Первое ружье у меня появилось, когда мне исполнилось 14 лет. Покупка его стоила не только денег, которые копились с большим трудом, но и упорной борьбы с родителями. Дело в том, что ни отец, ни мать и слышать не хотели о ружье.

Напрасно я пускал в ход все свое красноречие, на какое только был способен, напрасно заверял, что буду очень осторожен в обращении с ружьем, напрасно давал обещания отлично учиться и примерно себя вести — ничего не помогало.

В ответ приходилось выслушивать длинные и скучные нравоучения, смысл которых сводился к одному: хорошо учиться и быть дисциплинированным — моя прямая обязанность, которую я должен выполнять без каких-то особых поощрений. Родители вспоминали немало несчастных случаев на охоте, когда люди тонули в озерах, погибали в болотах, становились жертвами лесных хищников или по ошибке стреляли друг в друга.

Странно, на меня эти страшные истории не производили никакого впечатления. Я почему-то был убежден, что ружье здесь ни при чем, а виноват его владелец, не умеющий обращаться с ним, или не знающий местности, или не проявивший должной ловкости, смелости и находчивости в опасную минуту. Зато мать или отец, расстроенные собственным рассказом, еще более укреплялись в своем решении не позволить мне приобрести ружье.

— Нет, нет, — говорила мать, — и думать забудь об этом. Вот станешь большим, тогда делай, что хочешь.

Станешь большим! Сколько разговоров заканчивалось этими двумя словами. Уж тогда-то я, конечно, буду делать, что захочу. Но ведь до этого так далеко…

Отчаявшись решить вопрос «мирным путем», я задумал купить ружье тайно от родителей и поставить их уже перед свершившимся фактом. Признаюсь, сейчас мне самому такой поступок кажется не вполне благовидным и следовать моему примеру я не советую. Но что же, дела эти давно минувших дней, и теперь можно покаяться в своих старых грехах.

Решив, несмотря ни на что, стать владельцем заветного ружья, я сразу же встретил неодолимое препятствие: у меня не было нужной суммы денег. Вернее, не было их совсем. И тут на помощь пришел мой товарищ Юрий.

— Копи деньги понемногу на сберкнижке, — посоветовал он, — вот и наберешь.

Совет приятеля показался мне разумным, и через несколько дней я уже держал в руках серенькую книжку вкладчика сберкассы. Правда, первый мой вклад был невелик — 8 рублей, но он положил начало. Ценой строжайшей экономии и отказа себе в удовольствиях, я медленно увеличивал первоначальную сумму. Деньги родители давали редко, главным образом на завтраки в школе да изредка на кино и книги. И я старался тратить как можно меньше, чтобы отложить лишний рубль на покупку будущего ружья.

Как я в то время завидовал Юрию! Он тоже собирался купить ружье, и его отец пообещал для этого необходимую сумму. Бывают же на свете счастливые люди!

Часто мы с Юрием мечтали о том, как станем вместе ходить на охоту, каких птиц и зверей будем стрелять, какие у нас будут ружья. Я хотел купить ружье системы Бердана 28 калибра, оно стоило всего 47 рублей, а одноствольное ружье центрального боя — 80! Таких денег, я это хорошо знал, мне не собрать очень долго. Поэтому в спорах старался доказать преимущества берданки, а Юрий горячо отстаивал ружья центрального боя. Убедить меня ему не удавалось по понятной причине… Но одно обстоятельство изменило мое отношение к берданке.

Как-то я зашел в магазин «Динамо», куда часто заглядывал в последнее время, и невольно стал свидетелем разговора продавца с одним из покупателей. Этот покупатель выбирал себе ружье.

— Берданку вы мне и не предлагайте, — говорил он, рассматривая шомпольную двустволку. — Это — не ружье, а кочерга, которая и годится разве только для того, чтобы в печке шуровать.

— Конечно, ружье не очень, — соглашался продавец. — Ружье, можно сказать, дамское, 28 калибр. Но бьет неплохо и в обращении удобное. Учтите, что вы будете тратить очень мало боеприпасов, а это имеет значение.

— Нет уж, увольте. Знаю я такие «экономные» ружья. У них и затворы выскакивают, и зубы выбивает, и прочие курьезы случаются.

Конца разговора я не слышал и ушел из магазина расстроенный. Вылетают затворы! Можно лишиться зубов! Нет, такая перспектива мне совсем не нравилась. После долгих размышлений я пришел к выводу, что ружье Бердана — не для меня.

Однажды в воскресенье ко мне зашел Юрий. Едва взглянув на него, я понял: случилось что-то очень важное. Лицо друга выдавало плохо скрываемую радость, а на губах играла таинственная улыбка.

— Ты свободен? — каким-то фальшиво равнодушным голосом спросил он и, получив утвердительный ответ, добавил:

— Тогда пойдем ко мне. Посмотришь ружье.

— Ружье?

Через пять минут мы уже шагали к дому Юрия, а спустя еще десять минут я держал в руках, трясущихся от волнения, новенькую тульскую двустволку 20 калибра. Нечего и говорить, что ружье было подвергнуто самому подробному осмотру. Я завидовал Юрию и даже не пытался скрыть свою зависть. Я очень любил своих родителей, они всегда были добры ко мне. Но в те минуты мне было горько и обидно. Почему они не хотели понять, что значило для меня ружье, почему бы им не подарить его мне?!

В тот же день случилось еще одно примечательное событие. Мы с Юрием отправились гулять и зашли в универмаг. Магазин только что получил одноствольные ружья Ижевского завода и возле отдела спортинвентаря толпились покупатели. Мы протиснулись к прилавку и узнали, что ружье стоит 72 рубля.

— У меня только 67 рублей на книжке и немного мелочи, — грустно сказал я. Не хватало пяти рублей. Всего пяти рублей! Где их взять? Одноствольные ружья в то время в продаже появлялись не часто и упустить момент нельзя.

— Хочешь — дам тебе взаймы? — неожиданно предложил Юрий.

Я знал, что это его последние деньги, и по достоинству оценил поступок друга. Вдвоем мы начали выбирать ружье. Познания наши в оружейной технике были невелики, но мы с деловым видом перебрали несколько ружей и, наконец, остановились на одном: с темно-коричневой ложей. 16 калибра.

И вот, деньги заплачены. Я — обладатель хорошей централки — гордо иду по городу. Иду… Куда? Этот вопрос с особой отчетливостью встал передо мной. Явиться с ружьем домой я не мог. Спрятать его? Где? Снова выручил Юрий, посоветовав хранить ружье пока у него, а тем временем подготовить постепенно родителей.

Я так и сделал. Но разве можно скрыть радость? Как не поделиться ею с другими? Я сказал о покупке ружья матери.

— Купил? — не поверила она. — Настоящее ружье?

И вдруг как-то по-особенному тепло посмотрела на меня. Может быть, в ту минуту она подумала, что я уже не настолько мал, каким казался ей до сих пор, может быть, другие мысли смягчили ее, но мать спокойно и даже ласково сказала:

— Ну, если купил, так показывай.

Я мигом сбегал к Юрию и принес ружье. Покупку мать похвалила и только заметила:

— А что скажет отец?

Да, с отцом сложнее. Я хорошо знал его крутой нрав и мог предположить, как он будет реагировать на мой поступок. Несколько дней я мучился, тщетно стараясь найти подходящий предлог для того, чтобы объявить отцу о своей покупке. Не придумав ничего лучшего, я повесил ружье на стену, а сам ушел в цирк. Расчет был прост: отец придет с работы, посмотрит ружье, и первая вспышка гнева меня минует. Когда я вернусь из цирка, он будет уже спать.

Я ошибся в одном. Отец в этот вечер долго не ложился спать и сам открыл мне дверь, молча проводив в комнату. Это молчание действовало угнетающе. Я сел ужинать, а отец, не торопясь, расспрашивал о цирковом представлении. Неожиданно он сказал:

— Ну и дрянь же тебе подсунули. Я непонимающе посмотрел на него.

— Ружье, говорю, дрянное ты купил. Уж, видно, мне самому надо было выбрать.

Я спросил, почему он считает «ижевку» дрянью. Оказалось, что отец незнаком с этой системой и, осматривая централку, никак не мог ее открыть. Я встал из-за стола и, волнуясь, показал, как открывается ружье. Этот маленький эпизод смутил отца, и он только сказал:

— М-да.

Потом как бы про себя добавил:

— И в кого только ты уродился, охотничек.

— В деда, — неожиданно вмешалась в разговор мать. — Мой отец вот с этих же лет начал с ружьем ходить.

— Ну ты-то на охоту не пойдешь, — заметил отец, глядя на меня. — Ружье будет висеть на стене.

Висело ли ружье на стене? Да, в те дни, когда я не ходил на охоту.

С тех пор прошло двадцать лет. За эти годы у меня перебывало несколько ружей разных систем и калибров. Но я всегда буду с любовью вспоминать свое первое ружье — скромную ижевскую одностволку 16 калибра, доставившую мне столько радости. Может быть, именно это первое ружье помогло мне лучше узнать и сильнее полюбить прекрасную природу родной страны.

Валерий остановился. Держась одной рукой за ветку березы, он поднялся на носки, стараясь разглядеть, что происходит на лужайке. Лицо юноши осветила довольная улыбка.

Нерон стоял возле небольшого куста в характерной для него стойке. Издали мелкие кофейного цвета пятна не были видны, и пойнтер казался совсем белым. Всем своим видом он показывал, что нашел дичь и дело за охотником. Отсутствие хозяина беспокоило собаку. Она часто оглядывалась, не упуская, однако, из поля зрения и куста с затаившейся в нем птицей. Нервно подергивая хвостом, Нерон приподнял немного левую переднюю лапу и чуть подался вперед, усиленно втягивая ноздрями манящий запах.

Валерий не торопился. Он хотел испытать выдержку собаки. Отец говорил, что пойнтер полчаса способен простоять на стойке. Сегодня Нерон работал отлично, и сетка Валерия была полна дупелями, бекасами и перепелками. А сейчас Нерон, видимо, нашел тетерева. Это чувствовалось по его поведению.

Постояв еще немного, Валерий осторожно вышел на лужайку. Увидев своего хозяина, пойнтер чуть шевельнул хвостом, еще более вытянулся, уставив неподвижный взгляд в одну точку. Юноша изготовился к стрельбе.

— Вперед, Нерон! — тихо сказал он. Собака не двигалась.

— Вперед! — властно прозвучало снова.

Пойнтер сделал маленький шаг и остановился. В ту же секунду с противоположной стороны куста с шумом взлетели два черныша. Валерий выстрелил. Одна из птиц резко затормозила полет, как будто ударилась о невидимую стену, и упала в траву.

Охотник торжествующе посмотрел на собаку.

— Ну как, Нерон, чистая работа, не правда ли?

Пойнтер весело взвизгнул, закружился на месте, стараясь поймать зубами кончик собственного хвоста, потом бросился за убитой птицей.

— Назад! — крикнул юноша. — Сам возьму.

Нерон остановился и виновато взглянул на хозяина. Собака недоумевала: «Почему запрещено подавать убитую птицу? Старый хозяин позволял делать это, а вот молодой не разрешает».

Подобрав тетерева, Валерий положил его в сетку и вернулся к тропинке, по которой шел раньше. Нерон бежал слева, опустив голову к земле и ловя своим влажным черным носом встречные запахи.

Валерий недавно приехал из города, где учился в институте. Красивая деревня, где жили его родители, нравилась юноше, и он с наслаждением отдавался заслуженному отдыху.

Охоту Валерий любил с детства. Отец, главный агроном МТС, сумел привить сыну любовь к природе. Раньше он часто брал мальчика с собой в поездки по колхозам, во время которых рассказывал ему много интересного о жизни района. Им часто приходилось ночевать в лесу или на берегу озера, встречать восход солнца у реки с удочками в руках, а потом варить из свежей рыбы уху, которая припахивала дымом и оттого казалась еще вкуснее. Иногда во время таких поездок отец стрелял уток, тетеревов или куропаток.

Потом у Валерия появилось ружье и он стал охотиться самостоятельно. Отец был очень занят и не всегда мог вместе с сыном побродить по озерам или болотам.

Кончив десятилетку, Валерий поступил в политехнический институт. Родителей он навещал теперь только во время каникул. В этот приезд Андрей Васильевич, отец Валерия, показал ему Нерона, которого приобрел у знакомого прошлой осенью. Молодой охотник с недоверием отнесся к новой собаке, но первый же выход убедил его в замечательных способностях пойнтера. За вечерним чаем сын с увлечением рассказывал отцу о своих охотничьих похождениях.

…Валерий оставил тропу, свернувшую в поле, и пошел лесом. В тени берез и молодых осинок стояла приятная прохлада. Пахло смородиной и грибами. Сквозь ветки деревьев пробивались тонкие нити солнечных лучей. Пройдя километра два, юноша остановился в недоумении. Он рассчитывал выйти на знакомую дорогу и вернуться в деревню. Но этой дороги не оказалось. Местность была незнакомой. Здесь Валерий раньше никогда не бывал. Слева деревья стояли реже, и охотник направился в ту сторону, решив, что скоро будет опушка. Ускорив шаг, он вышел на широкую лужайку, покрытую особенно яркой и густой травой. Кое-где поблескивали лужицы воды, а в стороне высилась одинокая чахлая береза.

Едва Валерий сделал несколько шагов, как с одной из луж поднялась пара кряковых уток. Студент быстро вскинул ружье, прицелился и один за другим сделал два выстрела. Стрелял он отлично. Обе кряквы упали обратно в лужу, подняв брызги. Выскочивший из леса на звук выстрелов Нерон внимательно посмотрел на уток и спокойно уселся возле своего хозяина. Этот вид пернатой дичи его не волновал: пойнтера никогда не брали на утиные охоты.

Кряквы плавали вверх брюшками метрах в двадцати от Валерия. Но едва он прошел несколько шагов, как почувствовал, что ноги вязнут в жидкой грязи, скрытой под пышным ковром зелени. Мелькнула мысль вернуться и послать собаку, но верный своему правилу не баловать пса, Валерий решил сам достать уток. Он снял рюкзак, сетку с дичью, положил на них ружье и, осторожно ступая по кочкам, пошел за своими трофеями. Вначале двигаться было легко, кочки встречались одна за другой, но по мере приближения к луже они начали редеть. Приходилось делать большие прыжки, рискуя свалиться в грязь.

И за один неловкий прыжок Валерий поплатился. Он поскользнулся на мокрой траве и, потеряв равновесие, сразу же провалился в холодную жижу до пояса. Юноша даже не успел понять, как это произошло, а вода уже пропитала одежду и коснулась тела. Охотник сделал резкое движение, пытаясь выбраться, но от этого еще глубже увяз в грязи. Теперь дотянуться до ближайшей кочки уже не удавалось — до нее было слишком далеко.

Валерий растерялся. Такого оборота дела он никак не ожидал. Нерон, стоявший у сложенных вещей, жалобно заскулил. Казалось, собака поняла, что с хозяином случилось неладное. Пойнтер заметался на лужайке, побежал к Валерию, но, попав в липкую грязь, быстро вернулся.

Между тем Валерий все больше погружался в зловонную жижу. Каждая попытка выбраться из болотного плена оканчивалась неудачей. Сознавая серьезность своего положения, юноша впервые ощутил что-то похожее на страх. И было чего испугаться: один в глухом незнакомом месте, он не мог рассчитывать на чью-либо помощь.

Вечерело. Сумерки постепенно спускались на землю, окутывая лес и лужайку. В них растворялись и тонули длинные тени деревьев. Потом исчезли и сами деревья — сначала дальние, а за ними и ближние. На небе засветились первые крупные звезды. Появились комары. Десятки маленьких насекомых с противным гудением кружились над Валерием, впивались ему в лицо, шею, руки. Он попробовал отгонять комаров, но очень скоро убедился, что это бесполезно. Острая, мучительная боль постепенно перестала восприниматься и перешла в тупой зуд.

Юноша вспомнил о собаке и оглянулся. Нерона не было видно. «Убежал, — с горечью подумал он. — Бросил, оставил одного в беде. Эх ты, верный друг человека!»

— Неро-он! — крикнул Валерий и не узнал своего голоса, ставшего хриплым и резким. Ответа не последовало. Когда и куда убежала собака?

А болото продолжало медленно засасывать свою жертву. Похожая на густой кисель, жижа доходила юноше почти до плеч. Его стало знобить, от боли комариных укусов и зловонного запаха, поднимавшегося с болота, кружилась голова.

«Ничего, — успокаивал себя Валерий, — главное, не отчаиваться. Надо что-то придумать. Надо обязательно что-то придумать».

Внезапно он почувствовал под ногами твердую опору. «Дно! Значит, болото не такое уж глубокое, — обрадовался молодой охотник. — Если так, попробую продвигаться к берегу». Догадка оказалась правильной. Валерий больше не погружался. «Надо продвигаться к берегу, — повторил про себя юноша. — Только-вот в какую сторону ближе всего?»

Сгустившиеся сумерки мешали видеть. Вдобавок с болота поднялся туман, в котором потонул лес. Волны этого тумана, клубясь, растекались все дальше и дальше, закрывая лужайку. Чуть виднелись только неясные очертания верхушек ближних деревьев да белый ствол одинокой березы.

К этой березе и наметил свой путь Валерий. С трудом он стал поднимать одну ногу, всю тяжесть корпуса перенеся на другую. Насколько возможно, юноша подогнул освобожденную ногу и быстрым движением выбросил ее вперед. Потом сделал второй шаг. Отяжелевшие сапоги и намокшая одежда затрудняли движение. Эти два коротких шага дались нелегко, сил на них пришлось затратить много, а результат получился ничтожный. К тому же брызги грязи залепили все лицо. Немного передохнув, охотник снова шагнул и нащупал под ногой что-то твердое. Очевидно, это был ствол когда-то упавшего в болото дерева. Твердая опора позволила с меньшим напряжением сил сделать следующий шаг.

Юноша видел перед собой только ствол березы и упорно двигался к ней, делая шаг за шагом. Вот к первая кочка. Здесь можно опять немного передохнуть. Валерий схватился за жесткую траву, покрывавшую кочку, и попытался выбраться на нее. Осока больно резнула пальцы, а непрочная опора не выдержала его тяжести и согнулась, утопая в грязи. Но охотник уже заметил следующую кочку и пробирался к ней.

Так, делая один шаг за другим, Валерий постепенно приближался к березе. Он уже выбрался на более мелкое место, но не мог ускорить шаги, потому что силы его оставляли, а болото цепко хваталось за свою жертву, словно надеялось удержать ее в своих губительных объятиях.

В этой борьбе Валерий не заметил, как ночь стала уступать место нарождавшемуся утру. Появились первые признаки рассвета. Из серо-молочной пелены яснее выступил ствол чахлой березы, потом обрисовалась кромка дальнего леса, тускло блеснула полоска чистой воды, на которой плавали вверх брюшками убитые утки.

Странное оцепенение, похожее на сон, стало овладевать юношей. От страшной усталости он едва поднимал ноги, но все-таки упорно приближался к берегу. Теперь грязь доходила ему только до колен.

Вконец измученный Валерий сделал последнее усилие и выбрался на берег. Пошатываясь, он сделал еще несколько шагов и повалился на траву. И в это время где-то в лесу раздался далекий собачий лай. Спустя минуту на лужайку выбежал Нерон, обнюхал оставленные хозяином вещи и снова залаял.

— Нерон! — радостно прошептал Валерий.

Собака заметила его, она с визгом подбежала к своему хозяину и горячо лизнула его в лицо, покрытое грязью.

На опушке леса появилась фигура человека, за ней еще одна и еще. Люди быстро приближались. Только тогда Валерий догадался, что это — помощь и что людей привел к болоту Нерон.

Костер догорал. Груда углей покрылась пушистым налетом пепла. Тонкие струйки дыма, поднимаясь вверх, растворялись в ночной выси. Изредка среди углей вдруг появлялся яркий язычок пламени и тут же исчезал.

Возле костра, на подстилке из еловых веток, подложив под голову вещевой мешок, крепко спал охотник. Рядом лежало двуствольное ружье, а в стороне — чайник и другие вещи.

Над лужайкой бесшумно пролетела большая птица. Затем по лесу прокатился глухой, тоскливый крик филина. От этого звука чутко спавший Андрей проснулся. Было еще темно, но звезды уже начали бледнеть и постепенно исчезали. Поеживаясь от холода, Андрей подбросил в костер сухих веток и начал переобуваться. Потом он собрал свои вещи, надел рюкзак и, затушив остатки костра, пошел в сторону болота.

В лесу еще было темно, это затрудняло движение. То и дело встречались пни, нагромождения бурелома, камни, ямы, наполненные холодной водой. Андрей старательно обходил эти препятствия, но все-таки один раз упал, запнувшись о невидимую корягу, и сильно зашиб ногу.

Слабый рассвет постепенно начал проникать в глубь леса. Идти стало легче. Под сапогами захлюпала вода. Андрей догадался, что недалеко болото. И вот, когда охотник меньше всего ожидал, слева послышалась песня токующего глухаря. Андрей остановился, стараясь точнее определить направление звука. Глухарь пел неуверенно, делал большие паузы.

Несколько минут Андрей внимательно прислушивался, потом свернул влево. Звуки стали более отчетливыми. Юноша пошел осторожно, стараясь ничем не выдать себя. Токующая птица была где-то недалеко. Хотя глухарь и зовется глухарем, но слухом обладает прекрасным. Не слышит он только тогда, когда заводит свою песню, да и то во второй ее части, которая длится всего три-четыре секунды. На этом и основана весенняя охота на току. Охотник, подойдя близко к глухарю, ждет, когда он начнет петь. «Тэке-тэке-тэке», — осторожно выводит птица, и в это время она прекрасно слышит. Затем «тэканье» сменяется второй частью песни, «скирканьем» — звуком, напоминающим точение ножей друг о друга. Вот в это-то время глухарь уже ничего не слышит и становится, в полном смысле слова, глухим. Используя такой момент, охотник и должен успеть сделать два-три прыжка, а затем остановиться и ждать новой песни.

Так поступал и Андрей. Соблюдая крайнюю осторожность, он медленно продвигался вперед. Юноша не видел птицы, но ее страстное пение становилось все явственнее.

— Тэке-тэке-тэке, — неслось по лесу, и охотник стоял не шелохнувшись:

— Скирли, скирли, скирли, — и Андрей делал два-три скачка, потом замирал на месте. Порой приходилось останавливаться в самой неудобной позе, но занять более устойчивое положение нельзя — нашумишь. А зашуметь — значит, спугнуть птицу. Только когда снова раздастся пение глухаря, можно двигаться дальше.

Так, прыгая и останавливаясь, Андрей подкрался близко к дереву, на котором сидела птица. Он долго всматривался, прежде чем разглядел глухаря среди густого сплетения веток. Могучая птица гордо прохаживалась по толстой ветке высокой сосны. Рассвело настолько, что Андрей мог различить каждое перо веером развернутого хвоста, красные надбровия и массивный желтовато-серый клюв. Несколько секунд охотник любовался лесным красавцем, затем, под песню, вскинул ружье и выстрелил. Глухарь упал, сшибая мелкие ветки и хвою.

Андрей подбежал к птице, поднял ее. Не успел он сунуть свой трофей в сетку, как где-то неподалеку затоковал еще один глухарь. Юноша снял сетку, рюкзак и налегке направился в ту сторону. Внезапно птица умолкла. Охотник остановился, терпеливо ожидая начала новой песни.

Время шло, а песни не было. На лице Андрея появилось выражение недоумения и досады. Он хотел вернуться обратно, но в этот момент вновь раздались звуки глухариной песни, только значительно дальше и в другой стороне. Осторожно ступая, Андрей пошел в ином направлении. Сначала все было хорошо, но когда он стал подскакивать, нога подвернулась на круглом камне, и он упал. Близко послышалось громкое хлопанье крыльев улетающей птицы. Огорченный охотник медленно поднялся.

«Подшумел, — невесело подумал он. — Эх ты, тетеря!»

Сколько юноша ни прислушивался, глухари больше не пели.

Поняв, что охота кончилась, Андрей пошел за своими вещами. Однако найти то место, где он оставил рюкзак и сетку, оказалось не так-то просто. Второпях юноша не приметил его и теперь шел почти наугад.

Над лесом разгоралась заря. Первые солнечные лучи, пробив завесу веток, заиграли в лужах слепящими бликами — зайчиками. Андрей кружил по лесу около часа, но сетки и рюкзака нигде не было. Вдали он опять услышал глухариную песню, но эта песня уже не волновала его.

Неожиданно охотник вышел на ту самую полянку, где провел ночь. «Пойду по своим старым следам, — решил Андрей, — это будет вернее».

