Животный и растительный мир Южного Урала богат и разнообразен. И как интересно заглянуть в него!

Можно пойти в лес с ружьём. Но нужно знать, когда и кого разрешено стрелять. Вредных хищников (рысь, волка, медведя) разрешается уничтожать в любое время года: они наносят большой ущерб народному хозяйству. Но такая охота — для взрослых, опытных людей. Юный охотник с успехом может истреблять пернатых хищников, таких, как ворона, ястреб-тетеревятник и перепелятник, луговой лунь, филин.

Можно пойти в лес и без ружья: ходить, смотреть, слушать, учиться читать следы. И всё интересное записывать. А если к записям добавить рисунки, сделанные в поле, в лесу, на берегу речки, то они сослужат хорошую службу в школе на уроках ботаники и зоологии, на занятиях в кружке юных натуралистов.

Хорошо взять с собой фотоаппарат. «Охота» с фотоаппаратом не менее увлекательна, чем с ружьём. Удачные снимки — награда за перенесённые лишения и дорогие воспоминания на всю жизнь.

В этой книге собраны рассказы, многие из которых написаны по дневниковым записям автора или по воспоминаниям его друзей.

Если книга доставит читателям удовольствие, хоть чуточку пополнит их знания и поможет полюбить природу родного края, автор будет считать свою задачу выполненной.

Книга посвящается юным натуралистам и краеведам Южного Урала.

Незадолго до отправления в наш вагон вошла группа ребят.

Громко переговариваясь, юные путешественники занимали свободные места, засовывая рюкзаки кто под лавки, кто на верхние полки. Я с любопытством наблюдал за ними и радовался: будет не скучно ехать.

Поезд без толчка отошёл от перрона и стал быстро набирать скорость. Замелькали пригородные строения, коллективные сады, потом потянулись поля вперемежку с берёзовыми лесами.

— Путешествие началось, — радостно объявил мальчик, сидевший рядом со мной.

— Какое в поезде путешествие, — возразила девочка в голубом лыжном костюме и небрежным движением поправила выбившиеся волосы. — Вот когда пойдём по маршруту…

— Вечно ты испортишь настроение, Зайчиха, — досадливо поморщился мой сосед.

— Настроение? — девочка озорно блеснула тёмными глазами. — Ребята, вы слышали? У Коли настроение!

Вокруг засмеялись, а Коля молча показал обидчице кулак.

— Ах, ты еще грозить вздумал? — Катя Зайцева (я потом узнал её имя и фамилию) решительно повернулась: — А ну, задень!

Я решил заглушить искру раздора:

— Жарко, откройте кто-нибудь окно.

Коля живо вскочил и поднял верхнюю раму.

— Какая красота! — восторженно воскликнул он. — Лес зелёный-зелёный. А вон там, за лесом, озеро… Сколько, наверно, в этих местах птиц и зверей.

Мальчик выжидательно повернулся ко мне. И я сказал:

— Вы, я вижу, туристы, значит, должны хорошо знать природу своего края. Ну-ка, какие звери встречаются в нашей области?

— Волк, лиса, медведь, — быстро ответила Катя Зайцева. Эта девочка отличалась решительностью.

— Белка, лось, — наморщив лоб, стал припоминать Коля и, взглянув на девочку, добавил: — Зайчи… заяц.

— Верно. Кстати, есть два вида зайцев — беляк и русак, чем они отличаются?

Ребята смущённо молчали.

— Заяц-русак живёт в полях, он крупнее беляка и почти не меняет своей окраски. Беляка же в поле не увидишь, его дом — лес. Летом он рыжевато-бурый, а зимой белый, за что и получил свое название.

Коля наклонился к Катиному уху и громко прошептал:

— Ты беляк или русак?

— Сам беляк, отстань.

Заговорили и другие ребята.

— Барсук есть на Южном Урале, — сказал кто-то.

— Суслики водятся. Мы в прошлом году помогали их истреблять, когда ездили в колхоз на прополку. И мышей в поле видели.

— А помните, как в лесу дикого козла встретили?

— Дикого козла правильнее называть сибирской косулей, — заметил я. — Ну, а ещё каких зверей можете назвать? Вспоминайте!

— Песец, — неуверенно произнесла Катя и вопросительно подняла тоненькие брови.

— Нет, Катюша, песец на Южном Урале не живёт. Это северный зверёк.

— А горностай?

— Горностай — да. Ну, ещё, ещё.

Мой сосед усиленно тёр ладонью лоб.

Вдруг его глаза радостно блеснули:

— Вспомнил! Крот у нас есть.

— И хорёк, — тихо подсказал мальчик, сидевший напротив Коли.

— Правильно. А ещё?

Но больше юные туристы никого назвать не могли.

— Ладно, помогу вам. Кроме белки обыкновенной, встречается ещё белка-летяга — раз, — я загнул один палец на руке. — Выдра — два, рысь — три, хомяк — четыре, степная лисица-корсак — пять, я сжал загнутые пальцы в кулак и тут же выпрямил. — Тушканчик или земляной заяц — шесть, байбак, это зверёк из рода грызунов, — семь, ондатра — американская мускусная крыса — восемь, водяная крыса — девять, ласка — десять. Ещё не все…

Ребята теснее уселись вокруг меня. Бойкая Катя попросила:

— Расскажите что-нибудь о жизни наших зверей. А то мы знаем, что волк — хищник, от него большой вред, лиса — самый хитрый зверь, а заяц — самый трусливый. И всё.

Юные туристы шумными возгласами поддержали её. Я посмотрел на тронутые лёгким загаром ребячьи лица, на блестевшие любопытством глаза и подумал: раз уж начал такой разговор, надо что-то рассказывать, вон как ждут.

— Что ж, ехать ещё долго. Только вот о ком рассказать?.. Разве о белке?

Туристы закивали головами.

— Белка прыгала на ёлке, белка весело жила, — нараспев продекламировал кто-то.

— Да нет, житьё у белки не такое уж весёлое. Даже, трудное. Вот сами посудите: много в лесу корма — и зверькам привольно. Едят ягоды, грибы, птичьи яйца. а иногда и птенцов, семена трав, орехи, а также почки, побеги, многих насекомых и их личинок. Зимой главное питание белки — еловые семена. Они очень питательны: почти сорок процентов жира и столько же белка. Но если год выдаётся неурожайный на шишки, — зверькам приходится туго.

— А сосновые шишки белки едят?

— Едят, но ведь сосновые шишки зреют не год, как еловые, а два. К тому же добраться до крылатого семечка сосны труднее. Расскажу вам сейчас один интересный случай.

Однажды я поехал в командировку в отдалённый леспромхоз. Километров сорок предстояло проехать на машине.

Ехали мы сначала берёзовым лесом, который потом незаметно сменился хвойным.

Но вот лес внезапно кончился, рассечённый широкой полосой реки. Наша машина с разбегу остановилась у самой воды. Дорога обрывалась, а на мост и намека не было.

Шофёр вышел из кабины. Я за ним.

Мы смотрели на реку. Тихое течение увлекало мелкие ветки, листья, лениво кружило в водоворотах. За изгибом течение резко менялось. Вода там пенилась, бурлила.

— Опять идут. Уж который день, — заговорил шофёр.

— Вы о ком? — не понял я.

— О белках. Уходят из наших лесов. Да вы что, не видите?

Только тут я заметил на воде какое-то странное существо. Чуть поодаль ещё одно, за ним ещё и ещё.

Всё стало ясно. Я быстро пошёл берегом, всё время посматривая на воду. Десятки зверьков боролись с течением, переплывая широкую реку. Их маленькие фигурки виднелись там и тут. Меня догнал шофёр и заговорил, идя рядом:

— В еловых лесах нынче шишек нет. Год неурожайный. А на сосне шишка недозрела. Вот белки и уходят. Боятся бескормицы. Знакомый рассказывал — ночью они через станцию шли. Ничего не боятся: прямо по дорогам скачут, по крышам, даже по железнодорожным составам.

Мы остановились. Хорошо было видно, как те зверьки, что уже переплыли реку, быстро отряхивались и мелкими прыжками спешили добраться до деревьев. А на том берегу появлялись новые партии белок и не колеблясь бросались в воду…

— Наверно, много белок погибло в пути, — задумчиво проговорила Катя.

— Да, у белок врагов немало. На них нападают и ястребы, и филины, и совы, и куницы, и горностаи, и даже… домашние кошки.

— А кошки-то причём? — удивился Коля.

— Представьте себе, деревенские кошки нередко отправляются в лес за добычей.

— А правда, что белки живут в гнездах?

— Правда. Только гнёзда у белок особенные. Они их строят в виде шара из прутиков, моха и мочала. Такое сооружение охотники называют гайно. В сильные морозы зверёк затыкает входное отверстие мохом и в «квартире» у него тепло, до 20 градусов. Но в тёплом гнезде разводится много мелких клещей и блох, поэтому белки делают себе по нескольку гнезд. И время от времени меняют свою «квартиру».

Поезд мчался, не сбавляя хода, и только на станциях задерживался на две-три минуты, словно для того, чтобы передохнуть. За окнами по-прежнему мелькали поля, перелески. Порой встречались мелкая речушка или озеро, выделяясь приветливой голубизной среди яркой зелени.

— О каждом из животных нашего края можно узнать немало интересного, если повнимательнее присмотреться, понаблюдать, — снова заговорил я. — Вот, например, горностай. Зверёк небольшой, летом он, как и белка, тёмно-рыжий а зимой белоснежный и только кончик хвоста всегда чёрный. Высоко ценится мех горностая. Раньше из него шили царские и королевские мантии.

Горностай, хоть мал, зато смел, нападает на животных много крупнее себя. Это очень полезный зверёк. Его главная добыча — мышевидные грызуны, которых он истребляет не только в лесу, в поле, но и в скирдах, в сараях с зерном и даже в хлебных складах.

Кстати, даю совет: не трогайте горностая, когда он переплывает реку. Вы ведь путешествовать собрались, может, придётся иметь дело с лодкой. Однажды мой знакомый — молодой неопытный рыбак — сидел один в лодке. Я рыбачил с берега. Вдруг вижу, паренёк с криком поднялся на лодке в полный рост, а через несколько секунд уже барахтался в воде. Оказывается, поблизости от него проплывал горностай. Парень взял весло и попытался преградить зверьку путь. А дальше всё произошло молниеносно. Горностай вскочил на весло, в мгновенье ока пробежал до человека и кинулся ему в лицо. Тот от неожиданности вскочил, качнул маленькую лодку и, не удержавшись, упал. К счастью, река там была неглубокая, и он отделался лёгким испугом и купанием.

— Ну, а если бы рыбак успел схватить горностая? — спросил Коля. — Что тогда? Горностай кусается?

— Мог и укусить. Но есть у него и другой способ защиты. В момент опасности горностай выбрызгивает из желёз едкую удушливую жидкость. Уверяю вас — это очень неприятно.

Я посмотрел на часы. Катя огорчённо спросила:

— Вам уже выходить?

— Нет, я до Златоуста.

— А мы — до Миасса. Значит, целый час ехать вместе. Расскажите нам ещё что-нибудь!

— Расскажите, — поддержали и другие туристы.

— Нет, хватит. Теперь ваша очередь рассказывать Ну, кто начнёт?

И тут вперёд выступил самый маленький из туристов. Смущаясь и краснея, он сказал:

— Прошлым летом я две недели жил на кордоне у дяди Ефима. Он лесник. И там я увидел такого интересного зверя, выдрой называется…

— Тебе повезло, — сказал я. — У нас на Южном Урале выдра встречается редко. Но продолжай.

— Так она была совсем ручная. Всё время ходила за дядей Ефимом. Куда он, туда и она. Крикнешь: Мурка, Мурка! Она бежит. Интересно. За кордоном речка была. Мурка пойдёт туда, искупается, рыбы наловит и домой.

— А корзинку с рыбой в зубах несет, — подмигнул Коля товарищам.

Все засмеялись.

— Ничего удивительного, — пришёл я на выручку. — Выдра быстро привыкает к человеку. Уходя на охоту, зверь потом возвращается к хозяину. Большую часть жизни выдра проводит в воде. Плавает она… нет, не как рыба, а много лучше и потому охотится всегда успешно. Лапы у неё с перепонками между пальцами, голова плоская, всё тело длинное, узкое. Она быстро рассекает воду и легко нагоняет свою жертву. Мех у выдры густой и почти не смачивается, а длинный хвост в воде действует как руль.

— А долго выдра может пробыть под водой?

— Минуты две. Когда зверь плывёт, на поверхность воды поднимаются пузырьки воздуха. По ним легко проследить её подводный путь. Зато саму выдру увидеть трудно. Она высовывает из воды только нос, на миг открывает клапаны-ноздри, вбирает воздух и опять ныряет.

— Раз выдра охотится за рыбой, значит, она вредный зверь?

— Нет. Во-первых, выдр у нас мало, а во-вторых, мех её очень дорог, и он окупает всю уничтоженную рыбу.

— Наша Мурка очень любила играть. Кинешь ей рыбку, а она давай её вертеть в лапах, подбрасывать и ловить. Как кошка с мышью. Или возьмёт камешек и старается удержать на носу, как жонглёр.

— Нам бы в живой уголок такую Мурку!

А Катя, задумчиво поглядев в окно, сказала:

— Не люблю, когда зверей в неволе держат. Вот я недавно барсука видела. В зверинце. Смешной, неуклюжий. И на поросёнка походит, и на медвежонка чем-то. Мне его жалко стало. Клетка тесная, люди шумят… А как он в лесу живёт?

— Барсука иногда деревенские охотники называют лесным кабаном, — начал рассказывать я. — Это зверь осторожный, на добычу выходит ночью, а днем из норы показывается редко. Зимой он, как и медведь, спит. Однажды, ранней весной, мне удалось понаблюдать за ним и даже сфотографировать.

Я ходил на старую лесную вырубку посмотреть, слетаются ли тетерева, будет ли у них там, как в прошлом году, ток. Возвращаясь другой дорогой, встретил широкий и глубокий овраг, по дну которого бежал мутный ручей. Присел на пенёк, закурил. И вдруг вижу, появляется из-за кустика барсук. Сижу, не двигаясь, не спугнуть бы чуткого зверя. Посмотрели бы вы на него! Худющий, грязный. Стоит, нюхает воздух. Потом начал чистить свой «костюм»: барсук — зверь очень чистоплотный.

Тут я разглядел тёмное отверстие в стенке оврага. Нора. Зверь вскоре подтвердил мою догадку. Скрылся в ней, но тут же показался уже с ворохом листьев. Это он выбрасывал старую подстилку. Работал барсук долго: выгребал из норы землю, ветки, листья и всё сбрасывал в ручей. Большой ком земли с шумом покатился в овраг. Зверь шарахнулся в сторону, потом осторожно подошёл к месту, откуда сам же сбросил ком земли и долго с недоумением смотрел, как мелкие комочки скатываются на дно оврага. Чего-то испугавшись, барсук вдруг шмыгнул в нору и больше уже не вышел.

— А вас он так и не видел?

— Думаю, нет. Зрение у него слабое. Зато чутьё отличное. На первый взгляд, зверь этот неповоротливый и ленивый, а на самом деле он достаточно проворен и силён. С ним не каждая собака справится. Да и от целой стаи гончих он может успешно обороняться.

— А чем питается барсук?

— Весной ест корневища растений, дождевых червей, мышей, но главная его добыча в это время — лягушки. А летом ест всё, что попадётся: личинки майских жуков и ос, змей, к яду которых почти не чувствителен, молодых зайчат, птенцов и даже падаль. Поэтому он так быстро и жиреет.

— Станция Миасс, — сказал проводник, проходя по вагону.

— Приехали!

Ребята засуетились, вытаскивая и прилаживая рюкзаки.

— До свидания, ребята! Счастливого вам пути!..

Озеро Солёное начиналось сразу же за деревней. Оно лежало точно гигантская серебряная подкова, один конец которой упирался в поросшую соснами скалистую гряду, а другой терялся в болотах, постепенно переходящих в луга. Сквозь удивительно прозрачную воду озера можно было разглядеть колеблемые течением длинные бурые и зелёные травы, стайки серебристых чебаков или мелких полосатых окуней. Говорили, что местами глубина Солёного достигает двадцати метров. В непогоду по нему ходили высокие пенистые волны, а вода приобретала какой-то мутный серый цвет — вероятно, со дна поднимался ил. Южная часть озера, густо заросшая тростником, служила хорошим укрытием для водоплавающей птицы. Здесь охотно гнездовали кряквы, чирки и чернеть, а осенью во время перелёта ненадолго задерживались северные утки и даже гуси.

Я приехал сюда в конце августа порыбачить и поохотиться. В иные дни вместе с деревенскими ребятишками ходил за грибами и ягодами, лазил на прибрежные скалы, чтобы оттуда, с высоты нескольких десятков метров, полюбоваться озером и синеющими вдалеке горами.

От ребят я узнал, что на Солёном есть небольшой скалистый островок, называемый Каменным, и возле него хорошо ловится крупная рыба. Мне захотелось побывать на Каменном, но все как-то не приходилось.

Однажды я выехал половить на дорожку щук. Захватил с собой ружьё, так, на всякий случай.

Очень скоро удалось поймать великолепную щучку килограмма на три. Следом за ней попался окунь, тоже крупный. Затем поклёвки прекратились. Намотав бечеву дорожки на левую руку, я не спеша грёб и любовался озером. Как в зеркале отражались ближние тростники и покрытые лесом скалы. Незаметно отъехал довольно далеко от деревни.

Внезапно бечева резко натянулась, и я почувствовал характерный тупой удар, как бывает, когда блесну схватит крупная рыба. Взяла опять щука. Она свечой выскочила из воды метрах в пятнадцати от лодки, изогнулась дугой и снова ушла в воду. Попытка щуки освободиться от тройного крючка не удалась. Но прежде чем она попала в лодку, пришлось немало повозиться. И тут я увидел, что озеро вдруг потемнело. Ветер порывом пробежал по воде, покрывая её мелкой рябью.

Я глянул на небо: всё оно затянулось хмурыми облаками, скрывшими за собой солнце. Быть дождю. И тут же, как бы в подтверждение, упало несколько крупных капель. Я оглянулся, надеясь отыскать подходящее место, где можно укрыться и переждать непогоду.

Но кроме воды до самого горизонта, ничего не увидел. Пенистые барашки всё чаще вскипали на гребнях волн. С каждой минутой ветер усиливался, срывал хлопья грязно-жёлтой пены и уносил вдаль. С трудом управляя судёнышком, я старался определить, куда всё-таки держать направление, где искать укрытие от непогоды. Сверкнул ослепительный зигзаг, над головой оглушительно треснуло, затем ещё, ещё… «Гроза в сентябре!» — удивился я.

Пошёл крупный и сильный дождь. Я окончательно потерял ориентировку: сквозь частую пелену дождя невозможно было разглядеть берегов. Грёб наугад, изо всех сил налетая на вёсла, чтобы держать лодку по ветру. Большие волны швыряли её из стороны в сторону, то поднимая на высокий гребень, то стремительно сбрасывая в провал. Каждую минуту лодка могла перевернуться. А молнии вспыхивали одна за другой, разрезая небо. Не успевал затихнуть один раскат грома, как его нагонял другой, стоял сплошной гул.

Вдруг впереди я увидел выступающее из воды нагромождение камней. Лодку несло прямо на них. «Верно, этой есть Каменный остров, — подумал я. — Попробую укрыться на нём». И тут же мелькнула тревожная мысль: «А что, если лодку разобьёт о камни?» Но я отогнал страх, повернул плоскодонку носом к острову и налёг на весла. С трудом удерживая судёнышко в нужном направлении, я, наконец, пристал к островку и только тогда почувствовал, что окончательно выбился из сил и промок до нитки.

Выскочив на берег, втянул лодку на камни и огляделся. Каменный остров оказался небольшим: в длину около двухсот метров, а в ширину не более ста. Кое-где виднелись редкие кусты и отдельные невысокие берёзки. Подходящего укрытия от непогоды — никакого. А лодка — разве не укрытие? Я перевернул судёнышко и залез под него. Теперь ни вода, ни ветер меня не доставали. Утешал себя тем, что дождь, раз он грозовой, скоро прекратится. Но эта надежда не сбывалась: вопреки всем приметам дождь лил и лил.

Раздумывая о своём положении и досадуя, что вовремя не заметил перемену погоды, я полез в карман за папиросами. Внезапно совсем близко послышался гусиный крик. Уж не показалось ли? Откуда здесь взяться гусям?

Через небольшую щель между камнями и бортом лодки я увидел двух крупных птиц. Они летели тяжело, над самой водой, часто взмахивая большими крыльями. Вот гуси, дотянув до острова, опустились на берег неподалёку от лодки и внимательно осмотрелись. Лодка, вероятно, не возбудила у них подозрений. Тихо переговариваясь, птицы отошли к нависшей каменной глыбе и остались под ней.

