мнению Олли, ей было около пятидесяти, не больше. Она сказала патрульным, что последние двадцать лет была монахиней. Когда она присоединилась к церкви, ей было около тридцати. Оба детектива из отдела убийств гадали, как она выглядит без одежды. Олли задавался тем же вопросом.
«Два выстрела в лицо», - сказал Монро.
«Знакомый образ действий, Руби Бегония? (
«Оружие – «глок», шесть к пяти.»
Олли не понимал, о чём они говорят.
«Убийства из «глока»», - пояснил Монро.
«Убийства стариков», - сказал Моноган.
«Во всех газетах.»
«На телевидении тоже.»
«Что это означает? Номер третий?»
«Четвёртый», - сказал Моноган. «Если это тот же самый «глок».»
«Расскажите мне об этом, хорошо?» - сказал Олли.
Он ненавидел полицейских из убойного отдела. Ненавидел дурацкие правила этого города, по которым их появление на месте любого убийства или самоубийства было обязательным. Их роль была, цитата: консультативной и контролирующей, без кавычек. Это означало, что они стояли, засунув большой палец в задницу, и требовали копии всех бумаг. Кроме того, и Моноган, и Монро могли сесть на диету. Как и двое патрульных, которые первыми откликнулись. Не говоря уже о монахине. Когда ты влюблён, весь мир не прочь немного похудеть. Не то чтобы Олли был влюблён.
«Парень носится по всему городу, убивая старых пердунов», - сказал Моноган.
«Из пистолета «глок» 9-милиметрового калибра», - сказал Монро.
«Тогда всё упрощается», - сказал Олли и повернулся к первому, кто был в форме и с лишним весом. «Как зовут монашку?» - спросил он.
«Сестра Маргарет.»
«Как она нашла священника?»
«Вышла посмотреть, заперта ли садовая калитка.»
«Она здесь живёт или просто приезжает?»
«Есть комната на другой стороне церкви.»
Олли кивнул.
«Ты думаешь, что старый священник трахал её?» - спросил Монро своего партнера.
«Ты бы трахнул её?» - сказал Моноган.
«Он трахает всё, что движется», - сказал Олли.
«Да, да», - сказал Монро, но мысль о сексе с монахиней возбуждала его в каком-то примитивном языческом смысле. Моногана это тоже смутно возбуждало. Как и Олли, если уж на то пошло. Монахиня стояла и дрожала, перебирая чётки, бедная душа. Олли подошел к ней.
«Сестра Маргарет», - сказал он, - «я хочу сказать вам, как я сожалею о вашей потере.»
На самом деле ему было наплевать, так или иначе, одним священником больше или меньше в этой долине слёз, тем более парню должно было быть под сто лет.
«Но я должен задать несколько вопросов, если вы не против», - сказал он.
Монахиня кивнула, хныча в свои чётки.
«В котором часу вы нашли жертву... кстати, как его зовут?»
«Отец Майкл Хопвелл», - сказала она.
«Как я понимаю, вы вышли в сад, чтобы запереть калитку.»
«Чтобы проверить, заперта ли она.»
«И что?»
«Я не проверяла. Я нашла отца Майкла и сразу же побежал обратно в дом.»
«Так что если она отперта сейчас, то была бы отперта и тогда», - сказал Олли.
«Или наоборот», - согласилась сестра Маргарет, кивнув.
Он терпеть не мог умных монашек.
«Вы зашли внутрь...» - подсказал он.
«Да, и сразу же позвонила в полицию.»
«Вы знали, что он мёртв, не так ли?»
«Я знала, что он ранен. Вся кровь...»
Она покачала головой.
«Видели кого-нибудь, когда вы впервые вышли в сад?»
«Нет. Вообще-то я едва успела выйти на улицу, как увидела его лежащим. Я сразу же развернулась и побежала обратно.»
«Вы слышали выстрелы, прежде чем вышли на улицу?»
«Нет.»
«Когда вы в последний раз видели отца Майкла живым?»
«Когда приехал отец Джозеф. Потом он уехал обратно.»
«Кто уехал?»
«Отец Джозеф.»
«Куда?»
«В дом престарелых.»
«А кто такой отец Джозеф?»
«Старый друг отца Майкла. Сейчас он на пенсии. Он часто приходит сюда.»
«Во сколько он приехал сегодня?»
«Около восьми часов.»
«И когда он ушёл?»
«Немного позже десяти.»
«Вы видели, как он уходил?»
«Нет, я слышала, как они обменивались «спокойными ночами».»
«Но при этом вы не слышали выстрелов?» - удивился Олли.
«Нет. Я пошла в часовню, чтобы сказать комлин (
«Комлин?»
«Это последняя молитва за день.»
«Вы не слышали выстрелов за всё это время?»
«Стены часовни толстые.»
«Расскажите мне об этом отце Джозефе.»
«Они вместе были священниками в церкви Богоматери Грейс в Риверхеде.»
«Они ладят?»
«О да. Вместе начинали? Конечно. Они старые друзья.»
«Где он сейчас, этот отец Джозеф?»
«Он живёт в общественном центре на Стэнли-стрит.»
Олли посмотрел на часы.
Было десять минут пополуночи.
Ему было интересно, во сколько ложатся спать священники. Ну, священники на пенсии. Ему было интересно, кто оплачивает пенсию священника. Он задавался вопросом, кто застрелил здесь отца Майкла.
«Кто занимается другими убийствами из «глока»?» - спросил он Монро.
«Восемьдесят седьмой полицейский участок», - сказал Монро.
«Так, так, так», - сказал Олли.
Посреди ночи он проснулся от крика.
Она села и закричала: «Чез! Что это ещё такое?»
«Кошмар», - сказал он.
Но он лежал на кровати, сжимая живот.
Он лежал рядом с ней и дрожал. На ощупь он был холодным. Она прижалась к нему. Через некоторое время он встал с кровати и пошёл в ванную. Она слышала, как в раковине течёт вода. Он пробыл там минут пять, прежде чем вернулся в постель.
«Расскажи мне сон», - сказала она.
Он колебался, размышляя. Потом сказал: «Это было во Вьетнаме.»
Он всё ещё держался за живот. Но озноб, похоже, прошёл.
«Эта женщина и её ребенок сидят на капоте джипа. Мы должны отвезти их туда, где их ждёт переводчик, чтобы допросить женщину. Точнее, девушку - ей не больше девятнадцати. Сержант считает, что девушка - шпионка Вьетконга (
«Сержант ведёт джип. Он любит водить. Я еду рядом с водителем. У меня на коленях М-1 (
Он снова начал дрожать.
«Остальное я не помню», - сказал он.
Когда она встала, чтобы пописать, он крепко спал.
Она продолжала думать о его сне. Вымыв руки, она открыла дверцу аптечки над раковиной.
В нём было пять бутылок рецептурных обезболивающих.
Она подумала, взаправду ли ему приснился кошмар.
Конечно, было очень приятно нарваться на две незаконные операции с наркотиками во время расследования пары убийств. Но они не приблизили их к тому, чтобы узнать, кто убил слепого скрипача, или продавца косметики, или даже университетского профессора. Не помогли они и Коннорсу и Бранкузи, двум копам из отдела по борьбе с наркотиками, которыми теперь занимался отдел внутренних расследований, потому что какой-то тип, управляющий ночным клубом, шумел, что подмазал их для защиты этого бизнеса. Чего только не наговорит отчаявшийся бывший преступник, чтобы не попасть впросак!
И вот, что ещё хуже, прошлой ночью обнаружился мёртвый священник.
И угадайте, кто принял это дело?
«Обычное дело», - объяснял Олли собравшимся в пятницу утром детективам Восемьдесят седьмого участка, - «если человеку попадается тело, которое, как он потом узнаёт, было застрелено из того же пистолета, что и три предыдущих убийства, которые расследовал другой отдел - безрезультатно, надо сказать, - с шестнадцатого числа месяца.»
Сейчас был двадцать пятый день июня. Часы на стене комнаты детективов показывали 9:10 утра.
«Обычно реагирующий детектив ссылается на правило «первый принял», а затем передаёт бумаги в отдел, который первоначально принял вызов, в данном случае именно ваш, знаменитый Восемьдесят седьмой.»
Он сделал паузу, чтобы оценить свой сарказм.
«Но так получилось, что в данный момент моя тарелка пуста как в прямом, так и в переносном смысле...»
Он не ожидал, что кто-то из полицейских в этой комнате поймёт или оценит такие литературные обороты, но дело было в том, что в его участке было мало убийств, а кроме того, он сидел на диете, поэтому вокруг были пустые тарелки...
«...и поэтому я решил, так сказать, объединить с вами усилия и взять на себя расследование убийства священника, которого зовут отец Майкл Хопвелл, если это вас заинтересует. А также оказать посильную помощь в расследовании убийств старичья, которым вы уже занимаетесь.»
Детективы из Восемьдесят седьмого участка не знали, благословение это или проклятие.
«Спасибо», - сказал Олли, - «не трудитесь вставать, аплодисменты не нужны», - и отвесил лёгкий, но тугой поклон, держась одной рукой за свою всё ещё довольно обширную, невзирая на пустые тарелки, середину туловища.
Несмотря на праздное замечание Олли, таблоиды (
Но взглянем на факты.
Четыре убийства, совершённые из одного и того же автоматического пистолета. Двум жертвам за пятьдесят. Одной - за шестьдесят. А теперь одному за семьдесят. Это были не юнцы, Мод (
Нельзя сказать, что эти две пятидесятилетние женщины находились на пороге смерти. На самом деле Алисия Хендрикс была чертовски привлекательной женщиной, обладала отменным здоровьем - и, не забывайте, была сексуально активна в молодости. А бродячий скрипач был слеп, но в остальном находился в неплохой форме и уж точно не спешил покупать себе участок для погребения. Но, кроме этих двоих, остальные казались маловероятными кандидатами на уничтожение. Пусть природа идёт своим чередом - вот о чём думало большинство жителей этого города, переключаясь со страниц газет на более сексуальные темы вроде убийств и пыток иракских военнопленных.
Не то чтобы таблоиды не делали всё возможное, чтобы придать убийствам как можно более скандальный характер. Первое, что они сделали, - предположили, что убийства из «глока» на самом деле были серийными убийствами, а затем привели различные статистические данные ФБР, характерные для большинства серийных убийств.
Неважно, что до убийства священника прошлой ночью было совершено всего три убийства...
(Серийный убийца - это человек, который обычно убивает более пяти человек.)
Неважно, что четыре убийства были совершены за относительно короткий промежуток времени в шесть дней...
(Серийный убийца обычно убивает в течение длительного периода времени, иногда даже месяцев или лет, делая так называемый период охлаждения между каждым убийством.)
Неважно, что жертвы здесь были самые разные: слепой музыкант, продавщица косметики и наркоторговка, профессор университета, а теперь ещё и священник.
(Жертвы серийного убийцы обычно однотипны - проститутки, автостопщики, почтовые служащие и так далее, но их всегда легче разделить на категории.)
Неважно, что все жертвы были застрелены в лицо с близкого расстояния из автоматического пистолета.
(Большинство серийных убийств совершается путём удушения, удавления или ножевого ранения.)
Один из таблоидов предположил, что серийный убийца здесь пытался стереть лица своих жертв, с чем согласился информатор из полиции. Все таблоиды согласились с тем, что главным мотивом серийного убийцы является сексуальный, независимо от того, имел ли место секс до или после убийства. Они также сходились во мнении, что большинство серийных убийц - белые мужчины в возрасте от двадцати до тридцати лет, что подходило под описание половины биржевых брокеров в центре города.
Изучив всю эту статистику, детективы увидели только две сходящиеся характеристики, которые могли бы выдать в нём серийного убийцу: возраст жертв и их расовая принадлежность: все они были в годах и все были белыми.
Именно толстяк Олли Уикс придумал, что три убийства могут быть простыми убийствами с дымовой завесой.
«Может, ему нужен был только один из них», - сказал он. «Скажем, священник прошлой ночью, например. Может быть, остальные были просто для того, чтобы сбить нас с пути. Между ними нет никакой связи.»
«Среди них», - поправил Уиллис, хотя ему пришлось признать, что Олли может быть прав. Зная, что Эйлин Бёрк наблюдает за ним, ожидая его дальнейшего ответа, он просто сказал: «В таком случае, кто из них?»
«Ты имеешь в виду, кого он действительно преследовал?»
«Если вы убиваете четырёх человек, вы по-настоящему преследуете каждого из них», - сказал Паркер.
«Я склонен согласиться», - сказал Бирнс, удивив Паркера. «Обычно дымовая завеса не бывает такой продолжительной. Слишком велика опасность того, чтобы быть пойманным.»
«Я пока не вижу опасности», - сказала Эйлин. «Мы не нашли никакой связи, так что, возможно, Олли прав.»
«В таком случае, за кем из них он действительно охотился?» - настаивал Уиллис. «Кто был настоящей жертвой?»
«Насколько я понимаю», - сказал Бирнс, - «это настоящие жертвы, и он охотился за каждой из них. Держитесь их всех», - посоветовал он. Или предупредил. «И принесите мне хоть что-нибудь!»
Паркер догнал Олли, когда тот выходил из отдела, и спросил, как идут дела с его латиноамериканской подружкой.
«Или ты собираешься на ней жениться?» - спросил он. «Это так, Олли?»
«Ну, нет. Я имею в виду, эта тема не поднималась. Мы виделись всего несколько раз, что значит жениться на ней?»
«Именно об этом я и говорю. Но если на горизонте нет свадебных колоколов, то когда ты планируешь сделать свой ход?»
«Я не знаю, какой ход ты имеешь в виду.»
«Хо-хо, он не понимает, о каком ходе я говорю», - сказал Паркер в сторону. «Я имею в виду залезть к ней под юбку, сэр, вот что я имею в виду. Когда ты планируешь это сделать?»
«Я не строил никаких планов на этот счёт», - сказал Олли.
«Тогда начинай прямо сейчас», - сказал Паркер. «Когда вы снова с ней встречаетесь?»
«Субботним вечером.»
«Завтра вечером?»
«Нет, в следующую субботу вечером.»
«Нет», - сказал Паркер.
«Что значит «нет»? Вот когда я с ней встречаюсь. Третьего июля, в следующую субботу вечером.»
«Неправильно», - сказал Паркер. «Субботний вечер - это неправильно, третье июля, в июле, когда угодно. Она узнает, что ты планируешь, она...»
«Я ничего не планирую.»
«Она подумает, что ты что-то задумал. В субботу вечером? Конечно, ты что-то планируешь! Она будет в состоянии повышенной готовности, она поставит блок на трусики.»
«Что?»
«Эти латиноамериканки, как они себя называют, знают всевозможные способы отрезать мужчине член и продать его в забегаловку, где подают кучи-фрито (
«Но я не...»
«...она выкинет такой блок трусиков, какого ты в жизни не видел. Вот что тебе нужно сделать», - сказал Паркер. «Если хочешь залезть к этой девушке в трусы, сначала создай «скорую помощь».»
«Что?» - сказал Олли.
«Скорая помощь по-французски означает «обстановка».»
«Я всегда думал, что скорая помощь...»
«Да, я знаю, но французы своеобразны. Для них «скорая помощь» - это освещение, музыка, настроение, весь набор. Скорая помощь, вот как они это называют. Они разбираются в таких вещах, французы. Субботний вечер. Любой субботний вечер. Что вы планируете делать в субботу вечером?»
«Я сказал ей прийти около семи. Я сказал, что приготовлю для неё ужин.»
«О, Боже! Срочно объявить повышенную тревогу! Блок трусиков, блок трусиков!» - сказал Паркер и вскинул руки в тревоге. «Ты хочешь мой совет?»
«Ну...»
«Позвони ей, скажи, что хочешь поменять ужин на бранч. Скажи, чтобы она пришла на хороший воскресный бранч. В одиннадцать часов в воскресенье.»
«Это четвёртое июля (
«Хорошо, это хороший американский праздник, этим латиноамериканским девушкам нравится думать, что они американки. Скажи ей, что ты приготовишь блинчики. Блинчики - это очень по-американски, очень невинно. Скажи ей, чтобы она оделась непринуждённо. Синие джинсы, если ей нравится. Большинство этих латиноамериканок не носят подштанники под джинсами, и ты уже на полпути к успеху.»
«Ну, я не уверен, что хочу так с ней фокусничать...»
«Какой фокус? Ты создаёшь безопасную скорую помощь, вот и всё. Приятный воскресный завтрак, четвёртое июля, кто может заподозрить, что твой дружок притаился в кустах?»
«Это уж слишком.»
«Это просто выражение. Никто не пытается принизить.»
«Просто чтобы ты знал.»
«Позвони ей. Замени на поздний завтрак.»
«Ты думаешь?»
«Я что, разговариваю со стеной?» - сказал Паркер. «Позвони ей!»
Доктор Анджело Баббио возглавлял группу по оказанию услуг при нарушениях зрения в Медицинском центре Управления по делам ветеранов. Он рассказал им о том, что перед началом войны в Ираке, согласно проведённому здесь, в центре, исследованию, число слепых ветеранов в Америке увеличится на 37 процентов - с 108 122 в 1995 году до 147 864 в 2010 году.
«Это было до того, как мы начали получать данные из Ирака», - сказал он.
«Ваши записи относятся и к войне во Вьетнаме?» - спросил Карелла.
«Они уходят корнями в Первую мировую войну», - сказал Баббио. «Что вас интересует в инвалидах по зрению?»
«Мы расследуем убийство ослепшего скрипача.»
«И вы думаете, что его могли лечить здесь?»
«По словам его брата, да.»
«Как вы думаете, когда это могло произойти?»
«Конец шестидесятых, начало семидесятых.»
«Давным-давно», - сказал Баббио.
Он провёл их по коридорам, наполненным молчаливыми людьми, сидящими в инвалидных креслах. Пожилые люди на кислородной подпитке. Молодые солдаты, недавно вернувшиеся из пустыни. Полковник с орлами в петлицах, всё ещё гордо носящий свой мундир, неподвижно сидел в кресле с перевязанной головой. Лицом к окну, за которым была зелёная лужайка и голубое небо, которых он не мог видеть.
Документы Макса Соболова уже были пересняты на микрофильм. Он действительно проходил здесь реабилитацию. С глазами ничего нельзя было сделать - он потерял оба глаза при взрыве миномёта. Но они могли научить его ориентироваться в пространстве, изучать константы окружающей среды, особенности стен и полов, пользоваться эхолокацией. Они могли научить его выполнять сложные задания, прокладывать запутанные маршруты, находить трудные цели. Они могли научить его пользоваться длинной тростью. Они могли научить его самостоятельности.
«Мы выписали его через пять лет», - сказал Баббио. «Согласно этому...» - он постучал по папке с документами - «...он был трудным пациентом.»
«В каком смысле?» - спросил Мейер.
«Горюющий, несговорчивый. Многие из них возвращаются именно такими, знаете ли. Они уходят с боевым настроем, и вдруг оказываются дома, они всё ещё молоды, но потеряли руку или ногу, или половину лица, или парализованы, или слепы - как это было в случае с Соболовым - и это даёт им совершенно другую перспективу. Соболов испытывал сильную боль. Нам приходилось давать ему очень сильные лекарства.»
«Он стал наркозависимым?» - спросил Карелла.
«Ну... кто может сказать? Мы дали ему много морфия, скажем так.»
«Был ли он наркоманом, когда уезжал отсюда?» - настаивал Карелла.
«В его послужном списке нет ничего, что указывало бы на то, что он был зависим от морфия, когда покидал центр», - сказал Баббио.
Детективы не выглядели убеждёнными.
«Послушайте», - сказал Баббио, - «нам повезло, что мы смогли выпустить его как полноценного члена общества. Большинство из них никогда не становятся такими, какими были раньше.»
Карелла задумался, сколько войн потребуется для этого.
Они попытались представить, как выглядел этот район Риверхеда сорок лет назад.
Остановки надземных поездов на линии Довер Плейнс Авеню были бы такими же. Кэннон-Хилл-роуд, а затем станции, названные в честь пронумерованных улиц, расположенных на расстоянии примерно девяти кварталов друг от друга. Конец линии означал бы пустырь, а затем начало первого небольшого городка за пределами города. Сегодня эти некогда пустые участки заполнены малоэтажными многоквартирными домами и магазинами, где город незаметно перетекает в пригород.
Троллейбусных путей под эстакадой больше не было, и движение стало более интенсивным. Сегодня на Довер-Плейнс-авеню, где раньше были итальянские бакалеи или еврейские деликатесные, стояли винные погреба. То, что раньше было кафе-мороженым, теперь стало забегаловкой, где готовили кучи-фрито. Пиццерия и боулинг, возможно, существовали уже давно, но язык, на котором в них говорили, был испанским.
Времена изменились, изменился и район, в котором когда-то жили Алисия Хендрикс и её брат Карл. Но по-прежнему, как колышки по углам треугольной палатки, стояли церковь Богоматери Грейс, младшая школа Роджера Мерсера и средняя школа Уоррена Г. Хардинга.
Алисия и её брат учились в обеих школах. Карл перешел из школы Хардинга в тюрьму. Алисия начала работать в ресторане «У Рокко». Они не ожидали, что ресторан будет работать и сегодня. Но он был на углу улиц Лорелвуд и Трент, зелёно-белый тент над тротуаром, столики на открытом воздухе в начале сезона, официанты в длинных белых фартуках, снующие туда-сюда. «У Рокко», - гласила вывеска над тентом.
«Будь я проклят», - сказал Паркер.
Нынешним владельцем был человек по имени Джеффри Лукантонио. Его отец, ныне покойный, был тем самым Рокко, который владел этим местом, когда Алисия работала здесь в те годы. Джеффри было семнадцать, когда Алисия устроилась на работу. Он хорошо её помнил.
«Конечно. Я трахал её», - сдержанно сказал он. «И все остальные тоже.»