Следы, оставленные недавно его сапогами, были мало заметны, но наметанный глаз примечал и слегка примятую траву, и вдавленную каблуком землю, и сбитые мелкие ветки.

Так, внимательно всматриваясь, Андрей дошел до места, где услышал первую песню глухаря. Отсюда он начал свои прыжки, подкрадываясь к токующей птице. Андрей повеселел: теперь-то найдутся оставленные вещи. Ускорив шаг, он вышел на небольшую полянку. Слева послышался какой-то шум. Андрей быстро повернулся в ту сторону. Из-за кустов выкатился темный с неясными очертаниями предмет. Место здесь было покатое, крутой уклон вел прямо к болоту. По этому уклону и катился странный предмет. Удивленный охотник невольно шагнул в сторону, давая дорогу, и вдруг рассмеялся. Он узнал свою сетку с глухарем.

Птица, видимо, только раненная выстрелом и оглушенная падением с дерева, отлежалась и теперь всеми силами старалась освободиться от сетки, связывающей ее движения. Самодельная сетка Андрея была довольно объемистая. Глухарь поднялся в ней в полный рост и начал понемногу передвигаться. Попав на пригорок, пернатый пленник скатился с него, едва не угодив под ноги охотнику.

«Ну что ж, — подумал Андрей, бросаясь в погоню за глухарем, — попробую принести тебя домой живым. Это даже интереснее, и не каждому удается такое. Выживешь — передам тебя областной станции юннатов».

Погоня была недолгой. Охотник без труда настиг беглеца. В тот миг, когда он протянул руку к сетке, птица выскользнула из нее. Андрей не зря считался одним из лучших вратарей футбольных команд города. Ему часто приходилось брать исключительно трудные мячи, вызывая восхищение зрителей.

Сейчас натренированность вратаря пригодилась. Юноша сделал резкий бросок вверх, схватил глухаря за хвост и вместе с ним упал на мягкую моховую подстилку. Напуганная птица забила крыльями, несколько раз ударив охотника по лицу, но он не растерялся.

— От меня, братец, уйти трудно, — торжествующе говорил Андрей, снова запихивая глухаря в сетку.

Тщательно затянув ремень сетки, охотник положил ее на землю, а сам присел на пенек и вытер выступивший на лбу пот.

— Так-то будет лучше, — сказал юноша, рассматривая присмиревшего глухаря. — Второй раз уж не удерешь. А вообще-то ты молодец, люблю смелых.

Продолжая разговаривать с пернатым пленником, Андрей вдруг подумал, что вот эта могучая птица могла бы лежать перед ним безжизненным комком взъерошенных перьев, прицелься он тогда получше. От этой мысли стало неприятно. Юноша любил охоту как вид спорта, причем спорта смелых, требующего и силы, и выносливости, и находчивости, и многого другого, но вид убитой птицы или зверя всегда омрачал радостное ощущение, которое он испытывал от близкого соприкосновения с природой, с той удивительной красотой, которую она создает в самых различных формах. Выстрел разрушал эту красоту, и чудесное ощущение пропадало. На смену ему появлялось что-то досадное, даже горькое.

И сейчас, разглядывая пленного глухаря, его дикую, неповторимую красоту, Андрей в душе радовался, что не убил это создание природы, что счастливый случай дал ему в руки нечто гораздо большее, чем обычный охотничий трофей.

Вскоре Андрей разыскал и свой вещевой мешок, оказавшийся неподалеку. Довольный таким хорошим утром он пошел в сторону города.

Места наши не славятся обилием дичи. Поэтому многие охотники предпочитают ездить в другие районы, и только те, кто не может поехать, ходят на ближайшие озера. Оттуда чаще всего, они возвращаются с пустыми руками.

На одну утку приходится буквально десяток охотников. Мало у нас и боровой дичи. Ну, а что касается зайцев, лисиц, то их можно встретить разве только на стендах районного краеведческого музея. Зато кулики самых различных пород безраздельно владеют болотами и озерками.

Вот почему я, начинающий тогда охотник, ничего хорошего от весеннего сезона не ждал. Поехать куда-нибудь не мог — не было транспорта, а стрелять долгоносиков надоело. Я знал, что те полсотни патронов, которые сейчас заряжаю, вряд ли понадобятся. Скорее всего, они останутся до осени, с осени пролежат до зимы, а там — до следующей весны.

Справедливости ради, надо сказать, что иногда кому-нибудь из местных охотников случайно удавалось встретить табунок уток, остановившихся отдохнуть после длинного и утомительного перелета. Такой счастливец возвращался с богатыми трофеями, вызывая зависть у товарищей. Место, где удалось пострелять, он хранил в тайне, ходил туда один и, пока утки не улетали дальше, удачно охотился.

Загнав последний пыж в гильзу, я закрыл банку с порохом, взвесил на руке мешок с оставшейся дробью, мысленно прикидывая, на какое количество зарядов ее хватит. В это время открылась дверь, и вошел мой приятель — восьмиклассник Саша Козырьков. На его веснущатом лице играла загадочная улыбка.

— Привет, друже! — сказал он. — Чем занимаешься?

Я показал на патроны.

— Сезон открывается, а мы с тобой опять дома сидеть будем. — Голубые глаза Саши лукаво блеснули.

— Не будем дома сидеть. Не бу-дем, — по слогам произнес он. — Я знаю место. Гоголи прилетели.

— Да ну?! Сашка, а ты не врешь?

— Вот еще! Только никому ни слова, иначе… сам понимаешь.

— Что ты, как можно! А где это?

— На Мыльном. Хочешь, проверим?

Я, конечно, хотел и, надев болотные сапоги, пошел с Козырьковым к озеру. До него было часа два ходьбы, но за разговором этот путь мы прошли незаметно. Мыльное озеро довольно большое. Северная часть его поросла тростником. Свое название оно, вероятно, получило за свойство воды, мягкой и действительно похожей на мыльную. Мы хорошо знали здесь все ходы и выходы. Отыскали лодку и поплыли. На середине озера еще держался лед, и нам приходилось часто делать большие объезды. Козырьков свернул в один из проходов и уверенно погнал лодку среди тростников.

— Сейчас вылетят, — шепнул он, — смотри.

И в самом деле, метрах в ста впереди нас поднялась стайка гоголей, сверкнув на солнце белыми брюшками. Я восторженно посмотрел на товарища. Он снисходительно улыбнулся и повернул лодку к берегу. Возвращаясь, мы обдумывали план предстоящей охоты.

— Эй, охотнички, как ныне дела?

Мы оглянулись. Старик Аким, работавший продавцом в районном универмаге, сидел на крыльце своего дома и подновлял краской гоголиные чучела. Несколько из них, уже готовых, выстроились в ряд на доске, блестя свежей краской.

Я не любил Акима. Не нравилось его сморщенное желтое лицо с острым носом, редкой сивой бороденкой шильцем и маленькими, постоянно бегающими по сторонам глазами. Не нравилась его ласковая, вкрадчивая манера разговора и елейная улыбка. Не любили Акима и наши охотники. Поговаривали, что он втихомолку бьет серых куропаток, охота на которых у нас была запрещена уже несколько лет, ловит петлями зайцев, не прочь при случае загнать по насту дикую козу. Что Аким — браконьер, знали все, но поймать его на месте преступления никому не удавалось. Промышлял старик и рыбой: ловил ее сетями, увозил в соседний рабочий поселок и продавал там втридорога. У него всегда можно было купить дробь любого номера, порох, капсюли. Боеприпасы он продавал по самой высокой цене да еще уверял, что делает это только из уважения к хорошему человеку и терпит при этом убытки. Много и других грешков водилось за стариком, но он умел устраивать свои дела так ловко, что всегда выходил, как гусь, сухим из воды.

— Наш Аким, как налим, — говорили о нем. — Скользкий. Попробуй, ухвати его. Обязательно вывернется. Таких только под жабры надо брать.

Но взять старика «под жабры» никому не удавалось.

— Здравствуйте, дядя Аким, — сухо поздоровались мы. — Дела неважные.

— Ну, ну, — старик хитро подмигнул, — а я вот на охоту собираюсь. Место хорошее знаю.

У меня тревожно забилось сердце, а Козырьков побледнел.

— Где? — спросил я, замирая.

— Да не близко. На лошади поеду.

Я облегченно вздохнул, а Саша расстегнул пальто: ему вдруг сделалось жарко.

— Уток там тьма, — продолжал Аким, — дружно нынче подлетели.

«Дразнит старый, — подумал я, — подсмеивается».

— Пожалуй, я бы и вас взял, хорошие вы, ребята, давно к вам приглядываюсь.

— Смеетесь, дядя Аким, — сказал Саша, — а то возьмите — обузой не будем.

— Знаю, знаю. Собирайтесь. Так и быть, возьму. А вы куда ходили-то? Никак на Мыльное? Там ничего нет?

— Мало-мало есть, — улыбнулся мой друг.

— Е-е-сть? — недоверчиво протянул старик. — Вот что, ребята, сезон начинается через три дня, а лошадь у меня будет через четыре. Так вы зря патроны не тратьте, там пригодятся, а здесь только дробь зря разбросаете. Небось, в Лукиной заводи нашли?

— Нет, — ответил я, — у жженых тростников. Да вы, дядя Аким, никому не говорите.

— Не скажу. Так я буду ждать. Приходите этак часов в шесть да хлеба берите побольше.

Аким обмакнул кисточку в ведерко с белой краской, взял в левую руку гоголиное чучело и стал вертеть его, прикидывая, с какой стороны лучше начать работу. Мы весело зашагали дальше.

— Хороший старик, другой бы не взял с собой.

— Он мне всегда нравился: настоящий охотник, а что про него говорят, так я не верю, — добавил Саша. — Нынче поохотимся на славу. В первый день здесь постреляем, потом с Акимом поедем.

…Долгожданный день наступил. Я встал в три часа утра, оделся, взял ружье, рюкзак и вышел из дому. Дул не сильный теплый ветер. Где-то прокричал петух, ему отозвался второй, третий, и пошла перекличка.

Саша Козырьков ждал меня у ворот дома. Мы поздравили друг друга с открытием сезона и, полные радужных надежд, пошли к озеру. Когда показалось Мыльное, на востоке посветлело. Разыскали лодку, уложили в нее рюкзаки, чучела и оттолкнулись от берега. Ходкая долбленка быстро шла к жженым тростникам.

Сбоку неожиданно налетела пара кряковых. Селезень, как говорят охотники, висел на хвосте у утки. Я быстро вскинул ружье и выстрелил. Сложив крылья, селезень упал в воду.

— Начало удачное, — сказал Саша, доставая птицу.

С удвоенной энергией я принялся грести. До места предполагаемой охоты было уже недалеко. Внезапно над озером гулко прокатился выстрел, за ним — второй. Козырьков с беспокойством посмотрел на меня.

— С…с…стреляют… И вроде на нашем месте…

Я ничего не ответил, только еще сильнее налег на весла. Вот и жженые тростники. Пора выставлять чучела. Через несколько минут стайка деревянных гоголей и красноголовиков покачивалась на воде, а мы замаскировались в тростниках.

И снова в стороне прогремел выстрел. Над нашими головами, свистя крыльями, пролетел табунок гоголей. Птицы сделали круг над чучелами, но не спустились. Саша с тоской посмотрел на меня. Где-то совсем близко опять выстрелили. Снова промелькнули утки и скрылись. Мы просидели часа три, но птицы не было, и к нашим чучелам никто не подсаживался. Зато кто-то другой выстрелил еще несколько раз. Стало ясно, что нас опередили.

Впереди зашумел тростник, булькнула вода, и на плесо выплыла лодка, а в ней — знакомая фигура.

— Дядя Аким! — пораженный воскликнул я. — Вы… здесь!?

— Я, хлопцы, я самый. А что вы тут делаете?

— Мы… мы охотимся, — ответил Саша, — но вот как вы сюда попали?

Старик ухмыльнулся.

— Очень просто. Не пойдут, думаю, ребята, так я постреляю пока. Чего птице пропадать? За зорьку взял пяток.

Он поднял руку, показывая связку уток, и, словно не замечая наших унылых взглядов, добавил:

— А вы, ребята, вечером-то приходите, как условились.

Аким приналег на шест, и его лодка скрылась в тростниках. Мы тоже собрали чучела и повернули к берегу.

…Вечером в полном снаряжении я и Козырьков подходили к дому Акима. Он сидел на крыльце, покуривая козью ножку.

— Зря пришли, хлопцы, — улыбаясь, заговорил старик. — Лошади нет, ехать не на чем. Ногу она зашибла.

— Эх, дядя Аким, — укоризненно сказал Саша, — креста на вас нет.

— И впрямь нет, — подтвердил старик. — Зачем он нужен? Теперь кресты-то никто не носит, не то время. А вы не сердитесь, еще поохотитесь. Молодые, все у вас впереди.

Мы зло посмотрели на хитрого старика и зашагали обратно.

— Обманул старый, — с сердцем сказал Саша, — а все ты. Разболтал ему про гоголей. Он и смекнул, как опередить нас. Не зря говорят, что Аким — плохой человек.

— Это ты первый сказал, — оправдывался я, — молчи уж.

— Оба хороши! — буркнул мой приятель и повернул к своему дому.

В лесу, неподалеку от села Федоровки, появилась рысь. Сельские охотники заволновались. Еще бы! Такой зверь — редкий гость, и добыть его лестно каждому. Легко сказать добыть. А вот как? Рысь — хитрый и опасный хищник. Охота на нее требует и выносливости, и смекалки, и ловкости, и твердой руки, и верного глаза.

Вечером в избе сторожа Михея Кузьмича собрались все охотники села. Пришли трактористы братья Степан и Николай Самохваловы, счетовод колхоза «Всходы» Иван Андреевич Огурцов, ветфельдшер Василий Кононов и библиотекарь Андрейка Бездомов. Андрейке недавно исполнилось 18 лет, и никто его за настоящего охотника не считал.

Электрическая лампочка под металлическим абажуром, висевшая у самого потолка, едва виднелась, окутанная густым табачным дымом.

У стола сидел колхозный конюх Семипалатов. Это он, разыскивая молодого жеребца «Василька», наткнулся в лесу на рысьи следы.

— Дошел я до Глухой балки, — в который раз принимался рассказывать Семипалатов, — а «Василька» все нет. Вечереть стало. Ну, думаю, торопиться надо. Неровен час, ночью-то волки вперед меня жеребца сыщут.

— Да ты насчет рыси говори, — нетерпеливо перебил Степан Самохвалов. — «Василек» твой сам на конный двор пришел, знаем.

— А я о ком? — удивился Семипалатов. — Я о рыси и рассказываю, а ты не перебивай. Так вот, значит, иду я краешком балки, насвистываю, чтобы веселее было, а сам все под ноги смотрю: как бы следы «Василька» не потерять. Глянул так-то раз и себе не поверил. На снегу какие-то чудны́е следы: круглые, вроде кошачьих, только поболее. Откуда, думаю, взяться таким?..

— И думать нечего было, — снова перебил Степан. — Ясно, что рысь проходила.

— Вот и я так решил, — ничуть не обижаясь, продолжал конюх. — И такое любопытство меня разобрало, братцы, даже про «Василька» забыл. Пошел по следам. Только лужайку пересек, смотрю — лежит за кустами задранный козел, дикий, значит, а вокруг — снег в крови и следов этих уйма. Понял я, что рысь козла задрала и теперь где-нибудь неподалеку хоронится. Жутко, братцы, стало. Оглядываюсь — как будто никого, а чудится, что за деревьями кто-то похаживает. В руках у меня палка — с таким орудием немного сделаешь. Повернул я назад, и давай бог ноги…

Охотники зашумели. Посыпались вопросы. Семипалатов едва успевал отвечать на них. Все сходились на одном: любым способом рысь надо уничтожить. Недаром этот хищник объявлен «вне закона» и охота на него разрешена круглый год. Слишком большой вред он приносит охотничьему хозяйству.

— Доверьте это дело мне, — попросил Андрейка Бездомов. — Справлюсь.

— Востер больно, — сурово оборвал его дед Михей. — Это тебе не зайца тропить[1].

— Я так полагаю, — вмешался в спор счетовод Огурцов. — Поручить Степану и Николаю, пусть постараются для общества.

— Нельзя, — снова запротестовал Михей Кузьмич. — У них сейчас ремонт машин, каждый день дорог.

— Дедушка Михей, — ласково упрашивал Андрейка, — а у меня время есть, доверили бы, право…

— А почему бы, в самом деле, не послать парня? — неожиданно вступился за Бездомова молчавший до того ветфельдшер Кононов. — Ружье у него хорошее, новое. Стреляет парень подходяще. Пусть попробует.

Михей Кузьмич непонимающе посмотрел на Василия: шутит или всерьез?

— Да ведь молод еще, — нерешительно возразил он. — Опять же опыта нет…

— А что опыт, — уже смелее заговорил Андрейка, чувствуя за собой поддержку Кононова. — Тут смелость нужна, ловкость, смекалка.

— Вот и я то же говорю, — улыбнулся ветфельдшер.

— Чего? — не понял Андрейка.

— Да смекалка, говорю, нужна.

— Правильно, товарищ Кононов, — дед Михей покрутил свои седые усы. — Смекалка в каждом деле требуется.

После недолгих споров охотники согласились послать в лес Бездомова, для него это будет серьезная проверка, так сказать, экзамен на охотничью зрелость. Андрейка тут же поклялся без рысиной шкуры в село не возвращаться и побежал домой готовиться к охоте.

На рассвете Бездомов в полном снаряжении, с новенькой тульской двустволкой за плечами ушел на лыжах в лес.

В полдень в ветеринарную лечебницу завернул Михей Кузьмич. Поздоровавшись с Василием Кононовым, старик сел в уголок, свернул козью ножку и стал не спеша курить, с интересом разглядывая оборудование лечебницы.

— Все лечишь? — спросил он фельдшера.

— Лечу, папаша.

— Ну лечи, лечи.

— А вы ко мне по делу? Или… так, по пути зашли?

— Я-то так, — смутился Михей Кузьмич. — Проведать.

— Хорошо, это хорошо, — весело говорил Кононов, направляясь к умывальнику.

— А Бездомов-то ушел, — неожиданно проговорил старик и шумно вздохнул.

— Ну и что же? Он и должен был пойти. Так ведь решили.

— Понимаем. Только одного я, Василий, в толк не возьму. Ты вчера о смекалке говорил и Андрейку защищал, а какая у парнишки смекалка? Он еще и пороху не нюхал. Рысь — не кошка, как бы неладно чего с Андрейкой-то…

— Зря беспокоитесь, — Михей Кузьмич. — Ничего с ним не случится. Не маленький, пусть привыкает. Видели, как он вчера загорелся? Глазенки так и сверкали. Подумайте, что для него значит принести шкуру такого зверя. Вы правильно сказали: рысь — не кошка. Вот и пусть подумает, как взять ее. А не сумеет — тоже наука будет.

— Ну, ну, коли так, то ладно.

Докурив свою цыгарку, старик стал прощаться, но задержался у порога:

— Знаешь, Василий, беспокоюсь я. Надо бы за Андрейкой присмотреть. Негоже одному в лесу. Смекалка — смекалкой, а дело опасное. Неровен час, попадет парень в беду.

— Что вы, Михей Кузьмич. Нянька ему нужна, что ли?

Сторож ничего не ответил и вышел задумчивый. Никто не видел, как через час он встал на лыжи и ушел в лес.

Андрейка вернулся на третий день к обеду. Рядом с ним шагал Михей Кузьмич. Возле правления колхоза их окликнул Кононов.

— А где же рысь? — улыбаясь, спросил ветфельдшер.

Дед Михей только крякнул и сурово посмотрел сначала на молодого охотника, а потом на ветфельдшера.

— Кричать-то все мы умеем. Я да я, а как дошло до дела — кишка тонка. А ты, Василий, говорил, что нянька ему не нужна. Выходит, нужна.

— Ваша правда, Михей Кузьмич. Я ведь сам собирался за Андреем пойти, да узнал, что вы меня опередили.

Из путаного рассказа Андрейки можно было понять, что его постигла полная неудача. Хищник оказался не только осторожным, но и очень хитрым. Рысь ходила сзади охотника, почти по пятам, пока он окончательно не запутался в хитросплетениях ее следов. Выбившись из сил и едва не поморозившись, Андрейка решил вернуться, но сбился с пути. На выручку подоспел Михей Кузьмич.

— Что ж, бывает, — задумчиво проговорил Кононов. — Придется еще раз попробовать.

— А кто же пойдет? — сердито спросил Михей Кузьмич.

— Я. В субботу приходите, ко мне шкуру смотреть.

— Шкуру? — усмехнулся сторож. — А знаешь пословицу: не убив медведя, не дели шкуру.

— Так ведь то медведь, а то рысь, — улыбнулся Кононов.

В субботу вечером на квартире Кононова собрались сельские охотники: счетовод Огурцов, братья Степан и Николай Самохваловы, Андрейка Бездомов, Михей Кузьмич. Пришел и Семипалатов. На полу комнаты лежала свежая рысиная шкура. Охотники щупали ее, удивлялись крупным размерам зверя.

— Ловок ты, Василий, — одобрительно говорил Огурцов. — Под самое сердце угодил.

— Ловкости моей немного здесь, Иван Андреевич, — ответил ветфельдшер. — Помните, в прошлый раз Андрейка о смекалке говорил?

— И о смекалке и о смелости, — подтвердил Николай Самохвалов, — только у него, видать, ни того, ни другого не хватило.

— Ну, парня зря обижать не надо, — возразил Кононов. — Он будет хорошим охотником, а поучиться кое-чему следует. В нашем деле без этого тоже нельзя. Знаете, что мне помогло добыть зверя? Вот эта бутылочка.

— Что? — не понял Михей Кузьмич.

— Бутылочка, папаша, — пояснил ветфельдшер, — только, конечно, не пустая.

— Да что у тебя в ней? — поинтересовался Степан Самохвалов.

Кононов протянул трактористу бутылочку. Тот открыл пробку, понюхал и изумленно воскликнул:

— Валерьянка!

— Она самая, — подтвердил Василий. — Тинктура валериана. Из нее, с примесью других веществ, я приготовил пахучую приманку.

— Ну-у?

Бутылочка, на дне которой еще осталось немного коричневатой жидкости, пошла по рукам. Все нюхали, удивлялись и ничего не могли понять. Наконец, Михей Кузьмич не вытерпел и сказал:

— Да ты толком расскажи, Василий, а не загадки загадывай.

— Никакой здесь загадки нет, Михей Кузьмич, — заговорил Кононов. — Что кошки до одури любят валерьянку, это вы, наверное, все знаете? Ну вот, рысь — тоже из кошачьей породы и тоже обожает сию чудесную жидкость. Остальное просто. Я пошел в лес. День потратил на то, чтобы точно установить место нахождения зверя. А потом и давай побрызгивать из этой самой бутылочки то тут, то там. Засел в удобном месте и жду. Расчет оправдался. Рысь учуяла запах и сама пожаловала ко мне. Два выстрела — сначала из правого ствола, затем из левого, — и зверя не стало.

— Ловко! — восхищенно произнес Степан Самохвалов. — И надо же додуматься до такого!

— Ему нетрудно додуматься, — пошутил Огурцов. — Он же — ветеринарный фельдшер.

— М-да, — сказал Михей Кузьмич, почесывая затылок. — Фельдшер — это одно, а главное, брат, смекалка. Сме-кал-ка!

Сибирскую косулю у нас на Южном Урале обычно называют диким козлом, а еще чаще — просто козлом. Встретить косулю не так уж трудно, если знаешь места, где она обитает. Правда, увидеть ее удается не каждому, это животное очень пугливо и осторожно, потому и встречи с ним довольно редки и неожиданны.

А бывают случаи, когда косули, спасаясь от преследования волков, забегают в деревни и ищут защиты у человека. В тяжелые месяцы зимней бескормицы они также стараются держаться ближе к человеческому жилью, выходят к стогам сена, не вывезенным с поля вблизи леса.

Косуля — грациозное животное, светло-коричневой или желто-серой окраски, с белым пятном сзади — зеркальцем, как говорят охотники. Голову самца венчают красивые рожки. Бродят косули большей частью в лиственных или смешанных лесах небольшими стадами, а иногда парами и в одиночку.

До Октябрьской революции охота на козлов не ограничивалась сроками, животные истреблялись самым хищническим образом, и поголовье их быстро сокращалось.

— Раньше, — рассказывал мой дед, — этих самых козлов было не меньше, чем зайцев. Выйдешь в лес за деревню и обязательно встретишь следы. Пройдешь немного дальше, и откуда-нибудь выскочит рогач.