Видеть так близко этих осторожных птиц мне ещё не доводилось, и я порадовался счастливой случайности, загнавшей меня на остров. Я вспомнил, что у меня с собой ружьё. С такого расстояния одним зарядом можно уложить обеих птиц и завладеть завидной добычей. Да, уложить можно, но…

Птиц, как и меня, застигла в пути непогода. Как и я, утомленные, они обрадовались возможности укрыться на Каменном острове. Значит, мы товарищи по несчастью…

Ружьё осталось на месте.

Достав папиросу, я закурил. Сизый дымок пополз из-под лодки.

А гуси, продолжая негромко гоготать, стояли под камнем и разбирали клювами намокшие перья.

Дождь наконец прекратился, небо посветлело. Гуси с радостным криком поднялись в воздух.

Я тоже вылез, с наслаждением разминая отекшие от неудобного лежания ноги, и долго ещё смотрел вслед птицам, пока они не превратились в маленькие точки.

Как-то, охотясь в верховьях реки Миасс, я забрёл далеко, порядком устал и сделал привал на берегу, выбрав уютную маленькую лужайку. Развёл костёр, и пока закипала вода в котелке, почистил ружьё (всё утро шёл мелкий дождь и в стволы попала вода), проверил своё снаряжение, а потом принялся закусывать.

В тот год у меня не было собаки, и поэтому нередко случалось возвращаться домой с пустой сеткой. У охотников это называется прийти «попом», то есть без трофеев. А вот сегодня повезло: за утро я добыл пару великолепных кряковых уток, одного чирка-трескунка и большого кроншнепа — крупную, с кривым как серп клювом птицу, очень редкую у нас. Что ж, теперь можно и домой, путь не близкий.

Неожиданно прямо перед собой, шагах в пятнадцати, не далее, я увидел торчащую над травой голосу болотного кулика-бекаса. Странно, он, конечно, тоже заметил меня, но почему-то не улетал и не прятался.

Рука потянулась за ружьём. Это движение заставило бекаса встрепенуться. Но вместо того, чтобы улететь, издавая резкий скрипучий крик, как это всегда бывает, он побежал к дальним кустам. Густая трава замедляла бег птицы, хорошо была видна рыжеватая, с темными полосами голова кулика. После выстрела голова исчезла.

Подняв бекаса, я с удивлением увидел на его правой лапке, примерно на середине, какой-то нарост величиной с крупную вишню. Попробовал ножом поскоблить нарост, но ничего не получилось — он оказался твердым как камень. Может быть, под наростом кольцо, неосторожным действием можно его испортить. Я решил заняться бекасом на досуге дома, положил его в сетку и пошёл своей дорогой.

Домой вернулся поздно и так устал, что было не до бекаса. Однако утром сразу вспомнил о нём и поспешил на кухню, где лежала принесённая мной дичь. Отделив правую лапку кулика, я тут же начал исследовать загадочный нарост.

Отвердевшая грязь плохо поддавалась ножу, пришлось воспользоваться тонкой пилкой-лобзиком. Нарост я распилил вдоль, и сразу всё стало понятно. Оказывается, кость в этом месте когда-то была сломана, а затем срослась. Вот только срослась она неправильно, криво. Вокруг повреждения плотно засохла грязь, виднелись кусочки сухой травы. Получилось что-то вроде своеобразного лубка, наложенного на сломанную кость. Со временем грязь отвердела, да так и осталась на ножке кулика. Конечно же, она мешала ему и бегать, и летать.

Вот так штука! У какого же лесного или болотного хирурга побывал бекас? Нет, насколько мне известно, в природе нет поликлиник и медпунктов для птиц и зверей. И доктор Айболит пока один, да и тот — в сказке Корнея Чуковского. Значит… кулик сам проделал сложную операцию! Да, почему бы не предположить, что бекас вылечил себя сам? Ведь мы ещё так мало знаем о жизни птиц, особенно тех, за которыми трудно наблюдать. К ним относится и болотный долгоносик-бекас.

Я попытался представить, как всё могло произойти. Какой-то охотник выстрелил по бекасу и неудачно. Но одна из сотни дробинок попала в латку птицы и повредила её. Птица улетела, а когда испуг прошёл, начала себя лечить: подбирая травинки, накручивала их на поврежденную лапку, потом обмазывала глиной. Лапка срослась, а «лубок» так и остался — снять-то его было некому…

Известно немало случаев, когда звери и птицы сами делают себе «операции», лечатся им одним известными целебными правами. Иногда охотники добывают лисиц или волков на трёх ногах, а вместо четвёртой — култышка. Этой ногой зверь когда-то попал в капкан и отгрыз её, чтобы уйти из ловушки. Конечно, подобные «операции» звери или птицы проделывают инстинктивно, стремясь сохранить жизнь, уйти от опасности.

Вот и мне попался один из таких «лекарей» — бекас, вылечивший себя сам.

Ребята одной из челябинских школ пригласили меня на свой пионерский сбор. Сбор посвящался Дню птиц, и они хотели, чтобы я рассказал о жизни пернатых наших лесов и полей.

Пионеры выпустили специальный номер стенной газеты «Юный натуралист», украсили его рисунками, поместили стихи о птицах, подготовили викторину, разные игры.

Сбор прошёл интересно, и всем понравился. Когда я уже собирался уходить, кто-то из ребят сказал:

— А вы видели, какое чучело ястреба принёс в школу Витя Смолин?

— Нет. А где оно?

— В кабинете зоологии. Идёмте туда…

Чучело ястреба было подвешено к потолку просторной светлой комнаты. Раскинув широкие крылья и поджав когтистые лапы, птица зорко глядела стеклянными глазами куда-то вниз, словно высматривая добычу. Казалось, ястреб парит в воздухе и вот-вот бросится на зазевавшегося тетерева или зайчонка, вцепится острыми когтями, ударит крепким крючковатым клювом… Наверно, много перебил этот крылатый разбойник разной птицы и зверья.

— Вот это крылья!

— А когти-то! Словно из проволоки. Острые.

— Нет, вы на глаза посмотрите: злющие-презлющие.

— Это ястреб-тетеревятник, — сказал я. — Очень вредный хищник. Охотится на крупных птиц, таких, как тетерев, утка, куропатка, рябчик, на зайцев и зверьков поменьше. Настоящий пернатый волк. Есть у него младший брат — ястреб-перепелятник. Тот поменьше, и добыча его — мелкие птицы, вроде перепёлок. А кто из вас Витя Смолин?

Подошёл курчавый смуглолицый мальчик лет двенадцати. Застенчиво улыбнулся и зачем-то поправил и без того аккуратно повязанный красный галстук. На его форменной школьной гимнастёрке рядом с пионерским значком был прикреплен значок «Юношеская секция — друг природы».

— Я…

— Где ты взял это чучело?

— Мы сделали его с моим старшим братом Борисом, — в голосе мальчика прозвучала нотка гордости. — Этот ястреб таскал у бабушки цыплят…

— Вот что, Витя, расскажи-ка подробнее эту историю.

Рассказ Вити Смолина я привожу полностью, так, как он мне запомнился.

…Летом Витя гостил в деревне у бабушки. Целые дни он вместе с новыми товарищами, сельскими пионерами, проводил в поле, в лесу или на речке.

Однажды старушка пожаловалась:

— Всё-то бегаешь с утра до вечера, дома почти не бываешь. А у меня горе: ястреб повадился. Вчера третьего цыпленка утащил.

— А я, бабуся, что могу сделать? — удивился Витя.

— Видно, пропали мои цыплята, — вздохнула бабушка.

Мальчик смущённо молчал. Чем помочь её горю?

После обеда он отправился к товарищам. Раздобыл у них старую велосипедную камеру, подходящий кусочек кожи, вырезал рогатку. Скоро оружие было готово. На газетных листах Витя нарисовал углём круги, один в другом, а в самом центре — «яблочко». Захватив самодельные мишени и рогатку, мальчик ушёл подальше от дома. Мишени прикрепил к бревенчатой стене какого-то склада и, отойдя шагов на двадцать, стал упражняться в стрельбе. К вечеру он так наловчился, что пущенный из рогатки камень попадал в самый центр мишени, с треском прорывая бумагу.

Витя ничего не сказал бабушке о своих упражнениях. Ещё неизвестно, что получится. Зато как удивится и обрадуется старушка, если он подобьёт из рогатки пернатого разбойника!..

На рассвете мальчик взобрался на чердак, открыл слуховое окно и, достав из кармана несколько гладких круглых галек, стал ждать ястреба.

Поёживаясь от утренней свежести, Витя смотрел, как просыпается деревня. Вот хлопнула калитка, и, звеня вёдрами, прошла за водой соседка. Вот, погогатывая, показалось гусиное стадо. Вот пропылила по дороге синяя «Победа», остановилась возле правления колхоза. Из автомашины вышли двое мужчин. Один держал в руках зелёный рюкзак и ружьё в чехле. Они поднялись на крыльцо и скрылись в доме. Из-за дальнего леса медленно поднялось солнце и горячими лучами облило деревню.

Витя зорко смотрел по сторонам. Откуда ждать ястреба? Куры спокойно бродили по двору, наседка с цыплятами возилась в навозной куче. Шло время, а ястреба всё не было. Неужели сегодня он не прилетит? Солнце успело так накалить железную крышу, что на чердаке стало невыносимо жарко. Наконец, Витя не вытерпел, спустился во двор и пошёл завтракать.

— Ты что такой красный, словно из бани? — спросила бабушка, подозрительно оглядывая внука.

— Жарища сегодня — дышать нечем. Искупаться бы.

Ел он вяло, без аппетита.

— Да что с тобой? И ешь плохо.

— Так. Не хочется что-то.

— Уж не заболел ли?

Внук не успел ответить. Со двора донеслось тревожное кудахтанье кур, испуганный крик петуха, залаял Валет. Витя выбежал на крыльцо. Большая бурая птица, часто махая крыльями, улетала прочь. В когтях у неё трепыхался комок белых перьев.

— Бабушка, ястреб! Ястреб цыплёнка унёс!

— Ах, разбойник! Ах, злодей! — запричитала на крыльце старушка. — Да что же это делается-то…

Хлопнула калитка. Во двор вошёл высокий юноша с рюкзаком за плечами и ружьём в чехле.

— Боря! — радостно закричал Витя и, сбежав по ступенькам крыльца, повис на шее старшего брата. — Боря! Ур-ра-а!

Бабушка, щуря подслеповатые глаза, с удивлением смотрела на второго внука, не узнавая его. Потом лицо старушки расцвело доброй улыбкой:

— Господи! И не верится! Ты ли это, Боренька?

Все вернулись в дом.

— А что случилось, когда я пришёл? — вдруг спросил Борис. — Вы оба были такие расстроенные.

— Ястреб к бабушке повадился, — нехотя стал объяснять Витя. — Цыплят таскает. Такой разбойник, прилетит среди бела дня, цап цыплёнка — и до свидания.

— Ну, вашему горю я помогу. У меня ведь с собой ружьё.

— Правда, я и забыл! — глаза у Вити заблестели. Он просительно посмотрел на Бориса. — Дай мне ружьё, я сам застрелю ястреба. Ну дай, Боренька, очень тебя прошу, дай.

Борис покачал головой.

— Не могу, Витёк, с ружьём надо обращаться умеючи. А вот если хочешь, вместе подкараулим ястреба.

Борис был студентом Московского государственного университета, занимался орнитологией, проще говоря, изучал жизнь птиц. В деревню приехал отдыхать и продолжать свои занятия. Он показал Вите специальное разрешение на отстрел нужных ему птиц.

Бабушка, услыхав о ружье, заявила:

— Как хочешь, Боренька, а ястреба мне застрели.

— Обязательно, бабуся, обязательно. Считайте, что вашего обидчика уже нет.

— Пока я считаю только пропавших цыплят. Вот сегодня четвёртого унёс, разбойник.

После завтрака старший брат сказал младшему:

— Пойдём, Витёк, гнездо ястреба поищем.

Бабушкин домик стоял на краю деревни. Сразу же за огородами начинался лес. Братья долго ходили по лесу, приглядывались к деревьям, но гнезда нигде не увидели. Бориса заинтересовала высокая сухая осина, вытянувшая к небу чёрные скрюченные ветви. Он осмотрел дерево с особым вниманием, обошёл вокруг него несколько раз и уверенно сказал:

— Ястреб прилетает сюда. Посидит, осмотрится, а уж потом в деревню. Здесь его и попробуем завтра подкараулить.

Ещё до рассвета братья пришли к сухой осине и спрятались в кустах неподалёку. Как и вчера, Вите казалось, что время остановилось, что солнце не взойдёт, а ястреб не прилетит. И рогатка, которую он на всякий случай тоже захватил, правда, тайком от Бориса, — не понадобится. Мальчик задремал, но лёгкий толчок заставил его очнуться.

— Смотри, — чуть слышно прошептал Борис.

Из-за дальних деревьев показалась крупная птица. Она плавно пролетела вдоль опушки, покружила над сухой осиной, словно осматриваясь, и села.

— Боря, — умоляюще зашептал Витя, — дай я выстрелю. Я попаду, обязательно попаду, вот увидишь.

Борис посмотрел на братишку, на зажатую в его руке рогатку, чуть улыбнулся и протянул ружьё.

— Прижимай приклад крепче к плечу. Мушка должна быть посредине прорези планки и на одном с ней уровне.

Витя схватил ружьё, упёр в плечо приклад, крепко прижал и стал подводить мушку под неподвижно сидящую птицу. К тому времени уже совсем рассвело, и он отчётливо видел крючковатый клюв, жёлтые глаза и крупные перья крыльев. Мушка ружья заплясала перед глазами мальчика, потом остановилась на секунду. Прогремел выстрел…

Витя вскочил на ноги и, опережая брата, помчался к упавшему в траву хищнику. Птица лежала, раскинув крылья, и чуть шевелила когтистыми лапами.

— Ястреб-тетеревятник, — сказал Борис. — Сделаем из него чучело. Твой первый трофей. А стреляешь ты метко.

Мальчик улыбнулся.

— Но… я не знаю, как делают чучела.

— Эх ты, охотник! Так и быть, помогу, а в следующий раз будешь делать сам.

Борис достал из походной сумки блестящий маленький ножичек и, ловко им орудуя, начал снимать с ястреба шкурку. Закончив работу, он сказал:

— Остальное сделаем дома. Пошли.

Старушка, по случаю приезда второго внука, поднялась тоже раньше обычного. Она хлопотала на крыльце возле самовара.

— Бабушка! — закричал Витя, увидев её. — Радуйся! Больше ястреб не будет воровать цыплят. Я застрелил его!

— Ну-у? — недоверчиво протянула старушка. — Вот молодчина! Спасибо, внучек. Я уж думала, к осени ни одного цыплёнка не останется.

Вите не терпелось посмотреть, как Борис будет делать чучело, и он не мог спокойно сидеть за столом.

А старший брат словно нарочно медлил. Он с аппетитом ел румяные блины, макая их в сметану, потом пил чай, похваливая душистое земляничное варенье. Плотно позавтракав, Борис достал свой объёмистый рюкзак, вытащил из него металлическую коробку, в которой оказались моточки проволоки, нитки, разная мелочь и аккуратно завернутые в мягкую бумагу искусственные птичьи глаза: крупные, мелкие, разные по цвету.

— Вот эти, кажется, подойдут. Самые ястребиные. Теперь у нас всё есть. Можно приступать.

Борис делал чучело целый день. Витя помогал ему. Когда были вставлены стеклянные глаза, хищник словно ожил. Придали ястребу позу, характерную в полёте.

— Кажется, всё, — наконец сказал Борис. — Можешь показать бабушке.

Старушке чучело очень понравилось. Она попросила привязать его к шесту на огороде, чтобы пугать воробьев.

— Да ты что, бабушка! Разве мы для этого делали! — обиделся Витя. — Я подарю его школе. А в огород можно обыкновенное пугало поставить.

Как-то вечером собрались ребята нашего двора в саду. Уселись на скамейке, словно воробышки на ветке, и начались у них разговоры: про новые книжки, про атомный ледокол «Ленин», про спутники и космические корабли. Послушал я ребят и удивился — вот как ми ого они знают.

Вечер выдался тёплый. Ветерок чуть шевелил листья на яблонях. Беседе ребятишек мешали комары. То и дело раздавались громкие хлопки.

— Отстаньте, противные! — не вытерпел маленький Боря. — Вам спать пора, а вы всё кусаетесь.

— Комары и не спят вовсе, — засмеялся мой сынишка Володя.

Тут ребята заспорили: одни говорили, что комары ночью спят, а другие — что нет.

— Перестаньте спорить — комары не спят. А вот кто из вас знает, как спят птицы и звери? — заговорил я.

Вопрос был неожиданным. Ребята молчали.

— Вот, например, куры. Как они ночь проводят?

— На жёрдочках, — сказала Таня. — Как солнышко закатится, куры в сарай уходят. Усядутся там на жёрдочках и спят.

— Верно, Танюша. Но зачем же они на жёрдочки садятся? Да ещё стараются повыше забраться. Ведь на земле как будто удобнее.

Девочка не знала. Молчали и другие ребята.

— Эх вы, юннаты! Многие птицы ночь проводят на деревьях, на скалах. А почему? Выше заберёшься — надёжнее укроешься от врагов. Домашние куры унаследовали эту привычку от своих предков, диких кур, которые проводили ночь на деревьях: там ни лиса, ни хорёк не достанут. Усядутся куры поудобнее, лапки подожмут, головы под крыло спрячут и спят. Только петух, который отвечает за всю семью, трижды в ночь просыпается и кричит своё кукареку: дескать, всё в порядке, спите спокойно.

— Как часовой, — заметил Володя.

— А вот как проводят зимние ночи тетерева — лесные куры. Перед закатом солнца взлетают они на высокие берёзы, на самые макушки. Сидят-сидят и вдруг, словно по команде, бросаются вниз, в снег. С налёта пробьют верхний слой, пройдут под снегом немного, каждый обтопчет себе ямку вроде маленькой пещерки и спит в ней до утра. Так и тепло и безопасно: попробуйте, найдите тетерева под снегом. Следов-то никаких!

— А как потом? Как они из снега выбираются?

— Очень просто. Тетерев — птица сильная: взлетая, легко пробивает крышу пещерки — тонкий слой снега. Вот только если днем подтаяло, а ночью ударил мороз и на снегу появилась ледяная корка — наст, — тогда беда. Наст тетерева пробить не могут и погибают. Весной, как растает снег, иногда находят погибших птиц.

— Папа, а звери как ночуют? — спросил Володя. — Тоже по-разному?

— Конечно. Медведь, например…

— Знаем, знаем, — перебил Боря. — Он в берлогу забирается и лапу сосёт, потому что думает, будто она у него мёдом вымазана.

— В берлоге медведь проводит только зиму, а с весны и до глубокой осени шляется по лесу. Во время спячки он не ест и не пьёт…

— Даже нисколечко? — Боря недоверчиво посмотрел на меня.

— Ни капельки. И удивляться нечего: тощий медведь спать не ляжет. Мишка забирается в берлогу только после того, как за лето нагуляет много жиру.

— А почему? — нетерпеливо перебила Таня.

— А потому, что во время спячки мишка постепенно расходует запас жира и не нуждается ни в воде, ни в пище. Бывает, косолапому не хватает запаса и он просыпается. Медведей, которые совсем не легли в берлогу или поднялись рано, называют шатунами. Они очень опасны. Корма зимой для них почти нет. Поэтому они нападают на животных и даже на человека. Обычно же мишка просыпается, когда снег почти растаял, тощий и голодный. Ну, а насчет лапы… это шутка. Ведь никто не видел, как в берлоге Михайло Иваныч лапу сосёт…

— А ёжик? Тоже всю зиму спит?

— Да, это тоже любитель поспать. На зиму он залезает в норку, но спит с перерывами. Только из своего жилища никуда не выходит — всюду снег, холодно и он быстро бы замёрз. Ёжик спит, свернувшись в клубок, только нос чуть высунет и храпит…

— Ну да! — рассмеялись ребятишки.

— Не верите? Ещё как храпит — с присвистом… А вот белкам храпеть нельзя: услышит куница или соболь и — конец белке. Она спит ночь, а в сильные морозы и день, и больше. Свернётся в колечко, накроется пушистым хвостом как одеялом: удобно и тепло. Если две белки ночуют вместе, то спят в обнимку, нежно прижавшись друг к другу. Волки и лисицы во многом похожи на собак и спят так же: калачиком, уткнув кончик носа в пушистый хвост.

— А слоны как спят? — вдруг спросила Таня.

— Африканские слоны спят стоя. Чтобы не упасть, прислоняются к дереву или к стене. А индийские слоны очень осторожно ложатся на бок, вытягивая могучие ноги, Если индийский слон заснул стоя — верный признак, что он заболел.