Судя по всему, репутация Алисии шла впереди неё ещё с младшей школы Мерсера. Хорошо развитая в двенадцать лет, она в седьмом классе стала «пылесосом», что объяснялось её способностью к отличному оральному сексу - тенденция, которая распространялась среди девочек пубертатного возраста как средство избежать вагинального проникновения и, следовательно, нежелательной беременности. К девятому классу она поняла, что минет - это форма эксплуатации для мужчин, и перешла к сексу, который приносил удовлетворение и ей самой. Вскоре её номер телефона был нацарапан в телефонных будках и на стенах мужских туалетов с рекомендацией: «Чтобы получить дикое удовольствие, позвоните Алисии.»
«Раньше они устраивали пятничные танцы в церкви Богоматери Грейс», - сказал Джеффри. «Парни выстраивались в очередь по всему кварталу, ожидая возможности потанцевать с ней. Просто чтобы прижаться к ней поближе, понимаете? Эти сиськи, понимаете?»
Паркер мог только представить.
«И она села прямо мне на колени», - сказал Джеффри, закатив глаза. «Я имею в виду, когда речь шла о том, чтобы пустить лису в курятник.»
Дженеро решил, что он всё понял неправильно.
Паркеру стало немного завидно. Красивая, раскованная пятнадцатилетняя девушка пришла работать в ресторан его отца? Его собственный отец никогда не держал даже ларька с хот-догами!
«Как долго она здесь работала, вы не знаете?»
«Конечно, я знаю! Два года. Ушла, когда ей стало семнадцать. Пошла в школу маникюра, чтобы получить лицензию. С тех пор о ней ничего не слышно.» Джеффри заколебался. «Лучшие два года в моей жизни», - сказал он и с тоской вздохнул.
Паркер почти вздохнул вместе с ним.
В ту пятницу днём, когда они сидели за столиком на тротуаре заведения под названием «Рембо» в маленьком городке на берегу реки на севере штата, ели мороженое и пили густой черный эспрессо, она неожиданно сказала: «Чез, с этого момента я не хочу брать с вас денег.»
Он посмотрел на неё через стол.
И вдруг его глаза наполнились слезами.
Она была так поражена, что чуть сама не расплакалась.
«Чез?» - сказала она. «Чез?» - и потянулась через стол, чтобы взять его за руку. «Что случилось, дорогой? Пожалуйста, скажите, в чём дело?»
Он покачал головой.
По его щекам текли слёзы.
Он достал носовой платок и промокнул глаза.
«Жаль, что я не встретил тебя раньше», - сказал он.
«Если бы было раньше, вы бы стали педофилом», - сказала она, улыбнулась ему через стол и продолжила держать его за руку.
Он начал смеяться сквозь слёзы.
«Вы делаете это потому, что у нас ничего не получается?» - спросил он.
«Что вы имеете в виду?» - спросила она. «Это сработало.»
«Я имел в виду... секс.»
«О, всё будет в порядке», - легкомысленно ответила она, - «не беспокойтесь об этом. Нам просто нужно больше практики в этом деле.»
Он кивнул, но ничего не сказал.
«Мы только что познакомились», - сказала она, подкрепляя свою мысль. «Мы должны продолжать в том же духе, вот и всё. Изучать друг друга. У нас много времени.»
Он по-прежнему ничего не говорил.
«Секс - это ерунда, я готова ждать вечно, пока это сработает», - сказала она. «Хочешь знать, почему? Потому что ты не похож ни на кого, кого я когда-либо встречала. Некоторые парни посреди ночи начинают жаловаться на своих жён, понимаешь? Я знаю, что у тебя нет жены, я просто пытаюсь кое-что объяснить. Они делают это, потому что внезапно чувствуют себя виноватыми за то, что легли в постель со шлюхой. Поэтому они сваливают все на жену. Жена делает то, жена не делает это, во всём виновата жена.»
«Другие парни любят рассказывать, какие они умные или какие они мачо. В середине ночи. Это потому, что они платят за секс, и хотят, чтобы ты поняла, что им не нужно платить за это, если они решат этого не делать, что они действительно нечто особенное, и они хотят, чтобы ты это оценила. Некоторые из них, если ты не оценишь, насколько они чудесны, начинают тебя отшлёпывать. Есть те, кто настолько чудесен, что может выбить девушке зубы, сломать ей руку или неожиданно выхватить пистолет или нож. Вот от них-то и нужно быстро уходить. Выбегайте в трусиках, выбегайте с голой задницей, просто уходите, пока это не стало по-настоящему опасным. Вы весите сто десять фунтов, а горилла в постели с вами - двести пятьдесят, и неважно, что на помощь придут морские пехотинцы.»
«Я никогда не ложилась в постель с таким, как вы, Чез», - сказала она и, перегнувшись через стол, снова взяла его руки в свои, - «никогда. Вы никогда не пытаетесь выпендриться, не хвастаетесь собой, не говорите мне, что у вас коэффициент интеллекта триста двенадцать или бицепсы восемь дюймов в окружности. Вы просто... такой полный жизни, Чез. Такой... милый... и... нежный... и... и...»
«Вы всегда обращаетесь со мной как с леди, Чез. Всегда. Ну... это потому, что я шлюха, верно? Я знаю это. Всегда обращайтесь с леди как со шлюхой, а со шлюхой как с леди, верно?»
«Ты не шлюха, Реджи.»
«Если вы будете продолжать говорить это, я начну в это верить.»
«Поверь», - сказал он.
«Чез», - сказала она, сделала паузу и, глядя на него через стол, спросила, - «вы мне доверяете?»
«Полностью.»
«Тогда расскажите мне, что произошло прошлым вечером.»
«Я не понимаю, о чём вы. В смысле вчера вечером?»
«Куда вы ходили, например? Что вы делали?»
«У меня были кое-какие дела. Я же говорил тебе.»
«Поздно вечером? Вы вернулись в отель только...»
«Да, Реджи. Поздно вечером.»
«Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я просто пытаюсь...»
«Я не сержусь.»
«Это действительно был кошмар, Чез?»
«Да.»
«Потому что, как вы себя сжимали...»
«Это был кошмар, Редж.»
«... вам, кажется, было больно.»
«Это был мучительный кошмар.»
«У вас в ванной полно обезболивающих таблеток, Чез.»
За столом воцарилось молчание.
«Чез? Для чего все эти таблетки?»
«У меня иногда болит голова. Воспоминания о Вьетнаме.»
«Головные боли в животе?»
«Оставь это, Редж.»
«Не сердитесь, пожалуйста, не надо.»
«Я не сержусь.»
«Куда вы собрались сегодня вечером, Чез? Какие у вас дела на ночь глядя? Что мешает нам остановиться в гостинице с завтраком?»
«Старые дела.»
«Вы же говорили, что на этом всё закончится...»
«Так и будет в конце концов.»
«В конце чего, Чез?»
«Всего этого старого дела.»
«Что за старые дела? Чез, если я не шлюха, то доверьтесь мне, ладно? Позвольте мне помочь вам с чем угодно...»
«Со мной всё в порядке, Реджи. Ты ничем не сможешь помочь, поверь мне.» Он сжал её руки. «Поверь мне.»
Она посмотрела ему в глаза.
«Поверь мне», - повторил он.
Она хотела бы это сделать.
Ей не хотелось бы чувствовать, что очень скоро произойдёт что-то ужасное.
«Мы с Кристиной только что закончили колледж», - рассказала Сьюзан Хардиган. «Мы обе были очень молоды, очень заносчивы и, боюсь, не очень привлекательны.»
Она сидела в инвалидном кресле в лучах угасающего солнца, сама увядающая женщина, которой, по их мнению, было уже около шестидесяти, хрупкая, в синем халате и шерстяных синих тапочках, седые волосы собраны на затылке в аккуратный пучок. Они подозревали, что она никогда не была красивой женщиной, но и возраст не был к ней благосклонен. Её мысли доносились до них сквозь дрожащий голос, а сама она сидела сморщенная и исхудавшая, словно скукоживалась от самой смерти.
Они нашли её имя в стопке писем в столе Кристин Лэнгстон, последнее из которых было датировано 24 апреля, почти девять недель назад. Они позвонили и спросили, можно ли им приехать поговорить с ней, и администратор дома престарелых «Фэйрвью» сказала, что всё будет в порядке, если визит будет коротким. Поездка на косу Сэндс заняла чуть больше двух часов. Сейчас, в семь часов вечера, они сидели на крыльце в широком эркере, а вокруг стремительно опускались сумерки.
«И вы сохраняли дружбу все эти годы?» - спросил Клинг. В его голосе звучало удивление. Он был ещё достаточно молод, чтобы полагать, что дружеские отношения делятся на чётко определённые периоды жизни человека: детство, средняя школа, колледж, взрослая жизнь. Он не мог представить себе дружбу, которая длится до глубокой старости, возможно, даже до самой смерти. Но вот появилась Сьюзан Хардиган, которая была знакома с Кристиной Лэнгстон, когда они обе были молодыми учительницами в средней школе имени Уоррена Г. Хардинга в Риверхеде.
«Да, все эти годы», - сказала она. «Видимся мы не так уж часто, особенно с тех пор, как у меня начались проблемы с ногами. Но мы регулярно переписываемся и разговариваем друг с другом по телефону, да. Мы по-прежнему очень хорошие друзья.»
Обоим детективам почти одновременно пришло в голову, что она ещё не знает, что Кристина Лэнгстон мертва. Браун взглянул на Клинга и в тот же миг обнаружил, что тот повернулся к нему. Так кто же ей скажет? Они оба вдруг пожалели, что проделали сегодня весь этот путь.
«Мисс Хардиган», - сказал Браун, - «вы должны кое-что узнать.»
Его голос и глаза передали сообщение ещё до того, как он произнёс слова.
«С ней что-то случилось?» - сразу же спросила Сьюзен. «Вот почему вы здесь?»
«Мэм», - сказал Браун, - «её убили.»
«Мне это приснилось», - сказала она. «Той ночью. Мне приснилось, что кто-то зарезал её.»
Браун рассказал ей, что произошло на самом деле. Он сказал, что они разговаривали с её коллегами, студентами, которым она преподавала, пытаясь разобраться в деле. Сьюзен внимательно слушала. Он не знал, как ему следует затронуть вопрос о... сексуальности Кристины Лэнгстон? Это была пожилая женщина, сидящая в инвалидном кресле, старуха, напомнившая ему его тётю Хэтти из Северной Каролины, хотя и белую. Как спросить её, знает ли она, что её близкая подруга однажды подала ложное обвинение в изнасиловании, когда они обе были слегка помоложе?
«Вы знали о каких-либо неприятностях, о которых она сообщала в полицию?» - сказал Клинг, осторожно взяв в руки мяч.
«Что за проблемы?» - спросила Сьюзен.
«Заигрывала с таксистом», - пробормотал Клинг.
«Заигрывала», - подумал Браун. «Ну, с индийским таксистом.»
«Таксист добивался от неё благосклонности?»
«Нет», - сказал Клинг и прочистил горло. «Мисс Лэнгстон добивалась благосклонности от него.»
«Глупости», - огрызнулась Сьюзен. «Чего добивалась?»
Клинг снова прочистил горло.
«Сексуальной услуги», - сказал он.
Браун желал ему смерти.
«Вы говорите о том фокусе, который она однажды разыграла?» - сказала Сьюзен. «Это то, что вы имеете в виду?»
«О каком фокусе речь, мэм?»
«О вернувшемся в школу Хардинга? О молодом человеке, которому нужна была пятёрка?»
«Расскажите нам об этом», - сказал Браун.
«Но он не был таксистом. Он был студентом.»
Сьюзан, явно собираясь насладиться этим рассказом, почти потирая руки в предвкушении, переместилась в своём кресле-каталке, наклонилась вперёд, словно желая поделиться восхитительным секретом, понизила голос и сказала: «Этот мальчик отчаянно нуждался в пятёрке по курсу, который преподавала Кристин. Базовые элементы композиции, что бы это ни значило. Это была средняя школа, он был выпускником, ему исполнилось восемнадцать лет. Но ему нужна была пятёрка, чтобы подтянуть свой средний балл с тройки до четвёрки. Он подал документы в колледж, какую-то маленькую школу в Вермонте, но его принимали только при условии, что он будет иметь средний балл не ниже четвёрки.»
Сьюзен усмехнулась. Зубы у неё были плохие, заметил Браун. Она вдруг перестала напоминать ему тётю Хэтти.
«Ну... это очень пошло, должна вам сказать. В шутку Кристина сказала юноше...» Она неожиданно подмигнула детективам. «Не знаю, достаточно ли вы взрослые, чтобы это услышать.»
«Проверьте нас», - сказал Браун.
«Она сказала ему, что, если он ляжет с ней в постель, она поставит ему пятёрку. Это была шутка, конечно.»
«Конечно», - сказал Браун.
«Но он ведь согласился!»
«Кто бы отказался?» - сказал Браун.
«Представляете! Она шутит с юношей, а он думает, что она делает ему предложение?»
«Так она объяснила, что просто пошутила, верно?»
«Ну, нет», - сказала Сьюзан, усмехаясь. «Ему было восемнадцать, ей - двадцать три, всё было по обоюдному согласию. В этом нет ничего плохого.»
«Ничего», - сказал Клинг. «Как звали этого юношу, вы не помните?»
«Она никогда не говорила. Рассказала мне эту историю однажды вечером, когда мы вместе ужинали.»
«Вы хотите сказать, что она легла с ним в постель», - сказал Браун.
«Разве это не восхитительно?» - сказала Сьюзен и даже захлопала в ладоши. Она заговорщически наклонилась ближе. Её голос понизился до шёпота. «Но на этом всё не закончилось.»
Никто из них не осмелился спросить, чем всё закончилось.
«Она всё равно поставила ему тройку!» - радостно сказала Сьюзен.
Детективы на мгновение замолчали.
«Так его приняли в тот колледж в Вермонте?» - спросил наконец Браун.
«Нет! Его призвали в армию!»
Браун кивнул.
«Разве это не высшая ирония!» - сказала Сьюзен.
«Знаешь что», - сказал Браун в машине на обратном пути в город. «Есть люди, которые уродливы в молодости, и они всё так же уродливы в старости. Ничего не меняется. Уродство есть уродство.»
Они попали в необъяснимую пробку после часа пик. Браун был за рулём. Окна в машине были открыты. Непрекращающийся гул, казалось, висел над всем.
«Я скажу тебе кое-что ещё», - сказал он. «Если ты представляешь себе злобную старуху, то десять к одному, что она была и злобной молодой леди. И, вероятно, маленькой злобной девчонкой. Ничего не меняется. Подлость есть подлость. Сьюзан Хардиган с удовольствием рассказывала эту чёртову историю. Должно быть, тогда они были двумя призовыми сучками - она и её хорошая подруга Кристин. Обе уродливые, обе злые.»
«Да», - сказал Клинг.
Некоторое время они ехали в молчании, размышляя о великих тайнах жизни.
«Найдётся время пропустить стаканчик?» - спросил Клинг.
«Кэролайн ждёт», - сказал Браун.
Когда Карелла вернулся домой, он объяснил, что опоздал из-за того, что произошло ещё одно убийство, и лейтенант снова заставил их бегать по всему городу.
На этот раз в Восемьдесят седьмой участок попало дело об убийстве старого священника, тот же «глок», - сказал он Тедди. «Олли Уикс принял вызов, так что нам повезло.»
«Сколько их получается?» - обозначила Тедди.
«Четыре.»
«Это какой-то псих, стреляющий в людей наугад?»
«Слово «чокнутый» было трудно обозначить.
Сначала Карелла прочитал это как «нацист».
«О, псих», - сказал он, после того как она повторила это три раза. «Может быть.»
Но он так не думал.
Первое, что подумал Клинг, - она проститутка.
Опустилась на табурет рядом с ним: она наверняка проститутка. Или это был расовый предрассудок? Или он слишком много выпил? Или он просто слишком сильно скучал по Шэрин? Когда ты влюблён, весь мир становится чёрным. Слова Шэрин. Девушка улыбнулась ему. Очень чёрная девушка, очень белая улыбка. Короткая юбка, скрещённые ноги. Гладкие чёрные ноги, голые, блестящие. Он почти положил руку ей на колено. Рефлекторное действие. Он слишком долго был с Шэрин. Попробовав чёрное, назад дороги нет. И это тоже слова Шэрин.
«Грязный мартини» (
«Что это?» - спросил Клинг. «Грязный мартини.»
Девушка повернулась к нему: «Ты не знаешь, что такое грязный мартини?» - сказала она, а затем, обращаясь к бармену: «Он не знает, что такое грязный мартини, Луис.»
«Скажи ему, в чём дело, Сейд», - сказал бармен.
«Сэди Харрис», - сказала девушка и протянула руку. Клинг пожал её.
«Берт Клинг», - сказал он.
«Приятно познакомиться, Берт. Я готовлю грязный мартини», - сказала она и снова обратилась к бармену: «Поправь меня, если я ошибаюсь, Луис.»
«Это ты научила меня их делать», - усмехнулся Луис.
«Берёте две рюмки джина», - говорит Сэди, - «и добавляете три чайные ложки оливкового сока. Никакого вермута. Только оливковый сок. Затем либо встряхиваете, либо перемешиваете...»
«Я предпочитаю помешивать», - сказал Луи, уже работая над напитком.
«...со льдом», - сказала Сэди, - «наливаете в бокал и добавляете оливку. Я люблю, чтобы в моём бокале была оливка халапеньо (
«Почему бы и нет?» - сказал он.
Она протянула ему бокал и поднесла его ко рту. Он сделал глоток.
«Мило», - сказал он.
«Вкуснятина», - сказала она и поднесла бокал ко рту. Толстые губы, покрытые ягодной помадой. Чёрные волосы уложены в кукурузные ряды. Серьги болтаются. Ноги скрещены, юбка высоко задрана на бёдрах, на одной ноге покачивается сандалия с ремешками, наполовину надетая, наполовину снятая. Шёлковая блузка с низким вырезом расстёгнута на три пуговицы. Бюстгальтера нет. Шёлк смят. Сосок на одной груди почти виден. Но не совсем.
«Так чем ты занимаешься, Берт?» - спросила она.
«Я полицейский», - сказал он.
«О, Боже», - сказала Сэди.
«А ты?»
«Было бы забавно, если бы я была проституткой, не так ли?» - сказала она и подмигнула Луису.
«Кто же ты?» - спросил Клинг.
«Библиотекарь.»
«Не сомневаюсь.»
«Держу пари, ты точно полицейский.»
«Ты бы выиграла это пари.»
«Кто ты, борец с наркотиками?»
«Неа.»
«С уличной преступностью?»
«Неа.»
«Из полиции нравов?»
«Неа.»
«Потому что, если бы ты был из полиции нравов, а я - проституткой, мне пришлось бы быть очень осторожной, понимаешь, о чём я говорю?»
«Думаю, тебе нужно быть осторожной, да.»
«Хорошо, что я всего лишь библиотекарь.»
«Угу.»
«А ты - обычный полицейский.»
«Обычный детектив третьего класса.»
«Какой участок?»
«Восемьдесят седьмой.»
«Ты думаешь, он действительно полицейский, Луис?»
«Человек говорит, что он полицейский, и у меня нет причин сомневаться в его словах.»
«Покажи мне твой значок», - сказала Сэди.
«Клинг потянулся за бумажником и открыл оной, где к коже был приколот его щиток.»
«Ну и ну», - сказала Сэди.
«Я же говорил», - сказал Клинг, закрыл бумажник и положил его обратно в карман.
«Хочешь посмотреть мой читательский билет?» - спросила Сэди.
«Нет, я тебе верю.»
«Как ты думаешь, каковы шансы белого блондина-полицейского встретить великолепную чернокожую библиотекаршу в баре на краю Вселенной?»
«Я бы сказал, довольно малый.»
«Ты согласен с этим, да?»
Клинг посмотрел на неё с недоумением.
«Что я великолепна», - сказала Сэди.
«Да, это приходило мне в голову.»
«Если я не проститутка, то почему я сижу здесь и показываю тебе свои прелести? Какой библиотекарь будет вести себя как такая наглая шлюха?»
«Наглая шлюха, да?» - сказал Клинг и улыбнулся.
«Наглая шлюха - точно подмечено. Покачивает ногой, позволяя своим сиськам расползаться по бару. Господи помилуй, мой папаша впал бы в ярость.»
«Не сомневаюсь.»
«Позволь мне ещё один из этих маленьких бокальчиков, Луис.»
«Он налил ей ещё один бокал.»
Сэди подняла бокал за ножку.
«Хочешь ещё одну порцию, Берт?» - спросила она. «Полагаю, ты не на службе, поскольку сегодня вечер пятницы, а ты сидишь здесь и пьёшь, и всё такое. Ещё один глоток, Берт? Ещё один сладкий привкус?»
Она снова поднесла бокал к его рту и наклонила его.
Он сделал глоток.
«Вкусно, правда?» - сказала она и подняла одну бровь, как кинозвезда. «Но, возвращаясь к делу, Берт, если бы я была проституткой, мне пришлось бы сказать тебе, сколько я беру и всё такое, понимаешь, о чём я говорю? И даже тогда, прежде чем ты сможешь арестовать меня, я должна быть голой и принимать реальные деньги, сколько бы эти девушки ни брали - сто за минет, двести за миссионерскую позу, пять штук за всю ночь, да что угодно, это всем понятно. Но ты же не на службе, Берт, разве не так? Я спрашиваю: когда полицейский не на службе - это не полицейский? И как ему понравится заниматься любовью с роскошной чернокожей библиотекаршей?»
Клинг посмотрел на неё.
Луис стоял в десяти футах от бара.
«Неплохой вкус, а, Берт?» - сказала Сэди.
«Я думаю...»
Она взяла его руку и положила себе на бедро.
Закачала ногой.
Приподняла бровь.
Он резко поднялся и направился к телефонной будке.
Шэрин ответила на третьем звонке.
«Не вешай трубку», - сказал он. «Пожалуйста.»