При советской власти косуля была взята под защиту закона, и долгое время охота на нее не разрешалась. Это помогло восстановить поголовье.

В Челябинской области охоту на козлов разрешили только в последние годы, да и то в немногих районах и на короткий срок.

Среди охотников, наверное, мало найдется таких, кто бы не соблазнился редкой и заманчивой охотой на косулю. Поэтому, когда в октябре 1951 года на Южном Урале дозволили отстрел козлов, стали организовываться бригады любителей зверовой охоты. К одной из таких бригад примкнул и я. Причем примкнул больше из любопытства, так как об охоте на косулю раньше знал только по рассказам.

Наша бригада в составе пяти человек дважды выезжала в леса Бродокалмакского района, но неудачно. Приезжая на место, мы приглашали пять-шесть сельских охотников и начинали искать следы косуль. Половина стрелков становилась на номера, как при любой другой охоте нагоном, а остальные шли в загонщики. Они прочесывали лес, стараясь выгнать животных на линию огня. Потом стрелки подменяли загонщиков, а загонщики занимали места стрелков. При втором заходе прочесывали другой участок леса. Несколько раз удавалось заметить козлов на далеком расстоянии, но пугливые животные уходили, минуя стрелковую линию.

Первая моя настоящая встреча с дикими козлами произошла спустя некоторое время после выездов в Бродокалмакский район.

В один из выходных дней я взял ружье, встал на лыжи и отправился в сторону озера Кременкуль. Думал пострелять зайцев. Ночью выпала отличная пороша, и на чистом снегу были хорошо видны следы всех многочисленных лесных обитателей.

Я старался найти свежие, или, по выражению охотников, горячие следы беляков, но сколько ни смотрел, такие следы нигде не встречались. Зайцы куда-то попрятались.

Солнце уже прошло зенит и стало спускаться к западу. Синеватые тени от деревьев на искрящемся снегу быстро удлинялись. Часа через три-четыре будет смеркаться. Учитывая, что до города не близко, я решил возвращаться. Лихо скатился в небольшую низинку и готовился пересечь видневшуюся сквозь ветки деревьев поляну, как вдруг увидел там трех диких козлов. Два рогача стояли вместе, а чуть поодаль бродила коза.

Я замер на месте, боясь неосторожным движением выдать себя и спугнуть животных. Припомнилась виденная давно картина на страницах журнала «Нива». На ней художник изобразил точно такой же зимний лес, залитый холодным, лунным светом, а возле усыпанного снегом кустика — двух косуль, настороженно повернувших головы в сторону леса: не таится ли там опасность? А врагов у косуль немало, и единственное спасение от них — бегство. Позы животных как раз и передавали эту готовность мгновенно сорваться и, как вихрь, умчаться подальше от страшного места.

И вот те козы, что сейчас стояли на поляне, словно сошли со страниц старого журнала. Пропорция и изящество всех линий животных были удивительны. На фоне заснеженной поляны они выглядели особенно эффектно.

Нельзя было не залюбоваться этими красивыми созданиями природы, достигшей здесь совершенства. Долго я стоял не двигаясь, бесконечно благодарный счастливой случайности, позволившей мне на воле наблюдать эту невыразимо прекрасную картину. О том, что я держу в руках заряженное ружье, вспомнил позднее. Правда, в патронах была дробь третьего номера, но в боковых гнездах патронташа на всякий случай я всегда носил два патрона с картечью. На перезарядку потребовалось бы всего лишь несколько секунд. Расстояние до косуль не превышало сорока-пятидесяти метров. Потом я не раз спрашивал себя, почему тогда не выстрелил. Никогда раньше не охотясь на козлов, я еще не успел заразиться желанием добыть редкий трофей. О том, что в Сосновском районе воспрещалась охота на этих животных, я тогда не подумал. А вот очень жалел, что не взял с собой фотоаппарата. Получился бы интересный и редкий снимок.

Сколько прошло времени — не знаю. Косули, не подозревая о присутствии человека, спокойно обкусывали ветки на деревьях. Внезапно они разом повернули головы в мою сторону. Возможно, легкий ветер донес до них подозрительный запах, предупреждавший об опасности.

Секунду-другую косули стояли не двигаясь. Потом, словно по молчаливому уговору, все они разом повернулись к лесу, легкими скачками пересекли поляну и мгновенно скрылись среди деревьев.

Последний выстрел я сделал по кряковому селезню, когда наступали сумерки. Он упал в густую траву, и пришлось потратить немало времени, чтобы найти его. Стало ясно, что охота на сегодня кончена.

Тонкая полоска угасающей зари еще слабо отражалась в чистой воде озера. Из-за дальних кустов выкатилась полная луна, протянув серебряную дорожку вдоль плеса. Было совсем тихо, только изредка откуда-то доносились неясные звуки: то ли трактор урчал в борозде, то ли пыхтела застрявшая в грязи трехтонка.

Закинув за плечо двустволку, я зашагал к лесу.

Через час я сидел возле костра, подбрасывая в огонь сухие ветки, и следил за тем, как в чайнике закипала вода. На траве лежало семь сбитых селезней.

Коротка майская ночь. Близилось то время, когда, как говорят, заря с зарей сходится. Напившись чаю и выкурив папиросу, я подбросил в костер дров и, укрывшись плащом, решил немного вздремнуть. В этот момент совсем близко послышался треск ломаемых веток и чей-то голос произнес:

— Вот занесла нелегкая…

Приподнявшись, я стал всматриваться в ту сторону, откуда доносился шум. Внезапно прямо перед костром выросла высокая фигура человека. Незнакомец достал из кармана платок и вытер им сначала вспотевшее лицо, потом шею. После этого он сказал:

— Здравствуй, охотник!

Я ответил на приветствие, пригласил незнакомца к костру.

— У меня чай остался, будете пить?

— Не откажусь, — улыбнулся гость, — признаться, с обеда не пил и не ел. Все некогда.

Подкинув в костер сухих веток, мы начали пить чай. Спать уже не хотелось, и я обрадовался случайному гостю. Теперь я хорошо рассмотрел его. Это был рослый парень лет двадцати двух — двадцати трех с курчавыми темными волосами и крупными чертами лица. Большие выразительные глаза смотрели задумчиво в одну точку. Одет он был в простые, но крепкие сапоги, брюки военного покроя и новенькую, но уже запачканную мазутом телогрейку.

Разговорились. Гость поинтересовался, кто я, откуда и как попал в эти места. В свою очередь, и я задал ему те же вопросы. Отвечал он охотно, веселый огонек заискрился в его больших глазах.

— Из совхоза имени Горького. Прошлой весной целину поднимать приехал. Раньше жил в Челябинске. Работал на трубопрокатном заводе.

— Бывал на этом заводе. Вы кем работали?

— Слесарем по ремонту оборудования. А теперь вот стал трактористом. Не думал, что придется землю пахать. Когда заявление в райком комсомола подавал, просил, чтобы куда-нибудь в МТС, в мастерские. А пришлось сесть на трактор. И, представьте, получается не хуже, чем у других. Правда, в первые дни неудобно себя чувствовал, боялся даже… Ну, а потом ничего, привык. Да у нас тут все так.

Я невольно улыбнулся простому, без прикрас, рассказу гостя. О трудном и почетном деле он говорил, как о чем-то обычном и само собой разумеющемся.

— Сев-то, наверное, уже заканчиваете?

Мой собеседник немного смутился.

— Стараемся. Время сейчас горячее. Каждый час дорог. И редко удается вот этим заняться, — он мотнул головой в сторону лежащего на земле ружья. — Люблю охоту. Я ведь только что с трактора. Другие отдыхать пошли, а я за ружье да и к озеру. Часа четыре посплю и довольно. Утреннюю зорьку на озере проведу, а потом снова на машину. Хорошо себя после этого чувствуешь: бодро, весело. Вот только побриться времени не выберу… Девчата надо мной смеются. Потому, говорят, тебе и уток легко стрелять, что зарос ты весь, как старый пень. Маскировка хорошая… Острый язык у наших девчат.

Легкий ветер донес отдаленный рокот мотора. В ночной степи метался сноп света от тракторных фар.

— Вон конь-то мой гуляет, — незнакомец показал на трактор.

Я заметил, что в продолжение всего разговора он часто посматривал в ту сторону и как бы невольно прислушивался. «Беспокоится», — подумал я. Тракторист, видимо, понял мои мысли и пояснил:

— Сменщик мой, Иван Бессонов, первую весну водит машину. Парень горячий, а опыта еще нет. Раньше где-то в конторе сидел. Я на охоту пошел, а на сердце тревожно, как бы не случилось чего там. Ведь целина. Здесь и бывалым туго приходится. Правда, Иван — парень смекалистый, я ему вполне доверяю, но ведь работать ночью — это не днем… Да и машина у нас не новая.

За разговором время бежало незаметно. Небо на востоке посерело, потом появилась бледно-голубая полоска. Постепенно расширяясь, она захватывала все большую часть небосклона. Показались розоватые прослойки. Редкие облака сплывались туда, где едва намечался солнечный восход. Бледнели и гасли звезды. Тусклый диск луны повис над дальним концом степи. С озера потянуло холодом. Туман, поднимаясь от воды, застревал в кустах.

Вдали едва виднелся трактор. Он продолжал бороздить поле, и шум работающей машины, доносимый ветром, то усиливался, то затихал.

Костер догорал. Тонкие струйки дыма поднимались над грудой углей, покрытых налетом пепла. Лениво покуривая, поеживаясь от холода, мы продолжали беседу. Но разговор как-то не клеился и, наконец, оборвался. Обоих клонило ко сну.

Я задремал. Очнулся от легкого толчка в плечо.

— Вставайте, пора на озеро. Вон, полетели…

Почти над нами невысоко протянула стайка уток.

— Да, летят… — сказал я. — Должно быть свиязь?

Гость не ответил. Он стоял спиной ко мне, напряженно куда-то всматриваясь.

— Э, черт… — вырвалось у него сквозь зубы.

— Что там?

— Смотрите, — он протянул руку, указывая в поле.

Оглянувшись, я увидел трактор. Машина стояла.

— Застопорил Ванюшка, — сказал взволнованно тракторист. — С чего бы это?

— Может быть, неисправность какая?

В это время послышался резкий, отрывистый рокот мотора. Над трактором взвились голубые кольца дыма. Вскоре машина загудела более ровно, рванулась с места и медленно поползла на бугор. Мой знакомый успокоился. Он вытянул за шнурок расшитый кисет, свернул цыгарку, закурил.

— Пошли, — сказал он. — Вот опять полетели. Тьма нынче птицы. Вы куда, вправо или влево?

Не успел я ответить, как трактор, за которым мы оба продолжали следить, вдруг снова умолк. Я посмотрел на своего гостя. Его лицо, помимо волнения, выражало досаду. Он сердито бросил недокуренную цыгарку, вдавил ее каблуком в землю и пробурчал:

— Вот тебе и поохотился. Эх, Ваня, Ваня!

Я опять улыбнулся. Парень этот мне определенно нравился. Чувства и мысли его были вполне понятны, тем не менее, я сказал:

— Ну, встала машина и только. Сам виноват, пусть сам и выпутывается. Вам-то что?

Незнакомец удивленно взглянул на меня.

— Как то есть что? Трактор стоит, время идет, а мне и дела нет? Так что ли? Да трактор-то чей? За рулем кто? Ванюшка! А он разве еще тракторист? Ведь мой трактор, наша бригада, а вы…

Он сдвинул на затылок фуражку и закончил уже другим тоном:

— Ну, прощайте. К Ванюшке пойду.

Резким движением он поправил ружейный ремень и, широко ступая, зашагал к машине.

Как раз в это время из-за кустов вылетела стайка кряковых уток и низко потянула к озеру. Парень мгновенно преобразился. Быстро перебежав открытое место, он спрятался за кустами и стал ждать приближения уток. Они летели прямо на него. Гость привычно вскинул к плечу ружье, повел стволами за стаей, но тут же, словно что-то вспомнив, опустил его. Наши взгляды встретились. Махнув рукой, парень поднялся и зашагал к трактору.

Вечером того же дня я зашел в контору совхоза имени Горького.

На крылечке, пахнувшем свежим деревом, сидели рабочие. Они курили и вели неторопливый разговор. Я уже поднялся по ступенькам и хотел открыть дверь, как до меня долетели обрывки фразы:

— …Ты, вот что, Любимцев, на охоту-то ходи, а за Бессоновым присматривать не забывай. Не то ссориться будем…

Я остановился. В стороне, на березовом обрубке, сидели двое. Одного из них я сразу узнал. Это был мой ночной гость.

— Вот не ожидал встретить вас здесь, — заговорил я, подходя к ним. — Так вы и есть Василий Любимцев?

— Я самый.

— А мне о вас директор совхоза вчера рассказывал. Рекомендовал написать о вашей работе в газету.

— Не надо писать. Хвалить меня, по совести говоря, не за что. Вот и дядя Егор, бригадир наш, то же скажет, — он кивнул на своего соседа. — Только что разнос учинил… И правильно, за дело. Я, признаться, из-за этой самой охоты другие дела запустил.

Сидевший рядом сухощавый мужчина хлопнул Любимцева по широкой спине и, подмигнув мне, сказал:

— Скромничает. Написать о нем в газету можно: лучший тракторист совхоза, всем пример. А охотой увлекается — так что же здесь плохого? Только все надо в меру. Ну, да раз понял свою ошибку, значит, исправит. Правда, Василий?

Я вспомнил стаю улетавших кряковых, не состоявшуюся утром охоту и подумал: «Исправит».

Тихое апрельское утро. Только что поднялось солнце, окрасив половину неба в нежно-розовые тона. Белые пушистые облака длинной вереницей тянутся к югу. Воздух недвижим, все вокруг как-то особенно спокойно и торжественно. Вот раздалась звонкая трель дрозда, ему отозвался веселым щебетаньем зяблик, задорно тенькнула большая синица. Все пернатое население на разные лады славило рождение дня.

Прекрасен лес в минуты раннего весеннего утра. Пышнокронные вековые сосны спорят высотой с темно-зелеными елями, красавицы-березы вольно раскинули свои ветви, а земля под ними кое-где уже покрылась первыми ростками молодой травы.

Налетевший порыв ветра чуть шевельнул верхушки самых высоких деревьев, и потревоженные сосны что-то шепнули друг другу. На лесной вырубке забормотали краснобровые тетерева, и, словно в ответ им, из глубины леса разлилась гордая и сильная песня токующего глухаря.

Где-то прозвучал одиночный выстрел. Оборвалась глухариная песня. На секунду смолкли все остальные пернатые певцы, а потом зазвенели, защебетали снова, еще сильнее, еще радостнее.

…Тонкая полоска сизоватого дыма от ружейного выстрела медленно тянулась вверх, цепляясь за ветки деревьев. Леонид Павлович Бурцев поднял убитого глухаря, полюбовался на брачный наряд птицы и, аккуратно расправив перья, положил ее в сетку.

Неподалеку опять заиграл глухарь. Леонид Павлович посмотрел на часы. Стрелки показывали шесть. В девять часов нужно быть на работе, а до города километров двадцать. Хорошо, если попадется попутная машина, ну, а не будет машины — ждут неприятности. Охотник огорченно вздохнул и, перекинув ружье на плечо, торопливо зашагал по тропинке.

Бурцеву посчастливилось. Грузовая машина, на которой везли из соседнего колхоза молоко на базар, доставила его почти к самому дому. Через полтора часа он, как всегда, чисто выбритый, приветливый, сидел за своим массивным письменным столом и просматривал поступившие документы.

Комната, где занимался Бурцев, была почти вся заставлена столами и шкафами. Деловой день начинался с привычного треска двух пишущих машинок, шелеста бумаг и телефонных звонков. Высокая, худощавая женщина громко щелкала костяшками счетов. За стеклянной перегородкой, как потревоженный улей, гудели клиенты.

Леонид Павлович отложил в сторону папку с документами, достал папиросы и закурил. Столы, шкафы, худощавая бухгалтерша, посетители за перегородкой — все отодвинулось и поплыло. Забыв об окружающем, Бурцев вспоминал глухариную охоту. Как хорошо сейчас там, в лесу, где воздух чист и свеж, где звенят немолкнущие песни птиц… Как хорошо после удачного выстрела посидеть на пеньке или поваленном бурей дереве, закурить папиросу, в воспоминаниях еще раз пережить все до мелочей или просто слушать чудесный шепот леса…

Голос сослуживца вернул Леонида Павловича к действительности. Он пробормотал какое-то извинение и снова открыл папку с документами.

«Это решено, — думал он, делая пометки на бумагах, — сегодня же пойду к директору и попрошу неделю в счет очередного отпуска».

— Что вы написали! — сердито проговорил сослуживец. — Они просят двадцать килограммов краски, а вы выписываете две тонны гвоздей.

— Виноват, Виталий Владимирович, замечтался, — Бурцев извиняюще улыбнулся, перечеркнул надпись и сделал новую. — На охоте сегодня был, спал мало.

— За утками ездили?

— Нет. Глухарей на току скрадывал. Одного мошника удалось взять. Приходите вечером с Марьей Ивановной, угощу.

— Спасибо, только мы сегодня идем в оперу.

«Чудак, — подумал Бурцев, — кроме театра и кино, он нигде не бывает. Послушал бы хоть раз, как поет глухарь, забыл бы о своих любимцах-тенорах. А впрочем, кому что».

В этот день Леониду Павловичу работалось легко, он чувствовал необыкновенный прилив сил, энергии и не заметил, как подошло время обеденного перерыва. Аппетитно пообедав, Бурцев развернул свежую газету и быстро просмотрел заголовки статей. На чтении сосредоточиться не мог и продолжал обдумывать свое решение. А подумать было о чем. Еще зимой он, уступая настоятельным просьбам жены, согласился взять отпуск в июле и поехать к ее дальним родственникам на Кавказ. Путь предстоял немалый: заехать в Москву, в Сталинград и Краснодар, где тоже проживали родственники. Был рассчитан каждый день, и дней этих едва хватало на задуманную поездку. Если же из очередного отпуска вычесть неделю — все нарушится.

«Конечно, — рассуждал Леонид Павлович, — весна — время не совсем удобное для отпуска, зато какая сейчас охота! Тетерева, глухари, тяга вальдшнепов… А что делается на озерах! В конце концов, в Москву и Сталинград можно не заезжать. Десять лет не виделись, ничего не случится, если увидимся через одиннадцать». Думая так, Бурцев отлично знал, что и будущей весной его опять потянет в лес, но малодушно себя обманывал.

К концу обеденного перерыва окончательное решение было принято, Леонид Павлович прямо из столовой направился в приемную директора.

Вечером он возвращался домой в приподнятом настроении: недельный отпуск ему разрешили.

Солнце исчезало за далекой линией леса. Дул теплый ветер с юга. Знакомые звуки коснулись ушей Бурцева. Он остановился, поднял к небу голову. На небольшой высоте тянула стая гусей. Леонид Павлович, поддавшись радостному порыву, снял шляпу и помахал ею птицам.

— Летят родимые, — внезапно раздалось рядом. Бурцев повернулся и, смутившись, надел шляпу. Перед ним стоял невысокого роста старичок с белыми волосами, вылезавшими из-под темно-синей велюровой шляпы. Лицо его показалось Леониду Павловичу знакомым, но он не мог вспомнить, где встречался с ним.

— Летят, говорю, — дружелюбно повторил старичок. — Не могу без радости смотреть на этих птиц.

— А… вы… охотник?

— Был. Теперь нет. Годы не те. Мне восьмой десяток идет. А в вашем возрасте я на месте не сидел. Собирайтесь, батенька, на охоту. Будьте здоровы.

Незнакомец приложил пальцы к своей шляпе и спокойной походкой, прямой и строгой, пошел дальше.

«Да ведь это… — и в памяти всплыла фамилия известного в области писателя, книги которого он, Бурцев, читал всегда с наслаждением, которого уважал за глубокое знание жизни, за большую любовь к людям. — Встретил такого человека и не мог поговорить как следует. А он сразу отгадал во мне охотника».

Леонид Павлович не заметил, как подошел к своему дому. Стараясь не волноваться, объяснил жене, что выпросил неделю в счет отпуска и завтра идет на охоту. Спокойно перенес маленькую бурю, не обидевшись даже на такие слова, как «болотный черт» и «лесной бродяга».

За час до рассвета Бурцев подходил к глухому лесному болоту, посреди которого был сосновый остров с токовищем глухарей. Вокруг темной стеной выступал лес. От него уже веяло особенной свежестью и терпким запахом смолы. Лес встретил охотника настороженной тишиной. Ни один звук не нарушал сонного покоя природы. Сухо треснула под ногою ветка, и звук этот показался Леониду Павловичу необычайно громким. Над его головой бесшумно пролетела сова, шарахнулась в сторону и растаяла в предрассветной мгле.

Медленно начинался рассвет. Один за другим просыпались лесные жители. Неуверенно, словно пробуя свои голоса, они издавали первые звуки и тут же умолкали. Но постепенно эти звуки нарастали, крепли. Лес будто очнулся, стряхнул с себя дремоту, и скоро все его уголки наполнились птичьими песнями.

Бурцев стоял на острове под большой сосной и слушал эти песни. Неожиданно совсем близко раздались странные звуки, грубоватые и резкие. Это была тоже песня — песня любви, которую пела древняя лесная птица глухарь. Определив направление, охотник осторожно направился в ту сторону. С каждым шагом звуки доносились отчетливее. Леонид Павлович начал делать короткие перебежки. Смолкла песня — и он замирал на месте, затаив дыхание, боясь сделать резкое движение.

На высокой сухой сосне охотник разглядел вольного певца. Крупный глухарь, распустив веером хвост, опустив крылья, медленно прохаживался по длинной ветке, повернув голову к востоку, навстречу рождающейся заре. Птица трепетала, вся охваченная сильным чувством, разливая страстные призывные потоки любовной песни.

Человек невольно залюбовался могучим красавцем, его призывом к вечной жизни. На фоне полыхающей зари глухарь отливал блеском вороненой стали, от него словно струился чудесный свет. Каждое перышко на птице трепетало и искрилось. Рука охотника стала поднимать ружье, но вдруг остановилась, приклад мягко опустился на мох.

— Кыш ты! — громко сказал Леонид Павлович.

Испуганный глухарь оборвал песню, с треском сорвался с ветки. Бурцев засмеялся и достал папиросы.

А лес, окончательно пробудившись от сна, жил полной жизнью. Ее дыхание чувствовалось повсюду. Каждое живое существо вносило в этот поток жизни свою долю: пели птицы, среди сухих прошлогодних листьев ползали первые жуки, копошились блестящие черные муравьи, из набухших березовых почек готовы были брызнуть первой зеленью нежные крохотные листочки, все новые и новые ростки тянулись к солнцу.

Бывают такие дни, вы ходите с утра до вечера по лесам или болотам, десятки километров исколесите и ничего не убьете. А то еще хуже — даже не увидите дичи.

Домой возвращаетесь, увы, уже не в том радужном настроении, в каком отправлялись на охоту. Знаете, что дома вас ждут не розы и лавры, а полные презрения взгляды, ехидные вопросы и злые шутки, а в заключение одно короткое слово:

— Охотничек!

И тот, кто это слово произнесет, постарается вложить в него всю свою неприязнь к несчастливцу, забытому богиней Дианой. Только охотник поймет в такие минуты охотника, только охотник пожалеет и попробует утешить неудачливого товарища.

Мне могут возразить, скажут, что не все охотятся ради того, чтобы добыть какой-то трофей, что есть-де категория охотников, премного довольных и тем, что им довелось глотнуть чистого кислорода, видеть, как скрылось за лесом солнце, и выстрелить по вороне с единственной целью — послушать многоголосое эхо. Не верю я этому. Нет и не может быть охотника, который отказался бы принести домой зайца, пару уток и несколько жирных осенних дупелей. А если и встречаются такие, то к ним вполне применима обидная, но справедливая русская пословица: в семье не без урода…

Я сам охочусь, как говорят, не ради продовольствия, а ради удовольствия, но день, когда приходится возвращаться домой «попом», для меня — горький день. И что там ни говорите, а каждому лестно свалить красавца-глухаря, удивить знакомых огненно-рыжей «кумушкой» или приторочить к ягдташу несколько уток.

И если вы удачно постреляли краснобровых косачей на току, взяли из-под гончей одного-другого уже перелинявшего беляка, если ваша Нора или Корсар отлично работали по бекасам, вы будете считать себя счастливым человеком.