Но не всем удаётся спокойно выспаться. Вы, конечно, слыхали о горных баранах-архарах. Очень пугливые животные, осторожные. Чтобы как следует выспаться, архары отыскивают колонию сурков, ложатся среди сурчиных нор, положив на землю тяжелые головы, украшенные полуторапудовыми рогами, и всласть отсыпаются.

— А почему архары приходят к суркам? — спросила Таня.

— Тут-то и секрет. В колонии сурков всегда есть несколько «часовых», и архары прекрасно пользуются этим. Они вверяют себя бдительности «часовых». При малейшем намеке на опасность архары, предупреждённые свистом сурка-«часового», вскакивают и убегают.

Над нами, словно чёрная тень, неслышно промелькнула летучая мышь и скрылась за верхушками яблонь. Ребята заметили её.

— Летучая мышь! — воскликнула Вера. — Вот кто ночью не спит.

— Да, это ночное животное, как и почти все мыши. Ёжик, бобёр — тоже. Сова, филин охотятся ночью, днём они плохо видят. Многие хищные звери выходят на поиски добычи тоже ночью.

— А обезьяны? — перебил Боря. — Они как человеки, да?

— Ты хочешь знать, спят ли обезьяны как люди? Шимпанзе — да, а другие, например, гамадрилы, сидя, свесив на грудь голову и к чему-нибудь прислонившись.

Я посмотрел на часы.

— Ого! Пора и вам спать.

Расходиться ребятам не хотелось. Но время было позднее, и они послушно встали и пошли спать…

Я сидел у костра и пил чай. Потрескивая, жарко горели смолистые сосновые ветки. Сизоватый дымок тонкими завитушками поднимался над огнём, Хорошо пахло хвоей и сырой землёй.

Утро выдалось тихое, тёплое. Солнце то выглядывало из-за редких облаков, то снова пряталось, и тогда яркие весенние краски сразу блёкли. Час назад я пришёл с тетеревиного тока, где «охотился» с фотоаппаратом на краснобровых лесных петушков. Чтобы снять их весенние игры, пришлось немало потрудиться, пускаясь на всякие хитрости и уловки. Интересно, удались ли снимки? Это я узнаю только дома. А до дома пока далеко…

Не хотелось больше никуда идти. Так приятно было сидеть у костра, наслаждаясь отдыхом, слушать лесной шёпот, голоса птиц и смотреть, как по голубому небу плывут вереницы облаков.

Что-то больно кольнуло меня в руку, потом в шею и снова в руку. Я проворно поднялся и тут увидел, что расположился биваком вблизи большого муравейника. Рыжие крупные насекомые бегали по земле, по разбросанным вещам, взбирались на меня и даже проникали под одежду.

Удивительно рано этой весной зашевелились муравьи. Ведь только недавно сошёл последний снег, а ночами температура ещё падала на несколько градусов ниже нуля.

Один из муравьев пробежал по рукаву моей куртки и с неё перебрался на ладонь. Я осторожно зажал его пальцами. Насекомое шевелило усами, старалось освободиться, потом попробовало укусить. Муравей подогнул под себя брюшко и конец его оказался вблизи челюстей. Я знал, делает он так потому, что челюсти у него на голове, а ядовитая железа на конце брюшка. Вот он и приближает конец брюшка к месту укуса, чтобы ядовитая жидкость — кислота — попала в ранку. Попадая на ранку, кислота жжёт. Челюсти рыжего муравья так малы, что если бы он только кусал, этого бы не чувствовалось.

Отпустив насекомое, я подошёл к муравейнику: метровой высоты сооружение из сосновых иголок и другого мелкого растительного мусора. В глубине муравейника есть и крупные веточки, и стебельки трав, а ещё глубже — пенёк или его остатки. Как же пень попадает в муравейник? Да очень просто. Насекомые начинают возводить своё жилище либо у ствола дерева, либо (чаще) у пня. Пока муравьев мало — муравейник тоже маленький. Но проходят годы, население муравейника растёт, и сам он тоже увеличивается. Постепенно пенёк исчезает в глубине постройки. Кстати, сама куча — это лишь часть муравейника, а другая часть — подземная, со множеством камер и ходов между ними. Там хранятся личинки, куколки, запасы пищи и знаменитые «муравьиные яйца», которыми кормят птиц и как насадку используют рыболовы. А ведь это вовсе не яйца, а коконы с куколками. Настоящие же муравьиные яйца крохотные, меньше булавочной головки.

В муравейнике можно различить три вида насекомых: крылатые муравьи — это самцы, у них голова маленькая; много крупнее их крылатые или бескрылые самки с толстым брюшком и большеголовые бескрылые рабочие. Вот основное население «города» и состоит из рабочих муравьев. Они добывают пищу, кормят и ухаживают за личинками, ремонтируют жилище.

Много ли муравьев в этой куче? Несколько сотен тысяч. Население огромного города! И все они в движении, все в деловой суете: таскают яйца и коконы, строительный материал, разных мелких насекомых, куда-то спешат и откуда-то возвращаются. Ох, и непоседы! Ни одной минуты покоя. Ну и народец. Ага, вот появился ещё один из жителей удивительного города. Что он такое тащит? Пригляделся. Насекомое волокло небольшого паучка. И хотя паучок был невелик, он всё равно в несколько раз превосходил размерами самого муравья. Ноша тяжёлая, и на помощь ему подоспели ещё пятеро. У муравьев так всегда: если один отыскал добычу, но она велика, другие бросают свои дела и обязательно идут на помощь. Какая началась возня! Они тянули паучка каждый в свою сторону и, конечно, не продвигались и на сантиметр. Вот вам наглядный пример, что муравьи думать не могут, и тем более, согласовывать свои усилия. А ведь когда-то, правда, давно люди считали муравьев мыслящими существами! Много пройдёт времени, прежде чем добыча окажется в муравейнике, но она туда всё-таки попадёт, потому что нет-нет да все муравьи (случайно, конечно) и потянут в одну сторону, а затем опять будут топтаться на месте, пока снова не продвинутся к своему жилищу. И так много-много раз. Медленно, зато верно. Насекомые будут трудиться, не жалея сил, а добычу не оставят.

Удивительна, интересна жизнь муравьев, и не всё ещё мы о ней знаем. Вот, к примеру, как муравей отличает своих от чужих? Оказывается, по запаху! Если у встречного муравья запах родного гнезда, тут и сомневаться нечего — свой, а если он пахнет иначе, значит, чужак. Обоняние и осязание — это главное для муравья, а видит он плохо и совсем не слышит.

Питаются муравьи мелкими насекомыми, дождевыми червями, ягодами, зернами и семенами. Если положить на муравейник лягушку, через некоторое время от неё останется только скелет. Чаще всего муравьи уничтожают мелких гусениц и тем приносят огромную пользу. А если учесть, что они поедают ещё и других вредных насекомых — разных жучков и паучков, то станет ясно, что рыжие лесные муравьи — полезнейшие насекомые.

Но есть всем известное вредное насекомое, которое муравьи не только не трогают, но даже охраняют! Это тля. Тли высасывают соки из растений, и те гибнут. А муравьи добывают у тлей сладкую еду. Подбежит муравей к тле, пощекочет её усиками, и она выделит каплю сладкой жидкости. Муравей эту каплю съест и пойдёт к другой тле. Тли — как бы «домашний скот» муравьев!

Из муравейника, пригретого солнцем, всё выползали и выползали рыжие насекомые с жёсткими членистыми тельцами. Быстрота движений и сила, с которой муравьи брались за переноску крупных для них предметов, поражали. «Настоящие маленькие гиганты!» — подумал я с невольным уважением.

Костёр мой догорал. Я аккуратно закидал его землёй, проверил, не осталось ли где тлеющего уголька. Собрал вещи и пошёл своей дорогой. Я был очень доволен, что подсмотрел жизнь маленьких гигантов, трудолюбивых и полезных насекомых — муравьев.

В годы моего детства лес подступал к самому городу. Минуешь последнюю улицу и сразу же начинаются высокие, прямые как стрелы сосны. Если есть ветер, сосны покачивают вершинами, шумят загадочно, роняют старые шишки. В жаркий день от деревьев струится крепкий аромат смолы.

В лес я попадал обычно в компании взрослых, которые шли туда не столько полюбоваться красотой природы, сколько просто отдохнуть от городского шума. Брали с собой самовар, примус, корзины со всякой снедью.

Такие пикники мне нравились. Я видел разные деревья, травы, собирал букеты цветов, но рассказать, что это за деревья, даже назвать цветы, было некому.

Вот поэтому я всегда с глубокой благодарностью вспоминаю Степана Тимофеевича Фролова — человека, открывшего мне глаза на всю красоту и чудесное богатство зелёного мира…

В то лето я первый раз поехал в пионерский лагерь. Как-то после завтрака, тайком от пионервожатой, мы всем звеном пошли за ягодами. Поспевала клубника, и нам хотелось сделать сюрприз: набрать побольше ягод и угостить в обед весь отряд.

Мы набрели на такое место, где от ягод, казалось, покраснела даже трава. Корзинки быстро наполнялись крупной клубникой.

Внезапно небо потемнело, порыв ветра качнул верхушки деревьев, и они обеспокоенно зашумели. Раскаты грома оглушительной дробью раскатились по лесу. Я крикнул:

— Давайте в лагерь! Гроза!

И мы побежали. Опять налетел ветер, и лес зашумел глухо, тревожно. Снова ударил гром, да так, что зазвенело в ушах. Упали первые крупные холодные капли. Мы побежали быстрее, и вдруг оказались на полянке, посреди которой стоял дом из толстых, потемневших от времени брёвен, с островерхой крышей на два ската.

Я растерялся: «Вот тебе на! Куда мы попали?» Но раздумывать было некогда, начинался настоящий дождь.

— Сюда, ребята! — махнул я товарищам рукой и, взбежав на высокое крылечко, взялся за скобу двери.

Первое, что я почувствовал, войдя в дом, удивительно приятный запах увядающих трав. Потом разглядел сидевшего на лавке у окна человека и услышал сердитое рычание из-под лавки. Следом за мной входили ребята и, тяжело дыша от быстрого бега, нерешительно останавливались у порога.

Человек отложил работу (он что-то штопал) и весело сказал:

— Эге! Да у нас гости, Жук!

Из-под лавки вылезла большая лохматая собака, потянулась, выгибая спину, и широко, словно зевая, раскрыла пасть. Мы попятились. Человек поспешно успокоил:

— Не бойтесь, Жук не укусит. Ну-с, кто такие? С чем пожаловали?

— Мы из лагеря «Светлые ключи». Пошли за ягодами и…

— Заблудились? — человек присвистнул. — «Светлые ключи» совсем в другой стороне.

— Нет, не заблудились, — возразил я. Не хотелось признаваться, что спутал направление и вместо лагеря вывел ребят к этому лесному домику. — Мы хотели от прозы укрыться…

— Укрыться? Понимаю. Да вы проходите, садитесь, кто где сумеет. Мебели-то у меня небогато.

— А вы, дядя, кто? — спросила Саша, оглядывая комнату. Она всегда и ко всем лезла со своими вопросами. В лагере её так и прозвали Ктокалка-чтокалка.

— Я лесной царь, дочка. Лесник здешний. Зовут меня Степаном Тимофеевичем.

Из шкафчика лесник достал несколько чашек и кружек, поставил на стол тарелку с хлебом, большую банку мёда и блюдо с клубникой.

— Ну, гости, давайте чай пить.

Мы не заставили себя просить. Живо уселись вокруг стола.

Я украдкой осматривал жилище лесника. Очень удивило меня множество деревянных и проволочных крючков на потолке. Почти к каждому был подвязан пучок сухой травы. Так вот почему в комнате такой приятный запах. На подоконниках тоже лежали какие-то цветы и травы.

— Зачем это? — не утерпел я, показывая на потолок.

— Травка-то? — Степан Тимофеевич сел рядом. — У меня травы особенные. Это, можно сказать, целая аптека. Много в лесу полезной для человека травы растёт Надо только знать, какую для чего пользовать.

Он взял с окна пучок крупных широких листьев.

— Что это?

— Лопух, — ответила Ктокалка-чтокалка.

— Лопух, — подтвердил Степан Тимофеевич. — А для чего он?

— Это сорняк.

— Ну, ну, скорая больно. Встретишь лопух и в огороде, и в саду, и в лесу, и на пустырях. Только не сорняк это, а полезное растение. Его корни могут заменить и морковку, и петрушку, и пастернак. А собирать их надо или ранней весной, когда развернутся первые листья, или поздней осенью, пока они сочные. Корешки лопуха можно есть и варёными, и жареными, и печёными и даже сырыми. Больше скажу, кладут их в суп вместо картошки, делают из них сладкое повидло или мармелад. А кроме всего прочего, лопух и лекарство: лишаи и паршу отлично лечит. Про репейное масло слыхали? Нет, его получают не из семян или цветов репейника. Репейное масло — это настой подсолнечного или оливкового масла на корнях лопуха. Из листьев его можно и шляпу сделать: от солнца хорошо укроет.

Все уже напились чаю и тесным кружком обступили лесника.

— Или вот это, — Степан Тимофеевич показал растение с плотными овальными листьями и колосками беловато-розовых пушистых цветков. — Что за трава?

— Солдатики! — поспешил я, боясь, что меня опередят. — Мы такими цветками в солдатики играем. Один подставляет, а другой рубит.

Лесник улыбнулся:

— Это подорожник. Самая обычная травка, но тоже полезная. Если натрёшь или порежешь ногу, подорожник тебя вылечит: сорви листок, приложи к больному месту, и боль пройдёт. Отвар из листьев подорожника поможет, если заболит желудок. Надо кожу дубить, — опять подорожник пригодится. Из такой кожи подошва будет крепкая, не износишь.

Степан Тимофеевич протянул Ктокалке ветку с крупными ярко-розовыми цветами:

— Скажи, что это?

Саша взяла ветку и вскрикнула:

— Ой! Как колется!

Осторожно держа ветку, она долго рассматривала цветы, даже понюхала.

— Розами пахнут, — наконец, сказала Ктокалка. — Это шиповник, да?

Лесник кивнул:

— Да, шиповник, наша уральская роза.

— Я знаю, — сказал кто-то из ребят, — из шиповника витамины делают, а потом продают в аптеке.

— Точнее сказать, один витамин, «C». Для вас, ребята, он особенно полезный.

— Я пила витамин «C», — вставила Катя, подружка Саши. — Мне мама покупала. Он как сироп, тягучий и сладкий-сладкий.

— И я пил! И я! — послышались голоса ребят.

— Вот вы и сами рассказали о шиповнике, — засмеялся лесник. — А ещё ягоды шиповника кладут в компот, варят из них кисель и варенье. Если их поджарить на лёгком огне, то можно и «кофе» приготовить. Наша уральская роза и на духи годна, и на варенье.

— Степан Тимофеевич, — сказал я. — Вы всё о травах рассказываете. А про деревья?

— Можно и про деревья. Их у нас в лесу много… Ну вот… хотя бы берёза. Вы все её знаете, и весной, наверно, даже пили берёзовый сок, а?

— Пили, пили!

— Сок у берёзы надо брать умеючи. Тогда и дереву от этого не будет вреда. Просверлите в стволе молодой берёзы гвоздём небольшую дырку и вставьте в неё лоток из бересты. По нему будет стекать сок. В день можно собрать бутылок десять, а за весну — ведра четыре сока. Но куда вам столько? Нацедили две-три бутылки и замажьте дырку воском или другой замазкой, не то в древесину проберутся споры грибов-паразитов и деревце погибнет. В сок добавьте сахару, тогда получится у вас «газированная» вода. Весной можно берёзовые почки есть. Чудно? И не только почки, но и молодые листья. В них есть и белки, и жир, и…

— Витамины? — подсказала Саша.

— Нет, такие вещества, которые с цингой помогают бороться. А цинга — страшная болезнь.

Я незаметно толкнул Ктокалку — что, выскочила? Саша в ответ показала язык. «Потом с тобой поговорю, — решил я. — Узнаешь, как звеньевому язык показывать!» Я повернулся к Степану Тимофеевичу:

— А сосна — полезное дерево?

— Сосна? Тоже. Много в наших лесах сосны. Дерево крепкое, выносливое, не боится ни морозов, ни засухи, ни воды, ни ветров. Зато солнышко любит, жить без него не может, в тени расти не будет, скоро погибнет. Сосна помогает человеку: снег задерживает, а в пустыне — пески, воду хорошо хранит. Там, где много сосны, не высыхают и не мелеют реки. Из смолы этого дерева получают скипидар, канифоль, а из канифоли делают разные лаки и сургуч. В сосновой хвое тоже есть витамины, — лесник посмотрел на Сашу и подмигнул ей. — Жил тут у меня один учёный человек, так он говорил, что в одном стакане хвойного настоя столько же витамина «C», сколько в стакане помидорного сока, и в пять раз больше, чем лимонного.

Очень полезное дерево липа. Она у нас зацветает в июне — июле и после неё больше ни одно дерево не зацветёт до будущего года. Пчёлы летят на аромат липового цвета издалека и берут тот самый мёд, с которым вы сейчас чай пили. С одного дерева они соберут столько же мёда, сколько даёт гектар гречишного поля! А если большое дерево, то килограммов двенадцать мёда.

— Гроза кончилась, — сказал я, заметив, что в комнате посветлело.

Мы засобирались в лагерь, нас, наверно, уже потеряли.

Лесник тоже встал:

— Ну бегите. Приходите ещё…

— Спасибо!..

Мы вышли из лесного домика. Туч уже не было, снова ласково светило солнце.

После этого мы не раз бывали у Степана Тимофеевича. Он всегда встречал приветливо, старался угостить чем-нибудь вкусным и обязательно рассказывал про жизнь лесных обитателей, про лесные чудеса.

За последнее время я всё чаще при прогулках в лес или на реку беру с собой вместо ружья фотоаппарат, самый обыкновенный испытанный «ФЭД». И надо признаться, охота с фотокамерой не менее увлекательна, чем с ружьём. Чтобы сделать хороший снимок, иной раз приходится проявить немало сноровки, хитрости и выдержки. Сумел подкараулить птицу у гнезда и точно «выстрелить», поймав в кадр осторожную птицу, — получай хороший снимок. Вспугнул, «промазал» — пеняй на себя и всё начинай сначала.

Однажды, выбрав хорошее майское утро, я отправился в очередную «экспедицию», как в шутку называл свои короткие прогулки за город. Володя тоже напросился со мной.

Сборы наши были недолги, и скоро мы уже шагали правым берегом Миасса от мельзавода в сторону Митрофановского совхоза. Начали попадаться болотца, покрытые ещё невысокой молодой травой, среди которой, как маленькие цыплята, выглядывали жёлтые анемоны. Прыгая с кочки на кочку, мы медленно продвигались вперед.

Над рекой с громким криком носились чайки — черноголовые крачки и дымчатые мартыны, а в стороне парил одинокий ястреб. Временами нам удавалось подойти к самой воде. Небольшие волны набегали на берег и с лёгким всплеском откатывались, оставляя на сером песке хлопья пены и мелкие водоросли.

Пройдя километра три, мы вышли к песчаной отмели, за которой из воды поднимался небольшой островок, поросший низким кустарником. Таких много встречается на реке.

Внезапно Володя легонько потянул меня за рукав.

— Папа, что это за птицы?

— Где? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

— Вон, по островку бегают. Видишь?

Глаза сынишки оказались зорче моих. Только подойдя ближе, насколько это было возможно, я разглядел птиц величиной немного более скворца, перебегавших с одного конца островка к другому.

— Да ведь это турухтаны!

— Турухтаны? — переспросил Володя, и глаза его зажглись любопытством. — Я ещё ни разу в жизни не видел турухтанов.

— Не мудрено. Мне тоже редко приходилось с ними встречаться, а тем более здесь, на Миассе. Давай-ка спрячемся вот за этим кустиком и понаблюдаем.

Мы прилегли на влажную ещё землю. Кулики, не замечая нас, занимались своим делом. Кто однажды видел турухтанов, тот вряд ли спутает их с другими куликами. Размером турухтан меньше дупеля, оперение у него серо-рыжеватое, кое-где чёрное с белыми крапинками. Быстро передвигаясь на тонких высоких ножках, он засовывает в землю длинный оранжевый клюв, вытаскивая червяков. Петушок от курочки весной отличается пышным капюшоном — воротничком из длинных перьев рыжего, а иногда и черного цвета. Воротничок птица может распушить и собрать так, как это делают домашние петухи.

Турухтаны, очевидно, прилетели недавно. Больше десятка этих безобидных птиц бегали по островку в по исках пищи, а чуть в стороне несколько ярко окрашенных петушков, подняв перья на шее, стояли в воинственных позах. Из пышных воротничков смешно торчали маленькие головки с тонкими клювами. Я понял, что мы стали свидетелями редкого явления — тока турухтанов.