«Я была в душе», - сказала она. «Я вся мокрая.»
«Возьми полотенце. Я тебе перезвоню.»
«У меня есть полотенце.»
«Шэрин, я люблю тебя до смерти.»
Тишина.
«Шэрин, позволь мне прийти к тебе. Пожалуйста.»
«Нет», - сказала она и повесила трубку.
Сэди всё ещё сидела в баре. Она проигнорировала его, когда он сел рядом с ней. Затем она сделала долгий глоток мартини, осушила бокал, аккуратно поставила его на барную стойку и повернулась к нему, коснувшись его коленями.
«Мама разрешила?» - спросила она.
Старушка выгуливала собаку почти в одиннадцать тридцать вечера - не самое разумное занятие в этой части города, но она делала это каждый вечер в это время, и все в округе знали её, чёрные или белые, и до сих пор у неё не было никаких проблем. Услышав позади себя голос, она удивилась, но не испугалась.
«Хелен?»
Она повернулась.
Собака даже не зарычала, просто смотрела в темноту вместе с ней.
«Я вас знаю?» - спросила она.
«Ты должна», - сказал он, - «это Карли», - и дважды выстрелил ей в лицо.
Когда собака повернулась, чтобы бежать, он выстрелил и в неё.
Сначала он подумал, что девушка, лежащая с ним в постели, - это Шэрин. Когда он открыл глаза, первое, что бросилось в глаза, было чёрным. Потом он понял, что у неё другой запах, другая причёска, другое лицо - эта девушка не Шэрин Кук. О, Господи, подумал он и тут же почувствовал себя виноватым.
Ему было почти стыдно смотреть на неё.
Но продолжал смотреть на неё.
Черные волосы в кукурузных рядах. Спелые губы, уже без помады. Она крепко спала, легко дыша. Выглядела как сияющий ангел. Серьги на ночном столике рядом с ней. Одежда на стуле в другом конце комнаты. Часы на его стороне кровати показывали 6:15 утра. Он должен был прийти в отдел в 7:45.
Она была проституткой?
Вчера вечером в баре... разве не было разговора о деньгах?
Он даже не мог вспомнить, какой это был бар.
Он продолжал смотреть на неё.
Она была очень красива.
Она ведь не может быть проституткой?
Её звали...
Салли?
Софи?
Как бы её ни звали, чем бы она ни занималась, её не должно было быть здесь, в его постели, этим утром. Кто-то был в постели Шэрин этим утром?
Словно кровать внезапно загорелась, он быстро встал с неё и практически бегом пересек комнату и направился в ванную. Он закрыл и запер дверь. Он посмотрел на себя в зеркало.
Может, мы только и делали, что спали вместе, сказал он себе.
Можно сколько угодно заниматься самообманом.
Он продолжал смотреть на себя в зеркало. Потом он залез под душ, облился горячей водой и снова и снова думал: «Что же я наделал, что же я наделал, что же я наделал?»
Она уже сидела в постели, когда он вернулся в комнату с полотенцем на поясе.
«Привет», - сказала она и тут же встала с кровати. «Надо пописать», - сказала она и промчалась мимо него в ванную, мелькнув длинными ногами, упругой попкой, маленькой симпатичной грудью, и дверь за ней закрылась. Он слышал, как она писает внутри. Он не хотел такой близости. Эта близость была предназначена только для Шэрин. Но Шэрин здесь не было, здесь была эта девушка, как бы её ни звали.
Он натянул шорты, брюки, накинул рубашку. Должен ли он предложить ей кофе? Кто она вообще такая? Заплатил ли он ей за прошлую ночь? Он надеялся, что не заплатил, надеялся, что она не проститутка. Он подошел к комоду, взял бумажник и решил проверить, есть ли там купюры, может, не хватает там теперь сотни или около того.
Дверь в ванную открылась.
Она стояла обнажённая, положив руки на бёдра.
«Что-нибудь пропало?» - спросила она.
С улыбкой на лице.
«Ты всё ещё веришь в это, не так ли?»
Он ничего не сказал.
«Мне было весело с тобой прошлой ночью. В баре.»
Он по-прежнему ничего не говорил.
«Ты всё ещё думаешь, что я проститутка, не так ли? Боже, Боже», - сказала она. «Насколько ты был пьян, Берт?»
«Довольно пьян. Прости. Прости меня, если я...»
«Ты помнишь моё имя?»
«Извини, нет.»
«Сэди», - сказала она. «Сэди Харрис.»
Он кивнул.
«Библиотекарь», - сказала она.
Он снова кивнул.
«Правда», - сказала она, - «я библиотекарь. Прошлая ночь не стоила тебе ни цента. Давай, считай свои деньги.»
«Что ж», - сказал он и положил бумажник обратно на комод.
«Кстати, как много событий прошлой ночи ты помнишь?»
Он беспомощно развёл руками.
«Мне понравилось», - сказала она. «У тебя есть халат, который я могу надеть? Или ты собираешься выгнать меня без завтрака?»
Он подошёл к шкафу, взял с вешалки халат, отнёс его ей и придержал, пока она куталась в него. Его прежнее чувство вины сменилось чем-то другим. Он начал жалеть девушку. Если она действительно была библиотекарем, то...
«Так где ты работаешь?» - спросил он. «В какой библиотеке?»
«Все ещё не веришь мне, да?» - сказала она, привычно подошла к шкафам над раковиной, открыла один из них и нашла банку молотого кофе. Филиал на Чэпел-роуд, в центре города, возле старого театра «Орфеум». Кстати, мне нужно быть там в девять. И мне ещё нужно зайти домой, чтобы переодеться в свои библиотекарские шмотки.»
«Мне нужно быть на работе в семь сорок пять.»
«Значит, у нас ещё есть время», - сказала она и подняла одну бровь. «На завтрак», - добавила она.
На этот раз он был абсолютно трезв.
На этот раз он не спал.
Когда она спустила с плеч халат, он широко раскрыл объятия и притянул её к себе, а когда она подняла к нему лицо, яростно поцеловал её в губы. А потом поднял её с пола на руки и отнёс на кровать.
«Ты всё ещё думаешь, что я проститутка, не так ли?» - сказала она после всего. Она лежала рядом с ним, обнимая его. Одна рука лежала на его груди. Длинные тонкие пальцы. Ярко-красные накрашенные ногти.
«Нет», - сказал он. «Я не думаю, что ты проститутка.»
«Тогда почему я так развратно вела себя прошлой ночью в баре?»
«Почему?» - спросил он.
«Потому что мне понравилось то, что я увидела», - сказала она. «А библиотекари нечасто выходят в свет.»
«Похоже, ты хорошо знаешь бармена», - сказал он.
«Луис. Да, я его знаю. Я живу прямо за углом от него.»
«Ты часто играешь в эту игру? Притворяешься проституткой?»
«Зависит от того, что я читала на той неделе. Иногда я притворяюсь богатой еврейской девушкой из пригорода.»
«Ты действительно библиотекарь?»
«Сколько раз я должна тебе повторять? Ты хочешь, чтобы я объяснила тебе десятичную систему Дьюи (
«Это другая роль?»
«Дьюи..?»
«Нет, это чёрная девушка с кукурузной причёской.»
«Я могу говорить по-белому, по-чёрному, как тебе угодно, куколка», - сказала она, внезапно став еврейкой. Затем она почему-то потянулась к его губам. Её рука задержалась там, а длинные пальцы провели по его губам. «У тебя красивый рот», - сказала она. «Мне кажется, я влюблена в тебя», - сказала она. «О, пшоу», - сказала она. «Это выражение я почерпнула из британского шпионского романа. О, пшоу. Человек по имени Сайкс постоянно говорит это своему помощнику. «О, пшоу, Шоу» - так зовут помощника. Спроси Луиса. Два месяца назад я вошла туда, говоря по-британски и будучи шпионкой. Но я верю, что серьёзно в тебя влюблена», - сказала она, села, наклонилась к нему и поцеловала его в губы. Она отстранилась и посмотрела ему прямо в лицо. Как меня зовут?» - спросила она.
«Сэди», - сказал он.
«У меня степень бакалавра в университете Рэдмора», - сказала она. «Мне тридцать лет. А сколько тебе?»
«Тридцать три», - сказал он.
«Ну вот, почти идеально, не так ли?» - сказала она.
«Это чёрное?» - спросил он.
«Это белое», - сказала она. «Я твоя первая чёрная девушка?»
«Нет», - сказал он.
«Ты мой первый белый мужчина.»
«Я был в порядке?»
«О, мой дорогой парень!» - сказала она и снова поцеловала его в губы.
Они оба снова посмотрели на прикроватные часы.
«Я не могу насытиться тобой», - сказала она.
«Сэди...»
«Только не говори мне, что ты женат, помолвлен или мечтаешь завести отношения с кем-то ещё», - сказала она. «Потому что прямо сейчас ты снова займёшься со мной любовью, а потом мы обсудим наше совместное будущее, или ты ещё не понимаешь, о чём я говорю, белый парень?»
«Сэди...»
«А теперь замолчи», - сказала она.
«Он замолчал.»
«Мы начинаем перегружаться», - сказал Бирнс.
«Я же говорил. Мусорный бак департамента полиции», - сказал Паркер.
«Откуда привалило?» - спросил Хоуз.
«Тридцать восьмой участок. В Маджесте. Старушка и её собака.»
«Сколько лет?» - спросил Карелла.
«Семьдесят три.»
«Он увеличивает возраст», - сказал Мейер.
«Всё более простые цели.»
«Тот же «глок»?» - спросил Браун.
«Идентичный. Выстрелил в собаку для пущей убедительности.»
«Убил и его?»
«Её. Суку.»
«Собаку, я имею в виду.»
«Точно. Женского пола.»
«Откуда у тебя сведения?»
«Из отчёта Тридцать восьмого участка. Они прислали нам свой документ, как только баллистики подтвердили.»
«Конечно», - со знанием дела сказал Паркер.
«Что это была за собака?» - спросил Дженеро.
«Мы уже прошли мимо собаки, Ричард.»
«Мне любопытно.»
«Золотистый ретривер» (
«Это хорошая собака, золотистый ретривер.»
«Некоторые люди очень обижаются, когда убивают собак», - сказал Хоуз. Он сидел у окна, его рыжие волосы, тронутые солнечным светом, казались горящими. «Вы можете убить всех кошек в мире, им всё равно. Но убить собаку? Они выйдут на марш к мэрии.»
«Речь о золотистых ретриверах?» - спросил Дженеро. «Или обо всех собаках?»
«Суть в том, что мы перегружены», - сказал Бирнс. «Уже пять убийств...»
«Плюс собака, не забудьте», - сказал Дженеро.
«К чёрту собаку», - сказал Паркер.
«Эйлин, Хэл? Над чем вы работаете?»
«Ограбления винных магазинов на Калвер.»
«Сможете ли вы помочь с собачницей?»
«Не понимаю, как это возможно», - сказал Уиллис. «Мы дежурим в четырёх магазинах поочерёдно.»
«Мы с Энди возьмём собачницу на себя», - сказал Дженеро.
«У нас уже есть продавщица косметики», - напомнил ему Паркер.
«Я люблю собак», - объяснил Дженеро.
«Как у вас дела с профессором?» - спросил Бирнс.
«Мы быстро уходим в никуда», - сказал Браун.
«Где Клинг?» - сказал Бирнс.
Браун пожал плечами.
Все посмотрели на часы.
«Так что же нам здесь делать?» - спросил Бирнс. «Коттон? Хочешь поработать в одиночку?»
«Конечно», - сказал он. «Кто принял вызов в Тридцать восьмом участке?»
«Парень по фамилии Андерсон. У нас есть все его бумаги.»
«Я позвоню ему.»
«Спроси его, как звали собаку», - сказал Дженеро.
По словам соседей Хелен Рейли, собаку звали Паваротти (
Её звали Паула Веллингтон, и ей было около пятидесяти, как он догадался, примерно на двадцать лет моложе хозяйки собаки. Симпатичная женщина с густой копной белых волос, которые она распустила по лицу. Голубые глаза. Она почти сразу сказала Хоузу, что три месяца назад весила двести фунтов. Сейчас она выглядела подтянутой и стройной.
«Мы с Хелен часто гуляли вместе», - говорит она. «Мы долгое время были подругами.»
«Сколько именно времени?» - спросил Хоуз.
«Она переехала в наш район, наверное, года три назад. Она была милой женщиной.»
«Где она жила до этого, вы не знаете?»
«В Калмс-пойнте. Она недавно овдовела, после чего переехала сюда.»
«О?» - сказал Хоуз.
«Да. Её муж был убит во время перестрелки на дороге.»
«О?» - повторил он.
«Бандитские разборки. Он возвращался домой с работы, только спустился на улицу с вокзала, как мимо проехали эти подростки, стрелявшие в кого-то из другой банды. Мартину не повезло оказаться в нужное время в нужном месте.»
«Вы знаете его фамилию?»
«Это была банда», - сказала Паула.
«В любом случае, я бы хотел проверить.»
«Мартин Рейли. Ну, Рейли. Он был её мужем, как вы понимаете.»
«Конечно», - сказал Хоуз, но всё равно записал имя.
«Они были очень счастливы в браке. В отличие от первого раза.»
«Когда это было, вы не знаете?»
«Это было по меньшей мере пятьдесят лет назад. Её первый брак. Двое детей. Она ушла после двенадцати лет страданий.»
«Ушла?»
«Примерно так: пока, было приятно с тобой познакомиться.»
«Они когда-нибудь разводились?»
«О, я уверена. Ну, она ведь снова вышла замуж, верно?»
«Верно. А как звали её первого мужа, вы не знаете?»
«Нет, простите. Люк как-то там?»
«Вы с ним когда-нибудь встречались?»
«Нет.»
«Он не пытался связаться с ней, верно?»
«Я так не думаю. Нет. Я уверена, что она бы мне сказала. Это было доброе избавление от плохого хлама.»
«А дети? Вы знаете, как их зовут?»
«Нет, простите.»
«Мальчики или девочки?»
«Простите, я не знаю.»
«Спасибо, мисс Веллингтон, я ценю ваше время.»
«Вы ведь не откажетесь от чашки чая? Сейчас как раз такое время суток, знаете ли.»
Хоуз на мгновение замешкался.
Потом он сказал: «Мне нужно вернуться... Может быть, в другой раз.»
Паула кивнула.
Толстяк Олли Уикс не любил религию вообще и священников в частности, но он надеялся, что никто не будет писать ему письма на эту тему, потому что он просто не станет на них отвечать. Он не мог сказать, что ему особенно не нравится отец Джозеф Санторо, разве что на вид ему было около семидесяти, а Олли не питал особой любви к старикам.
Почему мужчина в столь преклонном возрасте ещё не догадался, что ношение длинного чёрного платья и золотого ожерелья с крестом может считаться несколько женственным, Олли не знал. Но он был здесь не для того, чтобы обсуждать сексуальные наклонности или особенности одежды католических священников (
В ту субботу в шесть вечера в центре для престарелых как раз подавали ужин пятидесяти или около того священникам и монахиням, живущим на пенсии. Олли знал, что все эти религиозные люди дали обет целомудрия и бедности, который, как он предполагал, включал в себя запрет есть слишком много или вообще не заниматься сексом после работы, где бы они ни спали. Поэтому многие мужчины и женщины, сидевшие за длинными деревянными столами в столовой центра, выглядели несколько исхудавшими и голодными. Он не ожидал какого-то приличного ужина и с удивлением обнаружил, что еда была и обильной, и довольно вкусной.
Сидя напротив отца Джозефа, благодарный за то, что рядом не было Патриции Гомес, чтобы отругать его за нарушение диеты, Олли поглощал ростбиф, приготовленный, на его вкус, вполне неплохо, стручковую фасоль, приготовленную на пару до хрустящей корочки, и маленький жареный картофель, подрумяненный снаружи и белый внутри. Прошло несколько мгновений, прежде чем он вспомнил, зачем он здесь.
«Расскажите мне, о чём вы говорили с отцом Майклом в ту ночь», - сказал он.
«В основном о его предстоящей отставке», - сказал отец Джозеф.
Он ел довольно скромно, этот старый пердун, видимо ему приходилось следить за своей девичьей фигурой, предположил Олли.
«Как он к этому отнёсся?» - спросил Олли.
«Не слишком радостно.»
«Рассказывал ли вам о чём-нибудь ещё, что может его беспокоить? Ссоры с прихожанами? Разногласия в церковной иерархии? Что-нибудь, что могло предвещать его убийство?»
Хорошее слово, подумал Олли, предвещать. Он сомневался, что здешний отец Джозеф когда-либо в жизни слышал такое слово - предвещать. Ах да, проклятие литератора.
«Его все очень любили», - говорит отец Джозеф.
«Как давно вы его знаете?»
«Мы вернёмся к нашему первому совместному служению.»
«В церкви Святого Игнатия (
«Нет, в церкви Богородицы Грейс. В Риверхеде.»
«Когда это было?»
«Пятьдесят с лишним лет назад.»
«Тогда его тоже все любили до смерти?»
Отец Джозеф посмотрел на него.
«Я уловил нотку сарказма?» - спросил он.
«Ничего такого. Просто повторяю то, что вы мне сказали раньше.»
«Я никогда не говорил, что его любили до смерти.»
«Вы сказали, что он всем очень нравится.»
«Да. Но я не говорил, что его любили до смерти.»
«Разве не так?»
«Естественно, были разногласия. В любом служении бывают разногласия.»
«Например? Молли хочет сделать аборт, а отец Майкл говорит: «нет, это против церковного права»?»
«Иногда. Да. Аборт может стать проблемой даже среди верующих.»
«Как насчёт секса до брака?»
«Да, это может быть ещё одним вопросом.»
«Или женитьба вне веры?»
«Все вопросы, которые могут возникнуть между священником и его прихожанами, да. Именно поэтому мы здесь, детектив Уикс. Чтобы подсказать и направить.»
«Как вы думаете, какие-нибудь из этих вопросов могли возникнуть во время священничества отца Майкла?»
«Я уверен, что так и бывало.»
«Возможно, он упоминал об угрозах, которые ему поступали...»
«Нет.»
«...по поводу того или иного вопроса, который мог возникнуть...»
«Нет.»
«...в любой момент во время его долгого священства?»
«Ничего. Он беспокоился о выходе на пенсию. Он думал, что ему нечем будет заняться, когда он выйдет на пенсию.»
«Больше никаких проблем, верно?»
Отец Джозеф ничего не сказал.
«Во сколько вы ушли от отца Майкла той ночью?» - спросил Олли.
«Должно быть, около десяти часов.»
«Куда?»
«К автобусной остановке на Пауэлл и Мур. Там я сажусь на автобус L-16. Это автобус с ограниченным количеством остановок, он возвращает меня сюда через полчаса.»
«Вы что-нибудь слышали, пока ждали автобус? Какие-нибудь выстрелы? Какие-нибудь громкие голоса? Что-нибудь в этом роде?»
«Ничего.»
«Значит, вы вернулись сюда около десяти тридцати, так?»
«Я не смотрел на часы.»
«Вы сказали, что это полчаса езды...»
«Да, но...»
«Или вы не пришли прямо сюда, отец Джозеф?»
«Я пришёл прямо сюда.»
«Значит, вы приехали сюда около десяти тридцати, без четверти одиннадцать, не так ли?»
«Ближе к одиннадцати.»
«Когда вы узнали о смерти отца Майкла?»
«Позже тем же вечером. Сестра Маргарет позвонила, чтобы сообщить мне об этом.»
«Вы же не думаете, что она могла застрелить его?»
«Конечно, нет!»
«Как вы думаете, кто мог в него стрелять, отец?»
«Понятия не имею.»
«Ни один конкретный прихожанин, который мог бы не согласиться с наставлениями или указаниями отца Майкла..?»
«Я не знаю ни одного такого...»
«Либо в церкви Святого Игнатия.»
«Нет.»
«Или до этого? В церкви Богоматери Грейс?»
«Я не могу вспомнить никого подобного», - сказал отец Джозеф.
«Где находится церковь Богоматери Грейс?» - спросил Олли. «Может, стоит наведаться, может, у кого-то там память длиннее, чем у вас. Вы собираетесь съесть свой десерт, святой отец? Грех пускать еду на ветер, знаете ли.»
По словам Полы Веллингтон, её хорошая подруга Хелен Рейли недавно овдовела, когда три года назад переехала из Калмс-Пойнта. Муж стал невинной жертвой перестрелки на дороге. Самая большая часть города - Калмс-Пойнт. Карта района показывала два или три десятка участков - ну, тридцать четыре, когда Хоуз действительно их пересчитал. По его скромным подсчётам, в Калмс-Пойнте каждый день недели происходило по меньшей мере столько убийств. Возможно, это было преувеличением. Но пытаться вычислить, где именно произошло ограбление, более трёх лет назад... когда было тридцать четыре участка, которые можно было проверить...
Ну, он допускал, что может просто пробить имя Мартина Рейли по компьютеру, вернуться лет на пять назад и проверить на предмет убийств, и тогда ему наверняка повезет. Но было бы проще и быстрее, не так ли, просто поговорить с мисс Полой Веллингтон ещё раз? Конечно, было бы проще. Поэтому он позвонил ей в четыре часа дня в ту пятницу и спросил, может ли он зайти к ней, задать несколько вопросов, которые возникли, и узнать, сможет ли она ему помочь. Она сказала ему, что сейчас, наверное, ещё время чая, так что почему бы не зайти, он ведь помнит адрес? Он помнил адрес.
В четверть пятого, когда Хоуз приехал туда, Южная Уэверли-стрит была заполнена людьми. Дети в купальной одежде бегали под брызгами из открытых пожарных гидрантов; это было уже через четыре дня после официального начала лета. Мужчины в майках-безрукавках играли в шашки или шахматы на перевёрнутых ящиках из-под апельсинов. Десятки женщин в хлопчатобумажных халатах вязали на крыльцах домов, словно многочисленные мадам Дефарж (
Хоуз протиснулся мимо трёх женщин на крыльце дома Полы. Они окинули его взглядом, опознали как полицейского и вернулись к своим сплетням. Поднявшись на третий этаж, он постучал в дверь квартиры 31. Паула ответила: «Секундочку», а затем подошла открыть.