Но, к сожалению, выдаются и такие дни, когда все эти косачи, вальдшнепы, зайцы или утки остаются где-то там, в лесах и болотах, да еще, пожалуй, в ваших мечтах, и только как реальный факт существуют порядком нарезавший плечи рюкзак, ружье, ставшее вдруг неимоверно тяжелым, да два (а то и больше) десятка километров еще не пройденного пути. Во рту пересохло, пудовые сапоги хочется сбросить и пойти босиком. Как о высшем благе, мечтаешь о папиросе и ругаешь себя за то, что час назад выкурил последнюю. Но самое обидное — в сетке нет ни перышка, а висит она на самом видном месте, и вы знаете, что каждый встречный и поперечный будет на эту сетку непременно заглядываться.

— Нет уж, — говорите вы себе в таких случаях, — это в последний раз. Видно, не выйдет из меня настоящего охотника. Хватит! Время только напрасно расходуешь. Продать надо ружье, тогда и соблазна не будет. Вот Петр Иванович на днях заходил, долго любовался ружьем, видать, понравилось. Может купит?

С такими невеселыми мыслями вы упорно отмериваете километр за километром. А ноги ноют, и, наверное, на них уже образовалось несколько мозолей, потому что между большим и соседним пальцами нестерпимо жжет, а пятку при каждом шаге колет, как иголкой. Эх, закурить бы с горького охотничьего горя…

Вы останавливаетесь, шарите по всем карманам, внимательно исследуя каждый шов, каждую складочку, и, как величайшую драгоценность, собираете крупицы табаку на клочок газетной бумаги. Завертываете тощую козью ножку, с наслаждением делаете несколько жадных затяжек. Дым отдает горелым хлебом, жженым волосом и еще чем-то, но это все-таки курево. Вы блаженно улыбаетесь, и вдруг улыбка застывает на лице, превращаясь в жалкую гримасу. Вспоминаете, что именно сегодня обещали жене вернуться пораньше и сходить с нею в театр (билеты куплены еще на прошлой неделе), что через час будет третий звонок, после которого вход в зрительный зал обычно воспрещен. Делаете несколько героических торопливых шагов, но острая боль в пятках кривит ваше лицо и умеряет пыл. «Будь, что будет», — решаете вы и снова бредете со скоростью черепахи, спотыкаетесь о пни и коряги, пересчитываете все камни на дороге.

Наконец, подходите к своему дому, стараетесь принять бравый и независимый вид, бодро нажимаете кнопку звонка. Вам подозрительно долго не открывают. Потом дверь широко распахивается, и на пороге появляется молчаливая жена. По вашему лицу она безошибочно определяет финал охоты, но вы стараетесь не замечать ее хмурого лица. Легко касаясь пола носками, проходите вперед и неестественно веселым тоном говорите:

— Вот и я. Славно сегодня побродил. Хорошо в лесу. Отдохнул и даже как будто… помолодел. Чайку бы сейчас горячего.

Жена улыбается, но вам почему-то от этой улыбки не по себе. На столе, на самом видном месте, лежат билеты в театр, а часы уже показывают одиннадцать вечера. Жена ни о чем не расспрашивает, ни в чем не упрекает, но это еще хуже. Она подает вам чай и садится за прерванное вышивание. Обжигаясь, вы пьете чай, пробуете поделиться впечатлениями дня, но все ваши попытки установить дипломатические отношения с супругой ни к чему не приводят. Горько вздохнув, вы наливаете третий стакан чаю и незаметно засыпаете за столом. Из сладкого дремотного состояния вас выводит голос жены:

— Натаскай мне воды, я завтра стирать буду.

— А?.. Что?.. Воды? Может быть, утром, устал я что-то.

— Устал? — на лице жены наивное недоумение. — Но ты же сегодня целый день отдыхал и даже… помолодел.

— Так ведь то духовно, — слабо возражаете вы, — а физически я устал. Километров сорок накрутил. Интересно сегодня получилось…

— У тебя всегда интересно получается, — прерывает жена. — А где же дичь?

— Да понимаешь ли, дорогая…

— Все понимаю. Ложись уж спать. Охотничек!

Вы подавлены, уничтожены, вы тяжело вздыхаете, смотрите на билеты в театр и думаете: «Надо бросить охоту. Одни неприятности. Может, Петр Иванович купит ружье?»

…Проходит неделя. Все горести позабыты, мозоли на ногах исчезли, с супругой достигнуто примирение, и мысль о продаже ружья кажется чудовищно нелепой.

Вы снова думаете об охоте, ждете ближайшей субботы, как манны небесной. Погода стоит отличная, словно по заказу: теплые и тихие дни, какие не часто бывают в октябре на Южном Урале. И опять неудержимо тянет туда — в лес, на озеро, на просторы полей. Может, на этот раз будет удача, а может, снова вернетесь усталым, с пустой сеткой и полным патронташем. Но ведь не зря говорят, что охота пуще неволи. Никто вас не принуждает «накручивать» тридцать-сорок километров, в кровь растирать ноги, мокнуть под холодным осенним дождем, зябнуть на ветру, терпеть жажду и муки голода, а порой подвергаться серьезной опасности.

На все эти испытания вы идете добровольно, больше того — с великим желанием. И кто знает, не будь охота столь тяжелым занятием, возможно, она потеряла бы все свое обаяние, весь интерес и превратилась бы в обычное ремесло.

Охота для вас начинается не там, в лесу или на болоте, а задолго до этого, дома, за тем самым столом, где вы сидите и, мурлыча какой-то веселый мотивчик, набиваете патроны. Вся семья в эти часы притихает, старается не мешать вам. Жена, исполненная суеверного страха, боится взять со стола свои ножницы, потому что рядом лежат патроны, которые «взрываются». Впрочем, по мнению вашей супруги, свойством «взрываться» обладают все вещи на столе: пустые гильзы, коробки с пыжами, мешочки с дробью. Она не удивится, если от неосторожного прикосновения вдруг взорвется шомпол или ружейный чехол. Не имеете права «взрываться» только вы, когда возвращаетесь после неудачной охоты и выслушиваете обидные слова.

Ваш пятилетний сынишка неотступно вертится у стола, за которым вы «священнодействуете». Он осаждает вас бесчисленными «а зачем», «а почему», хватает капсюли, банки с порохом, всячески старается помочь папе и не обращает никакого внимания на жесткое «нельзя». Но можно ли на него сердиться — он тоже будущий охотник, ему все интересно, все надо знать.

Пока вы заготавливаете продукты, укладываете вещи в рюкзак, еще и еще раз проверяете все снаряжение, вы тоже охотитесь. Это, так сказать, прелюдия той охоты, финалом которой будут удачные или неудачные выстрелы по птице или зверю.

Приходит долгожданная суббота. У вас все готово. Начальство по работе (когда оно в хорошем расположении духа) великодушно разрешило уйти пораньше, сказав на прощанье:

— На охоту, значит, собираетесь? Я тоже, знаете, в молодости любил побаловаться ружьецом. Зайцев, там, на току пострелять или этих… косачей на тяге. Один раз даже на кабанов ходил. И убил бы кабанчика, да товарищи помешали. Домашний, говорят, был… Пять пудов вытянул, подлец!..

Спохватившись, что сказано лишнее, начальство спешит закончить свои охотничьи воспоминания:

— Ну идите, охотьтесь, я не возражаю. На уточку можно рассчитывать? Ни пуха вам, ни пера.

Мысленно говорите «пошел к черту» (так принято отвечать на пожелание — ни пуха ни пера), а вслух благодарите и обещаете в понедельник принести самую лучшую утку.

Дома торопливо обедаете, переодеваетесь и, наскоро поцеловав жену и сына, спешите на улицу. До места охоты, где-нибудь на берегу озера, добрых двадцать никем не мерянных километров. Но вы полны сил и бодрости. Предвкушая радостное ощущение приволья, дикую красоту лесных дебрей, вы шагаете легко.

Километры один за другим остаются позади. Не надо думать, что этот путь придется потом проделать в обратном направлении под дождем и холодным ветром, что в сетку, возможно, опять ничего не попадет. Будьте всегда оптимистом, уверяйте себя, что охота будет удачна — и успех обеспечен.

К озеру вы подходите как раз в то время, когда солнце, дружески подмигнув на прощанье, ныряет за дальние камыши, разлив по небу чудные краски вечерней зари. Скорее становитесь на место и ждите начала перелета. Полчаса томительного ожидания, и вот пролетает первая стайка уток. Как музыка, гремят в вечерней тишине выстрелы, падает в воду тяжелая кряква, и это — награда за все лишения, что вам пришлось испытать, и за те, что предстоят в будущем.

Быстро сгущаются сумерки, и вот уже невозможно стрелять. Вы собираете сбитых уток, случайно проваливаетесь до пояса в ледяную воду и с трудом выбираетесь на берег. Простудиться ни в коем случае нельзя. Иначе — прощай охота. Жена, выступив в роли домашнего врача, требует не рисковать здоровьем, ружье продать Петру Ивановичу.

Памятуя об этом, вы раздеваетесь, выжимаете промокшие вещи, а потом бегаете вдоль берега и так, что вам позавидовали бы многие рекордсмены.

Но вот разложен жаркий костер, весело бурлит на огне чайник, и добрый глоток из фляги приводит вас в отличное настроение. Рядом лежат пять (пять!) добытых за вечернюю зарю уток. Значит, можно оделить всех знакомых. А впереди еще целым день охоты — день новых радостей и огорчений. И пусть никакие превратности судьбы не страшат вас, потому что вы. — рядовой солдат великой армии охотников, людей, для которых охота пуще неволи.

Тонко и жалобно скрипнула калитка, пропуская коренастую фигуру Никиты. Пиратка с радостным лаем бросился навстречу хозяину, но тот даже не взглянул на ласкавшуюся собаку. Быстро поднявшись по ступенькам крыльца, он с силой хлопнул дверью и скрылся в доме.

Отец вернулся чем-то расстроенный. Это сразу поняла вся семья, собравшаяся к обеду. Но спросить, что случилось, никто не решался. Пусть отец немного успокоится и тогда расскажет сам. Не любит он, когда его расспрашивают. В сердцах может накричать. Лучше уж не попадаться под горячую руку.

Никита был старшим конюхом в колхозе «Луч». Работа беспокойная, хлопот хоть отбавляй, отвечать приходится и за себя и за других. В хозяйстве — около пятидесяти лошадей, управляться с ними нелегко, недоглядел — и беда.

Пока отец снимал полушубок и долго умывался, фыркая и расплескивая воду, все молчали. Ульяна, жена Никиты, возилась у печи, гремя ухватом. Старшая дочь Варя расставляла на столе тарелки.

— Обедать будем? — спросила Ульяна, подавая мужу чистое хрустящее полотенце. Никита кивнул головой и молча опустился на стул. Трое маленьких сыновей — Павлик, Митя и Ваня — тоже придвинули свои стулья к столу и тихо уселись. Сегодня они вели себя смирно, что случалось довольно редко. Дети с любопытством и опаской поглядывали на отца, под столом толкали друг друга ногами, молчаливо спрашивая: ты не знаешь, почему тятька сердитый?

Ели молча. Никита торопливо глотал горячие наваристые щи, и его рыжие усы при каждом глотке смешно двигались, что никак не подходило к мрачному выражению лица. Кончив есть, глава семьи отодвинул тарелку и полез в карман за кисетом. Завернув толстую цыгарку, Никита сделал несколько затяжек и, глядя на жену, сказал:

— «Тимура» волки зарезали.

Ульяна и Варя испуганно ахнули, а Павлик и Митя растерянно смотрели то на отца, то друг на друга. Самый маленький — Ваня бросил ложку и заревел: он отлично знал серого в яблоках красавца «Тимура».

— Да как же это? — спросила побледневшая Ульяна. — Вот несчастье. Что же теперь будет…

— Хорошего мало, — невесело усмехнулся Никита. — Жаль «Тимура». Больше всех его любил.

Ульяна подсела к мужу, положила руку ему на плечо и, участливо заглядывая в глаза, тихо заговорила:

— Ты, Никитушка, в правление сходил бы. Знают, поди, уж там, а все-таки поговорить с народом надо, может, что и посоветуют. И куда это наши охотники смотрят? Только и бьют зайцев да уток. Нет, чтобы на волков вместе всем выйти. Сегодня — лошадь, завтра-корова, этак и житья от них, окаянных, не станет. Как с «Тимуром»-то получилось?

Никита опять нахмурился.

— Мишутка Прохоров, недоглядел… Да что с него возьмешь? Ушел, говорит, «Тимур» из конюшни, а когда — не заметил. Лошадь спокойная была, далеко уйти не могла. В овраге, за лесом, нашли. Половину волки сожрать успели… — Никита зло прищурил глаза. — Выдрал бы я этого Мишутку. Безалаберный какой-то. Лучшего племенного жеребца стравил серым разбойникам.

— И то правда, самый беспутный. Только и знает, что в клубе торчать да с девчатами лясы точить. Какое дело ни поручат — завсегда что-нибудь натворит. А что председатель говорит?

— В город Александр Палыч уехал. Не знает еще. Из охотников сейчас тоже никого в деревне нет. Одному на волков идти как-то несподручно, а, видать, придется. Не ждать же, пока Кузнецов, Семеркин, Петро да Лука Лукич вернутся.

Никита замолчал, зажег потухшую цыгарку, сел у окна и, пуская дым, задумчиво смотрел во двор.

Пиратка бегал за теленком, часто и озорно взлаивая. Теленок неуклюже поворачивался к собаке, наставляя на нее лобастую голову с крохотными рожками. Громыхнув подойником, прошла в сарай Варя доить корову. Павлик и Митя, пошептавшись о чем-то, схватили шапки и незаметно выскользнули из комнаты. Ульяна мыла посуду. Все было так обычно, словно никакой беды и не стряслось. А там, в овраге, лежит растерзанный «Тимур», и отвечать за него придется не Мишутке Прохорову, с которого, правда, тоже взыщут, а ему, старшему конюху. Но главное даже не в ответе. Ведь какую лошадь загубили звери — племенного жеребца, гордость колхоза!

Никита скрипнул зубами и, бросив окурок, вышел во двор.

Была весна. Последний снег растаял несколько дней назад. Влажная земля пахла как-то по-особенному.

Никита пересек двор, открыл дверь полутемного сарая и нащупал в углу бережно завернутое в брезентовую тряпку ружье. Здесь оно хранилось со дня последней охоты. Дома он долго и старательно чистил двустволку. Маленький Ваня, забыв, что отец не в духе, вертелся возле. Его привлекала эта странная железная штука.

— Что, Ванюшка? — Никита погладил светлые кудряшки сына. — Самопалом заинтересовался? Волков стрелять пойду. Всыплю им за нашего «Тимура», понял?

Малыш подошел ближе.

— Папка, а они страшные, волки-то?

— Не то, чтобы страшные, а уж больно вредные.

— Ты не ходи, папка, они и тебя съедят.

— За меня, сынок, не бойся. Я на своем веку немало этого зверья перевел.

Вычистив ружье, Никита стал заряжать патроны. Ванюшка старался помогать отцу, подавая блестящие латунные гильзы, упругие войлочные пыжи.

— Учись, сынок, учись, — одобрительно заметил отец. — Вырастешь — тоже охотником будешь.

— Буду! — глаза мальчика блеснули. — Уж я им задам. И за «Тимура» и за козу, что прошлой зимой у Еремеевны пропала.

Зарядив десяток патронов, старший конюх надел полушубок, шапку и, взяв ружье, сказал:

— Ну, мать, я пошел. К утру вернусь.

Ульяна завернула в платок несколько пирожков.

— Поешь на досуге.

Женщина прижалась к широкой груди мужа.

— Взял бы кого-нибудь с собой. Не дело одному ночью по лесу ходить.

— Еще чего! Не впервой. — Никита нахмурился и, легонько отстранив жену, шагнул через порог.

Пройдя деревню, старший конюх повернул в сторону дальнего леса. До оврага, где лежал «Тимур», было около пяти километров. Никита хотел прийти засветло, чтобы успеть осмотреться и выбрать подходящее место. Расчет охотника был прост. Волки вернутся к остаткам «Тимура», тут он их и встретит.

Занятый своими мыслями, Никита шел, не разбирая дороги. Черная маслянистая земля налипала на сапоги, затрудняя движение. От быстрой ходьбы стало жарко. Охотник остановился, счистил с обуви комья, грязи, снял шапку и вытер вспотевший лоб.

До леса уже недалеко, а там, в овраге, лежит «Тимур»… Вспомнилось, как утром он бродил по лесу в поисках жеребца. Привлекли внимание вороны, кружившиеся над оврагом. Никита знал, что эти мрачные птицы зря не собираются, и пошел в ту сторону. Еще издали он увидел труп «Тимура». Понял, что несколько часов назад здесь разыгралась страшная драма. Старший конюх не стал спускаться в овраг и повернул обратно. Волки могли быть неподалеку. Малейшая неосторожность спугнула бы чутких зверей, и тогда ищи их по всему лесу.

Охотник посмотрел на небо, по которому ползли серые узкие ленты облаков. На западе слабо розовела полоска зари. Скоро наступит ночь, а вместе с нею придут волки. Никита заторопился. Миновав поле, он углубился в лес и подошел к оврагу с другой стороны. Выбрав удобное место, старший конюх осторожно спустился на дно. Широкий овраг с пологими стенками порос молодыми березками и ельником. Это облегчало задачу охотника. Среди деревьев можно было лучше укрыться, не вызвав подозрения зверей.

«Тимур» лежал, как и утром, на левом боку, согнув передние ноги. Сильно взрыхленная земля говорила о том, что между лошадью и серыми хищниками была отчаянная борьба. По следам не трудно было восстановить всю картину битвы. Внимательно осмотревшись, Никита определил место вероятного появления волков и стал устраивать засаду.

Поблизости росло несколько пышных молодых елей. Охотник залез в самую гущу их, замаскировался ветками, обломал лишние, чтобы иметь хороший обзор и стрелять в нескольких направлениях. Настелил на землю еловых лап и расположился довольно удобно.

Сумерки в лесу сгущались быстро. От зари скоро осталась только узкая светлая полоска, слабо просвечивающая между деревьев. В разных концах темно-синего неба вспыхивали звезды.

Во мраке на дне оврага мутным, расплывчатым пятном вырисовывался «Тимур». Вскоре над лесом поднялась луна, залив овраг желтоватым светом. Теперь стали хорошо видны лошадь и все подступы к ней. Откуда бы ни появились волки, Никита все равно их заметит.

Ни один звук не нарушал тишины заснувшего леса. Все выше поднималась луна. Временами ее закрывало набежавшее облако, но как только оно уплывало дальше, лес опять наполнялся призрачным лунным светом. Томительно медленно тянулось время, и охотника начала одолевать дремота. Но вот где-то далеко послышался протяжный, заунывный вой одинокого волка. Ему сразу же отозвался другой и так близко, что старший конюх вздрогнул от неожиданности. Волки замолчали так же внезапно, как и начали свой жуткий концерт.

Крепко сжав ружье, Никита не сводил глаз с трупа лошади. Скоро волки спустятся в овраг, чтобы начать пиршество. Ему даже показалось, что на противоположной стороне оврага чуть качнулась маленькая елочка, а левей неясно мелькнула какая-то тень, но, всмотревшись, он убедился, что возле елочки никого нет.

Время шло, а хищники не появлялись. Старший конюх встревожился: может быть, ветер донес до них запах человека или волки обнаружили его следы? Если так, то сиди хоть до самого утра, звери все равно не придут. И вот, когда Никита стал опасаться, что из его затеи ничего не получится, рядом с маленькой елочкой неожиданно возникла фигура зверя. Волк был хорошо виден. Он стоял в настороженной позе, высоко подняв крутую массивную голову с острыми ушами. Вдруг хищник исчез. Исчез бесшумно, словно растаял во мраке.

Никите стало жарко, мелко задрожали руки, а на лбу снова выступила испарина. Неужели волк больше не покажется? Но опасение оказалось напрасным. Через минуту зверь появился так же внезапно, как и в первый раз, только не у елки, а гораздо ближе. Он повернул голову в сторону охотника, прислушиваясь к чему-то, видимо, беспокоившему его. «Если выстрелю, напугаю остальных, — думал старший конюх. — Да и далеко еще, можно промахнуться». И Никита ждал, когда зверь подойдет ближе.

А волк все стоял, не двигаясь, и смотрел на те елки, где затаился охотник. Потом волк сделал несколько, шагов к трупу «Тимура» и опять замер. Отчетливо была видна худая, и в лунном свете казавшаяся непомерно длинной фигура хищника. Вот он присел на задние лапы задрал вверх острую морду и глухо завыл. Не из трусливого десятка был Никита, а от тоскливого, жуткого звука на одной низкой ноте ему стало не по себе. Мелькнула мысль оборвать метким выстрелом этот невыносимый вой, но, поступив так, он испортил бы все дело. И Никита снова сдержался.

На зов первого волка из-за той же елки вышел еще один зверь, а в стороне мелькнул силуэт третьего. Несколько секунд хищники прислушивались, а потом направились к лошади.

Никита бесшумно поднял ружье, начал, целиться. Разглядеть мушку было невозможно, и он старался как можно точнее подвести стволы, чтобы послать верный выстрел. Волки уже подошли к лошади, но притронуться к ней еще не решались.

…Гулко, с перекатами прокатился по оврагу выстрел. Серые тени молниеносно метнулись в стороны. Но как ни быстро разбегались волки, охотник успел выстрелить из второго ствола. Тут же перезарядив ружье, он вылез из своего укрытия и побежал к лошади. В двух шагах от «Тимура» в агонии бился зверь. Из его широко открытой пасти вылетали свистящие звуки и хлестала кровь, судорожно вытянув лапы, он скреб ими землю.

Удостоверившись, что с этим покончено, Никита пошел к группе березок, куда он стрелял по мелькнувшей фигуре второго волка, но ничего не обнаружил. «Эх, — с горечью подумал старший конюх, — были бы Петро и Лука Лукич — не ушли бы звери».

…Утром Никита с двумя колхозниками на лошади, запряженной в телегу, выехал к месту ночной охоты. Внимательно осмотрев склоны оврага, старший конюх заметил на земле пятна крови. Идя по следу, он дошел до болота и в кустах наткнулся на старого волка. Несмотря на сильное ранение, зверь был еще жив. Заметив человека, он попытался подняться и уползти. Шерсть на загривке у него вздыбилась, в глазах сверкнул злобный огонек.

Никита поднял ружье и выстрелил в хищника. Квадратная голова волка мотнулась и упала на вытянутые передние лапы.

Вечером, накануне открытия осенней охоты, я заряжал патроны. Как всегда в таких случаях, стол был завален коробками с пыжами, банками с порохом, мешочками с дробью и разными принадлежностями. Работа подвигалась быстро. Глухо постукивала дробь на чашке весов, поскрипывала рукоятка закрутки, и готовые патроны один за другим выстраивались в шеренгу на столе. Я вспоминал прошлые охоты, удачные выстрелы и разные курьезные случаи. И вот, среди этого вороха воспоминаний, всплыло одно, неприятное…

Год назад, тоже накануне открытия сезона, я в полной готовности ждал прихода товарища-охотника. Он почему-то запаздывал. Вдруг дверь широко распахнулась, и в комнату вошел полный мужчина средних лет.

— Алексей Иванович! Здравствуй, дорогой! — сказал вошедший, грузно опускаясь на стул.

— Павел Петрович! Каким ветром?

— В командировку. Уф! — гость достал большой клетчатый платок, вытер пот, выступивший на лице. — Ну и намотался… Весь город обегал, едва нашел. И чего это ты, Алексей Иванович, на самую окраину забрался?

— Да так уж пришлось. Давно здесь живу, привык.

Павел Петрович, директор какого-то московского «снабсбыта», приходился мне дальним родственником. Мы очень мало знали друг друга. Как-то, приехав в Москву по делам, я случайно встретился с ним. С тех пор прошло три года. Неожиданное появление родственника, свалившегося, как говорится, словно снег на голову, немного удивило меня.

Через полчаса мы сидели за столом, на котором пыхтел самовар, стоял графинчик с вином, окруженный тарелками с незатейливой закуской.

Павел Петрович болтал без умолку, задавал десятки вопросов, не дожидаясь ответа, говорил сам, снова спрашивал и снова говорил. Поток его слов прерывался лишь для того, чтобы выпить стопку вина и закусить. В разгар нашей беседы прибежал сынишка приятеля-охотника и подал мне записку.

— Что это, Алексей Иванович? — спросил гость.

— Да пустяки, — ответил я, — товарищ, с которым собирались на охоту, сообщает, что пойти не может.

— Гм! Так ты, Алексей Иванович, на охоту собрался?