— Турухтаны токуют.

— Что? — не понял Володя.

— У них идёт бой. Сильный побеждает слабого, выбирает курочку, и вместе они устроят гнездо. Да ты не возись, они пугливые.

Обычно турниры турухтаны устраивают ночами, вот почему трудно их наблюдать, но иногда и днём, как было сейчас. Поединки поочередно шли в нескольких местах. Маленькие бойцы дрались отчаянно, награждая друг друга быстрыми и ловкими ударами клюва. Конем но, таким «оружием» нельзя нанести серьёзного повреждения противнику, к тому же воротничок из плотных перьев неплохая защита. Поединок обычно заканчивался бегством одного из бойцов, а победитель гордо оглядывался вокруг, словно приглашая желающего выйти на бой и померяться с ним силой. Эти поединки напоминали драку домашних петухов.

Володя прижался поближе ко мне и горячо, возбуждённо зашептал:

— Сфотографируй их, папа. Это так интересно. Ну же, сфотографируй. А то заметят они нас и улетят…

Я торопливо заменил обычный объектив телеобъективом. Выждал наиболее удачный момент и нажал спусковую кнопку. Щёлкнул затвор фотоаппарата, ещё, ещё. Маленькие драчуны насторожились. Наверно, звук, производимый фотоаппаратом, донёсся до них. Внезапно вся стайка поднялась в воздух и скрылась за поворотом реки.

А в альбоме появился редкий, замечательный снимок.

Мы возвращались на железнодорожную станцию без трофеев. За день даже ни разу не выстрелили.

— Передохнём, — сказал мой спутник. — Больше не могу. Вон, кажется, берёза поваленная? Посидим, покурим.

Я молча кивнул. Говорить не хотелось, настроение было препаршивое. Сели на ствол упавшей берёзы. Пряча от дождя папиросы, закурили.

— Столько расхваливали эти места, а на деле вышло не то, — снова заговорил мой случайный попутчик. Мы встретились ночью на станции. Решили бродить вместе, так веселее. Облазили все окрестные болота и даже не видели дичи.

— Бывает и хуже, — ответил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— М-да… — протянул Василий Петрович. — А вы, собственно, какую охоту предпочитаете: по перу или по зверю?

— Как вам сказать…

— А я — по перу. К птицам у меня интерес, можно сказать, с детства. И начался он… с мамонта.

— С чего? — не понял я.

— С мамонта. Учился я тогда в шестом классе. Шли как-то мы из школы, а Петька Кадочников возьми да и спроси:

— Ты мамонта видел?

— Мамонта? — смотрю на приятеля: шутит? Не похоже. — Нет, не видел. Да и где его в нашем городе увидишь!

— Чудак ты, Васька! Не в городе, конечно, а в музее. На днях туда чучело привезли. Я уже бегал, смотрел. Вот зверюга! Огро-о-мный!

Новость была потрясающей. В музее мамонт! Петька уже видел его и теперь хвастает. А я даже не знал! Надо поскорее сходить, а то, чего доброго, ещё увезут мамонта из музея.

Прибежал домой, швырнул в угол сумку с учебниками, схватил пару пирожков с тарелки, достал из коробочки, где хранил свои сбережения, несколько копеек, и бегом в краеведческий музей.

Три раза обошёл все залы, а мамонта нет! Где же он? Ведь это не кролик, его нельзя не заметить. Правда, выставлены на стендах мамонтовые бивни, зубы, какие-то окаменелые кости, но всё это не то. И вдруг догадка: обманул Петька! Посмеялся, а я-то поверил. Ну попадись теперь, Кадушка, уж я тебе задам!

Ничего больше смотреть не стал, иду к выходу, а навстречу группа школьников. Наверно, пришли всем классом. Впереди ребят пожилая женщина. Хотел пройти мимо, но тут услышал:

— Сегодня мы познакомимся с птицами, которые встречаются на Урале.

Ого, птицы! Птиц я любил. Зимой у меня всегда жили в клетках синицы, щеглы, чечётки, снегири. Интересно, про каких птиц будет рассказывать учительница? Разве послушать? Всё равно уж теперь, да и деньги за билет заплачены. Подошёл ближе.

— Начнём с водоплавающих, — говорит учительница. — Отряд гагарообразных. Водоплавающих птиц легко отличить…

«А, — догадался я, — про уток будет рассказывать».

— …Легко отличить от биологически сходных групп по расположению ног у задней части туловища — почти у самого хвоста — и по плотному серебристому оперению на брюшке. Обратите на это внимание, дети. Посмотрите на клюв, он у них острый, прямой. Все они превосходно ныряют. Большинство наших видов относится к семейству поганок — птиц средней и малой величины. Для них характерна широкая кожистая оторочка на каждом пальце. Вот перед вами большая поганка, её ещё называют чомгой. Летом у взрослых птиц можно увидеть двойной хохолок и воротничок из рыжих перьев. Гнездится чомга часто на воде…

— Как это — на воде? — перебил я и сам испугался своего вопроса. Чувствую, уши загорелись, покраснели.

Учительница посмотрела на меня и чуть улыбнулась.

— Чомга устраивает гнездо из тростника прямо на воде, а потом откладывает яйца. Если на озере поднимется ветер — гнездо поплывёт. Хозяйка — за ним, а иной раз сама в гнезде плавает. Так вместе с гнездом и гоняет её ветер по озеру. Питается чомга рачками и другими мелкими водяными животными.

Я слушал, заглядывая в большой застекленный шкаф с полками, где среди других чучел стояло и чучело чомги. Интересная ведь птица, а я про такую даже и не слыхивал.

Потом учительница стала рассказывать про гагар. И тоже интересно. Оказывается, гагары бывают разные: чернозобая, краснозобая и другие. Все они откладывают только по два яйца — ни больше, ни меньше. А питаются рыбой, потому и мясо у них пахнет рыбой. Тут я вспомнил, принесла однажды мать с базара утку, приготовила, как полагается, с картошкой, лучком и всем прочим. А есть никто из нас эту «утку» не стал. Такой противный рыбий запах. Оказывается, гагара это была.

Да… Так о музее. Все ребята перешли к другому стенду, и учительница стала рассказывать о цаплях. Я потянулся за ними. Узнаю: выпь — тоже цапля, только ночная. Ест она и рыбу, и лягушек, и даже мелких грызунов. Рассматриваю чучело выпи. Довольно крупная птица, рыжая, в бурых полосках. Такая окраска помогает ей ловко прятаться в тростниках. Затаится, вытянется в струнку, как солдат в строю, голову вверх клювом держит и попробуй разгляди её. Вы-то знаете, что охотники зовут выпь водяным быком: опустит выпь в воду клюв и дует в него. Получается звук очень похожий на мычание быка. Это весной…

Потом учительница рассказывала про уток. И здесь для меня одно открытие за другим. А уж про уток-то я считал, что всё знаю. Самоуверенный мальчишка… Слышал от кого-то, что есть такая маленькая утка-чирок. А учительница сказала, что чирки бывают разные: трескунок, свистунок и другие. Свистунок весит всего двести-четыреста граммов. Малыш, а откладывает до пятнадцати яиц. Или красная утка, её же называют огарь. Эта большая, весит два килограмма. В отличие от других уток огарь устраивает гнездо в звериной норе, и часто — в лисьей. Лиса — такая охотница до утятины, почему-то её не трогает. Чудеса да и только!.. В степи живёт утка-пеганка, назвали её так потому, что она пегая: белая с красным. И тоже устраивает гнездо в звериной норе.

Учительница рассказывала много удивительного, интересного, но я не всё запомнил. Слушал, а сам разглядывал чучела за стеклами больших шкафов. Запомнилась красивая черно-белая утка с ярко-жёлтыми лапами и белыми щёчками, со странным названием гоголь. Ну при чем тут, думаю, великий писатель? Спросил об этом учительницу, и она ответила, что утке дали такое название, вероятно, за звук, который она издает: не крякает, а как бы гогочет.

И чем дальше я шёл с группой школьников, тем больше узнавал такого, о чём никогда не слыхал. Тетерев-косач зовётся так потому, что хвост у него расходится завитушками на две стороны — косицами. Отсюда и название — косач. Тетеревиная курочка по весу вдвое меньше петуха и окрашена совсем не так; я подумал даже, что это разные птицы. Петух чёрный, с синевой, с белой полосой на крыле и красными, словно наклеенными бархатными бровями. А курочка пёстренькая, рыжеватая и хвост у неё клиновидный, с вырезом.

И уж совсем не подозревал я, что голубей несколько разновидностей. Знал только домашних, таких, как у соседа Ивана Ильича, и дикарей, что живут теперь почти на каждом большом доме. Мы, ребята, звали их сизарями.

Слышу, учительница начинает говорить про лесных голубей. Они живут у нас только летом, а на зиму улетают на юг. Из лесных самый крупный голубь — вяхирь, больше домашнего. Гнездо вьёт на дереве вблизи опушки. Больше двух яиц в гнезде не встретишь. Другой дикий голубь — клинтух. Он похож на сизого, держится по опушкам около полей, а гнездо устраивает в дупле дерева.

Самый маленький голубь — горлица. Вроде бы ничего особенного: голова серая, на боках шеи чёрные и белые пятна, спина рыжевато-бурая, с тёмными пестрянками, хвост сизый, веерообразный с белыми пятнами по краю. А в общем — красивая птица.

Потом подошли к стенду, за стеклом которого виднелось, наверно, не меньше сотни разных куликов. Каких там только не было! На длинных ножках и на коротких, с кривыми клювами и с прямыми, тонкими, как шило. И самой неожиданной окраски. А названия какие чудные: золотистая ржанка, глупая сивка, галстучник, чибис или пигалица, кулик-сорока, ходулочник, шилоклювка или кулик-чеботарь, щеголь, травник, черныш, фифи, круглоносый плавунчик, кулик-воробей и ещё много других. Учительница сказала, что в нашей стране встречается более семидесяти видов куликов.

Когда я шёл из музея домой, обиды на Петьку Кадочникова уже не было. Я услышал столько интересного, а Кадушка нет!

Мой спутник умолк, смотрел куда-то в одну точку и улыбался своим мыслям.

— Удивительно, как вы всё это запомнили, — сказал я. — И рассказываете, словно та учительница в музее.

Василий Петрович опять улыбнулся:

— Я теперь тоже учитель. Преподаю зоологию. Любовь к этой науке пробудила во мне та старенькая женщина, имени которой я так и не узнал. Вот уж более десяти лет гоняюсь за «мамонтом» по нашим полям и лесам. Проще сказать — наблюдаю, изучаю жизнь птиц и зверей. А ружьё… это так, больше для солидности таскаю. С добычей прихожу домой редко. И не жалею… Мечтаю найти своего «мамонта»: неизвестную науке птицу. Но пойдёмте, дождь как будто перестаёт.

Мы снова зашагали по грязной дороге. Вдали показались огни станции.

Отпуск я проводил в деревне, недалеко от Челябинска. Снял небольшую комнату, перевёз в неё свои вещи, книги и отлично устроился. Вставал по обыкновению рано утром, шёл к реке, купался, а к восьми часам возвращался завтракать. Ел с таким аппетитом, какого никогда не бывало в городе. После бродил по лесу, собирал ягоды, рыбачил, снова купался и загорал. Вечером читал книги, а иногда играл с хозяином в шахматы. Он был заядлым охотником и рассказывал мне немало интересных историй.

Как-то раз, встав позже обычного, я вышел во двор и увидел там группу ребятишек. Они только что принесли полное ведро живых раков.

— Вот это добыча! — воскликнул я, подходя к ребятам. — Где наловили?

— На речке, — бойко ответил Стасик, сынишка моего хозяина.

— Любопытно! А чем ловили? Руками?

— Зачем руками. У нас рачница есть. Вон у сарая.

Я увидел нехитрую ловушку: железный обруч от бочки, на него натянута металлическая сетка с мелкой ячеёй. Обруч длинными верёвками прикреплен к палке — видимо, старому удилищу с обломанным концом, — вот и всё.

— Мы раков помногу ловим, — сказал Стасик. — Папка их любит. А интересно ловить: вытащишь рачницу из воды, а раки-то ползают, ползают. И всё — назад. С перепугу хвостами хлопают. Чуть зазеваешься — рак клешнёй за палец — раз! Больно. Вот, поглядите, какие у них клешни.

Мальчик ловко вытащил из ведра крупного грязно-серого рака и, держа за спинку, показал мне. Рак шевелил длинными тонкими усами, устрашающе двигал клешнями, сжимая и разжимая их, стриг, словно ножницами, воздух. Я нарочно изобразил на лице испуг и по пятился, а ребята рассмеялись.

— Послушайте, возьмите и меня, когда опять пойдёте раков ловить!

— Это Колькина рачница, — неопределённо ответил Стасик.

Коля, приятель Стасика, быстро взглянул на меня. Гордый тем, что решение вопроса зависит от него, он солидно кашлянул и сказал:

— Взять, конечно, можно… Только вставать надо рано. Поутру лучше всего раки ловятся.

— У меня будильник есть, — успокоил я. — Не просплю.

— Да мы разбудим и так. Вот Стаська в окошко брякнет и выходите.

— Отлично! Когда отправимся?

Теперь Коля посмотрел на Стасика: когда?

— А что откладывать, завтра и пойдём, — ответил тот.

Я искренне поблагодарил ребят. В самом деле, охотился много, ещё больше рыбачил, а вот раков ловить не приходилось.

Вечером спать лёг пораньше. Разбудил меня лёгкий стук в окно. На небе ещё сверкали редкие звезды, но восток уже чуть побледнел. К стеклу прилипла мальчишечья физиономия. Стук повторился.

— Иду, иду.

Известно, летом светает быстро, и я торопился. Сунул в карман несколько бутербродов, захватил фотоаппарат и вышел во двор. Стасик и Коля ждали у калитки. Один держал рачницу, другой — ведро. Мы зашагали к реке. Где-то на краю деревни глухо шумел мотор автомашины. Слышался звон бидонов, доярки готовились ехать на ферму. Поёживаясь от лёгкого утреннего холодка, мы прибавили шагу. Вот и деревня осталась позади. Теперь надо миновать картофельное поле, а там и река.

Бледная полоска рассвета ширилась, меняла цвет, всё более розовея. Река ещё спала. В тихой воде дрожали отражения угасающих звёзд. Слышались редкие всплески — то играла рыба. Где-то близко в траве скрипел коростель.

Стасик, посовещавшись с другом, отошёл по берегу шагов на двадцать и остановился у обрыва, покрытого пышными ракитовыми кустами. Осмотревшись, подозвал нас.

— Тут раков много, — уверенно сказал он. — Под обрывом у них норы. Колька, давай рачницу.

Ребята присели над ловушкой. Один распутывал верёвки, другой привязывал к сетке кусок мяса. Я помогал. Потом Стасик подошёл к самому обрыву и тихо опустил снасть в воду, а палку придавил камнями. Мы уселись на влажную от росы траву.

— Долго ждать?

— Да не-е, минут пятнадцать. Надо, чтоб раки нашли приманку и собрались побольше.

— Жаль, удочки не взяли. Порыбачить бы. Утро-то какое славное. И рыба всё время плещет.

— Это чебаки, — отозвался Коля. — Есть тут и язи, и окуни.

Разговаривая, мы всё время отгоняли нудных комаров. То и дело слышались хлопки.

— А что, ребята, не развести ли костёр? И согреемся, и комаров дымом отгоним.

Предложение было принято, и скоро на берегу разгорался, потрескивая, костёр. Сизый дым, завиваясь, потянулся к воде. Уже рассвело.

Но вот Стасик поднялся. Он сразу стал серьёзным. Мы тихо последовали за ним, как будто раки могли услышать. Ведь они там, в воде, и звук до них вряд ли доходит. И не такие уж они пугливые, чтобы из-за шума оставить лакомую приманку. Это не рыбы. Но мы всё-таки старались не шуметь и громко не разговаривать: а вдруг испортим всё дело?

Стасик покрепче ухватился за палку и, не мешкая, ловко вытянул из воды ловушку. Первое, что я увидел, была серая живая масса, густо облепившая приманку. Улов получился богатый. Оказавшись на берегу, раки стали поспешно расползаться, а мы втроём ловили их и бросали в ведро. Работа была весёлая.

— Ого, какой попался! — обрадованно крикнул Коля, показывая очень крупного рака. — Генерал!

— А вот малютка! — Стасик держал на ладони серо-розового рачка не более трех-четырех сантиметров в длину. — Его надо отпустить, пускай подрастёт.

Были среди раков и калеки: с одной клешнёй, с обломанными или изуродованными. Увечья они получили в сражениях с другими раками или защищаясь от нападения крупных рыб.

Поправив приманку, Стасик снова опустил раколовку в реку и вернулся к нам. Разговор, естественно, пошёл о раках. Я постарался припомнить и рассказать ребятам всё, что знал о них.

— В ноябре, когда вода уже холодная и даже начинает покрываться льдом, самка откладывает яички и прикрепляет их к брюшным ножкам особой клейкой массой. Только через полгода из яичек выходят рачки Они очень маленькие, не больше муравья. В первые дни жизни рачки держатся на брюшных ножках матери, а после первой линьки роют себе норки и начинают жить самостоятельно. Растут рачки очень медленно: только через пять лет достигают двадцати, иногда и больше, сантиметров в длину, и набирают вес примерно граммов сто. Каждый год в июне рак сбрасывает панцирь. Причем в первый год он линяет восемь раз, во второй и в третий — всего два, а затем уже по одному разу в год Сбросив хитиновый панцирь — свою надёжную броневую оболочку, рак становится совершенно беспомощным. Вот поэтому он прячется в норе и сидит там до тех пор, пока не покроется новым панцирем, да надо ещё, чтобы этот панцирь достаточно отвердел. Время линьки — самая трудная и опасная пора в жизни рака. Всегда есть много охотников, особенно среди хищных рыб, полакомиться линючим раком. Он — отличная насадка на крючок рыболова.

— Папка говорил, — сказал Стасик, — днём раки плохо ловятся, потому что сидят в норах или под камнями, а вечером и ночью бродят по дну, ищут добычу.

— Да, это так. Чаще всего добычей им служат насекомые и мелкие рыбки. На зиму раки уходят на глубину и до весны не покидают своих убежищ.

— И ещё папка говорил, что раки хорошо ловятся только в те месяцы, в названии которых нет буквы «р»…

— Постой-ка, значит, в мае, июне, июле и августе? Так?

— Та-ак, — не очень уверенно согласился мальчик.

— Интересно. Обязательно проверю.

Впоследствии я это проверил, и народная примета оказалась верной. В другие месяцы — с буквой «р» — раки или совсем не ловились, или ловились плохо. По-моему, это совпадает с состоянием воды. Начиная с сентября, вода холодеет, что сказывается на поведении раков, они мало бродят по дну, а значит, и редко попадаются.

Из-за дальней кромки леса брызнули первые лучи, солнца. Над рекой то и дело проносились чайки, с криком летали ласточки-береговушки. Река сверкала. Все чаще раздавались всплески играющей рыбы. До чего же хорошо в ранние утренние часы у реки!

В конце октября я охотился на зайцев. В нескольких километрах от Челябинска было поле, засаженное капустой. Принадлежало оно Митрофановскому совхозу. Капусту, конечно, давно убрали, но местами на поле ещё лежали ворохи зелёного капустного листа, кочерыжки. Сюда часто забегали зайцы. Однако я вдоль и поперёк прошёл поле, а ни одного косого не встретил. Немного передохнув, пошёл в лес. Может, там встречу зайчишек.

Берёзы стояли совсем голые, только кое-где на ветках ещё виднелись редкие свернувшиеся листочки. В лесу стояла мёртвая тишина, изредка нарушаемая звонким криком синицы. Со мной была молодая гончая костромской породы — Флейта. Собака ещё не опытная, но зато работала, как говорят, с огоньком.

К моему удивлению. Флейта быстро напала в лесу на заячий след и погнала. Голос она подавала часто, так что я не терял направления гона. Возле кривой берёзки на просеке недалеко от дороги я остановился и приготовился. Косой выскочил там, где я и предполагал. После выстрела он кубарем скатился в ложбинку. Это был крупный беляк, уже наполовину перелинявший. Подбежала Флейта, получила традиционную награду за труды — заячьи лапки, называемые у охотников пазанками, — в один миг с ними расправилась, облизнулась и, помахивая хвостом, посмотрела на меня: дескать, нечего стоять, давай искать других зайцев.

А я не спешил. Есть один заяц, и довольно. Но и уходить из леса так рано не хотелось. Я с наслаждением закурил и не спеша отправился дальше. Скоро собака отыскала новый след и, заливаясь звонким лаем, убежала поднимать косого. Заметив направление, в котором скрылась Флейта, я пошёл напрямик через болотце. Воды в болотце почти не было, а идти по мягкой траве, конечно, удобнее, чем пробираться сквозь кусты и деревья.