Он задавался вопросом, какого чёрта он здесь делает.
На ней были хлопчатобумажные брюки цвета лайма и белая хлопчатобумажная майка, без обуви. Белые волосы собраны в хвост, завязанный лентой в цвет брюк. Губная помада, никакой другой косметики.
«Вы рано», - сказала она. «Заходите.»
«Извините, что врываюсь к вам таким образом.»
«Эй, вы же предупреждали», - сказала она и провела его в гостиную. Она была оформлена в стиле датского модерна - светлые породы дерева и ворсистые ткани. Из-за большого зеркала на стене за диваном комната казалась вдвое больше. Вы действительно хотите чаю? Или вы предпочитаете выпить?
«Я всё ещё на службе», - сказал он.
«Значит, чай», - сказала она и направилась к чайнику, который уже кипел на плите. Он наблюдал, как она готовит две чашки. Снаружи слышались летние звуки улицы. Она принесла чай и поднос с печеньем туда, где он сидел на диване. В лучах позднего солнца они потягивали чай и откусывали печенье.
«Я хотел бы узнать», - сказал он, отставляя чашку, - «когда я был здесь раньше, вы упомянули о придорожной стрельбе.»
«Да.»
«Сказали, что муж Хелен Рейли был убит, спускаясь по ступенькам с вокзала...»
«Да, станция надземки на углу Купера и Дуэйна.»
«Купера и Дуэйна. Значит, это территория Девяносто седьмого полицейского участка.»
«Если вы так считаете», - сказала Паула и улыбнулась. «Чай понравился?»
«Вкусно», - сказал он и снова поднял чашку.
«Вы сказали, что возникли некоторые вопросы...»
«Да. Ну. Собственно, в этом и заключался вопрос. Я хотел узнать, на территории какого участка произошёл инцидент со стрельбой. Точнее, убийство.»
«Ах.»
«Да.»
«Так что, думаю, проще было прийти сюда и спросить меня», - сказала Паула. «Вместо того чтобы идти к компьютеру или ещё куда-то.»
«Тогда бы я не выпил чаю с печеньем.»
«Полагаю, нет. Вы поэтому пришли сюда, детектив Хоуз? За чаем и печеньем?»
«Нет, я пришёл спросить, не хотите ли вы поужинать со мной сегодня вечером.»
«Понятно.»
«Что скажете?»
«Да», - сказала она.
Датч Шнайдер был тем самым детективом из Девяносто седьмого участка, который три года назад принял вызов на придорожное убийство. Участок, в котором располагался его отдел, находился в тени эстакады, по которой поезда метро ходили из самого города в Калмс-Пойнт. Каждые несколько минут мимо открытых окон отделения проносился поезд, напоминая обоим детективам о постоянном грохоте и рёве города, заставляя Шнайдера приостанавливать свой рассказ и закатывать глаза к небу.
«Сначала мы думали, что целью был сам Рейли», - сказал он Хоузу. «Парень спускается по ступенькам с железнодорожной платформы, вдруг мимо проносится машина, и - бинго, он мёртв на тротуаре? Мы решили, что преступник - это кто-то, знакомый с его привычками, знающий, что в тот день он поедет в город на поезде, знающий, когда он вернётся, и поджидающий его в засаде. Собственно говоря, какое-то время мы считали подозреваемой саму жену. Думали, может, она наняла кого-то, чтобы подстеречь мужа при выходе из поезда...»
«Как дальше шло дело?» - спросил Хоуз.
«Любила его до смерти. Это был для неё второй брак, первый был неудачным. Она не могла быть счастливее, чем с этим мужиком, и у неё не было причин желать ему смерти. Мы сразу же завязали с этим.»
«Когда вы решили, что это бандитская разборка?»
«Вообще-то, через продолжительное время. Я имею в виду, что это была не кучка уличных хулиганов, сидящих на крыльце, выставляющих напоказ свою расцветку, а мимо проезжает конкурирующая банда и открывает огонь. Стрельба была направлена не на что иное, как на ступеньки, спускающиеся с платформы. И Рейли оказался единственной жертвой. Поэтому мы долгое время концентрировались на обычных подозреваемых.»
«Кто бы это мог быть?»
«Мужики, с которыми он раньше работал... это был старый пердун, понимаете, семьдесят восемь лет, пенсионер. С другими мужиками он играл в покер. Ни у кого не было причин убивать его. А потом, ни с того ни с сего...»
И тут, как назло, по рельсам за окнами отделения прогрохотал поезд. Шнайдер закатил глаза и нетерпеливо постучал пальцами по рабочему столу. Хоуз вдруг почувствовал благодарность за относительные мир и покой на своей территории.
«На чём я остановился?» - спросил Шнайдер.
«Ни с того ни с сего», - уточнил Хоуз.
«Ни с того ни с сего в отдел приходит маленькая испанская девушка и говорит, что кто-то собирается убить её парня. Оказывается, прямо как из «Вестсайдской истории» (
«О, хо», - снова сказал он, когда понял, что путь свободен, - «затем она рассказала нам, что шесть месяцев назад они пытались перехватить её парня, когда он возвращался домой из города...»
«И это связано со стрельбой в Рейли, верно?»
«Та же дата, как выяснилось, двенадцатое февраля, кровь на снегу. Её парень ехал в том же поезде, что и Рейли, и спускался по тем же ступенькам, что и Рейли, когда началась стрельба. Парень бежал как чёрт от ладана, потому что знал, что они охотятся именно за ним.»
«Дело закрыто.»
«Хотелось бы», - сказал Шнайдер. «В этой банде было тридцать шесть парней, и у всех у них алиби длиной в милю. Мы долго их трясли, но не смогли расколоть ни одного из них. Тот, кто стрелял в Рейли, всё ещё где-то на свободе.»
«Может, затаённая обида?»
«Что вы имеете в виду?»
«За то, что вы их тревожили?»
«Это было три года назад. Сейчас они все либо мертвы, либо сидят в тюрьме.»
«Вы думаете, кто-то из них мог охотиться за вдовой Рейли? Из злобы?»
«Я бы ничего не поставил против этих бандитов. Но зачем им охотиться за старушкой? В наше время они все занимаются торговлей наркотиками, эти банды. Им некогда разбирать мелкие обиды.»
Снова наркотики. В этом деле уже два задержания наркодилеров.
«Кто у вас тут сейчас в банде?» - спросил он. «Я бы хотел поговорить с некоторыми из этих ребят.»
Они не были детьми.
Разговорчивыми они тоже не были.
«Почему я должен с вами разговаривать?» - сказал Хоузу Эверадо Родригес. «Я сделал что-то плохое в вашем районе? Я сделал что-то плохое в этом городе? Что такого я сделал плохого, что вы, дескать, приехали сюда, в Калмс-Пойнт, и ищете меня?»
«Я хочу знать, говорит ли вам что-нибудь имя Мартин Рейли», - сказал Хоуз.
«О, Господи, опять это дерьмо?» - сказал Эверадо. «Три года назад копы из Девяносто седьмого участка накинулись на нас из-за этого. Мы опять к этому возвращаемся?»
Было семь часов субботнего вечера, и они находились в подвальном помещении, которое «Сердца» эвфемистически называли своим «клубом». Эверадо был так называемым президентом этого так называемого клуба. Ему было около двадцати четырёх лет, одет он был в синие джинсы, белую футболку и голубую бандану, которая, по мнению Хоуза, была цветами банды. В эти дни на территории Восемьдесят седьмого участка было не слишком много банд, и он не знал, как поступить с этим парнем.
«Ты ведь чист в этом деле, верно?»
«Кого из них я не обчистил?» - спросил Эверадо и, ухмыльнувшись, обратился за аплодисментами к одному из трёх своих приспешников, выстроившихся по периметру комнаты со сложенными на груди руками. Все они ухмыльнулись в ответ. Хоузу захотелось врезать им всем по губам.
«Прошлой ночью одна старушка получила два пулевых ранения в лицо», - сказал он. «Её зовут Хелен Рейли.»
«И что?» - сказал Эверадо.
«Мартин Рейли был её мужем.»
«И что?»
«Значит, в Девяносто седьмом участке вам устроили неприятности после того, как Рейли застрелили на дороге.»
«Это всё вода под мостом, чувак. Мы уже взрослые люди.»
«В каком смысле?»
«Моя сестра уже замужем, у неё двое детей. Почему меня должно волновать то, что она влюбилась в кого-то из «Королей»?»
«Может, потому что это твоя сестра обратилась в полицию?»
«Теперь она ведёт себя лучше.»
«Но тебя это всё равно бесит, не так ли?»
«Неа. С какой целью я должен злиться? Теперь всё в порядке, чувак. Зачем вы приходите сюда и создаёте проблемы?»
«Знаешь кого-нибудь по имени Алисия Хендрикс?»
«Нет.»
«Макс Соболов?»
«Нет.»
«Кристина Лэнгстон?»
«Кто все эти люди?»
«Они бы не стали приходить сюда за наркотиками, верно?»
«О, теперь мы будем говорить о наркотиках? Этот клуб не имеет отношения к наркотикам, ни за что, ни про что.»
«Я проверю в отделе по борьбе с наркотиками.»
«Так проверяйте. Они наши лучшие приятели, нарко-копы», - сказал Эверадо и снова ухмыльнулся своим приспешникам. Все они ухмыльнулись в ответ. «Вы ошиблись кварталом, мистер.»
Хоуз решил, что, возможно, так оно и есть.
Для субботнего вечера она надела простое чёрное платье, белые волосы распущены по лицу, чёрные босоножки на высоком каблуке. Единственным украшением было золотое кольцо с красным камнем на безымянном пальце правой руки, перекликавшееся с цветом ее помады. Хоуз подумал, была ли она когда-нибудь замужем. Красивая женщина пятидесяти с небольшим лет, неужели она никогда не была замужем? Он также задался вопросом: сколько за пятьдесят?
«Так откуда у вас белая полоска?» - спросила она.
Она пила мартини «Бомбей» со льдом. Он пил бурбон с содовой. Она имела в виду седую полоску в его рыжих волосах, чуть выше левого виска.
«Я расследовал кражу со взломом, разговаривал с жертвой», - сказал он коротко; его уже сто раз спрашивали об этом. «Управляющий ворвался с ножом, принял меня за преступника и порезал. Волосы отрасли уже седыми.»
«Вам скучать не приходится, да?»
«Вроде того. Сколько вам лет, Паула?»
«Ух ты! Прямо между глаз! Пятьдесят один. А что? Сколько лет вам?»
«Тридцать четыре.»
«Значит, я достаточно стара, чтобы быть вашей матерью. Женщина определённого возраста, верно?»
«Ну, это то, что мы должны обсудить, я думаю.»
«Я обсудила это, знаете ли. Примерно за тридцать секунд.»
«Я тоже.»
«У нас и так предостаточно проблем, на пути налаживания отношений, чтобы отвлекаться ещё и на возраст.»
«Именно так я и рассуждаю.»
«У меня только что закончились отношения, которые не сложились...»
«У меня тоже.»
«Значит, и это тоже.»
«Ловить друг друга на отскоке.»
«Точно.»
«Так что мы здесь делаем?»
«Думаю, мы хотим быть здесь.»
«Я думаю, так и есть.»
«Я тоже. Сколько лет было той, другой женщине? Той, отношения с которой недавно закончилась?»
«Шла вторая половина за двадцать? Я никогда не спрашивал.»
«Ах. Но меня же вы спросили.»
«Только потому, что вы такая красивая.»
«Отличное оправдание.»
«Сколько лет было вашему парню?»
«Под шестьдесят.»
«Более подходящий, верно?»
«Наверное. Но почему-то вы не кажетесь неуместным.»
«И вы тоже.»
«Так что же нам здесь делать, Коттон?»
«Давайте поедим», - сказал Хоз. «Я умираю от голода, а вы?»
Итак, она заказала для начала запечённые перцы с анчоусами и моцареллой, а затем пиккату из телятины (
Официант кивнул в знак согласия и удалился.
Хоуз поднял свой бокал.
«За что выпьем, Паула?» - спросил он.
«Не знаю», - сказала она и посмотрела в свой бокал. «Зависит от того, насколько старое вино, как вы думаете?»
«Он уловил её колкость, улыбнулся, посмотрел в свой бокал, задумался на мгновение, а затем кивнул и посмотрел на неё через стол.»
«Возраст не может иссушить вино», - сказал он, - «а привычка не может сделать бесконечное разнообразие пресным», - и чокнулся своим бокалом с её бокалом.
«Прекрасно», - сказала она. «Но давайте договоримся, хорошо?»
«Хорошо.»
«Давайте больше никогда не будем говорить о разнице в возрасте.»
«Никогда - это долго, очень долго.»
«Надеюсь, что так», - сказала она.
Они снова звякнули бокалами, выпили.
«М-м-м», - сказала она.
«Вкусно», - сказал он.
«Как получилось, что вы цитируете мне Шекспира?»
«У нас однажды был случай, когда преступник любил это делать.»
«Преступник», - сказала она и кивнула. «Похоже, мне тоже придётся привыкать к разговорам копов.»
«Наверное, да», - сказал он.
За десертом она рассказала ему, что была замужем уже шесть лет, когда её мужа призвали из Национальной гвардии на первую войну в Персидском заливе. Он был убит в бою через месяц после прибытия в Саудовскую Аравию. В то время она работала декоратором интерьеров, потом устроилась в журнал «Дом и сад», затем в отдел дизайна универмага, а сейчас трудится в небольшой художественной галерее в центре Изолы. Хоуз рассказал ей, что никогда не был женат. Он рассказал ей, что служил на флоте во время той самой войны. Он сказал ей, что в основном ему нравится работа в полиции. Он пообещал, что не будет утомлять её рассказами о делах, которыми занимается, хотя в данный момент...
И они оба рассмеялись, когда он начал рассказывать ей о четырёх жертвах убийств, не связанных между собой, которые они сейчас расследуют.
Когда их смех утих, она спросила: «Коттон?»
«Да?»
«Я достаточно взрослая, чтобы успеть побывать на «Вудстоке» (
«Мы же договаривались.»
«Я говорю о другом. В те времена я бегала в бусах и перьях, без лифчика. В те времена я ложилась в постель с самыми разными парнями. Это были шестидесятые. Мы так и делали. Поздоровались и сразу в постель.»
«Он слушал.»
«Сейчас я не такая импульсивная», - сказала она.
«Хорошо.»
«Я хочу сказать, что сегодня мы не ляжем друг с другом в постель.»
«Хорошо.»
Она потягивала свой кофе. Он потягивал свой.
«Вы сердитесь?»
«Разочарован», - сказал он.
«Я тоже», - сказала она.
Первым делом в понедельник утром, сразу после того, как патрульные спустились вниз и разошлись по машинам и постам, капитан Джон Маршалл Фрик вызвал лейтенанта Бирнса в свой угловой кабинет и зачитал ему постановление о борьбе с беспорядками.
«Мне только что звонил комиссар», - сказал он. «Он недоволен. Он определённо недоволен.»
Бирнс считал, что Фрик давно должен был уйти на пенсию. Он подозревал, что капитан только и делает, что целыми днями сидит за компьютером, рассылая по электронной почте шутки про старых пердунов другим капитанам-старикам в участках по всему городу. Не то чтобы Фрик был действительно старым. Сколько ему было, в конце концов? Шестьдесят, шестьдесят пять, около того? Просто он был действительно старым пердуном.
«Совсем не рад», - сказал он, выражаясь по-другому. «Он хочет немедленных результатов по этим убийствам из «глока». Немедленных. Он считает, что мы тут возимся. Он хочет, чтобы мы перестали возиться.»
«Возиться?» - сказал Бирнс. «У меня весь чёртов отдел работает двадцать четыре часа в сутки, весь чёртов отдел работает сверхурочно, и он называет это вознёй? Мы занимается делом, мотивы которого, возможно, уходят в глубь веков, и ты говоришь мне, что мы возимся?»
«Я говорю тебе то, что сказал мне комиссар. Он хочет, чтобы мы перестали возиться и принесли ему результаты. Немедленные результаты. Мы уже и так достаточно с этим возимся, вот что он сказал. Он знает, что в долгу перед нами за разгром террористов, но мы не можем вечно жить прошлой славой, вот что он сказал. У нас уже пять жертв, и одному Христу известно, закончил ли этот псих, а ему нужны результаты, немедленные результаты, вот всё, что я могу тебе сказать! Газеты и телевидение кричат!»
«Это ты кричишь, Джон», - мягко сказал Бирнс.
«Мне не нравится, когда меня отчитывает комиссар.»
«А мне не нравится, когда ты меня отчитываешь», - сказал Бирнс.
«Тогда перестань возиться и принеси мне результаты!»
В тот понедельник в четверть девятого утра Хоуз разговаривал с молодым священником, который вчера организовал похороны Хелен Рейли и её погребение. Его звали отец Кевин Райан.
«После страшной трагедии трёхлетней давности», - сказал он и перекрестился, - «здесь действительно не осталось никого из родственников.»
«Вы имеете в виду перестрелку между бандами», - сказал Хоуз.
«Ну, во всяком случае, похоже, что это была бандитская перестрелка. Никто никогда не знает правды в таких делах, не так ли? И стрелка так и не задержали, не так ли? Сестра Мартина полностью отвергает версию о банде. Они с Хелен не ладили, вы же знаете.»
«О?»
«Так мне говорили некоторые прихожане. В любом случае, она не пришла на похороны Хелен, так что, думаю, в этом есть доля правды.»
«Почему они не поладили?»
«Понятия не имею.»
«Как её зовут?»
«Люси Гамильтон.»
«Где она живет, вы случайно не знаете?»
Младшей сестре Мартина Рейли было семьдесят четыре года...
Все, кто был замешан в этом деле, уже стояли одной ногой в могиле...
...и она всё ещё верила, что её покойная, не знающая сожаления невестка имеет отношение к убийству Мартина.
«Я ни на минуту не верила в этот их большой роман», - сказала она, прижимая руки к груди в издевательском обмороке. «Тристан и Изольда (
Хоуз знал, когда нужно замолчать.
Люси Гамильтон только набирала обороты. Сама вдова, она не испытывала ни малейшего сочувствия к недавней вдове своего брата. Она описывала её как буфетчицу без образования и манер...
«...сознательно заманила Мартина в ловушку, бросила мужа и детей, как только увидела более выгодные условия. Она не понравилась мне с первого раза, когда Мартин привел её к себе, и в дальнейшем никогда мне не нравилась.»
«Расскажите мне побольше об этих детях», - сказал Хоуз.
«Что?»
«Вы сказали, что она бросила...»
«О. Ну, это то, что я поняла. А вы?»
«Откуда вы знаете, что у неё были дети?»
«Мой брат упомянул о ней однажды вечером. Замужняя женщина с парой детей. Когда он в тысячный раз рассказывал мне, как сильно Хелен его любит. Сказал, что она обожает его так сильно, что готова была бросить мужа и двоих детей ради него.»
«Мальчики или девочки? Эти дети?»
«Он просто сказал «дети». Я не стала на него давить, мне было наплевать. Когда он познакомился с Хелен, ей было двадцать два года, она была замужем, имела двоих детей и спала с каждым встречным. И вот Мартин приводит её домой. И в конце концов его застрелили, когда он спускался с вокзала.»
«Вы считаете, что эти два события связаны между собой, не так ли?»
«Разве не так?»
«Вы думаете, что Хелен как-то связана с убийством вашего брата?»
«Я так и сказала детективам.»
«Что вы им сказали, миссис Гамильтон?»
«Сказала им, что она, вероятно, снова начала спать с кем попало. Сказала, что мой брат стал для неё неудобством, как и её первый муж.»
«После почти пятидесяти лет брака? Семидесятилетняя женщина? Спит с кем попало?»
«Леопард не меняет пятен, детектив Хоуз.»
«Почему вы так говорите?»
«Я чувствую это.»
«Вы чувствовали, что то, что они называли своей большой любовью, на самом деле было...»
«Притворство», - сказала Люси и кивнула.
«Понятно», - сказал Хоуз.
«Именно поэтому она заставила своего последнего бойфренда застрелить моего брата по дороге из города домой.»
«Насчёт этого «недавнего» ухажёра. Есть идеи, кто бы это мог быть?»
«Такое не афишируют.»
«Но мы знаем, что она жила одна во время убийства.»
«На поверхности всё иногда обманчиво.»
«Вы думаете, она могла жить с кем-то, да?»
«С бойфрендом», - сказала Люси и снова кивнула.
Хоуз решил, что зря тратит время.
Вы можете менять свой номер телефона так же часто, как вы меняете нижнее белье. Вы можете менять свой адрес каждые пятьдесят лет или даже чаще, если вы достаточно мобильны. Каждый раз, когда вы покупаете новую машину, вы можете менять свой номерной знак. И проще простого менять номера своих кредитных карт, когда вы этого захотите. Но если вы живёте в Соединённых Штатах Америки, есть один набор цифр, который остаётся с вами на всю жизнь. Девять цифр на лицевой стороне простой синей карты.
Девять цифр разделены на три части.
Номера зон, группы и серийные номера.
Номер, присвоенный вам при первом устройстве на работу, это номер, который останется с вами навсегда.
Ваш номер социального страхования.
Звонок в управление социального обеспечения позволил выяснить, что Хелен Рейли была Хелен Перселл и дальше, когда она ещё была Хелен Роджерс и устроилась на первую работу в семнадцать лет. Хоуз знал, что её первого мужа могли звать Люк; это предположила Паула Веллингтон. Если вдруг кто-то по имени Люк Перселл ещё жив...
Если так, то ему должно быть около семидесяти или даже восьмидесяти...