— Хотел было, но…

— А ведь я тоже охотник, — перебил Павел Петрович. — И если из-за меня ты хочешь отказаться пострелять рябчиков или дупелей, то не откладывай сию затею. Я пойду с тобой вместо этого друга.

— Помилуйте, Павел Петрович! Вы устали, вам надо отдохнуть с дороги.

— Э, ничего! Я человек железный. Скажи-ка лучше, на кого будет охота?

— На уток.

— А, на уток! Черт побери, люблю на уток.

Язык Павла Петровича начал заплетаться, голова клонилась к столу.

— Это на т…ток…ку… что ли?

— С подсадной.

— Да… да… С подсадной на току…у…

Я попробовал пояснить гостю, что на уток на току не охотятся и что Павел Петрович, вероятно, путает уток с тетеревами, но он не слушал меня.

— А почему бы нам зайчишек не пос… стрелять?.. Паф… и кувырк. Хи-хи-хи… Паф и…

— Что вы, весной?

— Д-да… да… Жирные они, шельмы косые… Или к-курро…паток или… или…

Я вздохнул и ничего не ответил.

Павел Петрович еле ворочал языком.

В комнату вбежала моя собака — сеттер Люкс. Гость попробовал его приласкать, но Люкс, не питавший симпатии к людям, от которых несет водкой, показал клыки.

— К-ка-кая сславная собачка, — бормотал Павел. Петрович. — Тузик, цю-цю, поди сюда, стервец…

«Тузик» зарычал и лязгнул зубами. Я поспешил проводить гостя в другую комнату, где он, повалившись на кровать, сразу захрапел.

Вопреки ожиданиям, Павел Петрович поднялся в три часа утра и, бесцеремонно разбудив меня, напомнил об охоте. Я подумал, что он шутит, но серьезное выражение лица родственника убедило в обратном. Он был в прекрасном настроении и не хотел слушать никаких возражений. Пришлось уступить.

Через десять минут мы шагали по грязной дороге,; направляясь к вокзалу. Я тащил рюкзак, набитый всякой всячиной, ружье и плетеную корзинку с подсадными утками. Павел Петрович маршировал налегке. Он нес второе ружье и небольшой саквояж, с которым приехал.

Нам повезло: рабочий поезд отходил через пятнадцать минут. В пятом часу утра мы были на месте. Небольшое озеро обступили кусты черемухи, ракитника и вербы. На берегу стояли два скрада, сделанные неделю назад. Лучшее место я уступил гостю, дал ему наиболее голосистую подсадную. Так как Павел Петрович не имел болотных сапог, то я посадил ему утку на воду и обещал доставать убитых.

Было светло, но туман, стелившийся над озером, мешал далеко видеть. Скоро поднялось солнце, и легкий свежий ветер разогнал хлопья тумана.

Утка Павла Петровича первая подала голос и кричала почти без перерывов. Моя слабо поддакивала ей. Где-то недалеко отзывался селезень.

— Алексей Иванович, — донеслось до меня, — уточки-то кричат! Похоже, что охота будет…

Подлетевший в это время селезень испуганно шарахнулся в сторону. Плюнув с досады, я ничего не ответил. Наши подсадные закричали еще азартнее. Со стороны гостя грянул дублетный выстрел, и вслед за ним послышалась ругань Павла Петровича:

— А черт!.. Ушел, сукин сын…

Красавец-селезень, сверкая на солнце брачным оперением, подлетел к моей утке.

— Бей, чего ты? — вдруг услышал я и от неожиданности дернул рукой в момент выстрела и, конечно, «промазал». Свистя крыльями, селезень исчез за кустами.

— Павел Петрович, — взмолился я, — помолчите ради бога. Этак мы ничего не убьем.

— Эх, Иваныч! Птицу-то какую упустил! — еще громче заговорил гость. — Да я бы…

Он выстрелил.

— Есть! Убил! Алексей Иваныч, скорей сюда, селезнище здоровый. Шевелится, уйдет еще! Скорее! Да где ты?

Пришлось выйти из скрада и достать первый трофей. Ликованию Павла Петровича не было конца. Он то и дело кричал из своего скрада:

— А ловко я его? А? Как вдарил — он камнем в воду.

Я нервно теребил ремень двустволки, проклиная и тот случай, который свел меня с Павлом Петровичем и сегодняшнюю охоту. Где-то часто раздавались выстрелы.

«Вот счастливцы!» — подумал я с завистью. Сбоку неожиданно вывернулся кряковой селезень. Накрыв его стволами, я нажал спуск. После выстрела селезень шлепнулся в спокойную воду озера.

— Никак и ты с почином? — спросил мой родственник не совсем твердым голосом. — Поздравляю.

«Где это он успел выпить? — удивился я и вспомнил про саквояж. — Что я с ним буду делать, с пьяным?»

А солнце поднималось все выше. То и дело пролетали утки, но к нашим скрадам они сворачивали редко. Подсадная Павла Петровича, видимо, утомилась и замолчала. Моя слабо подавала голос. Вдруг я услышал какой-то неопределенный звук. Он, без сомнения, доносился из скрада родственника.

— Павел Петрович, что вы делаете?

— Я? Да… да вот, эта негодница замолчала, так я сам м-маню.

Я невесело усмехнулся, поняв, что первый день охоты окончательно испорчен. Вскоре гостю надоело подражать утиному крику. На минуту стало тихо. Но вот из скрада вылетела бутылка с ярлыком «Столичная» и упала возле подсадной. Вспугнутая утка снова призывно закричала. Сразу же налетели два селезня и с разных сторон подсели к утке. Один за другим прогремели выстрелы. Что-то взлетело, что-то осталось на воде. Всмотревшись, я увидел свою любимую подсадную. Она плавала вверх лапками.

— В-вот черт! Случайно… совсем случайно, — услышал я сиплый голос гостя. — Их норовил, а ее задело…

Я не ответил. Да и что можно сказать пьяному человеку, к тому же гостю? Моя подсадная кричала плохо. Делать больше было нечего. Охота кончилась.

Заметно шатаясь, подошел Павел Петрович. В руках он держал раскрытое ружье.

— Посмотри, Иваныч, что-то не-не закрывается…

Затвор у ружья был сломан! Я даже не взглянул на злополучного гостя и молча направился к станции. Павел Петрович шел сзади, прицепив к ремню селезня и вполголоса напевая какую-то песню.

Тот же рабочий поезд доставил нас обратно, а через два дня Павел Петрович уехал.

…Вспомнив все это, я невольно взглянул на часы. Московский поезд пришел час тому назад. А что, если Павел Петрович приехал на нем и сейчас подходит к нашему дому?.. И словно в ответ на мои мысли, дверь широко распахнулась, а на пороге возникла мужская фигура. Я вздрогнул, но тут же успокоился: это был мой старый приятель-охотник.

— Что это на тебе лица нет? — спросил он, здороваясь и садясь рядом. — Уж не заболел ли?

— Здоров. Чувствую себя отлично. Значит, утром едем?

— А то как же. Знаешь, у меня дроби не хватило. Вот и заглянул к тебе так поздно. Одолжи немного.

Я любил навещать Нилыча и всякий раз, отправляясь к нему, заранее радовался встрече.

В то время Егору Нилычу было, вероятно, около семидесяти лет. Я говорю: вероятно, потому что точную дату рождения старика никто не знал, а сам он давно потерял счет прожитым годам. Несмотря на столь преклонный возраст, Нилыч выглядел хорошо: ходил прямо и бодро, был очень подвижен и никогда не сидел без дела. Белые, похожие на серебро, волосы обрамляли загорелое лицо с крупным орлиным носом и незаметно переходили в пышную сивую бороду, которую он аккуратно расчесывал и подстригал. Под широкими, сросшимися на переносице бровями прятались удивительно синие и какие-то по-детски доверчивые, добрые глаза.

Носил Нилыч почти всегда широкополую соломенную шляпу, сатиновую, обычно синюю или черную, косоворотку, перехваченную по талии тонким ремешком с затейливыми узорами, и серые «порты», заправленные в сапоги.

Родом старик был откуда-то из-под Кыштыма, из рабочей семьи. Круглый сирота и бедняк, все имущество которого заключалось в плохоньком ружье и котомке, он один из первых вступил в только что организованный колхоз. В первые годы Нилыч плотничал, работал в кузнице, а потом перешел на более спокойное занятие: сторожил колхозные огороды. Ни семьи, ни родных у него не было, и век свой он доживал бобылем.

Егор Нилыч считался хорошим охотником, но давно уже бросил это занятие. Однако ружье свое — старенькую шомполку — аккуратно чистил, смазывал и всегда держал в шалаше наготове.

Я познакомился с Нилычем случайно, когда однажды, во время сильной грозы, нашел у него приют. С тех пор я часто навещал старика. Встречал он меня приветливо, угощал чудесными дынями и рассказывал бесчисленные охотничьи истории, порой смешные, а порой полные глубокого трагизма. Он любил природу и всякое лесное зверье, хорошо знал повадки животных, и потому рассказы его были не только интересные, но и поучительные.

Каждый раз, отправляясь к старику, я обязательно брал что-нибудь в подарок. Нилыч сердился за это, но в конце концов принимал мой скромный дар. Намереваясь сегодня навестить Нилыча, я захватил с собой бутылку малиновой наливки. Дело в том, что, по предположению (правда, неточному), у него был день рождения, и мне хотелось сделать старику приятное. Взял я также и кое-что из снеди и, уложив все свертки, вышел на улицу.

Только что прошел короткий, но сильный дождь. Воздух отличался той особенной свежестью, которая бывает после грозы. Дышалось удивительно легко.

По небу медленно расплывались курчавые облака, раскрашенные заходящим солнцем в самые причудливые тона и оттенки. Пестрые бабочки, несмотря на поздний час, еще резвились над придорожными цветами, в луговой траве мелодично посвистывали перепела, а над полем, словно подвешенная на невидимой нитке, трепыхалась пустельга.

Выйдя на проселочную дорогу, я повернул в сторону колхозных огородов. Слева тянулись бесконечные посевы пшеницы. Легкий ветер волновал хлебное море, пригибая к земле почти созревшие тугие колосья. Изредка мелькали синие искорки васильков или красные шарики клевера. Случалось, что из-под самых ног с шумом поднимался выводок серых куропаток и веером рассыпался вдали.

Через час показался шалаш Нилыча, а возле него стоял и сам хозяин. Одной рукой он опирался на толстую суковатую палку, а другую приставил козырьком к глазам, защищаясь от лучей заходящего солнца, Старик смотрел куда-то в сторону и не заметил меня.

Узкая тропинка тянулась к шалашу. Приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на крупные пузатые огурцы или не запнуться о толстые тыквенные плети, пересекавшие тропинку.

Раздался громкий собачий лай, и навстречу мне из шалаша выкатился мохнатый черный клубок. Это была собака Нилыча — Волчок. На ее лай старик, все еще смотревший в сторону, повернулся и приветливо замахал рукой. Волчок, признав меня, виновато виляя хвостом, спрятался за шалашом.

Мы поздоровались.

— Давненько, давненько не были, — заговорил Нилыч. — Забыли, поди, старика.

— Что вы, Егор Нилыч. Работы много было.

— Ну, ну. А я вот смотрю, не крадет ли кто дыни. Бывает такое… Да глаза слабы стали — не разберу.

— Верно, трудно вам, Егор Нилыч, сторожить огороды?

— Глаза подводят, а так — ничего. Стар становлюсь. Но ведь надо же работать, не привык я даром хлеб есть. От меня еще есть польза людям.

Я спрятал улыбку и ничего не сказал. Эта тема часто поднималась в наших беседах. Сколько я ни доказывал старику, что он свое давно отработал и заслужил отдых, Нилыч не соглашался. Во что бы то ни стало он хотел приносить пользу людям, пока был в состоянии что-то делать, и без этого не мыслил жизни.

Мы сели у входа в шалаш. Нилыч вытащил свою любимую, насквозь прокуренную трубку, набил ее крепким самосадом и раскурил. Я достал папиросы. Старик папирос не признавал. «Баловство одно, — говорил он. — Если уж курить, так настоящий табак».

Тонкий дым заструился над нами, медленно уплывая в сторону.

— Редко кто у меня бывает.

— Скучаете?

— Случается, часом. Иной раз пионеры приходят, новости рассказывают, а то бригадир заглянет. О делах справится, совета спросит, потом газетку почитает.

Я развернул свои пакеты, на которые старик давно уже поглядывал с интересом.

— Это мы сейчас разопьем, — показал я на вино. — Ведь сегодня вы именинник. Поздравить полагается.

— Большое спасибо на добром слове. Только зря вы наливочку-то купили. Зачем деньги переводите? Видно, легко они вам достаются. Да что же я сижу, — вдруг спохватился он, — у меня и кружки ведь есть, я сейчас.

Нилыч скрылся в шалаше и скоро вынес две алюминиевые кружки, большую дыню, несколько огурцов и помидоров. Все это он хозяйственно разложил на широких листьях лопуха, нарезал хлеб, и мы принялись закусывать. Малиновая наливка сделала свое дело, и разговор оживился.

— Хорошо жить стало, — проговорил Нилыч, осторожно беря кусочек сыру. — Вот, к примеру, я. Старик, а мне большое уважение. На колхозных собраниях за стол, на почетное место усаживают. В президиум, значит. Правление заботится: как я живу да все ли у меня есть. Колхоз помог нынче избу поправить, телкой премировали. Даже в Москву, на сельскохозяйственную выставку, посылали. Да где уж в этакую даль тащиться… А раньше-то что было. Вы грамотный, книги читаете, знаете, как жилось. Всякий, кто посильнее да побогаче, норовил прижать да обидеть.

Старик замолчал. Я понял, что сейчас могу услышать одну из интересных историй из его жизни и спросил:

— А бывало такое?

— Как не бывать. Да вот, к примеру, думаете, от старости я седой?

Вопрос меня удивил.

— А разве не так?

— То-то и оно. Двадцати годов еще не было, а я уж волосом побелел. История такая вышла.

Нилыч несколько раз глубоко затянулся из трубки и продолжал тихим, певучим голосом:

— В то время я по лесам бродил. Скопил немного деньжонок, купил ружьишко незавидное. Сутками лазил по такой глуши, где до меня, пожалуй, ни один лешак не бывал. Случалось, приходил в деревню «попом»[2], зато в другой раз весь увешаюсь дичью. Фарта нет[3], так и медведя аль сохатого свалю. Когда отец помер, я совсем в лес ушел. А лесником у нас тогда Степан Дорофеич был. Лютый мужик, пес его съешь. Чистый зверь в образе человеческом. Баре понаедут, так он перед ними мелким бесом рассыпается. Пятки лизал бы. Ну, а нам, мужичью, спуску не давал. И что обидно, охотничать запрещал. Все это, говорит, господское, и вам, рвани несчастной, в лесу делать нечего.

Нилыч умолк. Воспоминания всколыхнули старые обиды. Я разлил в кружки вино и предложил выпить. Старик не заставил себя просить, осушил кружку и даже крякнул.

— Хороша наливочка-то у вас, — заметил он, — такая приятная…

Он разрезал дыню на длинные ломти и принялся угощать меня.

— Ну, а дальше что? — напомнил я.

— Всему свой черед. А хорошо-то как сегодня!

Вечер и в самом деле выдался теплый, спокойный. Солнце только что опустилось за дальний лес, и на западе багровела широкая полоса заката. Ветер утих, и ничто не нарушало тишины.

— Так вот, — продолжал свой рассказ Нилыч, — отправился этак-то я в лес поляшей[4] пострелять, да и наткнулся на эту образину — Степана Дорофеевича, значит. Мужик он был здоровый, одним видом пугал до смерти. Подходит ко мне спокойненько и говорит: «А, друг Егорушка, пожаловал». Я ружьишко свое за спиной прячу. Он видит, конечно. «Чего это ты, говорит, по лесу гуляешь? Не за малиной ли пришел?». От страху-то я разума лишился. «За малиной», — отвечаю. «А зачем ты, собачье рыло, самопал таскаешь?» Да и цап мою шомполку. «Не знаешь, что лес господский, и никто в нем охотничать не может без особого на то разрешения? Не знаешь, крапивное семя?». И так страшно сверкнул глазищами, что я совсем перетрухнул.

Нилыч выразительно посмотрел на бутылку с остатками наливки.

— Не рано ли будет? — спросил я, не решаясь наливать.

— В самый раз, а то в горле что-то першит.

Егор Нилыч выпил, пожевал дыню и, разглаживая бороду, снова заговорил.

— Долго надо мной потешался Степан Дорофеич, а потом сказал: «Вот что, Егорушка, самопал твой я у себя оставлю. А ты мне завтра к вечеру глухаря живого доставишь. Барин требовал. Добудешь — верну ружьишко. Пустой придешь — не спрашивай». И ушел. Долго я, как пень, стоял и все соображал. Как же это глухаря живьем поймать, если и ружьем-то трудно добыть? А делать нечего. Жаль мне свою шомполку. Была отменная, хотя и старенькая. К тому же охотой только и жил…

Знал я такое место, где глухари водились. Пошел. Чем, думаю, черт не шутит. Поставлю силки, авось попадет. Иду, так-то, задумался и вдруг — бух! Полетел в какую-то яму. Чуть шею не свернул. Опамятовался; смотрю: яма глубокая, стенки ровные, земля, что камень. Видать на волков копали или на коз. Сверху она хворостом была забросана, я и не заметил.

Попробовал выбраться — не выходит. А тут вечереть стало. Вот я, как зверь, и сижу в яме. Тесно: два шага в одну сторону, два — в другую. Ногти все сорвал, а толку нет. Кричал, пока не охрип. Живой души тут и днем-то не бывает, не то, что ночью. А пропадать неохота. Бился в яме, пока вконец не обессилел. Измучился и уснул. Прямо в грязи да в водице, что собралась в яме-то.

Нилыч замолчал. Ясные глаза его затуманились. Молчал и я, хотя мне очень хотелось узнать конец этой истории. Долго мы так просидели. Но вот старик вздохнул и заговорил:

— Утром опять стал карабкаться, землю зубами грыз. Кричал часто. Так и прошел этот день. А тут еще в животе заурчало: сутки не ел, пить охота. Вторая ночь пришла. Подбирался кто-то к яме, глазищи сверкали, только я уж плохо соображал. Медведь, должно быть, наведывался. Три дня просидел. И подняться уж не мог и кричать перестал. Прикончил бы себя — все едино пропадать — да под рукой ничего не было. На шестой день бабы-ягодницы на яму набрели. Слышу, вроде голоса. Собрал силенки и давай звать. Помогите, мол, человек тут. Испугались они, не подходят. Спасибо, выискалась одна посмелее. Глянула на меня, и, видать, в потемках-то ей не красавцем показался. Однако поняла, что не леший в яме.

Вытащили они меня. Лесину приволокли, в яму спустили. По ней и выбрался. Месяц потом провалялся, пока в себя пришел. А как глянул в зеркальце — и не узнал. Парень-то я видный был, а тут старик на меня смотрит. С той поры и побелел…

Рассказ Нилыча произвел на меня сильное впечатление, и я проникся к старику еще большим уважением.

— А лесничий что, не встречался больше?

— Степан Дорофеич-то? Как не встречаться…

Голос Нилыча стал глухим. Он замолчал и долго смотрел в одну точку. Я не решался прервать думы старика, терпеливо ждал, когда он сам заговорит. Долго мы так просидели. Наконец, он повернул ко мне лицо, и странно — я не узнал его. Не было ни доброй улыбки, ни ясного ласкового взора. Что-то жестокое, холодное и, вместе с тем, жалкое было в лице-этого человека.

Старик расстегнул ворот рубашки, словно ему душно стало, глубоко вздохнул и продолжал:

— Как только я на ноги поднялся да увидел, что со мной сталось, места себе не находил. Верите — почти спать не мог, все обдумывал, как бы Дорофеича повидать. Пришел к нему вечером, когда в избе он один был. Увидел меня лесничий, не узнал: «Ты кто?» — спрашивает. «Посмотри лучше, может и припомнишь». Он попятился, руками замахал, в лице переменился. Хоть и зверь, а перетрусил. Вижу — признал. Спокойненько так говорю ему: «Ружьишко мое у тебя. За ним пришел». «Изволь, братец, получи. Мне чужого добра не надо». Снимает со стены шомполку и мне протягивает, а у самого руки трясутся. Тьфу, ты, думаю, пакость какая, и на человека-то не походишь. Руки марать о твою грязную душу противно. Говорю ему: «В тот раз ружье у меня заряжено было, так ты уж, Степан Дорофеич, опять заряди». «Да я тебе, Егор Нилыч, припасу дам, а зарядишь потом». «Нет, — отвечаю, — ты заряди». Видит, со мной спорить не стоит. Зарядил. «А теперь, — говорю, — помолись-ка богу, Степан Дорофеич. Может, простит он тебя, подлеца». Тут упал лесничий на колени, ноги мои лобызать начал. И до того противно стало. Уйти хотел. Однако подумал: много через него горя люди приняли и еще много примут. Пусть уж я за всех в ответе буду… Прикончил я его… Потом бежать пришлось. С собаками искали. Да я в такую крепь забился, что и сам едва выбрался. После той ночи одичал я маленько, людей сторонился. В родное село уж после революции пришел.

Нилыч достал кисет, набил трубку и, чиркнув спичкой, задымил.

— Вот и звездочки загораются, — снова и уже другим голосом заговорил старик.

И в самом деле, стемнело, и звезды одна за другой вспыхивали на чистом небе.

Стоял серый октябрьский день, какие нередко выдаются у нас на Урале поздней осенью. С утра моросил мелкий холодный дождь. Он то усиливался, то ослабевал. На дорогах и тротуарах расползлись лужи грязной воды, в которых плясали дождевые капли, возникали и тут же лопались пузыри, а проходящие машины поднимали каскады брызг.

Я шел торопливой походкой человека, мечтающего поскорее попасть в свою квартиру, в тепло и уют. Случайно обратил внимание на группу ребятишек. Один из них подталкивал щенка к небольшой луже, а тот жалобно скулил и никак не хотел лезть в холодную воду. Я подошел к ребятам.

— Вы что делаете?

— Щенка плавать учим, — бойко ответил веснушчатый мальчик лет десяти.

— Да как же он будет плавать, если и ходить-то еще толком не умеет? Где вы его взяли?

— Нашли на улице. Он, дядя, бездомный.

— Нехорошо вы делаете. Вот накормить щенка, наверное, никто из вас не догадался?

Ребята присмирели.

«Если оставить им щенка, пожалуй, замучают», — подумал я и решил взять малыша с собой.

Придя домой, я занялся щенком. Обмыл его в теплой воде, а потом завернул в чистую тряпку. Щенок при этом тихо скулил и лизал мне руки шершавым язычком. Пока найденыш обсыхал, я устроил ему на кухне постель, возле нее поставил блюдечко с молоком, покрошив туда хлеба. Щенок с аппетитом вылакал все молоко, залез на свою постель, свернулся в клубочек и крепко заснул.

Шли дни. Бездомный (эта кличка так и осталась за ним) подрос, окреп, сделался гладким и, как мне казалось, даже красивым. Как-то, присматриваясь к нему, я с удивлением заметил, что щенок — не простая дворняжка, а самый настоящий сеттер.

К весне Бездомный окончательно превратился в красивую собаку, с длинной шелковистой шерстью, кротким и умным взглядом. Даже не верилось, что это тот грязный щенок, которого я подобрал на улице в ненастный октябрьский день.

Летом я взял отпуск и вместе с Бездомным уехал в деревню. Дни, оставшиеся до начала охоты, я целиком посвятил воспитанию и обучению, или, как говорят охотники, натаске Бездомного. Он оказался сообразительным и послушным.

Мы выходили ранним утром в поле. Я отстегивал поводок, и Бездомный, виляя хвостом, смотрел на меня преданными глазами, ожидая приказаний.

Я поднимал руку, и он послушно ложился. Затем я уходил метров на пятьдесят — он лежал в той же позе и смотрел на меня. Я шел дальше — он лежал. Вижу, волнуется, а встать и побежать без команды не решается. Так я иду и иду и за травой уже не вижу собаку, но знаю, что она лежит, а в ее взгляде — нарастающая тревога. Потом я прячусь за кустом, подаю свистком сигнал, и через минуту Бездомный находит меня. Он радостно повизгивает и кружится по траве.

Я посылаю его вперед, коротко говоря:

— Ищи.

Бездомный плавными зигзагами — челноком — бежит по полю. Вот он почуял волнующий запах птицы и медленно идет к группе невысоких кустиков. Приближается шагов на пять и замирает в стойке. «Здесь они, хозяин, — как бы говорит его взгляд, — здесь, в кустах затаились». А я подхожу нарочито медленно, испытывая выдержку собаки.