День выдался тихий. Всё небо затянули серые облака, и ни один солнечный луч не мот пробить их толщу. Иногда в воздухе мелькали редкие снежинки — первая повестка приближающейся зимы. Снежинки таяли, не успев опуститься на землю.

Не прошёл я и сотни метров, как трава впереди зашевелилась, из-за кочки выскочил заяц и неуклюже запрыгал от меня. Ружьё словно само подскочило к плечу, мушка уже ощупывала фигурку зверька. Но… что такое? Заяц, делая странные прыжки, с разгону ударился о пенёк и остановился. Я бросился к нему.

С зайцем творилось что-то неладное. При моём приближении он заметался в кустах и сам угодил мне в руки. Прижав к себе косого обеими руками, я сел на первую попавшуюся кочку и осмотрел своего пленника. Теперь понятно, почему он так необычно вёл себя. Заяц оказался слепым! Веки обоих глаз были словно склеены. Какие-то мелкие насекомые копошились на них. Беляк был очень худой, видимо, ослеп он давно, и жизнь ему давалась трудно.

Зверёк мелко дрожал и временами делал попытки вырваться. Я поглаживал его, успокаивал:

— Ну-ну, дурашка! Не бойся, я тебя не обижу.

Что же, в самом деле, делать? Отпустить косого — пропадёт. Просто чудо, как он до сих пор не попал на зуб лисе или бродячей собаке. Унесу его домой, а там будет видно.

Я вернулся к месту, где оставил ружьё и вещевой мешок, и принялся свистком звать Флейту. Собака долго не появлялась. Видно, так увлеклась погоней, что не слышала свистка. Но вот Флейта выбежала на прогалину и, увидев в руках у меня живого зайца, в недоумении остановилась. «Что же это такое, хозяин, — говорил её взгляд. — Я ног не жалею, рыскаю по лесу, а ты тут живыми зайцев добываешь». Постояв так с минуту, Флейта звонко залаяла и бросилась ко мне. Сердитый окрик заставил гончую умерить неуместный пыл.

— Назад, Флейта, назад! Разве ты не видишь, что бедный зайчишка и так напуган до смерти! Мы должны помочь ему.

Собака перестала лаять, отошла в сторонку и села, обиженно поджав хвост.

Так с живой добычей в руках я и направился в город.

Дома удивились моему раннему возвращению и ещё больше — живому зайцу. Сняв охотничье снаряжение, я занялся слепцом. В это время пришёл из школы Володя.

— Заяц! Живой!

Сумка с книгами была моментально брошена, пальто и шапка сняты с небывалой быстротой, и сын немедленно предложил свою помощь.

— Что ты, папка, будешь делать с этим несчастным зайцем?

— Об этом я пока не думал. Отнесу, например, в лес и отпущу…

Морщинки на лице мальчика разгладились, он улыбнулся.

— Ты хорошо поступишь, папа. Но я бы посоветовал тебе не это.

— Посоветовал? Гм… Любопытно. Оторви-ка клочок ваты. Так. Макни в раствор марганцовки. Вот. Теперь передай мне, а сам придержи зайчишке задние лапы. Осторожно, он может ударить.

Я стал протирать зверьку глаза.

— Так что бы ты посоветовал?

Володя пристально посмотрел на меня.

— Подари зайца мне!

— Подарить? Живой заяц — не игрушка.

— А я и не играть. Я… в школу его отнёс бы. В наш живой уголок. Заяц бы там жил вместе с ёжиком и морскими свинками.

— Предложение хорошее, надо подумать. Налей-ка в таз тёплой воды. Будем умывать зайчишку.

С помощью сына я очистил с век беляка засохший гной и грязь, промыл глаза и наш слепец — вот радость — прозрел! Зверёк удивлённо таращил глаза, перестал верещать и царапаться, и только всё ещё мелко дрожал. На ночь мы поместили зайца в сарае, дали ему капустных листьев, морковки, налили молока.

— Ешь, поправляйся, — радостно сказал Володя, запирая дверь. Утром сынишка отнёс его в школу.

Зимним воскресным утром я отправился на птичий базар: хотел купить там пару кроликов.

Птичий базар — особый. Он расположился на пустыре за городом. Люди сюда приходят в ранние часы и только по воскресеньям. У одних клетки с певчими птицами, у других корзинки или ящики с голубями, третьи торгуют конопляным семенем, разным зерном. Здесь можно купить не только кролика, но и собаку, и даже… кошку. Покупатели и продавцы люди самые разные: старики — страстные птицеловы и голубятники, молодые парни, но больше всего мальчишек. Как и на любом базаре, здесь тоже шумно, отовсюду несутся призывные выкрики продавцов, слышны шутки и смех.

Я попал в самый разгар: торговля всюду шла бойко. Прошёл раза два по рядам и, не найдя кроликов, остановился около старика с белой, слегка волнистой бородой, одетого в длинный заплатанный тулуп и армейского образца потёртую шапку. Он сидел на опрокинутом железном ведре, покуривая козью ножку. Передним высилась пирамида из поставленных одна на другую клеток с певчими птицами. Свой товар старик привёз издалека, на что указывала запряжённая в розвальни заиндевевшая лошадь, понуро стоявшая у забора. Птицелов держался с достоинством, с покупателями разговаривал неторопливо, а на мальчишек не обращал внимания.

Я придвинулся ближе, желая получше рассмотреть его товар. Нахохлившись, сидели печальные малиновогрудые снегири. Серо-зелёные клесты, задумчиво посвистывая, лазили по тесной клетке, цепляясь изогнутыми клювами за проволочные прутья, словно испытывая их прочность. Красавцы-щеглы и скромные серенькие чечётки в красных шапочках сидели спокойно, поджав тоненькие ножки. Зато синицы, не зная отдыха, прыгали с жёрдочки на жёрдочку, громко пищали, бились о прутья.

Покупателей было хоть отбавляй. То и дело слышалось:

— Дедушка, сколько стоит щегол? Вот тот, с лысинкой.

— Рубль, — мельком взглянув на вопрошавшего, отвечал старый птицелов.

— Мне бы чечёток парочку.

— Тридцать копеек за пару. Выбирай любых.

— Дедушка, а клесты тоже поют? — какой-то мальчуган, шмыгая посиневшим носом, присел у клетки с редкими птицами.

— Сам запоёшь, когда мать ремнём тебя вытянет. А клесты подпевать станут.

Смех, невнятное бормотание обиженного покупателя, оценивающие реплики знатоков.

А крылатые невольники, сверкая нарядным оперением в скупых лучах зимнего солнца, бились в тесных клетках, кричали на разные голоса, дрались из-за корма. Мне подумалось: вот ещё недавно им принадлежал огромный мир — все леса и поля, а теперь он ограничен проволочными прутьями клеток. Многие из этих птиц обречены до конца своих дней прыгать по жёрдочкам, поглядывая через стекло окна на сияющее солнце и голубое небо.

Я вспомнил своего деда — Ивана Дмитриевича, страстного любителя и большого знатока певчих птиц. Дед мой не покупал птиц на базаре. Он ловил их в лесу и на старом кладбище. Этой своеобразной охотой старик занимался увлечённо, отдавая ей всё свободное время. Иван Дмитриевич сам делал клетки, и отличные, таких я больше нигде не видел. Они напоминали сказочные храмы, причудливые башни, терема. Все комнаты в доме были увешены клетками. Клетки висели даже в саду и под навесом в глубине большого двора.

В тот памятный год мы с матерью приехали к деду гостить на всё лето.

— Дедушка, — сказал я на другой день после приезда, — зачем ты птиц в клетках держишь? Разве тебе их не жалко?

— Не твоего ума дело, — сердито ответил старик, — и не суйся, куда не просят.

— Я бы всех птиц отпустил и клетки выбросил!

— А я бы тебе за это штаны спустил да по тому месту, откуда ноги растут, ремнём.

Я очень любил птиц, но не как Иван Дмитриевич, а по-своему. Услышу в лесу пение зяблика или синицы и невольно остановлюсь: до чего же славно. И лес кажется светлее, приветливее, и день радостнее. Или, бывало, найду где-нибудь гнездо, затаюсь поблизости и смотрю, как возятся там крохотные голые птенцы. Прилетит к гнезду взрослая птица с кормом, и малыши разевают жёлтые рты, вытягивают тонкие шеи, требуют еды. Интересно. Видел я, как мухоловки на лету хватают бабочек, мух, как на самой верхушке ели заливается весёлой песенкой малыш-королёк или висит над полем жаворонок, слоено подвешенный на невидимой нитке, и поёт, поёт…

А в клетках птицы совсем не такие. Нет в них ни той весёлости, ни резвости. И поют они не так, как на золе…

Пойманных птиц дед подолгу держал в отдельных клетках, внимательно вслушивался в их пение и, если почему-либо оно ему не нравилось, выпускал незадачливых певцов, сердито говоря:

— Свистульки.

Помню такой случай. Иван Дмитриевич долгое время держал какого-то особого щегла и не раз говорил, что сделает из него знатного певца. Но щегол упорно молчал. А когда он наконец запел, то даже я, ничего не смысливший в птичьем пении, рассмеялся и сказал, подражая старику:

— Свистулька!

Дед зло сверкнул на меня глазами, но ничего не ответил. Открыв клетку, он тут же бесцеремонно вытряхнул пернатого певца. И случилось невероятное. Щегол весело вспорхнул на ветку ближнего дерева, почистил смятые перышки, встряхнулся и вдруг запел. Да как запел! Словно заиграла волшебная флейта, зазвенели серебряные струны маленькой арфы. Едва смолкала одна трель, как щегол тут же начинал другую. Он щёлкал, свистел, рассыпался дробью.

Я думал, что щегол радовался обретённой свободе, солнечному дню, нарядной зелени сада, ярким цветам. Радовался и пел. И только много лет спустя, изучая жизнь птиц, я узнал, что они не выражают пением своих чувств, а поют потому, что не могут не петь, как не могут не дышать, — это естественная потребность их организма.

Дед словно окаменел. С минуту он смотрел на щегла, потом в отчаянии схватился за голову, взлохматив седые редкие волосы. Внезапно старик подбежал ко мне и, схватив за ухо, закричал:

— Из-за тебя, негодник! Из-за тебя!

Боль заставила меня закричать громче деда. На глазах навернулись слезы. Изловчившись, я укусил старика за палец и, вырвавшись, помчался в глубину сада. Там я просидел до вечера, не смея показаться деду на глаза.

Я любил старика, он был добрый, хороший человек. Но у меня невольно появилась к нему неприязнь. «Мучитель, — обиженно думал я. — Ловит птиц и держит в клетках. А им надо в лес. Может, там их птенчики ждут, голодные…»

Однажды я попросил деда взять меня на ловлю птиц, уж очень хотелось посмотреть, как он это делает. Но Иван Дмитриевич, прищурив левый глаз и склонив голову набок, насмешливо сказал:

— Носом не вышел, не подойдёшь для такого дела.

Я недоумевал: причем здесь нос и как это он должен «выйти»? Я взял зеркало, стал рассматривать своё отражение. Нос самый обыкновенный, как и у других мальчишек, разве только веснушек побольше. И понял, что дед просто посмеялся надо мной. Не знаю, взял бы дед меня на ловлю, если бы не один случай.

Незадолго до нашего отъезда во двор повадился большой чёрно-белый кот. Он ловко забирался на висевшие под навесом или на дереве клетки и как-то ухитрялся вытаскивать из них птиц. На память старику оставались только разноцветные перышки. Дед пробовал подкараулить нахального кота, но безуспешно. Четвероногий разбойник безнаказанно и с успехом продолжал свои дерзкие набеги.

Я уже и сам собирался подкараулить ловкого злодея, когда дед позвал на помощь меня.

— Излови кота, ничего не пожалею. Будильник подарю.

Старинный будильник со сломанной ходовой пружиной давно пленил меня. Завладеть им я пытался много раз, но неудачно — деду будильник был чем-то дорог. А сейчас представлялся прекрасный случай получить желанную вещь… Но я сказал:

— Не хочу будильник. Возьми с собою птиц ловить.

Старик на минуту задумался, опять прищурил левый глаз, и знакомая насмешливая улыбка мелькнула на его лице. Но в этот раз он не сказал ничего обидного, а только вздохнул:

— Ладно. Поймаешь кота — возьму.

Я принялся за дело. Обычно бродяга-кот приходил со стороны огорода, где стояла баня. Выбрав подходящее место, я притащил туда старое деревянное корыто, перевернул его вверх дном, подпер одну сторону колышком, а к колышку приладил длинную верёвку и протянул её в сарай. Под корыто положил кусок сырого мяса и, затаившись в сарае, стал ждать.

Кот появился под вечер. Воровато оглядываясь, он вышел из-за бани, почти на брюхе прополз открытое место и остановился. Без сомнения, он уловил запах мяса. Бродяга забыл всякую осторожность и смело полез под корыто. Не успел кот схватить приманку, как я дёрнул верёвку. Колышек вылетел, и кот, накрытый упавшим корытом, огласил двор громким испуганным мяуканьем. Дело было сделано чисто, и я торжествовал заслуженную победу.

Иван Дмитриевич посадил воришку в мешок и куда-то унёс. Больше я этого кота не видел.

Дня через три дед сказал:

— Пораньше ложись спать. Завтра пойдём. Подниму ни свет ни заря.

Я не стал спрашивать, куда мы пойдём завтра. Это было ясно и так. Иван Дмитриевич разбудил меня, когда было ещё совсем темно. Наши сборы отняли немного времени. Выпив по кружке молока, мы взяли сеть, моток шпагата, большую клетку — садок, другую — маленькую с чижиком, несколько мешочков с разным зерном, лопатку, топорик и вышли на улицу. Было тихо и прохладно. На тёмном небе сияли крупные звёзды, а у самого горизонта обозначилась светлая полоска.

Через час пришли на место ловли. Зорька чуть подрумянила восточную сторону небосвода. В полумраке я с трудом разглядел небольшую поляну, окружённую кустарником и соснами, вперемежку с редкими берёзами.

Дед ловко раскинул сеть над расчищенной от травы квадратной площадкой — точко́м, насыпал под неё конопляного семени, проса, овса, гороха и подсолнечных семечек. В середину площадки он вбил колышек и привязал к нему короткой бечёвкой чижа — для приманки. Всё это старый птицелов проделал быстро и затем поманил меня за собой в кусты. Здесь мы и спрятались.

— Теперь лежи и не дыши, — и седеющие лохматые брови деда сошлись над переносицей, — иначе всё дело испортишь. В другой раз уж не возьму. Да ещё уши надеру. Так и знай.

Опять на его стареньком сморщенном лице мелькнула знакомая усмешка, а я невольно поглубже натянул фуражку, пряча под ней кончики ушей.

Мы лежали тихо. Пахло увядающими травами, грибами и сырой землёй. Стоило мне пошевелиться, как Иван Дмитриевич молча и грозно косил в мою сторону глазами. Говорить он боялся, да и не надо было: я отлично понимал его без слов.

С каждой минутой в лесу становилось светлее. Сквозь кусты, прикрывавшие нас, хорошо был виден чижик. Он прыгал по точку́, посвистывал и время от времени что-то склёвывал. С восходом солнца на поляну стали слетаться птицы. Одни сразу же смело лезли под сеть к чижику, другие сначала садились в отдалении, приглядывались, а потом осторожно перелетали ближе.

Дед взял в руку конец бечёвки от сети и весь как-то напрягся. Глаза его загорелись охотничьим азартом.

Птиц на точо́к слеталось всё больше. Я уже научился различать их. Зяблики, синицы, чижи, щеглы — каких там только не было. Вот-вот сеть накроет их и новая партия пернатых невольников попадёт в пустующие клетки старого птицелова. А что ждёт их там — я хорошо знал. И вот сейчас, на моих глазах… Нет, нет, этою допустить нельзя! А порка, обещанная дедом, а скандал на весь дом? Ну и пусть! Птицы должны летать! Без них скучно, неуютно в любом самом зелёном и пышном лесу…

Я украдкой взглянул на Ивана Дмитриевича. Его рука, державшая бечёвку, слегка дрожала. Одно движение этой руки и сеть упадёт. Медлить нельзя. Вот дед уже чуть подтянул бечеву. Ещё минута и будет поздно.

Я приподнялся, сложил ладони рупором:

— Ого-го-о-о! Кышь, кышь!

В ту же секунду дед огрел меня звонкой оплеухой. Я громко заревел и побежал через поляну, ломая кусты, распугивая птиц, которые ещё не улетели с точка. Велел мне неслась брань разъярённого старика.

Так закончилась моя первая и последняя охота за пернатыми певцами.

В тот день, несмотря на скандал (старик пожаловался матери), я чувствовал себя героем и мечтал о новом подвиге. И тут пришло неожиданное решение — освободить всех пернатых невольников. Всех до последнего! Конечно, мне опять попадёт за это, и ещё как… А может… я уговорю деда больше не ловить птиц? Только надо хорошо объяснить, и он поймёт, он ведь добрый и умный.

Вечером, когда все улеглись спать и в доме наступила тишина, я вылез через окно в сад, открыл дверцы всех клеток, а потом то же самое проделал и во дворе. Выпустив на волю всех пернатых певцов, я, довольный, тихонько, тем же путём, вернулся в свою комнату, забрался в постель и спокойно уснул…

Но что было утром! Голос разгневанного деда гремел по всему дому. Он открыто подозревал меня, хотя и поносил «неизвестного» злодея на чём свет стоит, обещал, если дознается, оборвать уши и выдрать крапивой. Где уж тут было объясняться с ним…

Вызванный на допрос в присутствии матери, я краснел, сопел и молчал. Не хотелось врать, но и признаться побоялся: крапива — это не шутка.

Иван Дмитриевич едва не слёг в постель, так он горевал о своих птицах. Несколько дней дед ходил хмурый, косо посматривал на меня, а потом перестал сердиться — ведь я был его единственным внуком. Постепенно эта история забылась.

С тех пор прошло много лет. Ивана Дмитриевича давно нет в живых. Но ещё много людей таких, как вот этот старик, которые ловят птиц, торгуют пернатыми невольниками, держат маленьких пленников в тесных клетках и, верно, думают, что делают доброе дело. А ведь птицы должны летать…

Я осторожно пробирался среди сугробов, бережно прижимая к себе под полушубком тёплый комочек. Комочек этот возился и тихо повизгивал. Мне хотелось поскорее как следует рассмотреть своё приобретение — щенка месячного возраста. Охотничье воображение уже рисовало заманчивые картины. Родители только что приобретённого щенка-сеттера имели длинные родословные, дипломы и медали. А значит, они передали свои лучшие качества щенку. Когда он вырастет, станет взрослой охотничьей собакой, то, наверно, тоже будет брать на выставках первые места.

Придя домой, я расстегнул полушубок и показал домочадцам толстого, словно набитого опилками щенка с короткой мягкой шерстью и длинными шелковистыми ушами. Щенок был почти весь белый, и только кое-где проглядывали мелкие кофейного цвета пятнышки. Малыш сделал несколько неуверенных шагов, тыкаясь влажным носом в половицы, и остановился. Под ним тотчас появилась лужица.

— Вот ещё не хватало добра, — заметила жена, критически оглядывая моё приобретение. — Что это значит?

— Это значит, я купил щенка. Замечательная собачка.

— Замечательная! А кто за ним убирать станет? Вот, полюбуйся, он уже подмочил свою репутацию.

— Беда не велика, сейчас я возьму тряпку и вытру. Подрастёт — будет умнее.

— Во всяком случае на других не рассчитывай. Пора переходить на самообслуживание.

Жена ушла, бросая сердитые взгляды на меня и на виновника словесной перепалки. А малыш уже деловито осматривал комнату, знакомясь с новой обстановкой.

Щенка я устроил в маленькой комнате, громко именуемой «папиным кабинетом». В одном углу приготовил ему удобную постель, в другом поставил две чашки: для воды и пищи, а за дверью — ящик с песком. Маленький сеттер сразу улёгся на подстилку и, свернувшись калачиком, затих. Пережитые волнения утомили его.

Пока щенок спал, я подыскал кусок ремня из коричневой кожи, красивую пряжку и стал мастерить ошейник. За этой работой просидел больше часа. Наконец, сделан последний стежок. Ошейник получился на славу — удобный, нарядный, пряжка сверкала, как золотая «Кажется всё, — удовлетворённо подумал я, убирая шило, иголку и нитки. — Такого ошейника не найдёшь ни в одном магазине». Но тут же пришла новая мысль: ошейник у питомца уже есть, а вот клички ещё нет. Это непорядок. И глубоко заблуждаются те, кто считает, что дать псу удачную кличку — пустяковое дело. Тут приходится учитывать и породу собаки, и её будущую специальность, а также и звуковые особенности клички. Она должна произноситься легко, красиво и звучно.