...Хоуз проверил все пять телефонных справочников города. Он нашёл сотни Перселлов, но ни одного Люка.
Звонок в Департамент учётных данных обнаружил свидетельство о смерти Люка Рэндольфа Перселла, который умер от рака лёгких семь лет назад в возрасте семидесяти одного года. Несколько телефонных звонков спустя Хоуз нашёл свидетельство о браке 1950 года Люка Рэндольфа Перселла и Хелен Роджерс и последующее свидетельство о разводе этой пары. Но если у Люка и Хелен Перселл и были дети - мальчики или девочки - до того, как они разошлись по разным дорогам, то эти дети так и остались безымянными в городе, где живут безымянные люди. Хоуз позвонил в отдел статистики населения и попросил человека по имени Пол Эндикотт узнать, есть ли у него сведения о детях Люка и Хелен Перселл.
«Вы знаете, сколько Перселов в здешних записях?» - спросил Эндикотт.
Хоуз признался, что не знал.
«Перселл - очень распространённая фамилия», - сказал Эндикотт. «Не хотите ли вы лично спуститься сюда, детектив, и просмотреть тысячи Перселлов, имеющихся в картотеке? Поискать Хелен или Люка, чтобы узнать, как зовут их чёртовых детей?»
«Я бы хотел, чтобы вы помогли мне», - сказал ему Хоуз. «Мы расследуем убийство.»
К одиннадцати часам утра того понедельника Хоуз просмотрел четыре из пяти городских телефонных справочников и работал над пятым, пролистывая книгу, набирая номер, затем называя себя, а потом настойчиво задавая один и тот же вопрос каждому ответившему на звонок Перселлу: «Вы родственник Люка или Хелен Перселл?»
Временами он чувствовал себя как телемаркетолог: люди бросали трубку, даже когда он говорил им, что он детектив. А иногда он чувствовал себя безнадёжно старомодным. В наш век мгновенных сообщений должен был существовать более быстрый и простой способ вычислить потомство Хелен и Люка - если, конечно, оно вообще существовало; пока же он располагал лишь словами невестки Хелен.
Он посмотрел на настенные часы. Вздохнул. Провёл пальцем по странице и перешёл к следующему Перселлу в справочнике Риверхеда. Дженнифер Перселл. Снова начал набирать номер. Послушал, как звонит телефон на другом конце.
«Алло?»
Женский голос.
«Здравствуйте, это детектив Хоуз из восемьдесят седьмого полицейского участка. Я пытаюсь связаться с Дженнифер Перселл...»
«Это Дженнифер, да?» - сказала женщина. Голос молодой, лет двадцати - тридцати, явно озадаченный. «Что случилось?»
«Мэм, я пытаюсь найти детей Люка и Хелен Перселл. Мне интересно...»
«Они мои бабушка и дедушка», - сразу же сказала она. «Вы расследуете её убийство? Я слышала об этом по телевизору.»
«Да, это так», - с облегчением сказал Хоуз, наклоняясь к телефону. «Мисс Перселл, если можно, я хотел бы приехать к вам и поговорить. Не найдётся ли у вас времени этим утром..?»
«Простите, я как раз собиралась уходить на работу. Мы можем сделать это как-нибудь вечером? Я возвращаюсь домой около пяти.»
«Ну... не могли бы вы уделить мне несколько минут для разговора по телефону?»
«Нет, простите, мне действительно нужно идти, я и так опаздываю.»
«Тогда могу я прийти к вам на работу? Это действительно...»
«Нет, это ресторан, извините. Вы не можете прийти сюда сегодня попозже?»
«Да, конечно», - сказал он.
«Вы можете приехать около пяти, пяти тридцати? Я должна быть дома к этому времени.»
«У ваших бабушки и дедушки было двое детей, это правда? Вы можете сказать мне..?»
«Извините, но мне действительно пора. Мы поговорим вечером.»
«Подождите!» - крикнул он.
«Что?»
«Где вы находитесь?» - спросил он.
«1247 Форбс Роуд, квартира 6Б.»
«Увидимся в пять», - сказал он.
«Пять тридцать», - сказала она, - «мне нужно бежать. Извините», - сказала она и повесила трубку.
«Чёрт побери!» - сказал Хоуз вслух.
Дженнифер имела фамилию Перселл, поэтому он решил, что она либо не замужем, либо разведена и носит девичью фамилию. В любом случае это означало, что одним из брошенных детей был её отец, а не мать. Он хотел спросить её, кто был вторым ребенком Перселла - мальчик или девочка. Он хотел спросить, знала ли она вообще бабушку, которая бросила Люка и двоих детей, чтобы сбежать со своим любовником. Много вопросов. Ему не терпелось задать их.
Он посмотрел на настенные часы.
До пяти тридцати вечера было ещё очень далеко.
Эти святые, торжественные, религиозные места вызывали у Олли жуткую дрожь. До убийства священника Олли в последний раз был в церкви, когда его сестру Изабел заставил стоять у алтаря нечистый на руку еврейский жулик, от которого он предостерегал её с самого начала, но кто в наше время слушает старших братьев? Он подумал, не предостерегает ли младший брат Патриции, Алонсо, её от самого Олли прямо в эту минуту. Вполне возможно, что так оно и есть. Олли было не по себе от того, что он находится здесь, в храме Богоматери Грейс, - от того, что в самых тёмных глубинах своего первобытного разума он активно планировал соблазнить старшую сестру Алонсо, Патрицию Гомес, коллегу-полицейскую, не меньше. И, не откладывая, в ближайшую субботу вечером.
Все эти чёртовы свечи.
Запах ладана.
Солнечный свет струится сквозь витражные окна.
И всё, о чём он мог думать, - это как снять с Патриции трусики.
Три или четыре религиозных фанатика сидели на скамьях и молились. Мужчина лет пятидесяти полировал большие латунные подсвечники за алтарными перилами. Олли прошёл по центральному проходу, словно епископ, и подошёл к мужчине.
«Кто здесь главный?» - спросил он, как на месте преступления.
Парень поднял голову, в его правой руке была тряпка для полировки.
Олли показал свой полицейский значок.
«У вас тут есть главный священник или что-то в этом роде?»
Мужчина выглядел озадаченным. Воробей с узкими плечами и тонкими руками, голубые глаза перебегали с полицейского значка в руке Олли на лицо Олли, а затем снова на значок. Олли решил, что тот не очень соображает.
«Вы ищете отца Нили?»
«Конечно», - сказал Олли. «Где мне его найти?»
Отец Джеймс Нили готовил утреннюю проповедь на следующее воскресенье, когда в понедельник в одиннадцать тридцать утра Олли заявился в его приход. Олли сразу понял, что этот человек ничем ему не поможет: ему было около тридцати лет, и он не мог быть здесь, в церкви Богоматери Грейс, когда там был отец Майкл. Тем не менее он задал свои вопросы.
«Вы лично знали отца Майкла?»
«Никогда не встречал этого человека», - сказал отец Нили. «Но слышал о нём только хорошее.»
«Никто не говорил, что хотел бы, чтобы старик умер, верно?»
Отец Нили улыбнулся. На нём были чёрные брюки и чёрная рубашка, похожая на тунику. Белый воротничок. Чёрные начищенные туфли. Олли решил, что он, должно быть, какой-то педик.
«Нет, я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил, что хотел бы, чтобы отец Майкл умер.»
«Все его любили, верно?»
«Я не знаю об этом. Но я слышал только похвалы от наших прихожан.»
«Некоторые из них всё ещё помнят его, не так ли?»
«О да. Он был любимым лидером.»
«Как я и говорил. Все его любили.»
«Я уловил здесь насмешливый тон?» - спросил отец Нили. Он больше не улыбался.
«Нет, просто я - детектив, расследующий убийство того, кого все любили.»
«Я понимаю, что вы имеете в виду», - сказал отец Нили. «Очевидно, кто-то его не любил.»
«Ах да», - сказал Олли. «Но вы не знали о трениях в те времена, когда он был здесь священником.»
«Как я уже сказал, я о таких не слышал.»
«Почему он перевёлся в церковь святого Игнатия?»
«Священников постоянно переводят из одного прихода в другой», - говорит отец Нили. «Епархия посылает нас туда, где мы нужны, чтобы выполнять работу Господа.»
«Конечно», - сказал Олли, подумав: «Дела Господни, что за чушь.» «Что ж, спасибо, что уделили мне время, святой отец», - сказал он. «Если вы вспомните кого-нибудь, кто мог задумать что-то недоброе, позвоните мне, хорошо? А пока пусть Бог благословит вас и хранит», - сказал он, пожал руку священнику и вышел.
Он спустился по длинному коридору, который вёл через ризницу, уставленную прозрачными свинцовыми окнами, пропускающими утренний солнечный свет, а затем вернулся в саму церковь. Внутри церкви на скамьях сидели те же святые безумцы, бормоча молитвы, за алтарём сидел тот же парень, полируя латунь. Он заметил Олли сразу, как только тот вошёл в церковь, словно ждал его возвращения.
«Детектив?» - сказал он.
Олли повернулся и пошёл к нему.
«Вы расследуете дело?» - прошептал мужчина.
Глаза широкие и испуганные.
«В чём дело?» - спросил Олли. «Что вы знаете?»
«Джерри!»
Женский голос.
Олли повернулся туда, где по боковому проходу церкви, словно ведьма, потерявшая свою метлу, шла рыжеволосая и уродливо седая женщина.
«Оставьте моего брата в покое!» - крикнула она, перепугав молившихся фанатиков, и, схватив Джерри за руку, потащила его прочь от алтаря.
Но здесь она имела дело с Оливером Уэнделлом Уиксом.
Когда брат и сестра выходили из церкви, Олли оказался прямо за ними.
Клинг начинал казаться Брауну одним из тех измученных частных сыщиков или копов-изгоев, о которых он читал в семидолларовых книжках в мягкой обложке, которые раньше были романами за десять центов (
Вместо этого он рассказывал Брауну, что в прошлую пятницу вечером лёг в постель с девушкой по имени Сэди Харрис - ещё одной черной девушкой, не меньше, - которой он ещё не перезвонил, но и не позвонил Шэрин, и теперь просит у Брауна совета, как ему поступить, потому что, по его мнению, он уже может быть влюблен в эту Сэди Харрис, которая работает библиотекарем в Риверхеде. По правде говоря, Брауну было всё равно на его симпатии к Сэди или Шэрин, ложится ли в постель с одной из них или с обеими сразу, или даже с Бритни Спирс (
Серьёзное значение имела средняя школа имени Уоррена Г. Хардинга, где двадцатитрёхлетняя учительница по имени Кристин Лэнгстон когда-то поставила восемнадцатилетнему парню тройку, когда тот отчаянно нуждался в пятёрке, чтобы его не забрали в армию.
Их интересовало только имя этого парня.
Но всё это было так давно и очень далеко.
То, о чём они здесь говорили, произошло более сорока лет назад. Парню должно было быть уже за пятьдесят. Всё это чёртово дело было похоронено в древней истории.
В тот понедельник в двенадцать часов дня в школе Хардинга они узнали, что никто из тех, кто сейчас там преподаёт, - вообще никто - не преподавал там в те времена, когда Кристина обещала пятёрки, а вместо них раздавала тройки. И никто из тех, кто сегодня работает в канцелярии, не работал в школе в те времена.
Итак...
Либо им придётся признать, что дело об убийстве профессора зашло в тупик...
Или же они могли бы попробовать другие способы - Бог знает какие - разыскать каждого члена тогдашнего выпускного класса и всех учителей, которые учились в Хардинге, когда Кристине было всего двадцать три года, в её зеленые и салатовые дни, и узнать, как она обменивала оценки на явно дефицитный секс.
Департамент «жирные шансы», подумали оба полицейских.
Они вернулись в комнату детективов, чтобы обсудить это с лейтенантом, который и сам был не в лучшем настроении.
Которые входят, те и выходит.
Которые поднимаются, те и спускаются.
Этим вещам учишься после многих лет самоотверженной работы в полиции.
Джерри и его сестра, седеющая рыжеволосая ведьма, вошли в здание по адресу Барбер Стрит, 831, в двенадцать ноль семь сегодня днём, и сейчас было двадцать минут второго, и никто из них ещё не вышел. Олли был уверен в трёх вещах.
Первое: лифт у Джерри не доезжал до верхнего этажа; он был тем, кого полиция этого города классифицировала как ЭНЧ, то есть «эмоционально неуравновешенный человек» (
Второе: Джерри считал, что церковь находится под следствием по какому-то делу.
Третье: Сестра Джерри не хотела, чтобы он общался с полицейскими.
Поэтому разговор с ним казался ещё более необходимым.
Олли предполагал, что сможет постучать в несколько дверей, задать несколько вопросов и выяснить, в какой квартире живут Джерри и его сестра. Но тогда ему пришлось бы расспрашивать Джерри в присутствии сестры-злодейки, а он предпочёл бы этого не делать; он всё ещё боялся злой ведьмы из «Волшебника страны Оз» (
Тем временем он думал только о Патриции Гомес. Стоит ли ему перенести их свидание с вечера субботы на утро воскресенья? Энди Паркер сказал, что уютный ужин дома в субботу вечером вызовет настоящую тревогу. Так что, возможно, ему стоит позвонить ей и перенести свидание на воскресный бранч (
Ну что ж.
Его также беспокоило, что Энди Паркер считает, что он теряет свою сущность Олли, чего он, конечно же, не хотел делать; он слишком любил себя. Впрочем, Патриции он, похоже, тоже очень нравился. Особенно теперь, когда он похудел на десять фунтов. Так что, если подумать, что плохого может быть в том, что два не гомосексуальных человеческих существа по обоюдному согласию объединятся для какого-нибудь прекрасного и фантастического субботнего вечера - ой.
Вот они и появились.
Джерри и его сестра с седеющими рыжими волосами, развевающимися вокруг её головы, словно нимб летучих мышей, вместе вышли из здания.
Старый район Алисии Хендрикс начинал казаться Паркеру и Дженеро домом. В тот понедельник они даже заглянули на обед в «Рокко», где отведали моллюсков «Посиллипо» (
Они снова были в районе Лорелвуд в Риверхеде, пытаясь разыскать кого-нибудь из бывших одноклассников Алисии по школе Уоррена Г. Хардинга, которую комиссар, возможно, считал несерьёзной зацепкой, но которая, тем не менее, стала её последним учебным заведением, прежде чем она уплыла в мир официантов, маникюрш, торговых агентов и, в конечном итоге, наркоторговцев. Джеффри рассказал им, что не так уж много выпускников школы Хардинга до сих пор живут в старом доме. Хотя камни фундамента всё ещё здесь находились.
Церковь Богоматери Грейс...
Младшая школа Роджера Мерсера...
Школа Уоррена Г. Хардинга...
«Теперь в районе преобладали испанцы, а бывшие коренные жители еврейского, итальянского или ирландского происхождения давно уехали на более зелёные пастбища. Одна женщина, чьи родители владели здесь домом», - сказал Джеффри, не осознавая, что говорит про людей, которые живут здесь в настоящее время, - «когда район был ещё хорошим. Она унаследовала дом после смерти родителей и до сих пор не желает его сдавать.»
«Её зовут Фиби Дженнингс», - сказал он. «Она и её муж постоянно приходят сюда. Я забыл, какая у нее тогда была девичья фамилия. Она живёт в двухэтажном кирпичном доме за церковью Святой Марии.»
Фиби Дженнингс всё ещё имела слабое сходство с фотографией простой восемнадцатилетней девушки в ежегоднике Хардинга. Она хорошо помнила Алисию Хендрикс...
«Кто может забыть её?» - сказала она и закатила глаза.
Они сидели под полосатым зонтом на заднем дворе дома, на её коленях лежал раскрытый ежегодник. Вдалеке слышался звон колоколов собора Святой Марии...
Хорошее звучание, подумал Дженеро.
...пробил час.
Был час дня.
Фиби вспоминала, как всё происходило...
«Моя девичья фамилия - Фиби Мирс», - сказала она детективам. «Это имя было написано в ежегоднике...»
Посмотрели на фотографию молодой девушки в очках, где на её губах застыла неуверенная улыбка. Фиби Дженнингс всё ещё носила очки, но улыбалась не так, как в те школьные годы.
«Алисия была самой популярной девочкой в классе», - сказала она. «Великолепная, сводила с ума всех мальчишек. Все хотели быть рядом с ней. Все мы. Она просто излучала это... сияние, понимаете? Сейчас я понимаю, что это была своего рода гиперсексуальность... ну, мы все были так молоды, понимаете, так молоды.»
«Насколько хорошо вы её знали, миссис Дженнингс?» - спросил Паркер.
«О, совсем не хорошо. Простите, я произвела такое впечатление? Я вряд ли была в одной лиге с Алисией и ее избранными... ну, посмотрите на мою фотографию. Я была тем, кого сегодня дети называют ботаником. Толпа не хотела иметь со мной ничего общего. Этот тесный кружок девочек, ну, может быть, пять или шесть из них? Сплотились вокруг Алисии, как будто она была королевой пчёл. Надеялись, что её очарование передастся и им. Ну, я тоже на это надеялась, признаю. Я бы всё отдала, чтобы быть похожей на Алисию Хендрикс. И всё же...»
Она снова посмотрела на свою фотографию в ежегоднике.
«Вы здесь потому, что её постигла насильственная смерть. Я счастлива в браке уже почти тридцать лет. Две мои дочери тоже замужем, обе окончили колледж. Мой муж - порядочный, верный, трудолюбивый человек, и мы живём в квартале от церкви, где каждое воскресенье совершаем богослужения. Так имеет ли значение то, что сорок лет назад она была заводилой на пятничных танцах в церкви Богоматери Грейс? Разве имеет значение, что мальчики стояли в очереди, ожидая шанса потанцевать с Алисией или хотя бы с одной из её подруг? Где сейчас все эти девушки? Так ли они счастливы, как и я?»
«Вы не знаете, где сейчас кто-нибудь из них, миссис Дженнингс?» - спросил Дженеро.
Крепко держась за руку брата, рыжеволосая седая девушка повела его вверх по улице, Олли держался на почти невидимом расстоянии позади них. Чёрт побери, если она не вела его в небольшое кафе. Неужели брат и сестра собирались насладиться хорошим обедом, который Олли как раз сейчас не помешал бы? С урчанием в животе, он занял наблюдательную позицию на противоположной стороне улицы и был удивлён, когда через десять минут пара вышла, неся каждый по коричневому бумажному пакету.
Он наблюдал.
Сестра поцеловала Джерри в щёку. Дала ему несколько сестринских советов, Джерри кивнул. Поцеловала его ещё раз на прощание, а потом ушла, оставив его одного на тротуаре.
Олли ждал.
Мгновение спустя Джерри был уже в движении, коричневый бумажный пакет был крепко зажат в его правой руке. Он направлялся обратно в квартиру? Если да, то Олли на этот раз последует за ним прямо наверх. Нет сестры - нет проблем. Но вместо этого он прошёл мимо своего дома и продолжил идти на юг, пересекая надземный переход на Довер Плейнс авеню, затем следующую улицу под названием Холман авеню, затем улицу, граничащую с парком, и пешеходную дорожку, ведущую в сам парк, причём Олли теперь отставал от него футов на пятнадцать и быстро сокращал расстояние между ними. Как только Джерри нашёл скамейку и сел на неё, Олли придвинулся к нему. Не успел Джерри дотянуться до коричневого бумажного пакета, как Олли уже сидел рядом с ним.
«Привет, Джерри», - сказал он.
Джерри повернулся к нему. Голубые глаза широко раскрылись от узнавания и страха.
«Я ничего не сделал», - сказал он.
«Я знаю, что нет», - сказал Олли. «Что у тебя там, сэндвич?»
На мгновение Джерри выглядел озадаченным. Затем он понял, что Олли имеет в виду бумажный пакет на его коленях. «Да», - сказал он. «И кока-кола.»
«Какой сэндвич?» - спросил Олли.
«Ветчина и сыр на твёрдой булочке, масло и горчица», - заученно произнес Джерри.
«Не хочешь поделиться со мной?» - спросил Олли. «Я потом куплю нам ещё несколько штук.»
«Конечно», - сказал Джерри, усмехнулся и полез в пакет. Он развернул сэндвич. Булочка уже была разрезана на две части, что облегчало задачу. Они вместе сели на скамейку в парке и стали жевать. Джерри открыл банку колы и протянул её Олли. Олли сделал долгий глоток и протянул её обратно.
«Так что же вы не сделали?» - спросил он.
«Ничего со святым отцом», - сказал Джерри и покачал головой.
«Вы имеете в виду со святым отцом Нили?»
«Нет. Со святым отцом Майклом.»
Олли кивнул и откусил свою половину сэндвича.
«Вы знали отца Майкла, да?»
«Да. Когда я был маленьким.»
«Сорок или пятьдесят лет назад, прикинул Олли. Временные рамки подходили для того времени, когда отец Майкл был пастором в церкви Богоматери Грейс.»
«Вы расследуете это дело, верно?» - сказал Джерри.
«Что расследую, Джерри?»
«То, что он с нами сделал.»
«Что он сделал с тобой, Джерри?»
«Вы знаете.»
«Нет, я не знаю. Расскажи мне.»
«С нами обоими.»
«Ага. Что он сделал, Джерри? Всё в порядке, можешь рассказать мне. Он уже мёртв.»
Голубые глаза Джерри широко раскрылись.
«Он больше не сможет причинить тебе вред.»
«Он заставлял меня и ещё одного ребёнка...»
На голубые глаза навернулись слёзы. Он зарылся лицом в свои руки. Покачал головой. Он рыдал в свои руки.
«Вы с другим мальчиком?»
«Не вместе.»
«Раздельно?»
Джерри кивнул в свои руки. Пробормотал нечто.
Несколько мгновений Олли сидел неподвижно и молча.
Затем он спросил: «Как звали того мальчика?»
«Это был Карли?» - спросил Джерри.