— Вперед! — говорю я тихо.

Бездомный нерешительно шагает раз, другой и опять останавливается.

— Вперед!

Еще один маленький шаг собаки — выводок серых куропаток взлетает над кустом и рассыпается веером. Я стреляю холостым зарядом. Бездомный, как зачарованный, смотрит вслед птицам. Ему хочется помчаться за ними, но он оглядывается на меня и видит, что я не похвалю его за такой поступок.

Мы идем дальше, повторяя уроки сложной школы натаски охотничьей собаки. Когда солнце начинает припекать, мы подыскиваем укромный уголок в тени березок и закусываем, а потом, оба довольные, возвращаемся домой.

День открытия охоты я встретил с хорошо натасканной собакой. Бездомный работал отлично, и редкий бекас или тетерев уходил от нас. Впрочем, если это случалось, мы не огорчались. Собака смотрела на меня понимающими глазами. «Ничего, хозяин, пусть он улетел, я сейчас отыщу другого», — говорил этот взгляд. И Бездомный, действительно, скоро находил новое убежище, где затаилась дичь. К такому месту он приближался осторожно, горящими глазами уставившись в одну точку, потом замирал в стойке.

Полюбовавшись собакой, я посылал ее вперед, а сам держал наготове ружье. Взлетал дупель или бекас и после выстрела падал в траву. Бездомный быстро находил птицу, приносил и вежливо подавал мне.

Охотился с Бездомным я три сезона. Солнечным июньским днем я услышал тревожную весть: фашистские самолеты бомбили советские города, расстреливали из пулеметов мирных жителей.

Через три дня я должен был уехать на фронт. Бездомный словно чувствовал приближение разлуки. Собака вдруг сделалась скучной, ходила за мной по пятам и при каждом удобном случае старалась лизнуть руку. Если я садился, Бездомный клал свою голову мне на колено и немигающим взглядом смотрел в глаза. Я вздыхал и говорил:

— Так-то, братец. Отохотились. Вот прогоним врагов, тогда снова станем бродить по лесам и болотам.

В день отъезда я погулял немного с Бездомным по улице, потом покормил его любимой чайной колбасой, дал большой кусок сахару и, пока он ел, вышел в сопровождении родных из дому. Перехитрить собаку мне не удалось. На перроне, среди огромной массы людей, Бездомный разыскал меня. Как он сумел убежать из дому — для меня так и осталось тайной. Собака с визгом кинулась к вагону. Кто-то из родных схватил ее за ошейник, оттащил в сторону. Жалобный визг Бездомного заглушил свисток паровоза и перестук вагонных колес. Долго еще перед моими глазами стояла эта картина, и часто вспоминалась умная, кроткая морда собаки.

Я вернулся через пять лет, когда над рейхстагом уже развевалось победное советское знамя, а Япония капитулировала. Бездомного я не застал: новый хозяин уехал с ним в другой город.

Морозная ночь. Ярко поблескивают звезды. Тонкий серп месяца скатился к западу и повис над верхушками деревьев дальнего леса. По дороге движутся сани. Лошадь бежит неторопливой рысцой, фыркает, от нее идет пар. В санях сидит возница и двое охотников. Одеты они тепло: в шубы, валенки, меховые шапки и рукавицы, а поверх всего — медвежьи дохи. Здесь же, в санях уложены тетеревиные чучела, ружья, рюкзаки с провизией.

Охотники покуривают и тихо разговаривают.

— А знаете, Иван Кузьмич, — говорит Перепелкин, счетовод колхоза «Светлый путь», — вот так же однажды я ехал на охоту. Мороз был чертовский, градусов на пятьдесят…

— Ну-у? — изумляется Иван Кузьмич Зубов, работник областного управления сельского хозяйства, и плотнее кутается в доху. — На пятьдесят?

— Ей-ей, — уверяет Николай Тимофеевич, — крепкий морозец стоял. Приехали мы в лес, чучела расставили и началось… Эх, и охота была удачная! Тогда я наколотил полсотни чернышей.

— Ну? — снова удивился Иван Кузьмич. — Неужели полсотни?

— Да, да, с полсотни, а может, и больше, я не считал. И верите — одни петухи. Самок я вообще не бью». Полсотни великолепных, жирных косачей. Вот это была охота!

Зубов пробует выразить не то удивление, не то сомнение, но счетовод не дает ему вымолвить слова и продолжает:

— Сегодня, Иван Кузьмич, я уступаю вам лучшее место и честь первого выстрела. И не, отказывайтесь, нет, нет, и не благодарите. Я много охотился на своем веку, моя страсть удовлетворена. А вы, вы еще не видели настоящей охоты.

— Позвольте, — вежливо возражает Иван Кузьмич, — я занимаюсь охотой лет двадцать и, право…

— А я — пятьдесят! — перебивает собеседник. — Э… э… то есть не пятьдесят, а тридцать, но что там ни говорите, я буду настаивать, чтобы вы заняли лучшее место. Иначе вы меня просто обидите. Я делаю это из уважения к вам и в знак нашей дружбы. А мне ладно где-нибудь и похуже.

— Да зачем же, мы оба можем найти хорошие места.

— Не-ет. В лесу двух мест хороших не бывает. Обязательно одно похуже.

Разговор продолжается в том же духе. Семен, возница, молчит, слушает, ухмыляясь.

Сани въезжают в лес и скоро останавливаются на большой поляне. Зубов и Перепелкин вылезают из саней, разминают отекшие от долгого сидения ноги, хлопают рукавицами, чтобы согреть озябшие руки.

Поляну обступили хмурые сосны вперемежку с елями. Справа поднимается группа стройных берез. Семен вырубает высокие шесты, насаживает на них тетеревиные чучела и затем, приставляет, к березам. В стороне едва виден замаскированный скрад. Семен берет другие чучела, идет в противоположный конец поляны, где много молодого березника, и там устанавливает их. Потом он уводит подальше в лес лошадь, выпрягает и задает ей сено.

Близится рассвет.

Николай Тимофеевич, поговорив с Семеном, возвращается к Ивану Кузьмичу.

— Вы расположитесь вот в этом скраде, — говорит он. — Да, да, не возражайте. Как другу и гостю, я должен уступить лучшее место. Снимайте вашу доху и устраивайтесь. Уговор будет такой: во время охоты с места на место не переходить. Не возражаете? Вот именно, так и полагается среди серьезных охотников. Ну-с, ни пуха ни пера.

Он жмет руку товарища и уходит к березовой роще. Иван Кузьмич лезет в скрад. Там он расстилает доху, вынимает из чехла ружье, привычными, ловкими движениями собирает его. Все это он делает не торопясь, так как знает, что спешить некуда.

Медленно начинается зимнее утро. Гаснут звезды, месяц. Скрывается за деревьями и слабо просвечивает между веток. Мороз как будто слабеет. В лесу особенная, предутренняя тишина.

Зубов смотрит в отверстие скрада. Перед ним вырисовываются слегка припушенные снегом березы, среди веток видны тетеревиные чучела. Они, как живые — словно стая лирохвостых косачей расселась на деревьях, чтобы покормиться березовыми почками.

«Славный человек Николай Тимофеевич, — думает охотник, — любезный, обходительный, оказывает столько внимания, даже совестно. Ну кто бы согласился уступить лучшее место, а сам… Впрочем, он много охотился. Пятьдесят косачей! Если бы мне взять половину… Обязательно отплачу ему за услугу. Подарю болотные сапоги или…».

Мысли Ивана Кузьмича прерываются свистом крыльев. Он быстро хватает двустволку, но тетерева, не заметив чучел, летят дальше.

…«Или, еще лучше, дам щенка от Дианки…».

Снова в морозном воздухе раздается характерный шум крыльев. Пять косачей садятся на березы. Птицы удивленно разглядывают своих неподвижных собратьев. Медлить нельзя, Зубов отлично понимает это. Он тихо просовывает стволы ружья в отверстие скрада и целит в петуха, сидящего ниже остальных. Тишину разрывает слабый хлопок выстрела. Тетерев падает в снег. Остальные продолжают спокойно сидеть на ветках, поглядывая вниз. Они не понимают, что произошло. Охотник стреляет из второго ствола. Еще один косач валится с ветки. Иван Кузьмич торопливо перезаряжает ружье и делает третий выстрел… Опять удачно! Двое уцелевших взлетают и моментально исчезают за деревьями.

«Спасибо Николаю Тимофеевичу, — радостно думает Иван Кузьмич. — Обязательно подарю ему болотные сапоги и даже, может быть, щенка от Дианки».

Ему хочется вылезти из скрада, подобрать убитых птиц, но он знает, что этого делать нельзя, пока не кончится охота. Зубов достает фляжку и делает два-три торопливых глотка. Вино обжигает, огнем растекается по телу. Хорошо, будто и мороза нет.

Снова свист крыльев. Вторая стайка косачей подсаживается к чучелам.

— Раз, два, три… семь… больше десятка! — шепчет пересохшими от волнения губами Иван Кузьмич.

Один за другим гремят выстрелы. Синий дымок расплывается над скрадом. С берез падают убитые птицы, подранки трепыхаются в снегу. Зубов возбужден, входит в азарт, шлет выстрел за выстрелом. В снегу уже лежит около десятка тетеревов, а подлетают все новые и новые стаи.

Со стороны Перепелкина выстрелов что-то неслышно. Но занятому охотой Ивану Кузьмичу сейчас не до услужливого товарища. После каждого удачного выстрела он мысленно говорит:

«Подарю, обязательно подарю болотные сапоги и щенка от Дианки».

Если же случится промазать, в голове Зубова мелькает мысль:

«Сапоги-то, пожалуй, и подарю, а что касается щенка…».

Но следующий выстрел опять удачен, в снег падает сразу две птицы.

«…Что касается щенка, то и его отдам. Для такого друга не жалко».

В разгар охоты вблизи скрада слышится скрип снега под чьими-то ногами.

— Иван Кузьмич, как делишки?

Зубов узнает голос счетовода, но притворяется, будто не слышит. Перепелкин подходит ближе и задает новый вопрос:

— Стреляете помаленьку?

Притворяться дальше неудобно. Иван Кузьмич с досадой отвечает:

— Помаленьку стреляю.

— То-то я слышу с вашей стороны все бух да бух. Дай, думаю, справлюсь, как у гостя дела.

— Спасибо за внимание. Только вы, Николай Тимофеевич, стоя у шалаша, мешать мне будете. Сейчас опять прилетят.

— Это не шалаш, а скрад, — обиженно замечает охотник. В шалашах сторожа на огородах живут.

Мимо пролетают косачи. Увидев человека, они пугливо шарахаются в сторону.

— Эх, черти! — сокрушенно вздыхает счетовод. — Улетели.

— Это вы виноваты, — доносится из скрада раздраженный голос Ивана Кузьмича. — Вы их спугнули.

— То есть как это я? — Николай Тимофеевич подходит ближе и, нагибаясь, говорит:

— Сами они улетели, Иван Кузьмич, сами. А знаете, у меня место неважное. Ни один не подлетел.

— Ну и что же? Уговор помните: во время охоты места не менять. Так полагается среди серьезных охотников.

— А если птица не летит? Что я, по-вашему, должен сидеть сложа руки и любоваться вашей стрельбой?

— Выбрали бы новое место. Зачем же другим мешать?

— Я мешаю? Это я-то мешаю?

Зубов молчит. В голове у него проносится мысль: «Ни черта не подарю. Всю охоту портит».

— Стыдно так говорить, Иван Кузьмич, — ласково продолжает Перепелкин. — Знаете что? Давайте вместе охотиться.

— То есть… — запинаясь, отвечает тот, — то есть… в одном шалаше?

— Ну да, — весело подтверждает догадку друга Николай Тимофеевич, — в одном скраде, в вашем. Ух, сколько мы их наколотим! С полсотни!

И он собирается лезть в скрад.

— Подождите, — кричит Зубов, — это же невозможно. Мы будем мешать друг другу. Да куда ты прешься? Шалаш разломаешь…

— Вот нахал!.. — восклицает Николай Тимофеевич и осекается. Мимо пролетает большая стая тетеревов. Заметив движение внизу, птицы круто взмывают вверх. Но Ивану Кузьмичу уже не до них. Бросив ружье, он ползет к выходу.

— Что? Что ты сказал? Повтори-ка, повтори. Это я нахал? Я?

— Да, вы, — негромко говорит Николай Тимофеевич, отступая на всякий случай в сторону.

— Ах, так! — взвизгивает Зубов. — А ты… ты… — он ищет подходящее слово и, не найдя его, заканчивает: — Старое чучело, вот кто ты.

В то же время он думает: «И я-то хотел подарить этому типу щенка от Дианки. Дулю ему». Зубов быстро вылезает из скрада. Выпитое вино дает себя чувствовать. Иван Кузьмич храбр, как никогда.

— Так я нахал?

Подняв кулаки, он угрожающе идет к Перепелкину. Тот заметно бледнеет, потом краснеет и, задыхаясь от обиды, шипит:

— Охотничек! Нечего сказать. Налакался, успел.

Продолжая осыпать друг друга обидными словами, они сходятся ближе. Снова пролетают тетерева, но на птиц никто не обращает внимания.

На другом конце поляны появляется возница Семен. Он посмеивается и, не торопясь, идет разнимать охотников.

«И чего шумят? — думает он. — За самоваром все равно помирятся».

Никанор сидел на крыльце своей избы, покуривая короткую трубку-носогрейку. Щурясь от яркого весеннего солнца, старик смотрел, как роются в куче навоза куры, как неугомонно щебечут на крыше сарая грязные воробьи, и счастливо улыбался. Вот и опять пришла весна. Пятьдесят восьмая весна Никанора. А ведь совсем недавно было такое время, когда старый лесник не надеялся дожить до этой поры…

Никанор вынул изо рта погасшую трубку, вздохнул и устремил задумчивый взгляд в сторону леса. Почти всю жизнь он провел здесь. Был объездчиком, лесничим, а теперь пришло время уходить на покой. Его место занял старший сын Петр — богатырь с цыганским лицом и крутым характером. Петр недавно окончил специальное учебное заведение и ведет лесное хозяйство по-новому, по-научному. Это Никанору непонятно, хотя в душе он и гордится сыном. Какая наука нужна, чтобы охранять лес? Дело лесничего вместе с объездчиками и лесниками смотреть за порядком, чтобы не рубили тайком деревья местные жители, да не браконьерствовали охотники. Нет, решительно Никанор не понимал новых порядков. Может, стар стал, потому и не понимает.

Стар?!. Лесничий усмехнулся в седые пышные усы. Кто сказал, что он старый? Ему идет всего шестой десяток. Разве это возраст? Отец Никанора, углежог, работал всю жизнь от зари до зари, не разгибая спины, и прожил восемьдесят девять лет. Дед — переселенец из Орловской губернии, неудачник-старатель, бродяга и охотник — умер на девяносто третьем году. Почему же он, Никанор, должен в свои пятьдесят восемь лет считаться стариком?

Горько и обидно старому лесничему. Прошлым летом приезжал навестить его средний сын Александр — полковник, трижды раненный на войне с немецкими фашистами. Он решительно заявил отцу, что больше работать ему не позволит. Пусть переезжает в Москву, поживет остаток лет в столице, понянчит внуков. Петр поддержал брата, к ним присоединилась и дочь Татьяна, но старик уперся и стоял на своем.

До чего дошло — дети стали командовать родителями. Конечно, он, Никанор, понимает, что все они желают ему добра, но разве может он уехать в большой город, уйти из леса? Спасибо, старуха вступилась за него. Видать, и ей страшно оставить насиженное гнездо. Нет уж, кому что на роду написано, тому так и быть. В лесу Никанор родился, в лесу и помирать будет…

Честно жил старый лесничий, исправно нес свою службу, служил не ради корысти, сердцем к лесу был привязан, любил его. Эх, дети, дети! Не понять вам отца.

И не передал бы Никанор своих дел ученому Петру, не случись этой зимой беды. А дело было так. Во время одного из объездов нашел старый лесничий медвежью берлогу. Тридцать девять зверей одолел в единоборстве Никанор за свою жизнь. Ходил на медведя с рогатиной, ходил с одним топором, бил косолапых пулей и ножом. Не вытерпел и на этот раз. Говорят люди: сороковой медведь — роковой. Усмехнулся Никанор — пустое болтают. Что первый, что сороковой, все едино. Если ты трус или собой неловок — не ходи на медведя, для тебя он любой по счету роковой.

В берлоге оказалась старая медведица с двумя медвежатами. Почти вплотную подпустил ее лесничий, но ружье дало осечку. Спокойно нажал спуск второго ствола — и снова осечка. А зверь уж рядом, дышит на охотника горячо, и в глазах его видит Никанор свою смерть.

В последнюю секунду успел отскочить в сторону, подставив медведице ружье. В дугу согнул зверь стволы, в щепы разнес приклад. А Никанор выиграл несколько секунд, опомнился, выхватил из-за пояса нож. И вовремя: медведица громадным прыжком достала его, подмяла под себя. Не изловчись охотник, не ударь мохнатую громаду в самое сердце — не видать бы ему белого света.

Рухнул зверь в снег и придавил собою лесничего. Как удалось ему выбраться из-под медведицы — не помнит. Свалился тут же и пролежал в снегу до вечера, пока не разыскал Петр и не отвез отца домой.

Раны и ушибы были такие, что понимающие люди только диву давались: как душа в теле уцелела. В постели провел Никанор всю зиму, а к весне дело пошло на поправку.

Сегодня он в первый раз выбрался на крыльцо. Вот и радовался яркому солнцу, тяжело вздыхая, потому что знал: пришел конец его лесной неспокойной жизни. Теперь Петр — хозяин в лесу, а он, Никанор, может только курить свою трубку да слушать, как без конца шепчутся между собой сосны и ели, как трепещет на ветру гибкая осина.

В то раннее утро воздух, пропитанный ароматом смолы и первых трав, был особенно чистым и свежим. А может, Никанору только это казалось после долгого лежания в избе? Сколько раз мечтал он о том дне, когда опять пойдет по лесу и будет вдыхать вот такой воздух. И старого лесничего неудержимо потянуло в лес. Но как пойдет он, если правая нога в колене почти не сгибается, если временами в голове шумит, а глаза застилает пелена, подобная туману, и все плывет и качается.

Никанор вытряхнул пепел из трубки, спрятал ее в карман и оглянулся. Во дворе никого не было. Петр еще ночью уехал на соседний кордон, а Василиса топила печь и занималась стряпней. Старик долго и внимательно осматривал волосатые ноги. На правом бедре, выше колена, тянулись три неровные багровые полосы — следы когтей медведицы. Лесничий пощупал рубцы пальцами, поморщился. Потом он прошелся вдоль двора. Нога немного ныла, но идти можно. Несколько раз пройдясь от избы до сарая, лесничий остановился и неуклюже подпрыгнул раз, другой.

Живя в лесу, Никанор с самых малых лет пристрастился к охоте. В десять лет он первый раз выстрелил из отцовской шомполки, а в пятнадцать уже имел собственную и с тех пор никогда не расставался с ружьем. Стрелок Никанор был редкостный, и среди местных охотников ходили о нем невероятные рассказы. И вымысла в этих рассказах было не так уж много. Правда, в последнее время лесничий стал замечать, что выстрел его двустволки не всегда попадает в цель, что глаз потерял прежнюю остроту, а рука — былую твердость. Горькое чувство закрадывалось в душу.

Промахнувшись, старик обычно садился где-нибудь на пенек или сваленное бурей дерево, набивал трубку табаком и долго курил. О чем он думал в эти минуты — неизвестно, только признаться перед собой в том, что стареет, не мог.

Как-то Никанор повстречал в лесу подростка из соседней деревни. Мальчик разыскивал лошадь.

— Дедушка, — обратился он к лесничему. — Не видал ли буланой кобылки, часом?

Никанор даже не взглянул на паренька и молча прошел мимо. Мальчик догнал его, повторил вопрос.

— Ты у кого спрашиваешь?

— У тебя, дедушка.

— Да какой я тебе дедушка! — закричал сердите лесничий. — Не внучонок ты мне, чтобы так говорить. А буланку твоего давно, поди, волки сожрали.

Парень опешил и, ничего не понимая, долго смотрел вслед удалявшемуся старику.

…Под вечер Никанор опять вышел на крыльцо. Солнце уже скрылось за неровной стеной леса и посылало из-за верхушек деревьев последние лучи. Багряные облака лениво плыли по бирюзовому небу. Свежий ветер дул со стороны леса. И вдруг старик явственно услышал тетеревиное бормотанье. Косачи, как это иногда бывает, токовали на вечерней заре где-то неподалеку. Никанор, пожалуй, мог бы точно указать лужайку, на которой собрались лирохвостые красавцы. Тетеревиное бормотанье, похожее на бульканье воды, заставило встрепенуться охотника. Глаза лесничего живо заблестели, он подставил ладонь к уху, чтобы лучше слышать, и стоял не двигаясь.

Скоро косачи замолкли, тишина установилась в лесу. Старик вернулся в избу. Маленькая чистая комната показалась ему тесной, он не мог больше сидеть в этих надоевших четырех стенах. Да и как усидишь дома, если пришла весна — лучшая пора в жизни леса и всех его обитателей, если краснобровые лесные петухи слетаются на свои токовища, чтобы померяться в бою силами друг с другом. А там, в глубине леса, у мохового болота, на ветках самых высоких сосен по утрам поют глухари…

Никанор снял с гвоздя укрытую чехлом двустволку — подарок Александра. Ружье — тульской работы, штучное, с богатой гравировкой. Правда, старик предпочел бы свою старенькую шомполку, но после того, как она побывала в лапах медведицы, от нее остались только покалеченные стволы.

Дорогое ружье было густо смазано маслом. Лесничий достал тряпки, шомпол и, не торопясь, начал чистить двустволку. За этим занятием его и застала Василиса, вошедшая с полным подойником молока. Она подозрительно посмотрела на мужа, но ничего не сказала и начала разливать по кринкам молоко.

Но когда старый лесничий достал блестящие гильзы, Василиса не вытерпела.

— Чтой-то, смотрю, ненужным делом занялся.

— Это почему? — спросил Никанор и низко наклонился над банкой с порохом, словно увидел там что-то необыкновенно интересное.

— Уж не на охоту ли собрался?

— Угу!

— Да ты что — сдурел?! — Василиса звякнула подойником и грозно посмотрела на мужа.

Никанор всегда побаивался жены, но сегодня какое-то непонятное спокойствие придало ему смелости. Он отодвинул банку с порохом и спокойно встретил грозный взгляд Василисы. А та продолжала:

— Посмотрите на него! Только с постели поднялся, ветром качает, а туда же, на охоту. Не смеши людей, старый.

— А пусть смеются, кому охота. Умные смеяться не будут, а дураки — не в счет.

— Ну погоди, ты у меня подуришь. Вот приедет Петр, посмотрю, что тогда скажешь, — пригрозила старуха.

— Он завтра к вечеру вернется, — возразил Никанор, — а я поутру пойду.

Василиса только посмотрела на мужа и, не найдя, что ответить, вышла из избы, громко хлопнув дверью. Никанор вздрогнул, но продолжал свое дело. Когда патроны были заряжены, он достал котомку, уложил в нее кое-что из харчей. Василиса скоро вернулась остывшая, но все еще сердитая. Поставила на стол самовар, чашки, сахар, свежий душистый хлеб, молоко.

Никанор пил крепкий чай из блюдца, держа его на купеческий манер, в растопыренных пальцах левой руки, сдувал пар, хрустел сахаром. За чаем разговора об охоте не было. Потом Василиса забралась на печь, долго охала и ворочалась там. Не спалось и Никанору. За время болезни он отвык рано вставать и теперь боялся проспать. Старик часто поднимался, заглядывал на окно: не брезжит ли? Один раз показалось, что на дворе заржала лошадь, и он не на шутку струхнул. Что если вернулся Петр? Сын, конечно, не пустит его в лес. Но тревога оказалась ложной, просто померещилось старику.

Потом Никанор задремал. Проснулся, когда еще стояла ночь и слабо мерцали звезды. Лесничий знал, что до утра уже недалеко. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить жену, и не зажигая света, Никанор стал собираться, нащупывая в потемках приготовленные с вечера вещи. Одевшись, старик присел на лавку. Взято, как будто, все, но появилось непонятное ощущение: чего-то, вроде, не хватало. Чего? Сколько лесничий не припоминал, так и не мог вспомнить. Махнув рукой, направился к двери.

— Пошел? — вдруг спросила Василиса, и ее хриплый голос заставил Никанора остановиться.