Назвать обычную дворняжку Рексом или служебную собаку Шариком — смешно; для гончей не подойдет кличка Нарцисс, а для сеттера или пойнтера — Докучай, Флейта.

Хотелось подыскать новую и оригинальную кличку.

Быстро наступали густые сумерки. Я повернул выключатель, и под абажуром загорелась лампочка. От яркого электрического света щенок проснулся, зажмурил глаза, но тут же открыл их, сошёл с подстилки и звонко тявкнул.

— Ого! — сказал я. — Ты радуешься, что стало светло?

Он снова тявкнул тоненьким голоском.

— Понимаю, ты любишь свет. Прекрасно! Назову твою собачью светлость Люксом! По латыни люкс — означает свет, — пояснил я щенку. — Люкс — прекрасное имя. Ни у одной собаки такого ещё не было, можешь быть уверен.

Довольный, что подобралась хорошая кличка, я тут же преподнёс Люксу подарок: надел на него щегольской ошейник и показал на чашку с молоком. Щенок не выразил радости по случаю ошейника, зато с жадностью набросился на еду. Несколько минут слышалось довольное чавканье. Покончив с молоком, Люкс опять завалился спать.

С того дня хлопот у меня прибавилось. Воспитание щенка требовало времени, а его было не так много. Я прочитал несколько книг по воспитанию и натаске легавой собаки. Ящик с песком Люкс принял как должное, но упорно пренебрегал своей постелью. Зато полюбил спать на кухне под лавкой, куда неизменно утаскивал небольшой вязаный коврик из прихожей. Пользуясь правом хозяина дома, щенок заглядывал во все комнаты и обязательно находил что-нибудь интересное. Его весёлый, игривый нрав очень скоро покорил всех членов нашей маленькой семьи. С некоторых пор я стал замечать, что жена тайком от меня балует Люкса всякими лакомствами. А это никуда не годилось. Я кормил щенка по определенному рациону, давал ему и костяную муку, и овощи, и рыбий жир. Я не хотел, чтобы моя собака походила на раскормленную свинью или чтобы у неё начался рахит. Сказал об этом жене, уличив её в момент, когда она подкармливала Люкса печеньем.

— Что ты волнуешься, — смутилась она. — Это ребёнок же. А детям нужны сладости.

Ну что тут скажешь? Жена ведь не читала руководства по воспитанию охотничьей собаки…

Люкс незаметно подрастал и с каждым днём становился забавнее. Он очень ко всем привязался, но особенно сдружился с сынишкой, который в ту зиму ходил в первый класс. Возвращаясь из школы, Володя старательно готовил уроки, а потом играл со щенком.

Чего только они ни придумывали! Ходили «на охоту», разыскивали по следам «нарушителей» границы, спасали «путешественников». Люкс поочередно превращался то в «лошадь», то в «тигра», то в цирковую собачку. Но кажется самой любимой игрой у них была «Полёт на Луну».

— Смотрите! — на весь дом кричал Володя. — Первый космический путешественник отправляется на Луну. Провожающих просят уйти с космодрома.

Люкс как будто только и ждал этих слов. Он быстро залезал в высокую картонную коробку из-под допотопной бабушкиной шляпы, чудом сохранившуюся в доме с незапамятных времён, и ждал, поглядывая на Володю. Сынишка закрывал коробку крышкой, оглушительно хлопал специально придуманной им хлопушкой и «ракета» с четвероногим космонавтом устремлялась на бечеве к потолку. Наташа, дочка, от восторга прыгала на одной ноге и била в ладошки, а из коробки высовывалась хитрая и довольная мордочка Люкса.

Каждый день я обязательно занимался с Люксом: учил его по команде ложиться, вставать, сидеть. Команды подавал громко, чётко, а потом заставлял повиноваться жестам. Такие уроки проходили молча, в тишине. Щенок был способным учеником, быстро понимал, что требуется и запоминал. Когда у него появилась потребность грызть, отчего пострадали ножки нескольких стульев, я сделал ему чурбашек из мягкого дерева.

— Вот эту штуку грызи сколько хочешь, а стулья не смей портить, — строго сказал я.

Люкс обнюхал чурбашек, унёс на свою подстилку и, обхватив лапами, стал грызть. Мебель была спасена. Потом смастерил щенку пёструю игрушку из тряпок, что-то вроде фантастической куклы, немедленно получившей от Володи название марсианина (вероятно, за уродливое подобие человеческой фигуры). Пёс и этот подарок принял охотно. С тряпичным «марсианином» он возился часами, а ложась спать, обязательно клал его возле себя.

Всегда было весёлым событием в доме купание щенка. В нём принимали участие все, кто был свободен, и в первую очередь дети. Особенно усердствовал Володя. Он наливал в большой таз тёплой воды, приносил мыло и специальную щётку. В первое время Люкс, увидев мыло и щётку, шарахался от таза. Мы ловили беглеца, успокаивали и сажали в таз. Щенок отчаянно визжал и царапался. Но потом он полюбил купанье, в воде сидел смирно, а когда по спине начинали прогуливаться щёткой, жмурился от удовольствия. Выкупав Люкса, мы завёртывали его в старенькое мохнатое полотенце, и Володя, сказав щенку «с лёгким паром!», торжественно относил его на подстилку.

Через два месяца Люкса нельзя было узнать: он подрос, окреп и головой свободно доставал моё колено. Занятия с ним я вёл строго по системе, постепенно усложняя их, подготавливая к будущей работе в поле.

Люкс давно и прочно завоевал симпатии всего дома. Но был у него и недруг — бело-рыжий кот Филька. Они долго не могли привыкнуть друг к другу и жили «как кошка с собакой». Впервые щенок и кот встретились на кухне, когда пушистый Филька лакомился из блюдечка молоком. Люкс подошёл, желая тоже попробовать молока, но кот заворчал и неожиданно ударил его лапой. Не ожидавший такого приёма, щенок недоуменно фыркнул, отскочил в сторону и громко обиженно тявкнул. Нервы кота не выдержали. Изогнув дугой спину, он весь напрягся, зашипел, словно горячий уголь, попавший в воду. С минуту Филька смотрел злыми зелёными глазами на врага и вдруг позорно выскочил из кухни. Щенок бросился за ним, но ловкий кот перед самым его носом промчался обратно в кухню и скрылся на печке. Оттуда ещё долго слышалось его недовольное мяуканье.

При каждой новой встрече кот и щенок обходили друг друга стороной. Филька шипел и зло мяукал, будто ему наступили на хвост, а Люкс коротко и звонко взлаивал. Но шло время, они привыкли друг к другу, и стали жить довольно мирно.

С крыш закапала вода, застывая к вечеру блестящими сосульками. Весело зачирикали настрадавшиеся за зиму воробьи. Появились первые проталины, почки на деревьях набухли. С каждым днём солнце взбиралось всё выше, грело всё сильнее. Пришла весна…

Настало время познакомиться Люксу с внешним миром, с обитателями нашего двора. Апрельским утром щенок вышел на крыльцо дома и зажмурился от яркого солнца. Посидев немного на крыльце, он сбежал по ступенькам и остановился возле блестевшей под солнцем лужи.

Посредине этой лужи растянулась толстая соседская свинья и блаженно хрюкала. Громко хлопая крыльями, в стороне прохаживался огненно-рыжий петух. Щенку он показался самым удивительным из обитателей двора. Медленно, боком Люкс подошёл к петуху, миролюбиво гавкнул. Петух остановился, приподняв одну ногу, слегка наклонил голову, разглядывая незнакомца то одним, то другим пуговкой-глазом.

Щенок подбежал вплотную и в ту же секунду получил меткий удар крылом по носу. Люкс ошалело посмотрел на драчуна, быстро повернулся и, откинув длинные уши, с визгом помчался прочь. Вслед ему несся тревожный крик петуха.

Люкс убегал во всю прыть, ничего не видя перед собой, не разбирая дороги. С разгона он налетел на свинью, только что вылезшую из лужи, чем немало напугал и её и себя. Это окончательно смутило щенка, и, поджав хвост, он забился под старую телегу в углу двора.

Всю эту картину я наблюдал из окна кухни и от души смеялся.

Отдышавшись и успокоившись, Люкс отважился на новую вылазку, но наученный горьким опытом, теперь вёл себя осторожнее. Погонялся немного за воробьями и, порядком вывалявшись в грязи, усталый вернулся в дом.

Теперь мой питомец каждый день гулял во дворе и очень скоро стал чувствовать себя там полным хозяином. Обойдя свои новые владения, он ложился где-нибудь на солнцепеке, притворяясь спящим, но через приспущенные веки зорко следил за всем, что делалось вокруг.

Но скоро я возобновил занятия. Люкс учился находить и подавать поноску, гулять «у ноги», вырабатывал свой «почерк» поиска. Чутьё у него было хорошее. Куда бы я ни прятал тряпичный мячик, он быстро находил его. Но стойку пока не делал. Я не очень огорчался: задатки были, а остальное выработается в поле, когда придётся искать настоящую дичь.

…Отцвела сирень, прошумели майские грозы. Весна перешла в лето. И вот, в один из июньских дней мы с Люксом впервые отправились в поле повторять старые уроки. Беззаботное детство сеттера кончилось, началась пора юности, пора работы. Люкс, казалось, понимал это. Он шёл у ноги торжественный, праздничный, словно чувствовал, что от него хозяин многого ждёт.

Громкий треск будильника врывается в мирную тишину утра. Будильник трещит настойчиво, оглушительно, славно задался целью разбудить весь дом. Я знаю, что сейчас пять часов, надо вставать, одеваться, а потом шагать по дороге добрый десяток километров к соседнему озеру, чтобы успеть на утренний утиный перелёт.

Но вставать не хочется. Накануне я поздно лёг, и даже заманчивые картины предстоящей охоты не оказывают своего волшебного действия. «Вздремну ещё часок, — решаю я, снова укрываясь с головой одеялом, — теперь светает поздно, успею».

Будильник замолкает, сонная тишина опять хозяйка в доме. Но вот слышатся лёгкие шаги. У кровати они замирают. До меня долетает глубокий вздох. Чувствую, как кто-то медленно стягивает одеяло. Не открывая глаз, придерживаю сползающее одеяло. Лица касается что-то влажное, холодное. Я вскакиваю: возле кровати стоит Люкс и виновато смотрит на меня, помахивая хвостом.

— Ах ты, безобразник! — ругаю собаку.

Сеттер тихо и радостно повизгивает: «Извини, хозяин, но знаешь сам, пора собираться». Я грожу собаке пальцем и начинаю одеваться. Люкс делает вид, что обижен, отходит в сторону. Притворщик, меня-то ему не провести, на морде у пса написана радость, он доволен.

И так каждый раз, когда надо рано отправляться на охоту. Если не услышу звонка, — сеттер не позволит проспать. Я благодарен своему четвероногому другу: если бы не он — я пропустил бы не одну утреннюю зорю.

— Мошенник, — продолжаю я ворчать, — поспать не даст. Дрянь собака, выпорю собаку.

Но «дрянь-собака» всё принимает в обратном смысле и всем видом выражает восторг. Он тоже изучил меня, его тоже трудно провести. Сеттер носится по комнате, кружится на месте, пытаясь поймать собственный хвост, старается лизнуть меня в лицо или руку.

— Отстань, пожалуйста, не время сейчас целоваться. Мы же опаздываем на зорьку.

Всё у нас приготовлено с вечера, и сборы заканчиваются быстро. Осторожно проходим через комнаты, стараясь не шуметь — вся семья ещё спит. Кухонные окна не прикрыты ставнями. Виден серый мрак начинающегося осеннего утра. В стёкла мерно барабанит дождь. Вода косыми струйками стекает по окну.

Мы выходим из дома и шагаем по спящим улицам города. Сквозь частую сетку дождя тускло мерцают электрические лампочки в защитных шарах. Люкс и я — хорошие ходоки. До озера идем точно полтора часа, как по расписанию.

Сеттер бежит впереди, иногда останавливается возле камня или придорожного столба, обнюхивает его, а потом догоняет меня.

Город уже давно позади. Дорога тянется среди полей, сворачивая то вправо, то влево. В ямах уже успела скопиться вода, и при каждом неосторожном шаге брызги летят в лицо. Мелкий холодный дождь не перестаёт, но и не усиливается. Медленно начинается рассвет.

Вот и озеро Кошкуль. Тихо шумят прибрежные тростники. От воды поднимается редкий туман и относимый ветром уплывает в сторону. Берег покрыт кочками и густой жёсткой травой. Подоткнув полы плаща, прыгаю с кочки на кочку, пробираюсь к маленькому острову. Там у меня стоит не заметный для постороннего глаза скрадок из веток и тростника. Люкс шлепает по воде где-то за тростниками. Переход по кочкам требует сноровки, поскользнёшься — примешь холодную ванну, а в ином месте и вообще не выберешься без посторонней помощи.

Найти скрадок на маленьком острове помогают метки — завязанные узлом стебли тростника. В скрадке сухо и уютно, есть небольшая железная печка, из душистого сена устроена постель. Здесь я иногда остаюсь на ночь. Несколько отверстий в стенках скрадка — по бокам и впереди — служат и бойницами, и окнами. Перед островком широкое плёсо, на него часто опускаются утиные стайки.

Вынимаю из чехла ружьё, заряжаю и кладу перед собой открытую коробку с патронами. Люкс, мой славный пёс, ложится у ног, смотрит на меня умными глазами. На охоте он ведёт себя серьёзно, знает, здесь не до шуток.

Удобно устроившись, я смотрю то в одно, то в другое отверстие скрадка. На воде покачиваются утиные чучела: несколько хохлатых чернетей и красноголовых нырков. Чуть поодаль плавают чучела кряковых уток и три чирка.

Небо заметно светлеет, дождя уже почти нет, зато подул ровный восточный ветерок. Ходьба и утренняя свежесть давно разогнали сонливость.

Первая стайка уток, как это часто бывает на охоте, появляется внезапно. Она летит из-за противоположных тростников и сворачивает влево, к чучелам. Едва успеваю поднять ружьё и сделать выстрел. Ближняя птица перевёртывается в воздухе, падает в воду. Люкс смотрит на меня и, получив молчаливое разрешение, бросается за первым трофеем. Скоро он приносит в скрад крупного крякового селезня. Положив птицу, сеттер занимает своё место.

Утки сегодня летят хорошо. То и дело слышен свист крыльев: проносятся стайки кряковых, чернети, стремительно разрезая воздух, летят чирки. Завидев чучела, птицы меняют направление полета и сворачивают к моему островку.

Я доволен охотой. Шесть уток разных пород уже лежит в скраде, но Люкс ещё не закончил свою работу. Он лазает где-то в тростниках, выискивая упавших птиц. Последним собака приносит селезня-широконоску. Мельком взглянув на птицу, хочу бросить её к другим, но… что это? На правой лапке селезня поблескивает широкое кольцо, по всей вероятности, алюминиевое. На кольце выгравированы буквы, нерусские. Призываю на помощь скудные познания в немецком языке и пытаюсь разобрать слова. Ничего не получается. Охотничьим ножом пробую соскоблить присохшую кое-где грязь, но, боясь повредить буквы, тут же отказываюсь от этой затеи, хотя желание узнать, что написано на кольце, разгорается.

Собрав вещи и уложив уток в рюкзак, мы с Люксом трогаемся в обратный путь. Я думаю о кольце. Кто, когда, в какой стране окольцевал широконоску?

Птиц кольцуют во многих странах. Занимаются этим люди, изучающие жизнь пернатых — орнитологи. Научные работники наших заповедников, биологических станций и охотничьих хозяйств регулярно проводят кольцевание различных пород птиц и выпускают их на волю. А потом в Бюро кольцевания начинают поступать сообщения из разных районов страны и других государств: убита, поймана или найдена погибшей такая-то окольцованная птица, в такое-то время, в такой-то местности, номер и серия кольца такие-то. Вот и всё. Но эти сведения помогают учёным выяснить многие важные вопросы: где останавливаются на гнездование птицы, где они зимуют, какими путями летят весной и осенью и многое другое. С каждым годом птиц кольцуют всё больше и у нас, и за рубежом: десятками, сотнями тысяч. Недавно из одной статьи я узнал, что кольца «изобрёл» датчанин Мартинсон в 1899 году. Серебряными кольцами он «обручил» аистов, прилетевших на крышу его дома. Теперь кольца делают из алюминия.

…Дома я снимаю с лапки селезня кольцо, осторожно обмываю его в тёплой воде и с помощью сильной лупы начинаю изучать надпись. Аккуратно переписываю на бумагу букву за буквой. И вот что получается: «Wadarasa… 43… Dhar…». Безуспешно пытаюсь расшифровать написанное с помощью словарей и, устав от этого занятия, принимаю единственно правильное решение: письмо с кольцом надо послать в Москву, в Бюро кольцевания птиц. Там-то сумеют прочесть надпись, там опытные люди.

Проходят дни. Мы получаем письма из Троицка и Воронежа, из Самарканда, Перми, из Ленинграда и Саратова. Только Москва молчит. Что же они там? Забыли?

Каждый раз, возвращаясь с работы, я спрашиваю:

— Нет ли письма из Москвы?

— Из Москвы? Нет. Твой товарищ прислал письмо из Иркутска. Из Волгограда пришла телеграмма от брата. У них родилась дочь.

— Очень хорошо, надо её окольцевать.

— Что?! — жена делает большие глаза.

И вот однажды…

— Тебе письмо. Из Москвы!

Жена улыбается. Я бегу в комнату. На столе голубой конверт. Обратный адрес: Москва, Бюро кольцевания птиц. Вскрыть конверт, извлечь сложенный вдвое листок тонкой бумаги — дело нескольких секунд. Сажусь на первый попавшийся стул и читаю. Научный сотрудник пишет, что в Индии, в городе Дар, было окольцовано двести уток различных пород. Одна из них и попала под мой выстрел.

Большой и трудный путь проделала широконоска, прежде чем попала к нам, на Южный Урал. Тысячи километров пролетела она над просторами Индии и Советского Союза. Селезень побывал и там, где стоят чудесные пагоды, дворцы, построенные тысячи лет назад, где на многие сотни километров тянутся таинственные джунгли, населенные диковинными зверями и птицами. Летел он над полями и лесами, над городами и сёлами нашей страны, видел грандиозные стройки, огни могучих гидростанций, летел над степями, преображёнными руками советских людей в плодородные нивы…

Я достаю фотографию селезня-широконоски. Обыкновенная утка. Таких тысячи, и все они дважды в год летят с севера на юг и обратно. Некоторые из них несут на лапках легкие алюминиевые кольца. Они помогают человеку познавать природу.

С этого памятного случая я внимательно осматриваю каждую добытую на охоте птицу: не попадется ли такая, у которой на лапке заблестит маленькое колечко.

В последние дни Люкс вёл себя загадочно. Он где-то подолгу пропадал, и я не мог понять, куда убегает пёс. Исчезновения эти чаще всего приходились на утро и послеобеденное время. Поведение собаки меня беспокоило. Я терялся в догадках и решил проследить за Люксом.

Он словно узнал об этом и несколько дней очень ловко обманывал меня. Но однажды я всё-таки подсмотрел за ним. После обеда сеттеру, как всегда, налили в чашку суп, а рядом положили большую кость с остатками мяса. Люкс быстро съел суп и, прихватив кость, вышел из кухни. Я поспешил к своему «наблюдательному пункту» — кухонному окну. Собака постояла на крыльце, оглядываясь по сторонам, словно желая убедиться, не подглядывает ли кто за ней.

«Сейчас Люкс где-нибудь в укромном месте зароет кость», — подумал я. У собак, как у лисиц и некоторых других зверей, есть привычка зарывать в землю остатки пищи — на «чёрный день». Но потом они редко находят свою кладовую, вероятно, забывают о и ей.

Люкс быстро сбежал по ступенькам крыльца и… исчез. Я тут же вышел во двор, но, к своей досаде, нигде не увидел пса. Он снова провёл меня! Целый час я ходил по соседним улицам, звал сеттера, но он не показывался. Наступал вечер, и сумерки уже окутывали дома, а собака не приходила.

После ужина я ушёл в маленькую комнату, зажёг настольную лампу и раскрыл книгу. Но читать не мог, беспокойство не покидало меня. Куда убежал Люкс? Что значат его отлучки? Вернётся ли он сегодня? Может быть, в это время его уже везут на живодёрню…

Сколько прошло времени — не знаю, но вот дверь слегка скрипнула. Что-то тёмное и гибкое бесшумно проскользнуло под стол. Конечно же, это вернулся четвероногий бродяга. Но я не подал и виду, что заметил его возвращение, продолжая читать книгу.