В свои пятьдесят с небольшим Джеральдина Дэвис всё ещё была привлекательной женщиной, и детективы легко могли представить её в кругу друзей Алисии в те прекрасные дни, когда она училась в младшей школе Мерсера и средней школе Хардинга. Одетая в лавандовые брюки, хлопчатобумажную футболку и босоножки на низком каблуке, она встретила их у двери своей квартиры в Маджесте, предложила им чай со льдом, а затем вывела на террасу, расположенную на высоте пятнадцати этажей над улицей. Там, в пределах видимости до моста Маджесты, они сидели, потягивая чай и наслаждаясь прохладным ранним послеполуденным бризом.
«Мне всегда было жаль, что я потеряла связь с Алисией», - сказала она им. «Она была очень важной частью моей жизни в те времена. Да и для всех нас. Все, кому посчастливилось быть с ней рядом. Она была очень особенным человеком. Жаль, что с ней это случилось. Конечно, её убили, так ведь и она убивала. Ну, теперь я понимаю, что у неё была какая-то связь с наркотиками, это правда? Разве я не видела по телевизору, что она продавала наркотики или что-то в этом роде, что-то связанное с Кореей? Это правда? Если так, то очень жаль. Она была такой особенной.»
«Тогда почему кто-то хотел ее смерти?» - задался вопросом Паркер.
Дженеро произнёс это вслух.
«Можете ли вы вспомнить кого-то тогда, у кого могли быть причины убить её сейчас? Кого-то, кто питал обиду, например?»
«Так давно таить обиду», - сказала Джеральдина и подняла брови.
«Там много психов», - сказал Паркер.
«Даже с учётом этого.»
С моста, даже с такого расстояния, до них доносился гул тяжёлых грузовиков, переправляющихся через реку в Изолу.
«Ну, никогда не знаешь наверняка», - сказала Джеральдина, подумав.
«Да?» - сказал Паркер.
«В общем, был один мальчик.»
«Да?»
«...был ужасно влюблён в нее. Как же его звали?»
Детективы ждали.
«Помню, однажды вечером... в церкви Богоматери Грейс... они устраивали эти пятничные танцы в церкви, они были очень популярны, собирали большую толпу. Один парень ходил за Алисией, как потерянный щенок, пыхтя у неё за спиной... она была очень красива, поэтому я его не виню... Как же его звали?»
«В общем, в пятницу вечером... они устраивали танцы в огромном зале для отдыха при церкви, знаете... ну, мне он казался огромным, мне было всего тринадцать. Мы сидели на деревянных стульях у стены и ждали, когда мальчики пригласят нас на танец. Должна вам сказать, что в компании Алисии никому не приходилось ждать очень долго. Не хочу показаться тщеславной, но мы были самыми популярными девочками в школе Мерсера, а потом и в школе Хардинга. Мальчики слетались к нам, как пчёлы на мед. Звучит ужасно, я знаю, но это правда.»
«Однажды в пятницу вечером... этот мальчик, о котором все говорили, что у него есть наклонности, понимаете, о чём я? Как будто он, эм, гулял, понимаете, о чём я?»
Вдруг она снова стала подростком.
И, как они поняли, не очень хорошим.
Улыбаясь и вспоминая, она рассказала, как этот мальчик со склонностями прошёл через весь огромный зал отдыха и остановился перед тем местом, где Алисия и она смеялись над тем, что кто-то из них только что сказал...
«На ней было жёлтое платье, я помню, с рюшами, короткое, чтобы показать ноги, у неё были потрясающие ноги, ну, послушайте, она была просто потрясающей девушкой...»
«...и он пригласил её на танец... как же его звали, ума не приложу, что с моей памятью в последнее время! Он протянул ей руку. «Не хотите ли потанцевать?» - сказал он, такой слабак. Алисия подняла на него глаза. На проигрывателе исполнялся Рэй Чарльз (
«Он просто повернулся и ушёл. Но вы бы видели выражение его лица. Если бы взгляды могли убивать.»
Джеральдина покачала головой.
«Прошел ещё раз всё это длинное расстояние по залу, вышел за дверь и вышел из церкви, насколько я знаю. И никогда больше не ходил за Алисией по пятам, можете не сомневаться. Никогда. Интересно, что с ним случилось. Такой слабак. Я никак не могу вспомнить его имя.»
«Миссис Дженнингс», - сказал Паркер, - «постарайтесь вспомнить его имя.»
«Чак?» - сказала она.
Министерство по делам ветеранов предоставило список местных ветеранов Вьетнама, которые служили в роте «D» (или, возможно, в роте «B», в зависимости от того, кому из родственников верить) 2-й бригады 25-й пехотной дивизии (
Некоторые не хотели говорить о самом страшном опыте в своей жизни. Все они вспоминали события, произошедшие около сорока лет назад. Затуманенные туманом войны, отдельные встречи приобрели почти сюрреалистическое значение...
«...джунгли в провинции Нау Нгиа густые и плотные, никогда не знаешь, кто за каким деревом, не можешь определить, какую тропу уже заминировали Чарли...»
«...Макс Соболов, да, он был нашим сержантом. И это была рота «D», а не «B», вы ошиблись...»
«Это было всего в тридцати милях к северо-западу от Сайгона, но можно было подумать, что находишься в самом сердце Африки...»
«...что-то связанное с вьетнамской женщиной, Соболовым и этим парнишкой из его отряда. Они везли её на допрос...»
«…вещи были спрятаны в этой деревне, в этих хижинах, которые у них были, понимаете? Зарыты в этих хижинах. Противотанковые мины, и рис, и сахар, и маринованная рыба, всё это для Чарли, чтобы использовать, когда бы они ни приходили…»
Марк сидел в своей комнате и смотрел телевизор, когда Тедди зашла к нему в четыре часа дня в тот понедельник. Эйприл спала, и Тедди чувствовала себя в полной безопасности, разговаривая с сыном. Она сразу же подошла к телевизору, выключила его, встала перед экраном лицом к нему и сразу же начала жестикулировать, как будто давно готовилась к этому, слова сыпались из её рук в спешке.
«Мы разговаривали с твоим отцом», - сообщила она. «Ты должен рассказать нам, что происходит.»
«Ничего, мам.»
«Тогда почему ты вчера разрыдался по дороге домой с тренировки?»
«Просто мы с Эйприл уже не так близки», - сказал он, - «вот и всё. Мама, правда, ничего страшного.»
«Тогда почему ты не мог просто сказать об этом папе?»
«Мы с Эйприл должны сами во всём разобраться», - сказал Марк и пожал плечами. «По-детски, понимаешь?» - сказал он и попытался неумело улыбнуться.
Тедди посмотрел ему прямо в глаза.
«Ты что-то не договариваешь», - жестикулировала она. «Что именно, Марк?»
«Ничего.»
«Неужели её подруга украла что-то ещё?»
«Нет. Я не знаю. Эйприл ничего не говорила о...»
«Потому что если эта девушка - воровка...»
«Это не так, мама.»
«Тогда в чём дело, Марк! Тедди распалилась, её глаза пылали, пальцы летали. Скажи мне прямо сейчас!»
Марк колебался.
«М-а-а-рк»,- обозначила она, растягивая руками простое слово в предупреждение.
«Они занимались травкой», - сказал он.
«Кто?»
Глаза горят и пальцы щёлкают.
«Лоррейн и старшие мальчики.»
«Где?»
«На вечеринке в прошлый вторник. И некоторые другие девочки тоже.»
«Эйприл?» - сразу же спросил Тедди.
«Я не знаю. Они все были в спальне Лоррейн. Дверь была заперта.»
«Эйприл была там с ними?»
Он снова заколебался.
«Правда?»
«Да, мама.»
«Ты уверен в этом, Марк?»
«Я знаю, как пахнет травка, мама.»
Тедди кивнула.
«Спасибо, сынок», - обозначила она.
«Неужели я опять втянул её в неприятности?» - спросил Марк.
«Нет, ты только что избавил её от них», - сообщила Тедди и, обняв сына, поцеловала его в макушку.
Затем она прошла в свою спальню, открыла там ноутбук и сразу же написала мужу на работу.
«Патриция?»
«Эй, привет, Олл!»
«Как дела?»
«Отлично. Я вернулась домой несколько минут назад. Как дела?»
«Я тут подумал. Знаешь, здесь царит суматоха, эти убийства из «глока»...»
«О, не сомневаюсь.»
«И я подумал... давай я попробую сообщить тебе это... Возможно, у меня нет времени ходить по магазинам, чтобы купить всё на ужин, который я хотел бы приготовить для тебя в эту субботу...»
«Конечно, Олл. Не хочешь ли сделать это в другой вечер?»
«Ну, не совсем. Я подумал, что, если ты придёшь в гости на поздний завтрак в воскресенье утром... вместо ужина накануне вечером... всё будет гораздо проще. Я мог бы испечь для нас блинчики...»
«Вкуснятина, я обожаю блинчики. Но это же четвёртое июля, не так ли? Воскресенье?»
«Да», - сказал он, внезапно подумав, что делает неверный шаг. «Да, это так. Это будет проблемой?»
«Нет, нет. На самом деле, мы могли бы провести вместе весь день, а вечером пойти посмотреть фейерверк.»
«Хорошо», - сказал он. «Хорошо, Патриция. Повседневная одежда, да? Синие джинсы.»
«По-моему, неплохо», - сказала Патриция. «Просто приятное, лёгкое, расслабленное воскресенье.»
«А потом - фейерверки», - напомнил ей Олли.
«Оладьи без жира, верно?»
«Точно, без жира.»
«Потрясающе. Хорошая идея, Олл. На который час мы запланируем?»
«В одиннадцать часов будет подходяще?»
«Отлично. Тогда увидимся.»
«Отлично», - сказал он. «Да, Патриция. В непринуждённой обстановка, так? И синих джинсах.»
«Синие джинсы, поняла. Увидимся.»
«Увидимся, Патриция», - сказал он и повесил трубку.
Его сердце колотилось.
Он чувствовал себя так, словно только что спланировал ограбление кондитерского магазина.
Рассказы ветеранов продолжались и продолжались...
«...это был не мой отряд, а другой отряд из роты «D». Вы не знаете, как всё обстоит? Или знаете? Есть ваша рота, в ней от двух до четырёх взводов, а есть ваш взвод, в нём от двух до четырёх отделений. В отделении всего девять-десять солдат, понимаете? Этот парень, который застрелил женщину, был в другом отряде...»
«...мы уничтожили семь бункеров и два туннеля в районе, расположенном прямо перед нами. Захватили двенадцать 81-миллиметровых снарядов и 11 200 патронов к стрелковому оружию, более тонны риса и рацию советского производства...»
«...обходной манёвр, затем зачистка, мы делали это постоянно. Нападали с первыми лучами солнца, заставали Чарли врасплох. Но они знали, что мы идем, они выстроились вдоль тропы с винтовками и пулемётами, и мы пошли прямо на них...»
«...Соболов оказался в зоне действия взорвавшегося миномётного заряда, который должен был убить его. Вместо этого его только ослепило.»
Только в понедельник, чуть позже пяти часов дня, Мейер и Карелла нашли лейтенанта, который командовал почти двумя сотнями бойцов роты «D» во время наступления на Ала-Моану в декабре 1966 года, почти тридцать девять лет назад. Его звали Дэнни Фройнд. Сейчас ему был шестьдесят один год, седеющие волосы и заметная хромота...
«Мой военный сувенир», - сказал он им.
«...он наслаждался днём вдали от своей адвокатской конторы, присматривая за двумя внуками в парке. На соседних качелях дети тянулись к небу, а Фройнд вспоминал время, о котором предпочел бы забыть.»
«Не знаю, что вы узнали о Соболове», - сказал он, - «но мало кто из нас оплакивает его убийство, могу вам сказать. Он был стереотипным командующим сержантом, поверьте мне. Полный сукин сын.»
«Некоторые мужчины из ваших знакомых упоминали об инциденте с вьетнамской женщиной», - сказал Мейер. «Что это было?»
«Всё дело в военном трибунале, который так и не состоялся. Макс вывел этого парня на...»
«Какого парня?»
«Двадцатилетнего парня в своём отряде. Который завалил вьетнамку. Соболов предъявил обвинение по 32-й статье (
«Следующий этап?»
«Они отказались рекомендовать военный трибунал.»
«Значит, они вынесли решение в пользу парня, верно?» - сказал Карелла.
«Ну, я думаю, это зависит от того, как на это смотреть. Признание виновным в военном суде означало бы увольнение в запас. Либо «DD» (
Он увидел недоумённые взгляды на их лицах.
«Увольнение за бесчестье», - объяснил он. «Увольнение за плохое поведение. Любая из них означала бы серьёзную потерю льгот. Вместо этого парень получил то, что называется «OTH» - иное, чем увольнение с почётом. «OTH» (
Фройнд покачал головой, бросил взгляд на парящих внуков, крикнул: «Парни! Пора закругляться!» и поднялся со скамьи. «Соболов вышел сухим из воды», - сказал он. «Ну, может, и нет. Он вышел из войны слепым. Но если он действительно отдал приказ, лишивший жизни эту девушку, то заслужил всё, что получил. Ещё до Ала-Моаны он день и ночь курил травку. Он не мог функционировать без ежедневной дозы. Хулиган, придурок и постоянно хмельной, вот каким был сержант Макс Соболов. Когда миномётная мина лишила его глаз, все во взводе ликовали. Мы бы ликовали ещё громче, если бы его убило.»
«Этот солдат, которому предъявили обвинение», - сказал Мейер. «Вы не могли бы вспомнить его имя?»
«Чарли кажется. Как враги.»
«Чарли, а дальше?»
«Дайте мне подумать», - сказал Фройнд и начал идти к качелям, детективы шли рядом с ним. «О, конечно», - сказал он, - «фамилия была...»
Дженнифер Перселл жила в малоэтажном многоквартирном доме в итальянском районе Риверхеда. Теперь этот район, в населённый в основном пуэрториканцами, пользовался своеобразной модой среди молодых людей благодаря близости к городу: Форбс-авеню находилась в двадцати минутах езды на метро от центра Изолы.
В понедельник в пять тридцать Дженнифер впустила Хоуза в свою квартиру и тут же извинилась за беспорядок: «По понедельникам я работаю в дневную смену, - сказала она, - у нас много народу на ланч. У меня еще не было возможности привести всё в порядок.» Далее она объяснила, что работает официанткой в ресторане «У Поли» в центре города, и ещё раз извинилась за то, что не смогла поговорить с ним утром, но она действительно собиралась уходить, когда он позвонил.
Как понял Хоуз по её голосу по телефону, это была женщина лет двадцати пяти. На ней были джинсы и хлопчатобумажный свитер, каштановые волосы собраны в хвост, никакой косметики, даже губной помады. Простая. Немного полноватая. Они сидели за кухонным столом и пили кофе.
«Как вы думаете, вы найдёте того, кто её убил?»
«Мы работаем над этим», - сказал Хоуз.
«В газетах пишут, что это был серийный убийца. Что она была очередной случайной жертвой.»
«Ну, это газеты», - сказал он.
«Я следила за этим делом. Не потому, что она моя бабушка. На самом деле, я никогда не встречала эту женщину. Она просто взяла и ушла, знаете ли. Даже не пыталась связаться с собственными детьми. Странно, вы не находите? Женщина так бросает своих детей? Десяти и восьми лет? И никогда не пыталась связаться с ними? Даже поговорить с ними? Я думаю, это очень странно. Мой отец презирал её.»
«Он был старшим? Или младшим?»
«Старшим. Ему было десять, когда она ушла.»
«Он ещё жив?»
«Нет, он умер от рака двенадцать лет назад, когда ему было сорок восемь. Это очень рано. Это у нас в семье, знаете ли. Мой дед тоже умер от рака. Люк. Он был намного старше, хотя это было всего семь лет назад. Ему было семьдесят шесть лет. Я виню во всем её.»
«На...»
«Моя бабушка. Хелен. Она оставила их такими как есть. Рак напрямую связан со стрессом, знаете ли. Мой дед был молодым человеком, когда она ушла из семьи, ему было тридцать три года, это очень молодой возраст. Мальчикам было всего десять и восемь. Он растил их один, отец-одиночка, так и не женившись повторно. Мальчики были очень близки, когда были маленькими... ну, вы можете себе представить, без матери. А потом... ну... мой отец умер таким молодым, как вы знаете. После этого я редко видел своего дядю. Он просто как бы... отдалился.»
«Ваша мать ещё жива?»
«О да. Даже снова вышла замуж. Живёт во Флориде. Замужем за евреем.» Она на мгновение замешкалась, посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. У нас больше нет семьи, я полагаю. Я единственный ребёнок, в общем. Последний раз я видела своего дядю, когда он приехал на похороны моего деда, семь лет назад. Он казался таким... не знаю... далёким. Он так и не женился, купил себе маленький домик на косе Сэндс. Тогда он работал в обувном магазине, продавал обувь. Он всегда был продавцом, с тех пор как ушёл из армии. Он был во Вьетнаме, знаете ли. После войны он продавал пластинки. В музыкальном магазине, знаете ли. Он постоянно приносил мне пластинки. Он мне очень нравился. Я думаю, что в те времена она причиняла всем большой вред. Думаю, никто из них так и не оправился от неё. Двоих убил рак. Это стресс, знаете ли. Рак. Хелен Рейли. Я даже не знала её имени, пока не прочитала об её убийстве в газете. То есть я не знала, что это моя родная бабушка, пока не прочитала, что она бывшая Хелен Перселл. Тогда всё и прояснилось. И... должна вам сказать... я была рада. Я была рада, что кто-то убил её.»
В маленькой кухне воцарилась тишина.
«Я знаю, что это ужасные слова, да простит меня Господь. Но это то, что я чувствовала.»
«Вы говорили об этом со своим дядей?»
«О...?»
«О смерти его матери. Смерти Хелен Рейли.»
«Нет. Я же говорила, что в последний раз видела его...»
«Да, но я подумал, что вы могли бы поговорить после. Когда вы узнали об убийстве...»
«Нет.»
«Вы не знаете, как я могу с ним связаться?»
«Нет. Мне очень жаль. Думаю, он всё ещё живёт на косе, но у меня нет адреса, простите.»
«Вы можете назвать его имя?» - сказал Хоуз.
«Имя моего дяди? Ну, конечно, я...»
«Я знаю, что он Перселл», - сказал Хоуз. «Но как его имя?»
«Чарльз», - сказала она. «Дядя Чарли.»
Карелла как раз закончил читать письмо Тедди, когда на его столе зазвонил телефон. Ошеломлённый и потрясённый, он на мгновение уставился на экран своего компьютера, а затем потянулся к трубке.
«Восемьдесят седьмой участок», - сказал он. «Карелла.»
«Стив?»
Слабый акцент.
«Кто это, пожалуйста?» - спросил он.
«Il tuopatrigno (
«Что-то случилось?» - сразу же сказал Карелла.
«Qualcosa non va? (
«Почти шесть», - сказал Карелла.
«У нас сейчас почти полночь», - сказал Луиджи. «Твоя мама уже спит.»
Карелла ждал. Что-то случилось? К чему этот звонок из Милана? Где была уже почти полночь.
«Она в порядке?» - спросил он. «Мама.»
«Да, с ней всё прекрасно. Сегодня она встретилась со мной за обедом в городе, а потом отправилась по магазинам. Домой она вернулась уставшая. Мы поздно поужинали, и она сразу легла спать.» Он заколебался. «Я решил позвонить, чтобы узнать, как дела. Я ведь тебя не беспокою, правда?»
«Нет, нет. Беспокоите меня? Нет. Что покупала?»
«Вещи, которые нам ещё нужны для квартиры. Не мебель, я сам её делаю, у нас её по горло, но вот, как это сказать? Но полотенца, простыни, кастрюли и сковородки, всё такое. Мы купили эту новую квартиру, понимаешь...»
«Мы», - заметил Карелла, - «мы купили эту новую квартиру.» Не я купил её. Он счёл это хорошим знаком. Партнёрство. Как у него с Тедди.
«...на улице Ариосто, рядом с парком. Восемь комнат, достаточно для того, чтобы вы с детьми приезжали в гости, а? Кроме того, в эти выходные мы поедем в Комо, чтобы присмотреть квартиру на лето - если ещё не поздно оную снять. Озеро находится в часе езды отсюда, я смогу ездить туда на выходные и на весь август, когда возьму отпуск в офисе. И это будет самое подходящее время для того, чтобы навестить вас с детьми, не так ли? Дом будет достаточно большим для всех нас, я позабочусь об этом, что-нибудь хорошее на озере, а? Как дети, Стив?»
Карелла колебался.
«Ладно», - сказал он наконец. «Ну, они уже подростки, знаете ли. Неделю тому назад у них был день рождения.»
«Ты получил то, что мы с Луизой отправили? Мама и я?»
«Нет, ещё нет.»
«Мадонна, (
«Я позвоню, когда они приедут, не волнуйтесь», - сказал Карелла.
На линии повисло короткое молчание.
«Что ты имеешь в виду, говоря, что я знаю о подростках?» - спросил Луиджи. «Что-то случилось?»
«Ну, вы же знаете.»
«Расскажи мне.»
Идентичные слова Карелла использовал при допросе преступника. «Расскажи мне.»
«У вас есть дети, вы знаете.»
«У меня есть дети с собственными подростками!» - сказал Луиджи. «В чём дело, Стив?»
А потом, как преступник часто делает глубокий вдох, прежде чем сказать, что убил топором свою жену и их домашнюю канарейку, так и Карелла сделал глубокий вдох и сказал: «Эйприл курит марихуану.»
«О, Мадонна!» - сказал Луиджи. «Когда это началось?»
«Я узнал об этом только сейчас. У вас когда-нибудь были такие проблемы? Когда ваши дети были маленькими?»
Он всё ещё считал Эйприл «маленькой». Губная помада. Высокие каблуки. Маленькая. Но тринадцатилетняя. И курит марихуану.