— Пошел? — еще раз переспросила жена. — Ах, ты, старый…

Никанор живо открыл дверь и поскорее захлопнул ее, так и не услышав нелестного для себя слова. Сыроватый предутренний воздух обдал Никанора. В сумраке неба мерцали яркие звезды. В сарае возилась корова, позвякивая колокольчиком. Из курятника донесся крик петуха.

Притворив калитку, лесничий направился по знакомой дороге. До леса было рукой подать. Он выступал в темноте плотной неровной полосой. В верхушках деревьев прятался узкий серп месяца. Несмотря на боль в ноге, старик шел бодро, и сердце его наполняла радость. Пусть потом Петр и Василиса ругаются, а сейчас он счастлив.

Никанор шел к моховому болоту, туда, где еще с вечера собрались глухари. Столько раз он охотился там. Знал каждую тропку, знал, на какие деревья чаще всего садятся птицы. Ноги почувствовали мягкую моховую подстилку. До болота уже недалеко, а там и сосны, старые, как сам лесничий, и на них — глухари.

Идти стало труднее. Часто попадались ямы, наполненные холодной вешней водой, поваленные бурей деревья, огромные камни, неведомо как попавшие сюда. На один из таких камней Никанор сел и прислушался. Лес еще спал. Несмотря на свои пятьдесят восемь лет, лесничий обладал прекрасным слухом. И когда откуда-то с востока долетел неясный скрипучий звук, он безошибочно распознал в нем весеннюю песню глухаря.

Охотник встал и осторожно пошел в направлении песни. К тому времени уже достаточно рассвело, и можно было разглядеть ближние деревья. Сердце лесничего учащенно забилось, и по всему телу прошла знакомая волна охотничьего нетерпения. А глухариная песня слышалась все явственнее, ближе. Никанор уже не шел, а легонько прыгал в такт второму колену песни и останавливался, когда птица умолкала. Больная нога ныла, мешала делать движения, но охотник забыл о боли и только досадовал: нет в нем той сноровки, что была раньше.

Наконец, охотник увидел птицу. Крупный глухарь медленно расхаживал по толстой ветке, распустив веером пышный хвост. Освещенный первыми лучами вставшего солнца, он казался сказочной птицей. Тусклый металлический блеск струился от слегка опущенных крыльев, четко вырисовывалась массивная голова с кровавой полоской брови над глазом.

Глухарь остановился у конца сломанной ветки, повернулся грудью к солнцу, вытянул шею, и скрипучие звуки полились в воздухе.

Как завороженный, смотрел на поющую птицу старый лесничий. Сотню раз, а может, и больше видел он эту картину, но всякий раз смотрел на глухаря с новым восторженным чувством.

Где-то внизу негромко проквохтала глухарка, и, поймав этот скромный звук, лесной певец затрепетал, запел с новой силой. Быть может, он прославлял в своей песне весну, нарождавшийся день, выплывавшее из-за леса солнце. Быть может, он славил любовь, и это было лучшей порой его глухариной жизни.

Очнувшись, Никанор поднял ружье и полез за патронами. Рука не нашла патронташа. Охотник торопливо ощупал пояс и убедился, что патронташа на нем нет. Забыл дома! Так вот что не давало ему покоя. Вот что смутно беспокоило дорогой. «Как же это? — растерянно шептал лесничий. — Как же я…»

А глухарь, не замечая человека, все пел и пел. Едва смолкала одна песня, как он уже заводил новую. Никанор опустил ружье. На глаза навернулась непрошеная слеза.

— Вот и пришла старость-матушка… — с горечью проговорил старик.

Глухарь оборвал песню, испуганно покосился вниз, где стоял охотник, и, громко хлопая крыльями, сорвался с дерева.

Молодого способного поэта Владимира Алмазова я узнал недавно. Познакомились мы на одном из литературных вечеров, когда Алмазов прочитал несколько своих лирических стихов. Меня поразили тонкое понимание природы, теплота и задушевность, с которой поэт говорил о родном Урале. Слушая его, я почувствовал, что нахожусь в заснеженном горном лесу, среди объятых глубоким зимним сном елей и лиственниц, вижу избушку лесника, прислонившуюся к широкой груди великана-утеса. Как живой, предстал предо мной Степан — старый уралец, участник двух войн, а ныне охранявший природу родного края.

Хороши были и другие стихи, в которых поэт воспевал свой город, простых советских людей — тружеников, рассказывая о любви рабочего парня и девушки. В каждом из этих стихотворений Алмазов умел показать новую черточку в обычной жизни, сказать что-то свое, такое задушевное и чистое, обнаруживал тонкую наблюдательность.

Когда Алмазов кончил читать, некоторое время было тихо. И эта тишина смутила молодого поэта. Я внимательно посмотрел на его высокую фигуру в темно-синем костюме, на бледное, несколько вытянутое, лицо с прямым тонким носом и голубыми глазами, в которых еще не погас огонек вдохновения. Левой рукой он то и дело отбрасывал с высокого чистого лба пряди русых, слегка вьющихся волос, а они, непокорные, упряма спускались на прежнее место.

Алмазов явно волновался и как-то смущенно смотрел поочередно на всех сидевших в комнате. Его взгляд скользнул и по мне. Я дружески, ободряюще улыбнулся, но он, видимо, не заметил этого и перевел взор на моего соседа слева.

Тишина в комнате стояла недолго. Послышались возгласы горячего одобрения, вопросы к автору. Алмазов отвечал коротко, но предельно ясно.

Стихи понравились не только мне, но и всем, кто его слушал в тот вечер. Позднее некоторые из них были напечатаны в областных газетах, в альманахе и в сборнике лирических стихов поэтов Южного Урала.

С вечера я и Алмазов ушли вместе. Дорогой разговаривали о литературе, обсуждали только что вышедший роман известного писателя. Потом перешли на другие темы.

После того памятного вечера я встречался с Владимиром Алмазовым еще несколько раз, и наше знакомство постепенно перешло в дружбу. В начале этого года в местном книжном издательстве вышла первая скромная книжечка лирических стихов Алмазова «В краю родном». Я от души поздравил молодого поэта с хорошим началом, пожелал новых творческих успехов.

— Надеюсь, — сказал я, с великим удовольствием принимая дарственный экземпляр книги с лаконичной, но выразительной надписью автора, — это ваша первая, но не последняя книга. Не так ли?

— Право, не знаю, — ответил Владимир, застенчиво улыбаясь. — Я так мало пишу и так долго работаю над каждым стихом, что вам, пожалуй, придется очень долго ждать новую книгу. Ведь те стихи, что здесь напечатаны, — плоды многих лет работы. Планы, замыслы есть и, кажется, не плохие, но как все это, выражаясь языком наших журналистов, «претворить в жизнь» — мне еще самому не ясно.

Через три дня я узнал, что Алмазов уехал в один из районов области, где строился совхоз на целинных землях.

Его отъезд для меня был неожиданностью. «Уж не там ли он будет «претворять в жизнь» свои планы?» — подумал я, вспомнив наш недавний разговор. Навел справки и убедился, что не ошибся в своем предположении. Алмазов уехал на месяц в новый совхоз вместе с партией новоселов-комсомольцев. Я подосадовал на Владимира: и почему бы ему не рассказать мне более откровенно о своих планах?

Вскоре я тоже уехал в длительную командировку и на некоторое время потерял своего нового друга из виду. Вернувшись из поездки, я так углубился в работу над собранным интересным материалом, что ни разу, к стыду своему, не вспомнил об Алмазове.

Однажды вечером зазвонил телефон. Мужской незнакомый голос поинтересовался моим здоровьем и задал неожиданный вопрос:

— Не хотите ли завтра поехать на охоту?

— На охоту? — в полном недоумении повторил я. — Хочу, конечно. Но постойте, кто это говорит?

— Да я, Владимир. Разве не узнали?

— Алмазов?! Так вы вернулись с целины?

— Неделю назад. Очень доволен поездкой, но об этом поговорим при встрече. Так как насчет охоты?

— А вы, разве тоже… любитель бродяжничать с ружьем? Вот не знал!

— Теперь будете знать, — засмеялся мой друг и серьезно продолжал: — Завтра закрывается весенняя охота. Я могу достать машину. Вернее, уже достал. Заеду за вами часа в три утра, а в пять будем на месте.

Конечно, я не мог не принять такое предложение. Оно вдвойне было приятно для меня тем, что товарищем в предстоящей охоте будет молодой поэт. «Пишешь-то ты хорошо, — подумал я, — а вот посмотрим, как стреляешь». Мы быстро договорились о деталях, уточнили район предполагаемой поездки, и, не теряя напрасно времени, я стал готовиться.

Ровно в три часа Алмазов просигналил возле окон моей квартиры. Я был одет, все необходимое уложено в рюкзак и потому не задержал товарища. В машине оказался еще один человек — владелец «Москвича», сослуживец Владимира. Он недавно купил машину и пригласил Алмазова, имевшего права шофера-любителя, составить ему компанию. Сергей Поляков, так звали этого человека, был страстным охотником и не пропускал ни одного свободного дня в периоды сезонов, чтобы не побывать в лесу или на озере.

За разговорами время шло быстро, и шестьдесят километров промелькнули незаметно. На рассвете мы подъехали к большому озеру и немедленно стали устраиваться. Рыбаки, жившие поблизости, ссудили нас лодками, и мы разъехались в разные стороны, условившись встретиться в двенадцать часов возле машины.

Я выбрал удобное плесо, расставил чучела и забрался в камыши. Утро выдалось чудесное; теплое, без ветра, уток на озере, было много, и скучать не приходилось. То и дело к чучелам подлетали небольшие табунки гоголей, красноголовых нырков или чернеди. Иногда завертывали и чирки. Для комплекта не хватало только кряквы. Я вспомнил предупреждение Полякова: он еще в машине говорил, что кряковые на этом озере почти не встречаются.

Полный патронташ я расстрелял за какие-нибудь два часа и добыл около десятка разнопородных уток. Достал из рюкзака коробку с патронами и снова наполнил патронташ. Занимаясь этим делом, я вдруг поймал себя на мысли, что со стороны Алмазова выстрелов не слышно. Гулкие раскаты поляковской двустволки двенадцатого калибра раздавались довольно часто. Он стрелял не меньше моего. А вот слева, где находился Владимир, было спокойно. «Наверное, выбрал место неудачное, — успокоил я себя, — вот и сидит, считает наши выстрелы».

До двенадцати часов я убил еще несколько селезней. Собрал всю дичь и очень довольный вернулся к месту сбора. Сергей Поляков опередил меня и разводил костер, готовясь варить традиционный утиный суп.

— А Владимир что-то запаздывает, — сообщил он. — Не люблю, когда люди неаккуратны.

— Наверное, сейчас подъедет, — вступился я за приятеля.

Поляков что-то проворчал и опять наклонился к костру. Я стал теребить уток для супа. Сергей оказался не из разговорчивых. На все мои старания завязать беседу, он отвечал односложными «да», «нет», «пожалуй» и «не знаю». Зато поварские способности Полякова были выше похвалы. Он живо опалил и разделал по всем правилам пару селезней, добавил картофель, приправу, и скоро аппетитный запах приятно защекотал наше обоняние.

А Владимира все не было. Долгое отсутствие товарища начало не на шутку беспокоить нас. Вдобавок небо затянули неведомо откуда появившиеся хмурые облака. Были все основания предполагать, что может начаться дождь, и тогда на легком «Москвиче», чего доброго, застрянешь где-нибудь в грязи проселочной дороги.

— Пойду поищу Владимира, — сказал я, вставая. — Чего это он, в самом деле, запаздывает.

Сергей кивнул головой и, сосредоточенно помешивая тонкой палочкой варево, буркнул:

— Тоже, охотник!

Я помнил, куда уходил Алмазов, и направился берегом в ту сторону. Идти было неудобно. Часто встречались глубокие ямы, наполненные водой и забитые затонувшим березняком, в изобилии росшем на берегу озера. Приходилось часто делать обходы, то приближаясь к самой воде, то углубляясь в лес. Спотыкаясь на каждом шагу, я прошел метров двести и остановился. По моим расчетам, Алмазов должен находиться где-то в этом районе. Крикнул и прислушался, но никто не отозвался. Еще раз крикнул — и опять полное молчание.

«Может, Владимира надо искать совсем не здесь?» — подумал я и почувствовал, как смутная тревога все более и более овладевает мной. Что Алмазов — охотник, да еще опытный, в этом я сомневался с самого начала. А теперь казалось, что он и ружья-то никогда не брал в руки. Мало ли опасностей подстерегает новичка: мог вывалиться из лодки и утонуть, мог нечаянно выстрелить в себя да разве предусмотришь все, что может случиться? Картины, одна мрачнее другой, рисовались в моем воображении.

Я остановился, чтобы немного успокоиться и закурить. На березу, стоявшую поблизости, сел красноголовый черный дятел-желна, с любопытством посмотрел на меня и, не пугаясь, принялся деловито обшаривать ствол дерева, выстукивая крепким клювом каждое подозрительное место.

Наблюдая работу дятла, я на минуту забыл о Владимире, но вспомнив, выругал себя за бездействие. Он, может быть, нуждается в помощи, а я тут стою и спокойно раскуриваю.

Бросив папиросу, я обогнул довольно широкую канаву с водой и вышел на опушку. То, что я увидел в следующую минуту, никак не соответствовало моим предположениям. На поваленном толстом стволе березы сидел спиной ко мне Алмазов. У берега стояла лодка, а в ней виднелось ружье. Несколько поодаль, в укромной маленькой заводи, плавала стайка белогрудых гоголей. Птицы, вероятно, не замечали человека и спокойно ныряли, доставая из воды корм.

Что делал Владимир, было непонятно. Я хотел окликнуть товарища, но передумал и, тихо подойдя сзади, заглянул ему через плечо. Разложив на коленях блокнот, мой друг что-то писал.

— Володя! — негромко позвал я.

Алмазов быстро вскочил на ноги, каким-то блуждающим взглядом посмотрел на меня.

— Ох и напугал! — наконец произнес он. — Ну разве можно так?

— Извини. Я не думал, что ты испугаешься. Мы ждали тебя долго. Время второй час. Решили, что с тобой что-нибудь приключилось. Вот я и пошел на поиски.

— Второй час?! — недоверчиво воскликнул Алмазов и весело рассмеялся. — А я-то думал, что просидел здесь не более часа. Понимаете, интересная мысль пришла. Строчки так и ложатся. Стихотворение почти готово. Осталась концовка…

— Значит, я помешал поэту творить новое произведение?

— Ну, зачем такие громкие слова: поэту, произведение… Помешал — это верно. Ну, не беда — дома допишу.

— На охоту ездят для того, чтобы охотиться, а не сочинять вирши. Вокруг вас дичь так и кишит. Не понимаю, как это можно писать в подобной обстановке. Нет, не охотник вы.

— Может быть, — согласился Алмазов. — Только, по-моему, если я напишу неплохие вирши, то это тоже в своем роде трофей, и я буду доволен.

— Так вы ни разу не выстрелили?

— Даже в лодку не садился.

— Так. Понятно теперь, почему гоголи плавают от вас в пяти-десяти шагах и не боятся. Знают, что поэт для них не страшен.

— Какие гоголи?

— А хотя бы вот эти, — я показал на стайку уток, все еще плававших в заводи.

— И правда, гоголи! — удивился мой друг. — А знаете, стихи у меня об охоте.

— Тогда это, вероятно, плохие стихи. Нельзя написать хорошо о том, чего не знаешь.

Алмазов открыл блокнот и начал читать. По мере того как он читал, я все более и более убеждался, что несправедливо упрекнул товарища. Стихи были прекрасные. Кончив читать, Владимир с тревогой посмотрел на меня.

— Ну как?

— Хорошо! Честное слово, хорошо. С радостью беру свои слова обратно и прошу на память подарить мне этот первый экземпляр, написанный на берегу озера.

— С удовольствием, хоть сейчас.

— Нет, можно и потом. А теперь идемте. Поляков заждался и нервничает. Да и суп давно готов.

В полдень в кабинете председателя артели «Всходы коммуны» резко и настойчиво зазвонил телефон. Кузьма Ефимыч закрыл папку с бумагами и, не торопясь, подошел к аппарату.

— Долгополов слушает, — солидно произнес он.

В трубке заверещало, защелкало, потом словно из-под земли глухо донеслись отрывочные слова, отдельные фразы. Лицо председателя колхоза стало вытягиваться, на нем появилось выражение явного беспокойства. Кузьма Ефимыч ухватился за трубку обеими руками, крепче прижал ее к уху, боясь проронить хоть одно слово из того, что говорил председатель райисполкома.

— Будет сделано, — в полной растерянности залепетал он. — Только что у нас интересного? Артель, сами знаете, не из передовых, ничем не прославились. К соседям бы лучше его направили, а? Нет? — Кузьма Ефимыч вздохнул и покорно проговорил: — Ну как знаете. Вам виднее. Пусть едет. Что? Охоту любит? На косачей? Это можно. В лучшем виде оборудуем. Лошадь? Вышлем лошадь.

Председатель заулыбался своему невидимому собеседнику и, еще раз уверив районное начальство, что все будет сделано как надо, повесил трубку. Открыв дверь в соседнюю комнату, Долгополов крикнул:

— Анюта, сходи-ка за Еремеевым. Скажи, чтобы бросил все и шел ко мне. Председатель, мол, вызывает. Важное дало. Поняла?

Девочка встала с лавки.

— Поняла, Кузьма Ефимыч, — звонко ответила она и выбежала из правления. Кузьма Ефимыч вернулся на свое место и снова открыл папку с бумагами. Но теперь он просматривал ведомости механически, не вникая в смысл документов. «Не было печали, — думал председатель. — И чего к нам посылают? Мало разве других колхозов в районе… Нарочно, что ли?»

Скоро вернулась запыхавшаяся Анюта и объявила, что Илья Петрович сейчас придет. Действительно, минут через десять в кабинет вошел плотный старик и остановился в дверях.

— Звал, Кузьма Ефимыч?

— Звал, звал, — торопливо ответил Долгополов. — Присаживайся, Илья Петрович. Разговор у нас будет.

Еремеев сел на стул против председателя и вопрошающе посмотрел на него. «Слушаю, мол, выкладывай, что такое стряслось». Кузьма Ефимыч пожевал губами, промычал «м-да» и поглядел на Илью Петровича.

— Так вот… Корреспондент к нам приезжает.

— Кто? — не понял Еремеев.

— Корреспондент. Это который пишет. Понимаешь? Из нашей областной газеты. Мне сейчас из райисполкома звонили. Просили, чтобы лошадей за ним послал. Ну, он тут посмотрит кое-что, а потом, наверняка, в газету писать будет. Фельетон завернет, не иначе, — со вздохом закончил председатель.

— Добро, — отозвался Еремеев, разглаживая усы. — Уж и не припомню, когда последний раз писали про нашу артель.

— А чего тут доброго? — сердито перебил Кузьма Ефимыч. — Хорошего не напишут — они этого не видят, а вот критику навести — с удовольствием.

— Если правильная критика — тоже не вредно. Чего греха таить, есть у нас недостатки, а мы вроде их и не замечаем.

— Ну ладно, ладно. Критиковать нынче много любителей развелось. Показали бы лучше, как эти недостатки изживать надо. Да я не за тем вызвал тебя. Помимо всего прочего, этот самый корреспондент охоту любит. Интересовался, нельзя ли у нас на косачей поохотиться. Ну я, понятное дело, сказал, что охоту организовать можно. Пусть человек постреляет, надоело ему, поди, все фельетоны писать.

Долгополов замолчал и, как-то странно поглядев на Еремеева, заговорил, понижая голос до шепота:

— Ты, Илья Петрович, у нас первый на селе охотник. В лесу для тебя тайн нету. Знаешь, где эти самые косачи собираются. Стало быть, тебе и карты в руки. Возьми-ка на себя корреспондента. Устрой охоту, чтобы человек доволен остался и настроение у него не испортилось.

Еремеев, хотя и приятно был польщен похвалой председателя, однако понял, что у того — свое на уме.

— Постой-ка, Кузьма Ефимыч, так ведь он приедет не на тока ходить, ему интересно наше хозяйство посмотреть.

— Об этом не беспокойся. Что надо — все увидит. А что не надо… — Долгополов замешкался, но, встретив прямой взгляд старика, торопливо закончил, — а что не надо — мы ему тоже покажем. Нечего нам свои недостатки прятать. Пусть товарищ корреспондент все знает. А охоту соорудить надо. Я решил и на квартиру к тебе его поставить. Не возражаешь?

— Ко мне — так ко мне. Изба большая, места хватит.

— Вот и отлично, — обрадовался Долгополов. — Так он сегодня к вечеру будет.

Поговорив еще немного с председателем колхоза и уточнив некоторые детали предстоящей встречи с корреспондентом, Еремеев ушел, а Кузьма Ефимыч распорядился насчет лошади.

…Специальный корреспондент областной газеты, Аверьян Максимович Снежков, приехал под вечер. Это был человек среднего роста, очень полный и добродушный, как большинство толстяков. Его румяное лицо свидетельствовало о прекрасном здоровье, говорил он слегка окающим приятным баритоном. Словом, весь внешний вид Снежкова никак не вязался с человеком, который пишет погромные фельетоны.

Гостя встретил сам Кузьма Ефимыч. Побеседовав с товарищем из области, Долгополов проводил его на квартиру к Еремееву. По дороге он говорил:

— Илья Петрович у нас первый на селе охотник. Облавы на волков устраивать мастер. Лисиц стрелять — тоже. План по сдаче пушнины всегда перевыполняет. А что касается птицы, так об этом и говорить нечего. Вот если бы вы имели свободное время да любили стрелять тетеревов, он бы вас на такие места сводил, что просто удивление.

— Очень интересно, — заметил Снежков. — Я, признаться, большой любитель охоты. Когда в командировку выезжаю, всегда ружье с собой прихватываю. Завтра у меня по плану знакомство с вашими фермами, затем — ремонт инвентаря, дальше — клуб… Ну, а потом и на ток сходить можно.

Долгополов при упоминании о фермах сразу поскучнел, но последняя фраза корреспондента его подбодрила. Он хитро улыбнулся.

— Фермы, товарищ Снежков, никуда не денутся. А косачи могут разлететься. Вы уж сначала постреляйте, а потом и за дела возьметесь.

— Что ж, — после некоторого раздумья согласился Аверьян Максимович, — можно и так.

Они подошли к дому Еремеева, и Кузьма Ефимыч постучал в окно. Во дворе громко залаяла собака, гремя цепью. Через минуту калитка распахнулась, и появился сам хозяин.

— Вот, Илья Петрович, принимай гостя. Товарищ Снежков Аверьян Максимович. Корреспондент.

— Милости прошу, — ответил Еремеев. — Заходите в избу.

— Вы уж меня извините, — сказал Долгополов, — мне в правление надо. Посевная на носу, дел куча. Везде надо успеть самому. Устраивайтесь, отдыхайте, товарищ корреспондент.

Он попрощался и ушел. Еремеев провел гостя в просторную чистую комнату и велел жене готовить ужин. Снежков оказался очень разговорчивым человеком, шутил, смеялся, рассказывал последние новости. Илья Петрович слушал его и думал: «Стало быть, ты фельетоны пишешь? И про нас будешь писать? Не мешает тряхнуть Кузьму Ефимыча, уж очень он зазнался, а дела-то в колхозе не ахти».

— Скажите, — внезапно спросил Аверьян Максимович. — Правда, что у вас косачи пешком ходят?

— Косача у нас много. Птица глупая, сама на ружье лезет. Но брать ее надо с умом.

— Председатель мне говорил, что вы завтра на охоту собираетесь. Возьмете меня?

— Отчего не взять. Можно. Ружье-то у вас есть?

— Есть, есть, — засуетился Снежков. — Отличное ружье. Новенькое. Я редко охочусь. Все, знаете ли, некогда. Вот поехал в командировку, с собой взял. Только патроны зарядить не успел…

Еремеев хотел что-то сказать, но корреспондент не дал ему вымолвить слова.

— Гильзы, порох, дробь и прочее у меня в чемодане. Чайку попьем и зарядим. Не думайте, что я с голым ружьем заявился. Все есть.

Жена Ильи Петровича подала яичницу, молоко, хлеб.

— Прошу, — коротко сказал хозяин. — Не взыщите. Чем богаты, тем и рады.

— Да вы напрасно беспокоитесь. Я хорошо пообедал, пока ждал лошадь.

Но долго себя просить Снежков не заставил. Он с аппетитом принялся уплетать яичницу. Потом долго и с наслаждением пил чай, рассказывая разные забавные истории из своей охотничьей жизни. Илья Петрович смотрел на него и только удивлялся. «Вот язык, — думал старик. — И как только не устанет».