Люкс вёл себя под столом настолько тихо, что не увидь, как он пролез в комнату, я не догадался бы о его присутствии. Сеттер знал, что провинился и заслужил наказание, но ему не хотелось подставлять под арапник свою белую в кофейных пятнах шкуру. Хитрый пёс надеялся, что всё обойдётся мирно.

Часовая стрелка уже коснулась цифры 12, в ломе все давно улеглись спать, и установилась та особенная тишина, какая бывает только ночью. Закрыв книгу, я зевнул и тихо сказал:

— Этот противный бродяга Люкс, верно, всё ещё где-то шляется. Уж и задам я трёпку негодяю, когда он вернётся.

«Негодяй» под столом не издал ни одного звука.

— Пойду спать, — продолжал я, — видно, Люкс не вернётся. Надо как следует выпороть дрянную собаку — будет знать, как самовольно убегать из дому.

Я встал и направился к двери. Сзади послышался тихий визг. Это Люкс, не выдержав, выполз из-под стола.

— Так ты здесь, бродяга!

Сеттер на брюхе пополз ко мне, и виновато заглядывая в глаза, колотил хвостом по полу. «Виноват», — говорил весь его вид.

— А где у меня арапник?

Визг жалобный, взгляд тоскливый, хвост стучит по полу часто-часто.

— Проси прощения, негодник!

Люкс переворачивается на спину, поджимает все четыре лапы и замирает. Так он просит прощения. Ну что тут делать? Я не устоял — столько кроткой покорности было во всей его фигуре, готовность безропотно принять наказание. Примирение состоялось.

Но на другой день история повторилась. В этот раз сеттер взял большой ломоть серого хлеба и бесследно исчез! Я снова был одурачен.

Тогда я додумался: надо последить за собакой не из окна кухни, а спрятаться прямо во дворе.

Перед обедом я вышел во двор и укрылся за сараем. В доме шёл обед обычным порядком. Жена собрала всё, что осталось от обеда и выложила в миску собаки. По моей просьбе она бросила туда же одну крупную кость с мясом.

И вот на крыльце появился Люкс. В пасти он держал кость. Постояв и убедившись, что за ним никто не подсматривает, сеттер сбежал по ступенькам и скрылся… под крыльцом дома! Так вот где он прячется! Но зачем?

Я подошёл к дыре, в которую только что пролезла собака. Под крыльцом было темно, я ничего не мог разглядеть, пока не зажёг спичку. Но её слабого света достало только на то, чтобы увидеть какие-то неясные фигуры в дальнем углу. С трудом я протиснулся в дыру, зажёг вторую спичку.

На подстилке из старых тряпок лежал щенок месяцев трёх-четырёх от роду, рыжий, с короткими полукруглыми ушами. Около него сидел Люкс! Щенок обгладывал только что принесённую сеттером кость.

— Что это значит? — строго поглядел я на Люкса.

Сеттер вскочил на ноги, заскулил, завертелся на месте. Щенок тоже забеспокоился, попытался встать, но сразу же беспомощно опустился и жалобно завизжал. У него было что-то не в порядке с передними лапами.

— А ты откуда взялся? — уже мягче сказал я и наклонился к щенку. На обеих передних лапах виднелись глубокие раны. — Э, братец, да ты ранен…

Видно, щенок появился у нас недавно. Люкс быстро проведал о маленьком бродяге и в меру своих собачьих сил помогал ему таскал пищу, многие часы проводил рядом, оберегая малыша. Такая забота и внимание к попавшему в беду товарищу глубоко тронули меня. Нечего и говорить, я тотчас же простил сеттеру всё.

Спичка догорала, обжигая пальцы. Я пошёл за сыном. Вдвоём мы вытащили щенка из его убежища. Володе маленький бродяга очень понравился, и он тут же придумал ему кличку.

— Папа, назовём его Огоньком! Смотри, какой он рыжий, точно огонь.

Нового «воспитанника» поселили в прихожей, где и устроили ему подходящую постель. Затем щенка выкупали и занялись его больными лапами. Они были повреждены ударом то ли палки, то ли металлического прута. Но кости, к счастью, были целы. Мы прижгли раны йодом и забинтовали. После этого щенка сытно накормили. Воды он выпил целую миску — видно, очень страдал от жажды.

Люкс всё время вертелся возле нас и всем видом выражал радость и признательность. Он успел сильно привязаться к маленькому бродяжке.

За Огоньком взялся ухаживать Володя. Он заботливо менял ему повязки, кормил, купал. Раны щенка заживали. Люкс не отходил от товарища, продолжал таскать ему лучшие куски из своей миски и даже отдавал сахар, который сам очень любил.

Через полмесяца Огонёк уже стоял на ногах. Как-то, разглядывая щенка, я подумал: а ведь это не простая дворняжка. В нём ясно сказывалась примесь породистой крови.

Обе собаки почти весь день проводили во дворе в разных забавах. Но в конце июня Люкс несколько дней был нездоров (он съел заплесневелый кусок колбасы). Огонёк в эти дни не отходил от сеттера ни на шаг. Если же ему приходилось отлучаться, Люкс проявлял беспокойство: скулил, возился на подстилке, тоскливо поглядывал на дверь, пока Огонёк не возвращался. При виде товарища сеттер радостно ворчал и трепал своего друга за уши.

Подошёл август, пера охоты, и Люксу пришлось оставить забавы с Огоньком. На рассвете нас поднял будильник. Собираться мне помогал Люкс: приносил сапоги, старую фетровую шляпу, ягдташ. Среди разных вещей он безошибочно выбирал и приносил те, которые нужны для охоты. Огонёк вертелся здесь же и недоумённо смотрел то на меня, то на своего друга: что это вы затеваете, друзья? Не могу ли и я быть вам полезен?

Я снял со стены ружьё и вышел из комнаты. Люкс побежал за мной, обогнал и, повизгивая от нетерпения, остановился у закрытой двери. Он хорошо знал, что такое охота. Открытие сезона для него, как и для меня, было праздником. Огонёк хотел последовать за нами, но я приказал ему вернуться. Опустив хвост и обиженно поглядывая на нас, он нехотя поплёлся в дом.

Я собирался поохотиться на болотах, недалеко от города, где в избытке водились дупеля, бекасы и другая мелкая дичь. Восток чуть зарумянился, пушистые облака цепочкой тянулись по небу. Приятно было идти по полю, полной грудью вдыхая прохладный утренний воздух. Одинокие березы, встречавшиеся иногда на пути, стояли не шелохнувшись, будто всё ещё объятые сном.

Люкс бежал впереди, высокая трава порой почти полностью скрывала его. Вот сеттер замедлил бег, осторожно шагнул раз, другой и остановился. Его упругое тело застыло в красивой стойке. Глаза устремились в одну точку, ноздри чуть трепетали, хвост вытянулся на уровне со спиной. Я осторожно подошёл ближе.

— Вперёд, Люкс!

Собака оглянулась на меня и сделала маленький шаг.

— Вперёд, Люкс!

Ещё один шаг. Из-под кочки вылетел рыжий дупель. Хлопнул выстрел, и долгоносик упал в траву.

Сеттер вежливо подал добычу и побежал дальше. В этот день мы много исходили. Вернулись домой порядком уставшие. Люкс работал прекрасно, в мою сетку попало около десятка жирных дупелей и бекасов.

Дома нас первым встретил Огонёк. Он радостно прыгал вокруг Люкса, хватал его за уши, повизгивал, но вызвать на игру не мог. Уставшему товарищу было не до игр. Сеттер улёгся на подстилку и начал счищать прилипшую к шкуре грязь.

Той осенью мы часто охотились. Каждый раз нас до ворот провожал Огонёк. Потом он садился на крыльцо и оттуда долго следил за нами тоскливым взглядом. Возвращаясь, я ещё издалека замечал на крыльце рыжую собаку. Огонёк будто и не уходил никуда за весь день. Завидев нас, он со всех ног бросался навстречу, и радости его не было предела. В конце концов пёсик свыкся с нашими отлучками.

Тихие тёплые дни сменились ветреными и холодными. Начались дожди. Теперь я редко брал Люкса, потому что ездил на озёра за утками, и собака там была не нужна. Потом и утки откочевали на юг. Нет-нет да пролетали редкие снежинки. А в одну из ночей всю землю покрыл белый, как сахар, снег.

Захотелось пройти до ближайшего леса, посмотреть, много ли нынче зайцев. Косые, конечно, порядком наследили на первом снегу. Я быстро собрался, взял на всякий случай ружьё и вышел из дому. Во дворе меня радостным лаем приветствовал Огонёк — он теперь жил в сарае. «Возьму собаку, — подумал я, — веселее будет». Огонёк словно только и ждал приглашения и с готовностью последовал за мной.

Едва мы пересекли поле, как сразу же увидели малик — заячий след, потом второй, третий. Год на зайцев выдался удачный. За ночь косые наследили густо. У перекрёстка дорог я поднял с лёжки беляка, но он дал такого стрекача, что я даже ружьё не успел поднять. «Эх, гончую бы сюда!» — подумалось мне, и я вспомнил про Огонька. Но собаки нигде не было видно. Когда она отстала, я не заметил.

Вдруг до моего слуха долетел звонкий лай. Здесь кто-то уже охотился. Гон как будто поворачивал в мою сторону. На всякий случай я остановился за берёзкой и приготовил ружьё. Среди деревьев промелькнул заяц, исчез и снова показался. Он бежал ко мне. Негромко прозвучал выстрел, косой упал в снег.

«Дёрнула же меня нелёгкая, — с досадой подумал я, только теперь сообразив, что наделал. — Где-то здесь должен быть и сам хозяин. Придётся отдать добычу и извиниться. Хорошо, если сговорчивый человек, иначе…»

Но вот кусты, из-за которых выскочил беляк, снова зашевелились, и на лужайку выбежала собака. Я не поверил глазам. Да ведь это Огонёк! Мой Огонёк! Он и выгнал зайца на меня. Кто научил его этому? Природный инстинкт, повелевающий собаке гнать зверя? Ну конечно, в нём есть что-то от гончей, он же не простая дворняжка.

— Ай да Огонёк! Спасибо, брат, порадовал ты меня. Держись теперь, косые!

Собака прыгала вокруг зайца и звонко лаяла. Я вытащил нож, отрезал пазанки и бросил Огоньку. Он быстро управился с ними. Всё по правилам, охотничья этика не нарушена.

В этот день с помощью Огонька я добыл ещё беляка.

И с тех пор, когда я выходил на зайцев, Огонёк сопровождал меня. Теперь для Люкса настало время провожать и встречать нас. Правда, сеттер пытался тоже принять участие в наших охотах, но я не пускал его дальше ворот. На зимней охоте сеттеру делать нечего, и он, кажется, тоже понял это.

А дружба между собаками продолжалась. Они по-прежнему не отходили друг от друга, много играли и нередко засыпали на одной подстилке. Рыжий Огонёк был для меня не менее дорог, чем крапчатый Люкс. Ведь он стал и моим другом, помощником на охоте, другом верным и бескорыстным.

Справа от меня, там, где за группой берёз стоял на номере Алексей Павлович, раздался выстрел, потом второй. Спустя некоторое время послышалось удивлённое восклицание моего товарища. Охота ещё не кончилась. По правилу, которое приравнивалось к закону, нельзя сходить с номера до конца облавы, нельзя окликнуть товарища или закурить. Поэтому я продолжал стоять на своем месте не шелохнувшись и гадал: что заставило вскрикнуть Алексея Павловича? В кого он стрелял?

На небольшом участке леса, вблизи болотистой низины, мы обложили флажками волчий выводок. По следам определили: в выводке пять зверей. На облаву нас пригласил директор Степного совхоза: волки сильно тревожили животноводческие фермы и несколько раз побывали на птичнике. Руководил охотой опытный егерь. Судя по выстрелам, со всем семейством серых разбойников было покончено. Только мне не повезло: я простоял всю охоту, так и не сделав ни одного выстрела. Алексей Павлович тоже молчал — волки пытались прорваться справа и слева от нас, а на мой и его номера не выходили. И вот, когда, казалось, всё уже завершилось, мой друг сделал два выстрела…

Я терпеливо дождался, когда егерь снял меня с номера и чуть не бегом направился к Алексею Павловичу. Он стоял ко мне спиной, слегка наклонившись над матёрым волком, растянувшимся на рыхлом снегу. Заметив меня, Алексей Павлович выпрямился и странным голосом произнёс:

— Это Дик, старина.

Я подошёл ближе к зверю. Могучую шею волка охватывал ошейник из толстого сыромятного ремня. В ошейнике торчало заржавленное кольцо. Да, это был Дик.

…В субботу вечером я зашёл к товарищу договориться об охоте с чучелами на пролётных нырков. Мы долго беседовали, строя план предстоящей охоты. Потом Алексей Павлович рассказал, как три дня назад в поисках тетеревиного тока он набрёл на волчье логово. Под вывороченным корневищем поваленной бурей сосны, где когда-то устроил нору барсук, обитала волчица. Недавно у неё появились щенки. Алексей Павлович хорошо заприметил место, осторожно обошёл логово и старой дорогой вернулся домой.

— На уток поохотиться мы ещё успеем, — неожиданно закончил он, — а вот накрыть в логове волчицу — дело серьезное. Что скажешь?

— Пожалуй, ты прав, — согласился я, и тут же мы, забыв об утках, принялись обсуждать во всех деталях предстоящий поход.

Ещё затемно мы отправились в лес. Я взял и Володю, который за последнее время всё чаще стал сопровождать меня на охоту. Кроме ружей, несли топоры, лопаты, ведро и мешок. Весна только начиналась, местами было ещё довольно много снега, но кое-где уже проглядывала земля, с похожей на мочало прошлогодней травой. Ночью хорошо приморозило, и все лужи затянуло ледяной коркой. Под сапогами она звенела и похрустывала, как битое стекло.

К логову подошли на рассвете. С каждым шагом продвигались всё медленнее и осторожнее, но, как назло, Алексей Павлович споткнулся о корягу и растянулся во весь свой богатырский рост. Ведро, которое он нёс, загремело. Этого было достаточно, чтобы спугнуть чуткого зверя. В ельнике прошмыгнуло что-то серое. Конечно, волчица ушла. Раздосадованные неудачей, мы решили добыть хотя бы волчат. Если оставить логово в покое, потревоженная волчица всё равно перенесёт щенков в другое укромное место, и во второй приход мы не найдём ничего.

Из логова не доносилось ни звука. Щенки, конечно, там, но они затаились, почуяв опасность. Мы попытались пустить в ход заступы и тут же убедились в бесполезности этой работы: мёрзлая земля поддавалась плохо.

— Придётся попробовать водой, — сказал я, поглядев на товарища: по лицу у него обильно струился пот. Алексей Павлович молча кивнул. Он всё ещё не мог простить себе свою оплошность.

— Как это — водой? — поинтересовался Володя. Он всё время помогал нам и вместе с нами переживал неудачу.

— Очень просто. Будем лить в нору воду до тех пор, пока волчата не вылезут. Иначе их не взять.

— Но ведь они могут захлебнуться и утонуть, — возразил сын. — Так нельзя!

— Бывает, — пожал плечами Алексей Павлович. — Но хватит рассуждать, давай-ка, приятель, за дело.

Я видел, что Володе не нравится наш способ, но возражать старшим он не осмелился. Неподалёку нашли яму, пробили лёд и начали таскать воду. Мы вылили уже десятое ведро воды, а волчата все не подавали признаков жизни. Только после тринадцатого послышался слабый писк, бульканье и из норы вылез мокрый, грязный волчонок. Остальные щенки, видимо, более слабые, не сумели выбраться и захлебнулись в воде.

— Нечего их жалеть, — сурово сказал Алексей Павлович Володе. — Не смотри, что маленькие, растут они быстро. Это, брат, волки, самые вредные звери…

Володя, насупившись, молчал.

Мы сунули дрожащего волчонка в мешок и вернулись домой.

— Папа, можно, чтобы волчонок жил у нас? — попросил сынишка. — Можно?

Я посмотрел на Алексея Павловича. Он согласился.

— Пусть поживёт у вас. Мне держать всё равно негде.

Весть о том, что мы принесли живого волчонка, быстро облетела соседей. Вскоре во дворе у нас собралось много любопытных, особенно детей. Всем хотелось посмотреть на маленького зверя. А он робко жался к ногам Володи и жалобно скулил. Прибежал мой сеттер Люкс, увидел волчонка и ощетинился, показывая жёлтые клыки. Но на щенка не бросился, он не привык обижать маленьких.

Волчонка назвали Диком. Пока Дик был маленький, мы держали его в сарае. В холодные дни, в непогоду пускали ночевать в теплые сени. Люди, заходившие к нам, не обращали внимания на Дика. Но когда им говорили, что это не собака, а самый настоящий волк, они менялись в лице, растерянно улыбались и спешили уйти.

Дик оказался умным и весёлым волчонком. С Люксом он подружился быстро и не отходил от него ни на шаг. Они гонялись по двору друг за другом, барахтались и устраивали такие представления, что соседские ребята прозвали их циркачами. Кота Фильку — степенного и важного — волчонок терпел скрепя сердце и предпочитал обходить стороной. А вот куры и утки пользовались его особым вниманием. Мы узнали об этом, когда жертвой маленького зверя пала одна курица, потом вторая. Пришлось волчонка наказать и посадить на цепь.

Дик, почувствовав на шее ремень и цепь, приуныл, отказывался от пищи, жалобно скулил и с грустью смотрел, как его вольный товарищ — сеттер бегает по двору. Люкс тоже переживал несчастье Дика: садился возле него и смотрел долго, внимательно.

— Что, плохо, брат? — как бы спрашивали глаза сеттера. — Потерпи, может, это ненадолго?..

— Да уж куда хуже, — отвечал взглядом Дик. — Побегать хочется, а цепь не пускает. Тоскливо мне, ох как тоскливо!..

Словно сговорившись, волчонок и собака вдруг поднимали морды и протяжно выли. Проявляя своё участие, Люкс иногда приносил Дику лакомые куски из своей миски. Тот брал кости нехотя, лениво грыз или зарывал в землю.

Убедившись, что все старания сбросить цепь ни к чему не приводят, волчонок как будто смирился, но когда пришла осень и наступили тёмные октябрьские ночи, Дик опять затосковал. Он то лежал, не двигаясь, вытянув передние лапы и положив на них лобастую голову, как бы прислушиваясь к чему-то; то целыми днями не выходил из конуры; то рвался с цепи, яростно грыз её и рычал на всех. Быть может, в шуме большого города он улавливал нотки лесных звуков. Вечерами и перед утром волчонок задирал морду, выл, долго прислушивался и снова выл. Дик стал скучным, вялым, плохо ел, часами лежал, уставив неподвижный взгляд куда-то в пространство. К себе он подпускал только Володю и Люкса, на остальных, в том числе и на меня, рычал и косил недобрым взглядом.

Однажды ко мне зашёл Алексей Павлович. Мы давно не виделись, и потому было о чём рассказать друг другу. Внезапно он спросил:

— А что, волчонок, всё живёт у тебя?

— Живёт. Вырос, настоящим волком стал. Не хочешь ли взглянуть?

— Пойдём, посмотрим.

Мы вышли во двор. Дик встретил нас равнодушно, на кличку не отозвался, словно не слышал. У него был период апатии.

— Д-да, — задумчиво произнёс Алексей Павлович. — Не дело это, держать такого опасного зверя дома. Что, если сорвётся? Не оберёшься хлопот. Знаешь пословицу: сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. Хоть и ручной зверь, а нрав-то у него волчий.

Я признался, что судьба Дика меня тоже заботит, и давно, но вот всё не придумаю, как лучше с ним поступить.

— Послушай моего совета, — сказал Алексей Павлович, — в городе сейчас Пермский передвижной зверинец, слыхал? Поговори-ка с директором, да и подари им зверя. Думаю, не откажутся принять. Вон какой волчище вымахал — красавец… И тебе спокойно будет, и людям польза.

Я согласился.

Но Дик распорядился своей судьбой иначе. Как-то утром я нашёл у конуры только цепь с разогнутым последним кольцом. Напрасно я искал и звал волчонка, заглядывал в соседние дворы, он бесследно исчез. Встревоженный, я сообщил о происшествии всем, кому следовало, и стал ждать результата. Вести приходили неутешительные: никто не видел Дика. Как случилось, что он сумел удрать? Неужели ему помог сын?

Я допросил Володю самым строгим образом. Он был возмущён и начисто отверг все подозрения, а под конец беседы сказал:

— Хотя я и не помогал Дику, но очень рад, что он получил свободу. Вот!

И с вызовом посмотрел на меня. Тайна побега волчонка так и осталась невыясненной.

…И вот сейчас перед нами на снегу лежал могучий зверь тёмной окраски, с пышной блестящей шерстью. На шее у него всё ещё был ошейник, и он не оставлял места сомнениям: это — Дик.