«Да. Ну, не дурь, нет, хотя этого здесь тоже хватает», - сказал Луиджи. «Но да, когда Анне-Марии было четырнадцать, она начала бегать с плохой компанией, так вы говорите? Un brutto giro?»
«Плохая компания, да.»
«Алкоголь, дикие вечеринки, всё такое. В четырнадцать лет! Мой ребёнок!»
«Да», - сказал Карелла. «Именно так, Луиджи.»
«Вы должны немедленно поговорить с Эйприл. Вы должны дать ей понять, что в нашей семье такого не потерпят.»
«Так вот что вы сделали?»
«В тот самый момент, когда я узнал, что происходит. Мы не выпускали её из дома в течение месяца. Пока она не избавилась от общества этих плохих людей. Я сказал ей, что позвоню в полицию! Но ты же и есть полицейский, нет, Стив? Скажи ей. Этого нельзя терпеть! Наша семья не будет опозорена таким образом! Луиза умрёт! Мне сказать ей? Ты хочешь, чтобы я сказал ей, Стив? Figliuolo (
«Figliuolo», подумал Карелла. «Сынок», подумал он. «Могу ли я сказать маме?»
«Пока нет, Луиджи, пожалуйста», - сказал он. «Давай я позвоню тебе после того, как мы поговорим с Эйприл. Так будет лучше.»
«Si, meglio cosi (
«Я обещаю.»
«Allora, ci sentiamopresto (
«Спасибо...» - начала Карелла, но линия уже отключилась, и раздался только гудок.
Он почти сказал: «Спасибо, папа.»
Что ж, в следующий раз, подумал он.
Он беззвучно пробовал слова.
«Спасибо, папа.»
Затем он громко сказал в трубку: «Спасибо, папа», а потом ещё громче: «Спасибо, папа», - и аккуратно положил трубку на место.
Когда к шести пятнадцати лимузин так и не появился, Чарльз Перселл вернулся в холл и попросил консьержа набрать для него номер автокомпании. Диспетчер, с которым он разговаривал, сообщил ему, что машина попала в плотную пробку возле моста Калмс-пойнт...
«Где он сейчас?» - спросил он.
«На пути к вам, сэр.»
Чарльз посмотрел на часы.
«Тогда отмените заказ», - сказал он. «Я возьму такси.»
«Простите, сэр, мы...»
«Ничего, в другой раз», - сказал он и повесил трубку. Он вышел из отеля прямо на улицу и попросил швейцара вызвать для него такси. Усевшись внутри, он назвал водителю адрес Реджи на Норт-Хастингс и сказал, что даст ему двадцать долларов чаевых, если тот приедет до шести тридцати. Он снова посмотрел на часы. Водитель отъехал от обочины с визгом резины.
Чарльз заказал столик на шесть тридцать, но теперь решил, что они опоздают на пятнадцать или около того минут, эта чёртова компания по прокату лимузинов. Ну, может быть, времени ещё хватит, судя по тому, как таксист вилял в пробках. Удивительно, что может сделать обещание добавить немного денег. Он уже начал привыкать к такому образу жизни. Жаль, что это не будет продолжаться вечно, но, впрочем, ничего подобного и не бывает.
Она ждала на ступеньках возле своего дома, когда подъехало такси. Чарльз попросил водителя не выключать счётчик, вышел из машины и направился к ней с ухмылкой на лице, как вдруг всё вокруг как будто бы разом оборвалось. В тот же миг он перенесся обратно во Вьетнам, стало как во Вьетнаме, когда вокруг тебя внезапно вспыхивают события, и ты не сразу понимаешь, что это действительно происходит с тобой, что эта атака направлена на тебя.
Мужчина, возникший словно из ниоткуда, был ростом около шести футов, с широкими плечами и массивной грудью, шестисотфунтовая горилла в джинсах, чёрной футболке и чёрных кроссовках, он шёл к Реджи, стоявшей на ступеньках её дома, которая отвернулась от него и смотрела на Чарльза, который приближался с противоположной стороны; на её губах появилась улыбка, когда она узнала его и начала спускаться по ступенькам. В этот момент мужчина в чёрной футболке схватил её за правое запястье и сдёрнул со ступенек на тротуар. Пока Чарльз с шокированным недоверием наблюдал за происходящим, мужчина ударил её по лицу, да так сильно, что она упала бы назад, если бы он не держал её за запястье.
«Заблудилась?» - ласково спросил он и снова шлёпнул её.
«Ты!» - крикнул Чарльз, указывая на него пальцем. В следующее мгновение он уже бежал к мужчине, который тащил за собой по тротуару Реджи. На ней было блестящее серебристое платье с разрезом на бёдрах, туфли на высоком каблуке из лакированной кожи с серебряной отделкой. Она упиралась каблуками, сопротивляясь, но мужчина крепко держал её за запястье, а когда она попыталась вырваться, ударил ещё раз, а потом ещё. К этому времени Чарльз уже вцепился в него.
Мужчина сказал «о?» и отпихнул Чарльза, как собака, отряхивающая воду. Чарльз снова бросился на него. Мужчина сильно ударил его по лицу. Из носа хлынула кровь. «Сукин сын!» заорала Реджи и, сорвав с ноги одну из туфелек с серебряной отделкой, с размаху ударила его каблуком по голове. Мужчина отмахнулся от удара. Он уже занёс руку, чтобы снова ударить Реджи, как вдруг увидел в руке Чарльза пистолет.
Он хотел о чём-то предупредить, но Чарльз уже стрелял.
Реджи закричала.
Чарльз продолжал стрелять, пока обойма пистолета не опустела.
Такси с рёвом отъехало от обочины.
«О, Господи», - прошептала Реджи.
Чарльз схватил её за руку.
Вместе они скрылись в вечернем сумраке.
Блестящие умники из Восемьдесят седьмого участка устроили за полночь стали меряться успехами. Если точнее, сейчас было 0:02 утра вторника, двадцать девятого июня, и они горели желанием рассказать друг другу, как ловко они выяснили имя мужика, который, по их мнению, застрелил пять жертв из одного и того же девятимиллиметрового «глока». Да, они все, каждый в отдельности, выяснили имя, вот это да! Разные варианты имени, но, безусловно, одно и то же; будь то Карли, Чак или Чарли, данное имя, несомненно, Чарльз, а фамилия, несомненно, Перселл.
Но кроме этого - и Хоуз поставил это себе в заслугу, поскольку именно Дженнифер Перселл сообщила ему, что её дядя Чарльз, возможно, всё ещё живет на косе Сэндс, - они нашли телефонный номер Чарльза Перселла в городке Оутсвилл, расположенном в часе езды от города в округе Рассел. В справочнике правоохранительных органов они нашли телефон департамента шерифа округа Рассел. Хоуз позвонил, поговорил с заместителем шерифа по имени Лайалл Фарр и попросил провести проверку на Грэхем-лейн, 410, с розыском подозреваемого в убийстве Чарльза Перселла. Фарр сказал, что произведёт розыск и задержание, но о доставке под конвоем в город не может быть и речи, так как в округе Рассел в данный момент все крайне заняты. Хоуз согласился на доставку и удержание на месте. Через двадцать минут Фарр перезвонил и сказал, что в доме темно и он заперт, так что же теперь делать? Хоуз сказал ему, что нужно вломиться в дом, там живет подозреваемый в убийстве. Фарр сказал Хоузу, что в округе Рассел ни за что не станет врываться в дом без ордера, снимающего запрет на проникновение. Кроме того, сосед видел, как Перселл уезжал с чемоданом в начале месяца, и сказал, что он планирует провести некоторое время в городе.
«С тех пор дом пустует», - сказал ему Фарр.
«В городе?» - спросил Хоуз.
«Я не понимаю.»
«Провести время в каком городе?»
«Не сказал. По-моему, вы немного опоздали с этим вопросом.»
Так казалось до тех пор, пока в 0:47 не раздался телефонный звонок от детектива Дэвида Баннермана из Восемьдесят шестого участка, расположенного в двух милях от старого доброго Восемьдесят седьмого.
Баннерман рассказал, что поначалу всё выглядело как бытовая ссора. Дама выходит подышать воздухом на ступеньки своего парадного, к ней подходит муж или бойфренд, начинает кричать на неё, отвешивать пощёчины. Семейная ссора, чистая и простая, то, что нужно для рутинной работы патрульных.
Потом всё сразу переросло в нечто другое. Парень, выходящий из такси, достаёт пистолет, идёт к громиле, раздающему пощёчины, и разряжает в него пистолет. Семнадцать пуль, после чего бандит на тротуаре становится похож на швейцарский сыр. Итак, теперь это начинает иметь все признаки убийства в сельской местности, верно? Стреляете в кого-то из пистолета? Хотите убедиться, что он мёртв, верно? К тому же, как выяснилось, у мёртвого головореза есть ранние приводы, так что это должно быть бандитское дерьмо, верно?
«Мы получили описание стрелка от одного из свидетелей», - сказал Баннерман. «Он был ростом около шести футов, стройный, одет в тёмно-синий костюм и галстук. Он был лысым. Абсолютно лысым. Ни бакенбард, ничего. Свидетель сказал, что он выглядел очень белым. Бледным. Почти меловым. Или аскетичным, как точно она подметила. Бледным и аскетичным. Как святой человек. Далай-лама? Она говорила о Далай-ламе, вы знаете, как он выглядит? Я тоже. Ну, вот так. Святой человек.»
«Какой-то святой человек», - сказал Карелла.
Ему было интересно, почему Баннерман затеял эту долгий рассказ.
«Мы решили, что какой-то умник вышел на этого Бенджамина Баглиози» - так зовут жертву – «и хорошенько его отделал. Но это было до того, как десять минут назад позвонили из баллистической службы...»
«О-о», - подумал Карелла.
«...и сказал нам, что пистолет, из которого застрелили Баглиози, был той же модели 17, что и в пяти убийствах, которые вы, ребята, уже расследуете. Так что правило «первый принял» побеждает, приятель, и у тебя теперь есть шестая жертва – рифма (
«Спасибо», - сказал Карелла.
Часы на стене комнаты для отряда показывали 1:27 ночи.
Как показал компьютер, в личном деле Бенджамина «Жука» Буглиози его первым преступлением было простое нападение, когда ему было шестнадцать лет. Добрый, понимающий судья, условный срок. Последнее столкновение с законом - двенадцатое, кстати, - произошло шесть лет назад, ещё одно нападение, на этот раз с отягчающими обстоятельствами. Похоже, он работал вышибалой в частном «клубе» под названием «Изысканность», тонко замаскированном борделе с эскорт-услугами, когда пьяный и назойливый клиент попытался вставить дуло пистолета во влагалище одной из девственниц клуба. Буглиози спустил мужчину с лестницы, после чего несколько раз ударил его головой о стену фойе, а затем выволок на тротуар и разбил его голову до кровавой кашицы. Да ещё и под дождем. Цок-цок. Неудивительно, что впоследствии он отбывал срок в тюрьме Каслвью на севере штата.
Из протокола следовало, что в ноябре прошлого года он был условно-досрочно освобождён, снова получил работу и исправно являлся на каждое из запланированных посещений бюро по условно-досрочному освобождению. В этот час офис условно-досрочного освобождения был закрыт и открывался только в девять утра. В справке ФБР о серийных убийцах говорилось, что со временем убийства становятся всё более жестокими...
(Из которых семнадцать, похоже, ускользнуло.)
Если Перселл действительно был серийным убийцей...
(Теперь жертв стало уже шесть.)
Посмотрим, когда вернёмся вместо Баглиози на работу в «Изысканность», - сказал Карелла.
Карелла и Мейер уже давно не заходили в бордель в два тридцать утра. «Изысканность» занимала всё четырёхэтажное здание на тихой улочке в центре города. К тому времени, когда детективы объявили о себе через громкоговоритель, установленный в дверном косяке внизу, началась мелкая суета, давая всем наверху возможность подтянуть штаны или надеть трусики; да и они пришли сюда не для того, чтобы заниматься пресечением разврата. Действительно, всё выглядело пристойно и почти по-домашнему, когда после десятиминутного ожидания их пропустили в вестибюль, а затем наверх, в комнату ожидания, где чёрные, белые, латиноамериканки и азиатки щеголяли в пеньюарах и кружевном белье, но нигде не было видно ни одной совокупляющейся или занимающейся другими подобными грязными делами души.
Одна из девушек была по-настоящему красива. Высокая блондинка лет двадцати пяти, как они догадались, в чёрном шёлковом халате, распахнутом поверх коротких брюк, и скупом лифчике, она широко улыбнулась им, когда они вошли, хотя должна была знать, что они полицейские. Карелла задался вопросом, какого чёрта она делает в борделе - не то, чтобы можно было догадаться, что это бордель, с его дымчатыми зеркальными стенами и обитыми вельветом банкетками. Больше всего это походило на гостиную в холле отеля. На самом деле единственным мужчиной был здоровенный чернокожий парень, который представился Роджером и сказал, что он ночной менеджер в «Изысканности», а заодно спросил, не желают ли джентльмены выпить по чашечке кофе?
«Бенджамин Буглиози», - сказал Мейер.
««Жучок» Бенни», - сказал Карелла.
Роджер смотрел в пустоту.
«Он здесь работает?»
«Не при мне.»
«А при ком тогда?»
«Не уверен, что я знаю этого человека», - сказал Роджер.
«Вы не знаете, где он мог быть вчера вечером около шести тридцати?»
«Я прихожу в полночь», - сказал Роджер.
«Мы ищем того, кто мог убить его в тот момент.»
«О, Боже», - сказал Роджер.
«Высокий белый парень, лысый, как и я», - сказал Мейер.
«И его я бы тоже не узнал», - сказал Роджер.
«Я знаю их обоих», - сказала симпатичная блондинка.
«Заткнись, дрянь», - приказал ей Роджер.
Она послала его.
«А ну-ка, заткнись», - сказал Роджер и двинулся к ней.
«Придержись», - сказал Мейер и ударил плоской стороной ладони по груди Роджера. Роджер сжал кулаки.
Его глаза сверкнули, но он остановился на месте.
«Как вас зовут, мисс?» - сказал Карелла.
«Триш», - сказала она.
Она сказала им, что две недели назад, должно быть...
«Здесь теряешь счёт времени. Это было недели две назад? Примерно тогда. Мы с другой девушкой, которая здесь работает, Региной - это её настоящее имя - отправились на всю ночь к этому лысому парню, о котором вы рассказывали Роджеру, он был похож на монаха или что-то вроде того, ни волос, ни бровей, ни ресниц, ничего. Он выглядел как жеребец, но без волос, странно. Мы пробыли с ним там всю ночь, это было в четверг, девятнадцатого, да? Это две недели назад? А что сегодня?»
«Сегодня двадцать девятое число», - сказал Карелла.
«Уже?»
«День прошёл», - сказал он.
Они сидели в кабинете Роджера, дверь была закрыта. Она постоянно оглядывалась через плечо на закрытую дверь, боясь, что она откроется и Роджер будет стоять там и говорить ей, чтобы она заткнулась, дрянь.
«Значит, прошло меньше двух недель», - сказала Триш и пожала плечами. Шёлковый халат упал с её плеча. Она небрежно поправила его. В общем, после той ночи Регина не появилась на работе. Позвонила и сказала, что только что начались месячные, но после этого ничего, тишина. В «Изысканности» люди не занимаются фрилансом, понимаете, о чём я? Я слышала, как они сказали «Жуку» найти её и проучить. Я попыталась позвонить ей, предупредить, но она не брала трубку, и автоответчик тоже не работал, что странно для проститутки. Телефон - это спасательный круг проститутки, понимаете, о чём я? Так что я решила, что она заключила с Лысым какую-то частную сделку, он разбрасывался деньгами так, как будто это выходило из моды. Он её сильно обидел, этот «Жук»?»
«Мы не знаем», - сказал Мейер.
«Надеюсь, что нет», - сказала она и снова пожала плечами. Халат снова упал. На этот раз она не стала его поправлять. «Лучше мне сюда больше не возвращаться, а?» - сказала она и оглянулась через плечо на закрытую дверь.
«Вы сказали, что это вызов на девятнадцатое число», - сказал Карелла.
«Примерно тогда, да.»
«Как звали того человека, вы не помните?»
«Чарльз», - сказала она.
«Чарльз, а дальше?»
«Не говорил. Они никогда не говорят.»
«Где это было?»
«Отель «Альбемарль». В центре города на Холман.»
Она снова посмотрела на закрытую дверь. Сидя в распахнутом халате, с полуобнажённой грудью в чёрном бюстгальтере, сложив руки на коленях, она вдруг стала похожа на шестилетнего ребёнка, чей леденец упал в песочницу.
«Могу я спуститься с вами, когда вы уйдёте?» - спросила она.
«За всю мою жизнь никто не делал для меня ничего подобного», - сказал Реджи.
Она лежала в его объятиях на большой кровати королевских размеров в главной спальне представительского люкса на четырнадцатом этаже отеля «Альбемарль», на той самой большой кровати, на которой они спали вместе уже, казалось, целую вечность. Они оба были обнажены. Было почти три часа ночи; они занялись любовью, как только вернулись в отель, и с тех пор не переставали разговаривать.
«Мой герой», - сказала она.
«Разве герой», - сказал он. Но он был доволен.
«Он мог убить меня.»
«Я думал, он собирается.»
««Слепой Дик» (
«Я тоже люблю тебя, Редж.»
«Вы убили человека ради меня!» - сказала она.
«Не так громко», - игриво предупредил он.
«Вы когда-нибудь убивали кого-нибудь раньше? Я знаю, что вы были во Вьетнаме...»
«С шестнадцатого июня я убил ещё пять человек», - сказал он.
«Да ладно!»
«Убийства из «глока»? Вы читали о них? Это я.»
«Вы доведёте меня до инфаркта!»
«Нет, нет, пожалуйста.»
«Вы серьёзно?»
«Могу перекрестится.»
«Да ладно», - повторила она.
«Я серьёзно», - сказал он. «Считая того человека, который был вчера вечером, я уже убил шесть человек в этом городе.»
«А я-то думала, что я особенная», - сказала она и поцеловала его в губы. «Зачем вы убили всех этих людей, Чез?»
«Я убил этого человека прошлой ночью, потому что он причинил тебе боль», - сказал он.
«Может быть, я особенная», - сказала она и снова поцеловала его, на этот раз более основательно. «А другие?»
«Потому что они причинили боль мне.»
«Лучше бы мне никогда не причинять вам вреда», - сказала она.
«Я знаю, что ты никогда не сделаешь этого.»
«Никогда», - сказала она и посмотрела ему в лицо, в глаза, рассмотрела его рот, коснулась щеки. «Так что теперь нам лучше убраться отсюда, так? Потому что вы здесь разыскиваемый отчаянный преступник, верно?»
«У нас мало времени», - сказал он.
«Давайте, времени ещё много! Хотите поехать в Мексику?»
«Мексика была бы очень кстати», - сказал он.
Она кивнула ему в плечо. Некоторое время она молчала. Он прижал её к себе.
«Может, мы поедем в Мексику», - сказала она.
«Куда захочешь.»
«Вас не беспокоит, что я проститутка?»
«Ты не проститутка, Редж.»
Она снова кивнула.
«Может, и нет», - сказала она.
Снаружи в центральной комнате началась какая-то суматоха. Они оба сели в постели, когда в спальню ворвались шестеро детективов в кевларовых жилетах с пистолетами наизготовку. Какой-то парень во фраке и полосатых брюках стоял позади них с пропуском в руке и выглядел очень испуганным. Чарльз сразу же потянулся к «глоку», лежавшему на прикроватной тумбочке.
«Не трогай его, Лысый!» - крикнул Мейер.
Странно, когда его так назвал тот, кто и сам имеет такую особенность.
Казалось, что это старые времена.
Старые добрые времена, понимаете?
В те времена, когда незнакомцы убивали незнакомцев без всякой причины.
За последние годы количество убийств в этом городе снизилось до менее чем двух в день. Это был прогресс. В прошлом году к этому времени было убито 307 человек, а с января этого года - всего 273. Но, это не считая одиннадцати человек, включая Бенджамина Буглиози, которые были убиты к прошлой ночи, во время того, что ранние выпуски таблоидов уже называли «понедельник, кровавый понедельник!».
С шести тридцати вечера, когда Буглиози был застрелен у дома 753 по Норт-Хастингс, произошло шесть убийств в Калмс-Пойнте, одно в Маджесте и три в районе Лаурелвуд в Риверхеде. Одна из жертв в Риверхеде получила удар ножом в грудь, когда пыталась предотвратить кражу цепочки из белого золота (
Кроме ареста по делу Буглиози, других не было. Но прокуратура была в состоянии повышенной готовности, и любой из полудюжины помощников окружного прокурора мог ответить на звонок из Восемьдесят седьмого участка и участвовать в допросе. Только благодаря счастливой случайности Нелли Брэнд в тот вторник в четыре утра приехала в центр города.
«Дело в том», - говорил ей Карелла, - «что ему, похоже, наплевать. Что мы его поймали.»
«Он признался, что убил всех шестерых?» - спросила Нелли.
Она была на смене с полуночи, но выглядела свежо и бодро в бежевом льняном костюме и блузке цвета лайма. Светлые волосы аккуратно подстрижены. Губная помада, никакого другого макияжа.
«Всех шестерых», - сказал Карелла. «Но он говорит, что последнее было самообороной. Говорит, что защищал свою невесту.»
«Его невеста, да? А что с ней?» - сказала Нелли.
«Мы не занимаемся задержанием по 230-й статье (
«Так когда мы с ним поговорим?»
«Как только приедет видеограф.»
Было уже десять минут четвёртого.
Допрос начался в 4:32 утра.