Но Аверьян Максимович все-таки устал. Когда он поднялся, наконец, из-за стола, веки его слипались, и он страшно зевал, прикрывая рот ладонью.

— Умаялся за дорогу, — словно оправдываясь, проговорил он. — Да и не выспался.

— Так вы ложитесь, постель готова.

— Что вы, Илья Петрович. Мне еще патроны зарядить надо.

— Давайте я заряжу. А вы отдыхайте.

— Правда? Нет-нет, неудобно. Я уж лучше сам. А впрочем, вот чемодан. Там все, что требуется.

Снежков передал Еремееву свой объемистый чемодан и, еще раз извинившись, ушел в другую комнату спать.

Илья Петрович достал все необходимое и, что-то бормоча себе под нос, принялся заряжать патроны.

Еремеев поднял корреспондента со вторыми петухами. В окне еще виднелись звезды, но до рассвета было уже недалеко. Снежков долго мычал и никак не хотел просыпаться.

— Какая там охота, я спать хочу, — отмахивался он. — Дайте человеку отдохнуть.

— Как угодно, — обиделся старик. — Сами ведь напросились. Я и один могу.

Аверьян Максимович сел на кровати, как ребенок, протер глаза кулаками и, вспомнив о вчерашнем разговоре, быстро начал одеваться.

— Извините, Илья Петрович. Это я спросонья. Дома меня жена водой обливает, чтобы в чувство привести. Я сейчас. Далеко нам идти?

— С версту будет.

Снежков оделся, плеснул в лицо холодной водой и, окончательно придя в себя, стал серьезен и молчалив.

— Патроны-то зарядили? — деловито осведомился он, доставая из чехла ружье.

— Три десятка.

— Вот спасибо.

— Благодарить потом станете.

Через пять минут корреспондент и Еремеев шагали по спящей деревне. Полная луна освещала дорогу, и длинные тени охотников неотступно тянулись сзади. Какая-нибудь дворняжка, завидев людей, спросонья лениво принималась брехать, ей отзывалась другая, а этой — следующая, и так перекличка шавок тянулась до последней избы.

Илья Петрович привел гостя на старую лесную вырубку, где у него давно был поставлен скрад.

— Вот здесь и будете охотиться. Косачи на вырубку обязательно прилетят. Ток у них тут. Первого не бейте — это токовик. Иначе все разлетятся.

— Знаю, — коротко ответил Снежков. — На току я не первый раз.

— Тогда, стало быть, учить нечего. Ни пуха ни пера. Я недалече буду.

Еремеев ушел, а Снежков залез в скрад и, разворошив солому, постарался удобнее устроиться. Одет он был тепло, но утренняя свежесть давала себя чувствовать.

Луна заливала вырубку ровным холодным светом. Постепенно к этому свету начали прибавляться краски наступающей зари. Отчетливее виднелись деревья, пеньки, отдельные кустики. Что-то темное и, как показалось Снежкову, очень большое бесшумно опустилось на вырубку в нескольких метрах от скрада. Аверьян Максимович не сразу сообразил, что это — птица, и, только пристальнее вглядевшись, понял, что перед ним разгуливает косач. «Токовик, — подумал он, вспомнив слова Еремеева. — Его трогать нельзя».

А тетерев, обойдя вырубку, громко хлопнул крыльями, подскочил над землей и задорно чуфыркнул. На его призыв откликнулись сразу два петуха и спланировали с ближайших деревьев на лужайку. А через несколько минут подлетело еще несколько пар.

Там и тут разгуливали крупные черные птицы с ярко-красными бровями и развернутыми косицами хвостов. Тетерева беспрерывно бормотали, расходились парами и начинали драки. Это очень походило на драку домашних петухов. Снежков долго выбирал пару, в которую выстрелит первый раз. Наконец, он остановился на двух беспрестанно дерущихся косачах, прицелился и нажал спусковой крючок.

Хлопнул выстрел, и на секунду в нем потонули все остальные звуки. Птицы на вырубке прекратили свой турнир: удивленно оглядывались. Аверьян Максимович ничего не мог понять. Косачи, в которых он только что стрелял, продолжали, как ни в чем не бывало, стоять друг против друга. «Промазал», — решил он и, прицелившись более тщательно, надавил спуск второго ствола. Обе птицы подскочили, но ни одна не упала. Охотник торопливо перезарядил ружье и снова выстрелил раз за разом. Результат остался прежним. «Что за наваждение? — недоумевал Снежков. — Как будто попадаю, а убить не могу. Заколдованные они, что ли?».

Он вставил новые патроны. Косачи, потревоженные выстрелами, успокоились, и ток возобновился.

Аверьян Максимович подождал, пока пернатые бойцы, забыв осторожность, снова вошли в азарт. Одна пара дралась совсем рядом. Старый большой петух гонял по вырубке молодого. Вот он настиг противника и заставил его защищаться. В тот момент, когда они сцепились, Снежков выстрелил. Дробь стеганула по тугим крыльям, но не свалила ни одного из бойцов.

Ничего не понимая, охотник начал стрелять раз за разом, пока не увидел, что вырубка вдруг опустела и нигде не было видно ни одного косача. Корреспондент бросил ружье и вылез из скрада.

Над лесом зарумянилась зорька. Где-то неподалеку запел дрозд, ему вторил зяблик. Пробужденный от сна лес наполнялся все новыми и новыми звуками.

Снежков достал складной нож и расковырял один патрон. Выбросив пыж, он высыпал на ладонь с чайную ложку отборной пшеницы…

— А, черт! — вырвалось у него. — Так он мне вот чем патроны зарядил!

Он вытащил картонный пыж из другого патрона, из третьего, из всех оставшихся. В каждом вместо дроби была насыпана пшеница.

— Ну погоди, — зло шептал незадачливый охотник. — Шутки шутить! Со мной это даром не пройдет.

Сзади неслышно подошел Илья Петрович.

— С полем?! — не то спрашивая, не то поздравляя, сказал он.

— С полем? — вскричал корреспондент. — А это что такое? Что это такое, я вас спрашиваю?

И он протянул Еремееву полную горсть зерна.

— Пшеница! — удивился старик. — Где взяли-то?

— Где? Он еще спрашивает. Да в тех патронах, что вы мне зарядили вчера. Разве так порядочные люди делают?

Еремеев, ни мало не смущаясь, посмотрел в пылавшие гневом маленькие глазки Снежкова и спокойно произнес:

— Порядочные охотники заряжают себе патроны сами, а не надеются на дядю. Это раз. Порядочные корреспонденты сначала делают то дело, за которым их посылают, а уж потом развлекаются. Это два.

Аверьян Максимович, готовый, кажется, разорваться от бешенства, широко раскрыл глаза, покраснел и ничего не ответил. Круто повернувшись, он хотел пойти, но вспомнил, что не знает дороги, и остановился.

— А ведь вы правы, Илья Петрович! Тысячу раз правы! — неожиданно сказал он и весело, добродушно рассмеялся. — Вот это будет мне наука. На всю жизнь. И… знаете что? Спасибо вам. Честное слово, от души спасибо. Не побоялись, что я из области, корреспондент. Правильно сделали. Давайте заключим мир?

— Мы не воевали, — улыбнулся Еремеев. — Ну, коли поняли, значит, все правильно.

Он крепко пожал руку Снежкова.

— Пошли в деревню. Вы на фермы собирались? Как раз успеете. Хорошенько посмотрите нашего Кузьму Ефимыча. Загибает он кое-где, а признавать своих ошибок не хочет. Может, фельетон напишите?

— Возможно, — задумчиво согласился Аверьян Максимович. — Я начинаю кое-что понимать.

— В добрый час. А как дела все справите, на охоту сходим, на настоящую.

Однажды я охотился на Каясане — большом и глубоком озере в Курганской области. Незаметно забрался довольно далеко, и когда хотел повернуть к берегу, солнце уже скрылось за горизонтом. Сумерки в сентябре наступают быстро, а мне предстояло пройти тростниками километра три-четыре. Плавать по Касаяну и днем не легко, а ночью заблудиться в густых зарослях ничего не стоит. «Все равно не успею засветло выбраться к берегу, — подумал я. — Лучше уж заночую в лодке». Приняв такое решение, я выбрал небольшое, но удобное плесо, замаскировался, рассчитывая неплохо пострелять на вечерней заре и на утренней.

Но в тот день мне вообще не везло: утки летели плохо, и стрелять приходилось мало. Вечерняя заря тоже не выручила — взял всего пару чирков. Когда сумерки сгустились настолько, что уже нельзя было различить мушку на стволах, я положил ружье и, достав из рюкзака провизию, принялся закусывать.

Жевал сухой хлеб с колбасой и невольно думал о том, что хорошо бы сейчас напиться горячего крепкого чаю и посидеть у костра. Знал, что фантазирую, а все-таки дразнил свое воображение заманчивыми и несбыточными картинами. Надо сказать, что вода в Каясане непригодна для питья и, может быть, именно поэтому особенно хотелось пить.

А тут, как нарочно, то лай собак из поселка донесется, то товарный поезд пройдет по железной дороге, и кажется, что звуки эти раздаются совсем близко, что до берега рукой подать, что стоит только проехать сто-двести метров — и ступишь на твердую землю, где можно и костер соорудить, и чайку вскипятить, и отлично выспаться в душистом сене.

Между тем небо на восточной стороне опять посветлело, редкие облака раздвинулись, открыв багрово-желтый лунный лик. Почему-то вспомнилось, что луну называют «цыганским солнышком». Такое название, наверное, осталось в наследство от прошлого, когда о цыганах шла дурная молва. В далеком детстве кто-то сказал мне, что на лунном диске можно разглядеть черты лица «убитого Каином Авеля». Пылкое воображение помогло увидеть эти черты героя библейской сказки. Когда я стал старше, то понял, что Каин и Авель — досужая выдумка церковников, но человеческое лицо мне по-прежнему виделось на поверхности верного спутника Земли.

Вот и сейчас я смотрел на отливающий медным блеском лунный диск и опять видел это лицо. Стало неприятно, я перевел взгляд на плесо. По спокойной водной глади протянулась серебристая неширокая полоска. Она наискось пересекала все плесо и терялась в редниках. На светлом фоне этой полоски отчетливо вырисовывалась каждая тростинка, каждый листик.

Спать еще не хотелось. Я продолжал любоваться лунной дорожкой да прислушивался к лаю потревоженных кем-то дворняжек в поселке.

Внезапно надо мной торопливо просвистели птичьи крылья, и вслед за тем негромко всплеснула вода. Я схватил ружье и, напряженно всматриваясь в густой мрак, старался разглядеть, кто это опустился на плесо. Увидеть ничего не удавалось. Но вот прошло две-три минуты, и на лунной дорожке появился профиль спокойно сидящей утки. Видно ее было хорошо. По длинному и острому хвосту я предположил, что это — шилохвость и, вероятно, селезень, птица крупная. Шилохвость плавала на расстоянии двадцати — двадцати пяти метров. Я закрыл стволами ружья весь контур утки и нажал спусковой крючок. В ночной тишине громко прозвучал выстрел, на какую-то долю секунды пламя осветило плесо и ближние тростники. Заволновалась вода на лунной дорожке, и что-то трепыхнулось там, в дальнем ее конце.

Я схватил шест, выгнал лодку на плесо и поплыл к месту, где только что сидела утка. Селезень шилохвости плавал вверх брюшком. Неожиданная удача окончательно прогнала сон. Я вернулся в свою засидку и опять стал смотреть на лунную дорожку. Появилась надежда, что еще кто-нибудь из озерных обитателей выплывет на нее.

Прошло около получаса, и вот на серебристой полоске возник новый силуэт. На этот раз трудно было определить, кому он принадлежит, но одно не оставляло сомнения — на воде опять сидела утка. Когда и откуда она появилась — я не заметил. Птица повертела головой и негромко крякнула. Этим она себя и выдала. На ее крик в тростниках отозвалась вторая кряква и вскоре тоже выплыла на лунную дорожку. Обе утки стали нырять, чистить перья и охорашиваться.

Стараясь не подшуметь, я осторожно поднял двустволку, но как только приложил ружье к плечу — кряквы исчезли. Светлая полоска воды была так спокойна, словно на ней и не сидели утки. «Неужели они меня заметили? — подумал я. — А может быть, их встревожил блеск ружейных стволов, отражающих свет луны?» И только я это подумал, как на лунной дорожке снова возникли утиные силуэты, но теперь их было четыре. Вот чудо! Я протер глаза и опять посмотрел на дорожку. Ни одной птицы! А потом показались две, две непонятным образом превратились в четыре, а четыре снова исчезли!

Ничего не понимая, я подался вперед и ощутил на лице прикосновение тонкой тростинки. Отстранив ее рукой, посмотрел на лунную дорожку. Там опять плавали две кряквы. «Сейчас будет четыре», — подумал я, но… время шло, а уток как было две, так и оставалось. Галлюцинация прекратилась. Только сейчас я догадался, что все дело было в маленькой тростинке; мешавшей хорошо видеть в скудном лунном освещении.

Как только утки сплылись, я выстрелил сначала из правого, затем из левого ствола. Мелькнули неясные контуры улетающих птиц и сразу же растворились в ночном небе.

Ругая себя за обидный промах, я зарядил ружье. Необычная охота с помощью луны увлекла меня, но надежды на то, что еще кто-нибудь прилетит, уже не оставалось.

Яркие звезды щедро усыпали все небо. Лунный диск медленно поднимался по нему, заливая уснувшее озеро призрачным, неверным светом. Вероятно, я задремал, а когда очнулся, на лунной дорожке опять появились утиные силуэты. По маленьким клювам и низкой посадке можно было без труда распознать в них лысух.

После моего выстрела две из пяти лысух остались на месте, а остальные скрылись в тростниках. «Что же, — подумал я, — на безрыбье и рак — рыба», — и поехал подбирать птиц.

К полуночи к моим трофеям добавилась еще кряква и серая. Обе они были сбиты тоже на лунной дорожке, которая словно магнит притягивала их, выставляя на мои выстрелы. А может быть, просто я удачно выбрал плесо: птицы привыкли останавливаться здесь, чтобы отдохнуть и покормиться.

Мой союзник, «цыганское солнышко», успел подняться довольно высоко, и светлая дорожка на плесе расплылась, стала неясной. Охоту пришлось прекратить и подумать о том, как провести остаток ночи, благо, до утренней зари было уже недалеко.

«Не цыганское это солнышко, а охотничье», — думал я, укладываясь удобнее на охапку тростника в лодке. Луна заговорщицки смотрела на меня и будто подмигивала: правильно, мол, не цыганское, а охотничье.

Весна. И вот я опять иду по знакомой дороге. Последний раз я проходил здесь лет семь назад. Так же, извиваясь, убегала вперед дорога, вдали синел сосновый бор, а вокруг расстилалось поле, над которым кружились стаи ворон. Как будто ничего не изменилось, и вместе с тем что-то не так. Но что именно? Внимательно осматриваюсь. Ах, вот оно что! Слева видны трубы заводских корпусов — раньше их не было. Справа начато строительство жилого дома. Город приблизился вплотную к лесу.

Иду погруженный в свои думы.

Вот и лес. Те же сосны, между которыми попадаются одинокие березы. Я рад им, как старым друзьям. Маленькие листья, нежно пахнущие и клейкие, окутывают темные ветви деревьев. Кое-где поднимаются первые ростки молодой травы и желтеют подснежники. Отовсюду доносится веселый птичий щебет. Пернатые хлопочут над устройством гнезд.

Сворачиваю влево, к Миассу. В прибрежных болотах и поймах раньше всегда водились утки и бекасы. Припоминаю, что потом должны встретиться заводи, островки, кусты, наполовину залитые в эту пору вешней водой.

Здесь я много охотился. Вспоминать прошлое приятно и почему-то немного грустно. В те дни я бродил по реке вместе с другом школьных дней Юрием. Дружба наша была многолетней, испытанной, прочной. Учились мы в одной школе, поступили в один институт, а потом были призваны в армию. Война разделила нас. Переписка оборвалась, и я не знал, где сейчас Юрий и что с ним. Его родители до войны жили в Челябинске, потом переехали, а куда — никто не мог мне сказать.

Сверкнула полоска воды — Миасс. На берегу теснятся кусты боярышника, вербы, черемухи. Река не спеша песет мутно-зеленую холодную воду. По отмели противоположного берега бегают непоседы-кулики.

Я останавливаюсь, заряжаю ружье. День сегодня выдался пасмурный. Солнце то выглянет из-за хмурых облаков, то спрячется. Иногда налетают порывы холодного ветра.

Иду осторожно, зорко смотрю по сторонам. Слева поднимается селезень-чирок. Я скрыт кустами, птица меня не видит. Над головой раздается торопливый свист крыльев — фьють-фьють-фьють. Навскидку даю выстрел. Чирок круто берет вверх, потом падает в воду недалеко от берега. Достаю его и долго рассматриваю сверкающее брачное оперение. Волнение охватывает меня, как и в тот памятный день, когда была убита первая в жизни утка. Кладу чирка в сетку, перезаряжаю ружье.

Незаметно подкрадываются сумерки. Пора подумать о ночлеге. В сетке у меня три чирка и кряковый селезень. Трофеи первой охоты невелики, но я доволен. На ночь решаю остановиться там, где всегда ночевал с Юрием: на небольшом островке вблизи развалин водяной мельницы.

«Наверное, Юрий поступил бы так же, доведись ему снова попасть в эти места», — думаю я, шагая к плотине. Место нашего старого привала изменилось. Вокруг буйно разрослись кусты, все опутано высохшей травой и крапивой. Маленькая лужайка почти исчезла в этой массе растительности. В десяти шагах видна вода — широкое плесо, обрамленное желтым тростником.

Теперь здесь, пожалуй, не очень-то выгодно устраивать ночлег, можно найти место получше, но я решаю остаться, «по традиции» — как говорю себе.

Снимаю порядком нарезавшие плечи рюкзак, сетку с дичью, ружье. Нарубаю сухих веток и развожу небольшой костер. Огонь весело лижет дерево, струйки дыма, извиваясь, тянутся вверх.

Пока закипает чай, устраиваю постель из сухой травы и заготавливаю на ночь дрова.

Низкие облака скрывают звезды. Слышно, как у берега плещет вода и где-то сонно крякает утка. Золотистые искры взлетают вверх, кружатся и гаснут. От огня разливается приятная теплая волна.

Все так же, как и семь лет назад. Только сегодня я один, нет со мной Юрия. Тоскливо.

После ужина подбрасываю в костер потолще дров и укладываюсь на ночь. Немного холодно, но спать можно. Пролетающие птицы время от времени тревожат ночную тишину своими криками. Отвыкнув от ночевок у охотничьего костра, я долго не могу заснуть. Вспоминаю прошлое, службу в армии. Мысли туманятся, слух притупляется, и постепенно сон овладевает мной.

Во сне вижу что-то тревожное и просыпаюсь. Дрова в костре догорают. Я встаю, подбрасываю в огонь немного толстых веток и закуриваю. До рассвета осталось около часа. Спать больше не хочется. Собираю и тщательно укладываю в рюкзак вещи.

От реки дует ветер. Низко надо мной бесшумно проносится крупная птица, вероятно, сова. Небо очистилось от облаков, тускло поблескивают редкие звезды.

Занимается рассвет. Я направляюсь вверх по Миассу, рассчитывая перебраться на левый берег по старой запруде. Осматриваю каждую заводь, заглядываю во все уголки. Поднятый мною шум заставляет взлететь двух кряковых уток. Они удаляются на восток, делают широкий круг и поворачивают обратно. В то время как птицы пролетают над кустами, стреляю по селезню. Он падает поблизости. Разыскав убитую птицу, перехожу на другую сторону островка. Там раньше, помнится мне, всегда встречались лысухи.

С каждой минутой делается светлее. Розовая полоска румянит восточную часть горизонта. По тропинке выхожу к небольшому плесу. Прикрываясь кустами, осторожно спускаюсь к самой воде и вижу четырех плавающих шилохвостей. Утки, не замечая меня, ныряют, чистят перья, хлопают крыльями.

Так, согнувшись, я не двигаюсь, соображая, что делать дальше. Место попалось неудобное — приходится отойти в сторону и встать на колено. Уперев приклад ружья в плечо, долго целюсь в селезня: то мешают ветки, раскачиваемые легким ветром, то селезень отплывает к уткам, будто нарочно прячется за них.

Наконец выбираю подходящий момент, и в ту минуту, когда готовлюсь нажать спуск, справа гремит выстрел…

От неожиданности едва не падаю в воду. Три шилохвости взлетают, одна остается на воде. Раздосадованный поднимаюсь, отряхиваю приставшую к брюкам грязь.

Кто же стрелял? Слышу треск ломаемых веток, чьи-то шаги.

На лужайку выходит охотник в болотных сапогах и брезентовой, выгоревшей на солнце, куртке. В руках у него ружье. Не видя меня, он быстрыми шагами идет к мелкому месту. Незнакомец поднимает голову, озабоченно глядит в сторону шилохвости. Не соображая, что делаю, кричу:

— Юрий!!

Удивленный охотник останавливается. Я выбегаю из кустов ему навстречу.

— Юрий! Дружище!

Да, я не ошибся, это он, мой друг детства и юности, Юрий.

Товарищ не сразу признает меня. На его лице недоумение, растерянность, потом — светлая, мягкая, такая знакомая улыбка.

— Как, ты?! И здесь!..

Сколько радостного волнения, теплоты в его словах, в слегка дрожащем голосе!

Забыв обо всем, мы бежим друг другу навстречу, не разбирая дороги, напролом через кусты, лужи воды и горячо обнимаемся. Безмерно счастливые, смотрим восторженно один на другого, вместе заговариваем, и оба смущенно умолкаем. Отходим немного в сторону, садимся на бугорок, покрытый прошлогодней травой, и забрасываем друг друга беспорядочными вопросами. Смеемся, шутим, не замечая того, говорим очень громко и возбужденно. Мы снова чувствуем себя школьниками, будто и не было долгих и трудных семи лет.

Я смотрю на Юрия и про себя отмечаю, как сильно он изменился за эти годы. Улавливаю в лице, в движениях, в манере говорить что-то новое, чего раньше не было.

— Как ты возмужал, дружище! — замечаю я, хлопая товарища по широкой спине. — А ведь я все еще представлял тебя таким, как в день отъезда.

Юрий смеется.

— А ты на себя посмотри, ты-то каким стал. Мимо десять раз пройдешь и не узнаешь.

— Почему ты не пришел ночевать на наше старое место, к заливу Лысухи?

При упоминании об этом заливе, название которому мы придумали сами, Юрий улыбается и мечтательно говорит:

— Да-а-а. Залив Лысухи, лес Белой куропатки. Не забыл, значит? А я теперь не в городе живу, а на мельзаводе, недалеко отсюда. Сплю дома, а на рассвете иду к реке.

Уже солнце поднимается над лесом, рассыпая золотые снопы лучей над рекой, уже из деревни Шершни доносятся мычание коров, стрекотание мотора, и чей-то высокий голос повторяет одну и ту же фразу: «Иван, поедешь в город? Иван, поедешь в город?» — а мы все сидим и разговариваем, забыв про охоту, забыв обо всем на свете. Вспоминаем школьные годы, товарищей, любимых и нелюбимых учителей, наши безобидные проделки. Потом рассказываем, что каждому пришлось испытать в войну.

— Охотничьи навыки мне и в армии пригодились, — говорит Юрий. — В сущности, жизнь солдата и охотника имеет много общего. У нас в роте было немало уральцев и сибиряков, которые до войны занимались охотой. На фронте они показали себя отличными стрелками, хорошими разведчиками, ловкими, смелыми, выносливыми и находчивыми.

Долго мы еще так сидим и разговариваем. Наконец Юрий встает.

— Заболтались мы. Надо селезня достать да еще немного побродить. А потом у костра посидим, чайку вскипятим, как бывало.

И он, переваливаясь, идет к плесу.

Я смотрю на товарища и слышу радостный стук своего сердца. Украдкой смахиваю предательскую слезинку, хотя стыдиться ее мне нечего. Ведь это — настоящее большое счастье: найти старого, хорошего друга. Я нашел его вот здесь, на берегу маленького, заросшего тростником плеса, нашел на охоте. И надо ли удивляться этому, если мы оба с детских лет любим родную природу, то огромное наслаждение, которое она доставляет. Разве забудешь когда-нибудь дни, проведенные в лесу, на озере, у реки! Много интересного мы повидали и пережили, и, — я верю — еще много прекрасного впереди.

Тропить — идти по следу зверя.

Вернуться «попом» — у охотников означает ничего не добыть.

Фарт — счастье.

Поляши — местное название тетеревов.

Жевело — закрытый капсюль.