К этому времени техник установил видеооборудование и был готов записывать происходящее на плёнку. Техник уже записал сотни подобных допросов, и большинство из них ему откровенно наскучили до слёз. Время от времени попадалось что-нибудь сочное, например, парень, пускающий слюни, рассказывал, как ему понравилось пятнадцать раз ударить женщину ножом в левую грудь, а потом пить кровь из ее соска, что, по правде говоря, видеооператор тоже находил в некотором роде захватывающим. Но в большинстве случаев мотивы для убийства были обыденными, что, в общем-то, было неплохо, но не слишком захватывающе. Видеограф с трудом подавил зевок, когда Чарльз Перселл был приведён к присяге, ему ещё раз зачитали его права, а затем попросили для протокола назвать своё имя и нынешний адрес, который он назвал как Грэм-Лейн, 410 в Оутсвилле. Нелли вмешалась.
Вопрос: Мистер Перселл, насколько я понимаю, вы отказались от адвоката, это так?
Ответ: Мне не нужен адвокат.
Вопрос: Вы понимаете, не так ли..?
Ответ: Мне не нужен адвокат.
Вопрос: Не могли бы вы подтвердить для протокола, что вам были разъяснены ваши права на адвоката, вы отказались от него и теперь готовы отвечать на мои вопросы без присутствия адвоката?
Ответ: Да. Всё это подтверждаю. Давайте продолжим.
Вопрос: Мистер Перселл, где вы были вчера вечером около шести тридцати вечера?
Ответ: Я забирал свою невесту. Мы были...
Вопрос: Вашей невестой является...
Ответ: Регина Маршалл. Она живёт в доме 753 по Норт-Хастингс. Мы должны были вместе пойти на ужин. Она пошла домой, чтобы переодеться. Она ждала меня внизу, когда на неё напал человек, которого я застрелил в порядке самообороны.
Вопрос: Бенджамин Буглиози?
Ответ: Да, позже мне сказали его имя. Я понятия не имел, кто он такой, когда стрелял в него. Всё, что я знал, это то, что он причинял боль Реджи.
Вопрос: Имя Майкл Хопвелл вам о чём-нибудь говорит?
Ответ: Да, это тот священник, которого я убил.
Вопрос: Кристин Лэнгстон?
Ответ: Да, я убил и её.
Вопрос: Алисия Хендрикс?
Ответ: Да.
Вопрос: Макс Соболов?
Ответ: Да, я убил его.
Вопрос: Хелен Рейли? Вы убили и её?
Ответ: Я убил их всех.
Вопрос: Почему вы убили этих людей?
Ответ: Они вмешивались в мою жизнь.
Вопрос: Простите, они..?
Ответ: Они испортили мне жизнь.
Было 4:39 утра, когда он начал рассказывать. Солнце только вставало. Золотистый свет пробивался сквозь зарешёченные окна участка, но не достигал комнаты для допросов без окон, где Чарльз Перселл рассказывал, почему он убил пятерых людей, которые, по его мнению, разрушили его жизнь. Его рассказ закончился только в 5:32 утра, когда он сказал, что убил Макса Соболова, потому что его сержант во время войны был ответственен за его увольнение из армии без льгот.
«Из-за него я не смог поступить в колледж», - говорит он.
В комнате не было ни звука, кроме почти беззвучного жужжания камеры.
Нелли обвела взглядом собравшихся в комнате детективов.
«Кто-нибудь?» - сказала она. «Что-нибудь?»
«Можете ещё раз пройтись по списку?» - спросил Олли. «На этот раз по порядку?»
Он пережил каждое убийство ещё раз, в хронологическом порядке в настоящем времени, а затем в хронологическом порядке в прошлом. Ему было восемь лет, и его звали Карли, когда его мать бросила семью...
«У меня был свой ключ, и я зашёл в квартиру. Отец был на работе, у брата после школы была тренировка по баскетболу, но мама должна была быть дома. В доме было так тихо. Солнечный свет проникал сквозь окна. Тикали часы.»
«Я подошёл к холодильнику, чтобы взять себе стакан молока и печенье. Моя мама всегда готовила нам что-нибудь перекусить, когда мы приходили домой из школы.»
«На дверце холодильника была записка.»
«Написанная от руки.»
«Дорогие Эндрю и Карли...»
«Тогда я не мог произнести слово «Чарли», мне было всего восемь.»
«Дорогие Эндрю и Карли...
Простите меня за это, но я должна уехать без вас. Ему не нужны дети вашего отца.
Однажды вы поймёте.
Мама.»
«Я подумал: кому не нужны дети моего отца?»
«Кто не хочет нас с Энди?»
«Я подумал: «Что я пойму?»»
«В холодильнике не было ни молока, ни печенья.»
«Вы убили свою собственную мать», - сказал Паркер.
«Она перестала быть моей матерью, когда мне было восемь лет.»
Ему было десять лет, и он всё ещё называл себя Карли, когда священник приставал к нему...
Это было не за закрытой дверью, не в потайном уголке тайной обители, не в тёмном углу со сводчатыми арками и окнами, из которых струился прерывистый свет, не в торжественной тишине полуденного соблазна.
«Это произошло средь бела дня.»
«На переднем сиденье кабриолета «Крайслер».»
«Сверху вниз.»
«Солнце повсюду.»
«Насекомые жужжали на дороге, в полях по обе стороны от маленькой грунтовой дороги.»
«Мне было десять лет.»
«Разве это не здорово, Карли? Поездка за город? Разве это не прекрасно?»
«Смотри, Карли.»
«Нет, сюда, Карли.»
«Посмотри на мои колени.»
«Видишь, Карли?»
«Нет, не бойся.»
«Потрогай его, Карли.»
«Вокруг жужжание насекомых.»
«Да, Карли. Хороший мальчик, Карли.»
«Его рука на моей голове.»
«Направляет меня.»
«Ведёт меня.»
«Этого бы не случилось, если бы у меня осталась мать», - сказал он им.
Ему было четырнадцать лет, когда тринадцатилетняя красавица отказалась танцевать с ним...
«Церковь была большим жёлтым зданием с лепниной на углу Лорелвуд и забыл, какой улицы. Оно доминировало над углом. Выглядело оно как-то по-болотному, не знаю, почему, но на вершине одной из башен стоял большой крест.»
«Зал для отдыха был очень большим. Впереди была сцена, а на складном журнальном столике стоял проигрыватель. Молодой священник отвечал за подбор песен. По обе стороны от сцены стояли два больших динамика. Если проводилась лекция или что-то в этом роде, ставили деревянные складные стулья. Но для пятничных танцев стулья отодвигали вдоль стен, чтобы, когда не танцуешь, можно было сидеть. В основном сидели девушки, ожидая, пока парни пригласят их на танец. Парни стояли вокруг небольшими группами, набираясь смелости, чтобы пригласить девушек.»
«Я помню песню, которую они играли в тот вечер.»
«Это было сорок два года назад, но я до сих пор помню. Это была песня «Я не могу перестать любить тебя» Рэя Чарльза, большой хит того года. Речь шла о парне, который не может перестать думать о девушке, с которой он провёл столько счастливых часов. Его сердце разбито, видите ли. Но он не может перестать мечтать о ней.»
«Девушки не знают, какой длинной и страшной может казаться комната, когда ты идёшь через неё, чтобы пригласить кого-то на танец. Алисия сидела с двумя подружками в самом дальнем конце комнаты, скрестив ноги, на ней было жёлтое платье с рюшами, она скрестила ноги, покачивая ногой, у неё были такие шикарные ноги, я любил её до смерти. Комната была такой длинной, Рэй Чарльз пел об одиноких временах, Алисия с длинными светлыми волосами, тринадцати лет от роду, Рэй Чарльз пел о вчерашних мечтах, Алисия смеялась, выглядела прекрасно, я остановился перед ней, смех прекратился. Я протянул ей руку.»
«Не хотите ли потанцевать?» - сказал я.
«Я не могу перестать хотеть тебя.»
«Алисия подняла на меня глаза.»
««Отвали, педик», - сказала она.»
«Позвольте мне прояснить ситуацию, хорошо?» - сказал Карелла. «Вы убили Алисию Хендрикс, потому что она не захотела с вами танцевать...»
«Да.»
«...когда вам было четырнадцать?»
«Она назвала меня педиком!»
В восемнадцать лет он всё ещё был Чаком, когда школьная учительница отказалась поставить ему пятёрку, из-за которой его не призвали бы в армию...
«Но вы обещали...»
«Обещания, обещания», - сказала она.
«Вы не понимаете, мисс Лэнгстон...»
«О, да, я всё прекрасно понимаю.»
«На поле снаружи футбольная команда выполняла задания. Я слышал крики тренера. Раздался свисток. В сентябре мне исполнилось восемнадцать. Если я не поступлю в колледж...»
«Если вы поставите мне тройку, мой средний балл упадёт...»
«Тогда попросите кого-нибудь из других учителей поставить вам пятёрку.»
«Пожалуйста, мисс Лэнгстон, в колледже мне откажут!»
«Подайте заявление в другой колледж.»
«Вы обещали мне пятёрку. Вы сказал, что если я...»
«О, пожалуйста, не будь смешным, Чак. Я пошутила, и ты это знаешь.»
«Мисс Лэнгстон, пожалуйста. Кристина, пожалуйста...»
«Не смей называть меня Кристиной!»
«Её слова проносились в воздухе, как холодный ноябрь. Её глаза сверкали бледно-голубым светом в унылой серости полудня.»
«Они отправят меня во Вьетнам», - сказал я.
«Жаль», - сказала она.
В армии он был Чарли...
«Мы также, Чарли, называли врага», - сказал он им. «Так мы их тогда называли. Чарли. Меня тоже так звали в то время. Когда я был во Вьетнаме...»
«Девушке было не больше девятнадцати лет.»
«Не знаю, почему сержант решил, что она может быть шпионкой.»
«День был очень солнечный.»
«Я помню, что солнце светило очень ярко.»
«Мне было двадцать лет, и я ехал в открытом джипе по ухабистой дороге с автоматом на коленях и девушкой с ребёнком, которая держалась за капот, чтобы не упасть.»
«Знаете... они учат вас убивать.»
«В этом и заключается вся суть.»
«Вы обучены убивать.»
«Даже так...»
«Сержант приказал ей поднять руки. Это было нелогично. Он ухмылялся. Приказал ей поднять руки над головой. Джип подпрыгивал, она держала ребёнка, держалась за капот, как она могла поднять руки!»
«Подними руки!» - крикнул он.
«Она не понимала ни слова по-английски. Возможно, она даже не слышала его, ветер, шум самолётов, обстреливающих деревню, возможно, она даже не слышала его.»
«Подними руки!» - крикнул он.
«Ухмыляется.»
«Он повернулся ко мне.»
«Убери её», - сказал он.
«Там учат убивать, знаете ли.»
«Сдуй её с этого чёртова капота!» - крикнул он.
К шести пятнадцати им казалось, что у них есть всё необходимое для большого жюри. Но Энди Паркер всё ещё не был удовлетворён.
«Почему вы ждали всё это время?»
«Я не понимаю, что вы имеете в виду.»
«Почему вы ждали этого момента, чтобы прийти за ними?»
«Время поджимало.»
«Я не понимаю.»
«Я не мог позволить им избежать наказания за то, что они сделали со мной. Я должен был достать их, пока не стало слишком поздно.»
«То есть до того, как они умрут естественной смертью?» - спросил Паркер, имея в виду преклонный возраст визави и ухмыляясь, когда задал этот вопрос.
«Нет», - сказал Перселл. «Пока рак не убил меня.»
«Рак поджелудочной железы.»
«Это то, что обнаружилось у меня.»
«Химиотерапия состояла из «Гемзар» (
Он колебался.
Видеокамера навелась на его лицо.
«Затем в мае, это была середина мая, были получены результаты очередной томографии, и... рак распространился повсюду. Рак. Везде. Желудок, печень, лимфатические узлы, лёгкие... везде. Доктор сказал мне, что жить мне осталось потенциально два месяца. Именно это слово он использовал: «потенциально».»
«В эти два месяца я решил жить на полную катушку. Взял кредит под залог дома, они дали мне двести тысяч долларов, пусть забирают дом, какая разница, я уже буду мёртв. Я недавно взял в лизинг машину, но умру ещё до первого платежа, так какая разница? Я восполняю то, чего никогда не достиг за свою жизнь. Никогда не достигал. То, чего я мог бы достичь, если бы только... если бы только люди не вредили мне. И я решил заставить их заплатить за то, что они сделали. Людей, которые испортили мне жизнь. Всех. Вы понимаете? Я убил их, потому что они испортили мне жизнь!»
«Вы им навредили», - сказала Нелли. «Гораздо сильнее.»
«Хорошо. Они заслужили это.»
«Конечно, как скажете», - сказала Нелли и кивнула. «Вы не будете думать, что это так хорошо, когда вам введут валиум (
«Этого никогда не случится», - сказал Перселл. «Я умру раньше. По моим подсчётам, у меня есть не больше недели. Так какая разница?»
«Вашей невесте может быть не всё равно», - сказала Нелли.
Это был единственный раз, когда на его лице промелькнула хоть какая-то эмоция.
Было 6:43 утра, когда видеооператор завершил работу над оборудованием и сообщил Нелли и детективам, что отправляется в путь. К тому времени Чарльз Перселл уже направлялся в мужской дом заключения в центре города для предъявления обвинения, когда откроются уголовные суды. Видеограф, которого интересовала только разгадка дела - в конце концов, это ведь всего лишь видео, верно? - теперь мог собирать вещи и отправляться домой.
Впрочем, как и все остальные.
Когда она открыла дверь в семь тридцать утра во вторник, Паула Веллингтон была ещё в пижаме, белые волосы распущены по лицу, макияжа не было. На вид ей был пятьдесят один год. Она выглядела прекрасно. Она зевнула и выглянула в коридор.
«Рановато, не правда ли?» - сказала она.
«Я не спал всю ночь», - сказал Хоуз.
«Входите», - сказала она.
Она закрыла за ним дверь и заперла её.
«Я устал», - сказал он. «Я подумал, что могу просто поспать на диване или что-то в этом роде.»
«Я вижу, вы так и подумали.»
«Думаете, это не страшно? Что я просто буду спать здесь?»
«Я ещё не выспалась», - сказала она. «Но пойдёмте», - сказала она и взяла его за руку. «Там посмотрим», - сказала она.
Если она говорила о хрупкости отношений, он знал об этом всё; он бывал в таких.
Если она говорила ему, что сама жизнь в лучшем случае хрупка, он тоже это знал; он был копом.
«Там посмотрим», - согласился он.
«Я здесь что, какая-то преступница?» - спросила Эйприл.
«Просто ответь на вопрос», - обозначила Тедди.
«Папа? Нужен ли мне здесь адвокат?»
Хорошая уловка, подумал Карелла. Обратить невинную улыбку и широко раскрытые глаза на старого доброго папу - всегда срабатывало раньше, должно сработать и сейчас. Мистер и миссис Америка за завтраком со своими милыми тринадцатилетними среднестатистическими американскими близнецами - за исключением того, что одна из них, возможно, курила травку в свой тринадцатый день рождения.
«Ответь на вопрос своей матери», - сказал он.
«Я забыла вопрос», - сказала Эйприл и одобрительно улыбнулась Марку. Марк продолжал закидывать в рот «чириос» (
«Ты курила травку на вечеринке у Лоррейн?» - жестикулировала Тедди.
«П-а-а-а-па, мне правда нужно отвечать на этот вопрос?»
Карелла уже бывал в таких ситуациях. Слишком много раз. Во время допросов многих преступников, проведённых в одной и той же грязной комнате. Но это был его собственный стол для завтрака, яркое солнечное утро в конце июня, и его собственная дочь пыталась уклониться от ответов. Но он уже знал ответы. Ему всё это было знакомо.
«Все немного курят травку», - сказала Эйприл.
Неправильный ответ.
«Эйприл», - сказал Карелла, - «ответь на вопрос своей матери.»
Эйприл вздохнула тяжело, проникновенно, закатив глаза.
«Да», - сказала она, - «я сделала несколько затяжек...»
«Затяжек», подумал он.
«...с косяка, понятно?»
«Косяк», подумал он.
«Разве это так важно?» - спросила Эйприл.
«Да», - обозначила Тедди.
«Мне очень жаль, но...»
«Это очень важно.»
«Только если вы так...»
«В нашей семье это большое дело.»
«Ты наказана», - сказал Карелла.
«Да ладно, папа! Каждый ребёнок в мире...»
«Не мои дети», - сказал он.
«Я поговорю с матерью Лоррейн», - обозначила Тедди.
«Ты опозоришь меня до смерти!»
«Хорошо. Смущайся.»
«Кроме того, она не поймёт, что ты говоришь. Она не знает язык жестов. Оставь это, ладно, мам? Не превращай это в чёртово федеральное дело!»
Он никогда в жизни не бил своих детей, и сейчас не стал бить Эйприл, хотя у него было сильное искушение. Вместо этого он очень спокойно сказал: «Это не комната в участке, следи за языком. Ты наказана до дальнейшего уведомления.»
«Приближается четвёртое июля! Будет большая вечеринка в...»
«Ты её пропустишь.»
«Что скажу Лоррейн? Господи Иисусе!»
«Мы с мамой поговорим с её мамой...»
«Нет, не делайте этого!»
«...и объясним, что происходит.»
«Обещайте, что не будете!»
«Мы сделаем это, Эйприл.»
«Она выгонит вас из дома.»
«Нет, если она умна», - сказал Карелла.
«Она не поверит.»
«Мы всё проясним.»
Эйприл бросила салфетку.
«Ладно, будьте осведомителями, вперёд!» - кричала она. «Закопайте меня навечно, посмотрим, будет ли мне до этого дело! Если вы думаете, что это прекратится...»
«Послушай меня!» - Тедди вздохнула, внезапно встала и указала пальцем на свою дочь. «Это конец всему, ты поняла? Ты больше никогда не подойдёшь к этому дерьму!»
Эйприл впервые видела такой огонь в глазах матери, впервые слышала, как она произносит слово «дерьмо». Она на мгновение понадеялась, что отец передумает, придёт наконец ей на помощь, думала, что хотя бы брат-близнец скажет хоть слово в её защиту. Но нет, осуждение за этим столом было единым и решительным. Никто из присутствующих не собирался ей помогать. Ей вдруг стало стыдно за себя.
Однако она не сказала, что сожалеет.
«Похоже, лето будет долгим», - сказала она, поднялась и, отвернувшись, пошла в свою комнату.
Когда они были маленькими, если одного из них ругали, второй близнец разражался слезами.
Марк не стал плакать.
«Ты в порядке?» - спросил Карелла.
«Я чувствую себя крысой.»
«Нет», - сказал Карелла.
«Потому что, знаешь, она в каком-то смысле права. Все дети курят травку.»
«Неправда», - сказал Карелла.
Марк посмотрел на него.
Затем он просто кивнул и вернулся к своим «чириос».
Карелла надеялся, что ему удалось справиться.
Клинг до сих пор не позвонил ни одной из них.
К десяти тридцати утра того вторника он поспал два часа, сварил себе чашку кофе, побродил по квартире минут десять и всё ещё не знал, что планирует делать.
Как оказалось, ему вообще ничего не нужно было делать.
Две последние женщины в его жизни уже приняли свои собственные решения.
Первой позвонила Сэди Харрис.
«Привет, Берт», - сказала она.
«Сэди?» - сказал он. «Привет. Я хотел тебе позвонить.»
«Вообще-то я рада, что ты этого не сделал», - сказала она. «Ты был прав, Берт.»
«Я?»
«Я не библиотекарь.»
«Чем же ты занимаешься?»
«Я проститутка, Берт, ты был прав.»
«Если ты шутишь...»
«Нет, нет, крест на сердце. Я лгала обо всём, кроме своего имени, Берт. Тебе повезло, потому что ты такой милый, будь благодарен. Но, учитывая обстоятельства... я чёрная, ты белый... я шлюха, ты коп... я Джейн, ты Тарзан... Я не думаю, что нам стоит видеться снова.»
«Ну, я не уверен.»
«Да, Берт. Слишком рискованно, эмоционально, да и во всех остальных отношениях. Так что... удачной недели, будь осторожен на работе и больше не подбирай незнакомых девушек в барах. Кстати, и обо мне не надо беспокоиться. До свидания, Берт», - сказала она и повесила трубку.
Шэрин позвонила через пять минут.
«Надеюсь, я не разбудила тебя, Берт», - сказала она.
«Нет, я не спал. На самом деле, я как раз собирался...»
«Я много думала об этом», - сказала она без предисловий. «Я знаю, что ты считаешь это простым недоразумением, Берт, но я думаю, что это выходит далеко за рамки. Я думаю, что это касается самой сути наших отношений. Ты следил за мной, потому что не доверял мне, Берт...»
«Я ошибался, я признаю это. Я сожалею о том, что я...»
«Дело не в том, что ты ошибся, Берт, мы оба знаем, что ты ошибся. Дело в том, что ты просто не доверял мне. А не доверял ты мне потому, что я чёрная.»
«Нет.»
«Да. Вот что я думаю, и вот что я не могу забыть, Берт. Ты не доверял мне, потому что я чёрная. Вот что здесь не так. Может, и в Америке тоже, но мне плевать на Америку. Меня волнует только то, как это отразится на мне лично. Я знаю, что не смогу жить с этим, Берт.»
Телефон замолчал.
«Ты помнишь, что мы говорили после первого занятия любовью, Берт?»
«Да, я помню.»
«Я сказала: «Давайте попробуем...».»
«И я сказал: «Давай».»
«Берт», - сказала она, и голос её сорвался. «Нет», - сказала она и повесила трубку.
В 11:05 воскресным утром четвёртого июля Патриция Гомес позвонила в дверь квартиры Олли. На ней были голубые джинсы, белая хлопчатобумажная блузка и красные кроссовки, и она была похожа на патриотичную школьницу.
Олли открыл дверь.
Он и сам не знал, была ли улыбка на его лице предвкушающей подколкой или просто радостной приветственной ухмылкой.
«Привет, Патриция», - сказал он, - «заходи.»