Сибирскую косулю у нас на Южном Урале обычно называют диким козлом, а чаще просто козлом. Встретить косулю трудно, не в каждом лесу она есть, надо знать места, где обитает это пугливое и осторожное животное.

Но бывают случаи, когда косули, спасаясь от преследования волков, забегают в деревни, ищут защиты у человека. В тяжёлые месяцы зимней бескормицы они также стараются держаться поближе к человеческому жилью, выходят к стогам сена вблизи леса.

Увидев хотя бы раз косулю, вы навсегда запомните встречу с ней. Косуля — грациозное животное, буро-серой окраски зимой и рыжей летом, с белым пятном сзади — зеркальцем, как говорят охотники. Голову козла венчают небольшие красивые рожки. Бродят косули большей частью в лиственных или смешанных лесах небольшими группами, иногда парами и в одиночку.

До Октябрьской революции охота на диких козлов не ограничивалась сроками и животные истреблялись самым хищническим образом.

— Раньше-то, бывало, — рассказывал мой дед, — этих самых козлов по здешним местам водилось не меньше, чем зайцев. Выйдешь в лес за деревню и обязательно увидишь следы. Пройдёшь подальше, глядь — и рогач выскочил да не один. А теперь днём с огнём не разыщешь. Совсем не стало зверя. А всё браконьеры.

Советская власть взяла косулю под свою защиту. Долгое время охота на неё не разрешалась. Это помогло сохранить уцелевших косуль, а затем количество их стало быстро увеличиваться.

В Челябинской области охоту на косуль разрешили только в последние годы, да и то в немногих районах и на короткий срок. Причём охотнику надо иметь специальное разрешение — лицензию.

Среди охотников-любителей, наверно, мало найдётся таких, кто бы отказался участвовать в редкой и интересной охоте на косулю. Поэтому, когда в октябре 1951 года на Южном Урале дозволили отстрел козлов, среди моих знакомых стала организовываться бригада любителей зверовой охоты. Я тоже примкнул к ним, больше из любопытства, так как об охоте на косулю знал только по рассказам.

Наша бригада из пяти человек дважды выезжала в леса в районе села Бродокалмак, но неудачно. Приезжая на место, мы приглашали знакомых сельских охотников и с их помощью начинали искать косуль. Половина стрелков становилась на номера, как и при любой другой охоте нагоном, а остальные шли в загонщики. Они прочёсывали лес, постукивая и покрикивая, старались выгнать животных на линию огня. Потом стрелки подменяли загонщиков, а загонщики занимали места стрелков. При втором загоне прочёсывался другой участок леса. Несколько раз удавалось заметить косуль на далёком расстоянии, но пугливые животные уходили, минуя стрелковую линию…

И вышло так, что первая встреча с косулями произошла совсем неожиданно для меня, уже после двух таких выездов.

В один из воскресных дней я взял ружьё, лыжи и отправился в сторону озера Кременкуль. Думал потропить зайцев, если посчастливится. Ночью выпала отличная пороша, и на чистом, мягком, как нежнейший пух, снегу были хорошо видны следы лесных обитателей.

Я старался найти свежие, или, по выражению охотников, горячие следы беляков, но зайцы куда-то попрятались и, видимо, ночью, после пороши, не выходили кормиться.

Солнце уже прошло зенит и потихоньку стало спускаться к западу. Синеватые тени от деревьев на искрящемся снегу быстро удлинялись. Зимний день короток, часа через три-четыре начнёт смеркаться. До города было не близко, и я решил возвращаться, не желая ночью блуждать по лесу. К тому же мороз крепчал. По отлогому склону скатился в небольшую низину и собирался пересечь видневшуюся сквозь ветки деревьев поляну. И тут, неожиданно, я увидел косуль. Их было три: две стояли вместе, третья чуть поодаль.

Я замер на месте, боясь малейшим неосторожным движением выдать себя и спугнуть животных. Стоял как завороженный, стоял и любовался. И нельзя было не залюбоваться этими прекрасными созданиями природы, достигшей здесь удивительного совершенства. Пропорции и изящество всех линий животных были поразительны.

Припомнилась виденная давно картина какого-то художника, фамилию его я, к сожалению, не запомнил. Он изобразил точно такой же зимний лес, только залитый холодным лунным светом, а возле засыпанного снегом кустика — двух косуль, настороженно повернувших головы в сторону леса: вероятно, оттуда донёсся подозрительный шорох. Врагов у косуль немало, и единственное спасение от них — бегство. Позы животных передавали готовность мгновенно сорваться с места и, как вихрь, умчаться дальше от опасного места.

Бывают моменты, когда охотник уступает место человеку, которому великая природа говорит: смотри, любуйся, но не поднимай руку на эту красоту. Она создана для тебя, человек, береги её.

Не знаю, у кого бы поднялась рука на этих косуль и спокойно послала бы смертоносный заряд. У меня она не поднялась…

Никогда раньше не охотясь на козлов, я ещё не успел заразиться желанием добыть редкий трофей, и это тоже, быть может, сыграло какую-то роль. О том, что в Сосновском районе воспрещалась охота на косуль, я в те минуты даже не вспомнил.

Сколько прошло времени — не знаю. Может быть, минута, а может, десять. В таких случаях теряешь контроль. Косули, не подозревая о присутствии человека (слабый ветерок дул на меня), спокойно обкусывали мелкие ветки на деревьях. Внезапно все они разом повернули головы в мою сторону и замерли. Чем-то я себя всё-таки выдал, или ветер, чуть изменив направление, донёс до них тревожный подозрительный запах, предупреждая об опасности.

Секунду-другую косули еще стояли не двигаясь. Потом, словно по молчаливому уговору, все повернулись к лесу, пересекли поляну и скрылись среди деревьев. Чудесная картина — сказка зимнего леса — исчезла.

Лисица выбежала на полянку и остановилась. Втянула воздух — обычные запахи. Острые уши, как два локатора, задвигались, ловя лесные шорохи. Ничего подозрительного, вокруг спокойно. Словно не доверяя этой тишине, она постояла ещё немного, всматриваясь в кусты на той стороне поляны, потом быстро пересекла открытое место. За ней потянулась ровная цепочка аккуратных следов.

Как только начались морозы, трудно стало добывать пищу. Всё реже удавалось поймать осторожного тетерева или зайца. Тетерева теперь сбились в стаи и в одиночку не летают. Рассядется такая стая на верхушке берёзы — достань попробуй. Мало того, что на землю не спускаются, так и вообще близко не подпускают. Лису издалека видно на белом снегу. Кто-нибудь из стаи обязательно заметит мелькнувшую среди деревьев рыжую плутовку. Миг — и все птицы срываются с веток, улетают подальше от опасного места.

Правда, иногда удаётся набрести на тетеревиную ночёвку в снегу. Но и тут надо немало хитрости и ловкости, чтобы добыть обед. Малейшая неосторожность, и начнут со всех сторон с треском взлетать чёрные и пёстрые перепуганные птицы. Только снежная пыль засверкает в воздухе.

А какие хитрые стали зайцы. За ночь так напетляют, что едва разберёшься в их запутанных следах. На день ложится заяц в такое место, что и не подберёшься к нему. Лисицу видно издалека, а у зайца шубка белая. Как задаст стрекача — словно растает среди снега.

А снега нынче выпало много, и это тоже плохо: до мышей — главной лисьей пищи — трудно добраться. Можно бы в деревню отправиться, там всегда найдётся чем поживиться: на колхозной ферме полно и гусей, и уток, и кур. Птицы глупые, взять их ничего не стоит, если бы… если бы не свирепые деревенские псы. Собаки сразу учуют непрошеного гостя и, чего доброго, поплатишься за курятину собственной шкурой. Нет, уж лучше поискать какую-нибудь добычу в лесу.

Перебежав полянку, лисица снова углубилась в лес и внезапно замедлила бег. Её внимание привлёк кусочек мяса на снегу. От него струился такой аппетитный запах, что у голодной плутовки даже в животе защекотало. Откуда здесь мясо? И почему до сих пор никто его не взял?

Проглотив слюну, лиса осторожно приблизилась, но сразу схватить мясо не решилась. Обошла вокруг и, осмелев, сделала шаг, второй к мясу. Ещё шаг… ещё… Запах мяса дразнит и нет больше сил устоять перед соблазном. Не успела рыжая дотронуться до лакомого куска, как из снега выскочили и с лязгом захлопнулись две железные скобы, едва не защемив лапу.

Что есть духу лиса помчалась прочь. Ну кто бы мог догадаться, что в снегу скрыт капкан!

Долго бегала рыжая в поисках добычи, но сегодня ей не везло. Видно, придётся опять ложиться голодной. А мороз всё крепчает. Тут чуткий слух лисы уловил тонкий писк. Это под снегом пробежала мышь. Писк повторился. Лисица направилась на знакомый звук. У куста полыни она остановилась и, собрав всё тело в комок, сделала большой молниеносный прыжок. В воздухе закружилась снежная пыль, и на лисьих зубах в последний раз пискнула мышь.

Лиса проглотила маленького грызуна даже не разжевав. Смахнула капельку крови с морды и, откинув в сторону пышный хвост, присела. Где есть одна мышь, там должны быть и другие. Вот снова где-то под снегом послышался писк. Рыжая направилась туда. Ловкий скачок — и ещё один грызун поплатился жизнью. Охота эта не хитрая: слушай и определяй, где возятся и пищат мыши, рассчитай прыжок и будешь с добычей. Бывает, и промахнешься, но беда невелика — мышей много. Под снегом у них понаделаны ходы-переходы, вот они и бегают, не боясь мороза.

Лисица так увлеклась, что не заметила, как вышла из леса в поле. Порой она останавливалась, осматриваясь по сторонам, прислушивалась, но ничего подозрительного не замечала и продолжала охоту.

А в это время за ёлками, запорошёнными снегом, стоял, притаившись, человек. Одетый в белый халат и белую шапку, на снежном фоне он был почти невидим. Человек поднёс к глазам бинокль, внимательно оглядел поле и заметил мышкующую лису. Понаблюдав за ней, охотник снял широкие лыжи, притоптал снег и прилёг за ёлкой. Вытащив из кармана тонкую костяную трубочку — манок, человек поднес её к губам и подул. Звук манка очень походил на мышиный писк.

Лисица уловила этот звук, посмотрела в сторону, где притаился охотник, и, не разглядев его, затрусила к ёлочке. Снова пискнула мышь, замолчала… опять пискнула. Она где-то здесь, у развесистой ёлки.

Негромкий ружейный выстрел нарушил морозную тишину. Рыжая высоко подпрыгнула, взметнув снежную пыль, и упала. Из-за ёлки вышел охотник, подобрал добычу. Встряхнул лисицу и довольный сказал:

— Хороша рыжая шубка. Отличный получится воротник.

Малыш — это зайчонок. Он родился всего несколько часов назад и теперь сидит тихо-тихо, скрытый пышным кустом, незаметный для самого зоркого глаза. Где-то поблизости затаились братишки и сестрёнки Малыша. Зайчонок их не видит, хотя они почти рядом.

Слабый ветер шевелит листья на деревьях, покачивают головками яркие цветы. Солнечные лучи, пробив зелёную толщу веток, упали на спину Малыша. Ему хорошо; слегка волнистая короткая шерстка уже высохла и распушилась. Маленького зверька издалека можно принять за серый мячик. Выдают только влажные бусинки глаз.

В лесу, не умолкая, поют птицы. Иногда они пролетают совсем близко, и зайчонок в страхе плотнее прижимается к земле: кто знает, что это за птицы. Маленького беззащитного зверька может обидеть каждый, кому вздумается.

Вот неподалёку затрещали сухие ветки. Огромный бурый зверь на высоких ногах шёл, не разбирая дороги. Остановился вблизи Малыша, скусил зелёную ветку, пожевал и, шумно дохнув, отправился дальше. Одной ногой он ступил совсем рядом с зайчонком, оставив глубокую вмятину на влажной земле. Ломая молодую поросль, бурая громада скрылась за деревьями. Лось мог бы наступить на Малыша, и наверно, даже не заметил бы этого.

Зайчонок не знает, что двигаться ему нельзя: на земле останется невидимый, но пахучий след, по которому его легко может найти и лиса, и другой хищный зверь. Малыш ещё ничего не знает, он только что пришёл в жизнь, он беззащитен, но его охраняет инстинкт, который как бы говорит ему: не двигайся, так ты незаметен, так ты сохранишь себя.

Зайчонок сидит неподвижно, прижав уши к спине, греется в лучах ласкового солнца и украдкой посматривает по сторонам.

Так, не двигаясь, Малыш просидел под кустом до вечера. Солнце уже спряталось за деревьями, небо потемнело, и маленькую лужайку окутали мягкие сумерки. Лес наполнили таинственные шорохи, поскрипывания, писки. Порой, всколыхнув тёплый воздух, над лужайкой проносились неясные тени.

Из-за облаков выплыла жёлтая луна, облила своим сиянием и деревья, и лужайку, и зайчонка. Раза два протяжно ухнул филин, потом раздался чей-то пронзительный крик, и снова наступила тишина.

Малышу хотелось есть. Голод всё сильнее давал себя знать, и зайчонок потихоньку начал переступать с лапки на лапку, шевелить ушами, оглядываться по сторонам, словно ожидая кого-то.

И когда поблизости послышался лёгкий шорох, Малыш не испугался. Он повернулся на шум, приподнялся, поводя ушами. Зайчиха появилась внезапно, словно из-под земли. Тотчас в разных местах зашевелилась трава и к зайчихе подскакало несколько серых комочков — сестрёнки и братишки Малыша. Они не знали, их это мать или чужая, это было неважно. Каждый хотел есть и поспешил, отталкивая других, ткнуться в теплое мягкое брюшко зайчихи, найти сосок и с наслаждением втягивать вкусное густое молоко.

Малыш сосал торопливо, жадно. И не напрасно: вспугнутая каким-то шумом зайчиха исчезла так же внезапно, как и появилась. Серые комочки разбежались в стороны и затаились. Малыш опять остался один. Первая ночь прошла для него спокойно, если не считать резких звуков, порой нарушавших сонную тишину леса.

А утром снова показалось солнце, обогрело и приласкало продрогшего зайчонка.

Весь этот день он тоже просидел под кустом. Есть Малыш не хотел: ведь заячье молоко в пять раз питательнее коровьего. И в этот день, и в следующий зайчонок почти не двигался, никто его не тревожил.

На четвёртый день Малыш снова почувствовал голод. На этот раз другая зайчиха накормила его тёплым молоком. Её не интересовало, чей попался зайчонок, — встретился, значит, надо накормить. Так повторялось несколько раз. Малыша и его сестрёнок и братьев кормили разные зайчихи. Может быть, прибегала и настоящая мать, но зайчата её не знали, да и она тоже не отличила бы своих детей от чужих, которых в это время в лесу появилось много. Если бы зайчиха постоянно находилась при детях, она подвергла бы их большей опасности. А предоставленные себе малыши лучше прятались и не привлекали внимания многочисленных врагов.

Прошло несколько дней. Малыш немного подрос и окреп. Он больше не пугался каждого шороха, каждого крика лесной птицы или зверя, но вёл себя осторожно. Он терпеливо ждал появления зайчихи, и едва она показывалась, бросался к ней, награждая себя за многодневную голодовку. А потом зайчихи перестали появляться: время кормления детёнышей прошло.

Малыш не ел уже четыре дня. Голод всё сильнее давал себя чувствовать. Зайчонок схватил травинку, начал её жевать и… проглотил. Травинка оказалась вкусной. Малыш съел ещё одну, потом ещё и постепенно выел около себя маленькую плешинку. Травы попадались разные: сладковатые, горьковатые, кислые. Голод понемногу утих.

С этого времени зайчонок больше не сидел на месте. Неумело прыгая, он обследовал лужайку, на которой провёл первые дни жизни, а затем отважился забраться и подальше.

У зайцев передние лапы короче задних: поэтому зайцы не ходят, а прыгают. При быстром беге зверёк заносит длинные задние ноги вперёд передних, и отталкиваясь ими, делает большие скачки.

Первые прыжки Малыш делал неуверенно, но силы прибывали, приобретался опыт. С первых же прыжков зайчонок столкнулся с другими обитателями леса. Одни боялись его, других пугался он сам.

Мир, открывшийся перед Малышом, оказался огромным. Сразу же за лужайкой начинался густой осинник. Там было темно и сыро. За осинником тянулся неглубокий овраг, по его дну с хрустальным звоном струился ручей. За оврагом опять была лужайка с густой и мокрой травой, а за ней вставали хмурые ели.

Всё вызывало интерес у зайчонка, он охотно знакомился с каждым новым обитателем леса. Но не всегда такие знакомства проходили приятно.

В осиннике Малыш увидел большую рыжеватую птицу, за которой бежало около десятка желто-серых пуховых птенцов. Зайчонок погнался за ними. Догнать пуховичков ему ничего не стоило. Малыш остановился перед одним из них, намереваясь разглядеть его получше. Птенец припал к земле и стал невидимым! Озадаченный зайчонок протянул было лапку, чтобы проверить, здесь ли птенец, и в это время на него с квохтаньем налетела разозлённая мать-глухарка. Удар её жёсткого крыла пришёлся, к счастью, по концу лапы, но причинил боль. Испуганный Малыш поскакал прочь, потеряв всякий интерес к пуховичкам.

В тот же день зайчонок встретился с белкой. Шустрый рыжий зверёк, подняв пушистый хвост, прыгал почти так же, как и Малыш. Белка искала грибы. Вот, разворошив листья, вытащила великолепный боровичок и направилась с ним к ближнему дереву. Тут дорогу ей загородил зайчонок. Он приподнялся на задних лапках, чтобы хорошенько разглядеть рыжего зверька. Белка не поняла его мирных намерений. Бросив гриб, она стремительно взлетела по стволу ели на ближайшую ветку. Малыш попробовал проделать то же самое, но не смог. А белка, сердито цокая и подергивая пушистым хвостом, следила за ним с ветки. Она злилась на зайчонка, по милости которого пришлось бросить хороший гриб.

Покрутившись вокруг ели, Малыш поскакал дальше. На лужайке он погонялся немного за бабочками, пожевал травы и, перепрыгнув ручей, углубился в ельник. Здесь было тихо и мрачно. Солнечные лучи путались в густом сплетении мохнатых веток, не достигая земли. Не слышалось птичьего щебета, редко попадались цветы. Колючие ветки ёлок хватали зайчонка за лапы, за длинные уши, ударяли по бокам. Малышу стало страшно, и он повернул назад.

У ручья произошла ещё одна встреча. Какое-то животное, покрытое короткими седыми иголками, с острой мордочкой, на маленьких лапках бегало вдоль ручья. Это во влажной земле искал червей ёж. Он не обращал на Малыша внимания, но когда не в меру любопытный зайчонок подскакал ближе, ёж вдруг зашипел, зафыркал и распустил все иголки. Зайчонок тронул нового знакомого лапкой и укололся. Обиженно тряся лапой, Малыш перепрыгнул ручей и направился на свою родную лужайку.

Малыш подрастал. Каждый день он узнавал что-нибудь новое. Птиц, например, можно не бояться, хотя среди них есть и хищные. Зайчонок видел, как однажды крупная бурая птица на лету сбила лесного голубя и унесла его в когтях. В другой раз ночью за Малышом погналась та самая птица, что ухала так жутко в глубине леса. Только проворство и длинные ноги спасли насмерть перепуганного зайчонка: он успел юркнуть под, раскидистый колючий куст. Кривые когти ночного хищника лишь наполовину располоснули одно ухо Малышу. Оно потом так и не срослось.

Мелкие птицы сами боялись зайчонка и, завидев его, перелетали с земли или кустика на дерево. Уступали Малышу дорогу и мыши, белки, ежи, лягушки. Скоро он привык к этим безобидным обитателям леса и перестал ими интересоваться.

Днём зайчонок теперь реже разгуливал по лесу, обычно он лежал где-нибудь в укромном месте, а когда солнце закатывалось и сумерки окутывали всё вокруг, покидал своё укрытие. О питании Малыш не беспокоился: еды вокруг было много. Словно наперегонки росли буйные, травы. Иногда он обгладывал молодые побеги на кустах.

Во время ночных прогулок Малыш встречал и других зайчат, возможно, своих братьев и сестёр. Они играли и прыгали на лужайке, залитой потоками лунного света, пока что-нибудь не обрывало этих весёлых забав.

Однажды к лужайке, на которой резвились зайчата, подкралась лиса. Никто её вовремя не заметил. Стремительный прыжок зверя и один из зайчат, отчаянно вереща, забился в лисьих зубах. Остальные бросились в разные стороны. Малыш кубарем скатился с пригорка и помчался, не разбирая дороги. Перемахнув ручей, зайчонок остановился и прислушался. Погони не было.

Малыш затрусил вдоль ручья, потом перепрыгнул на «свою» сторону, где обычно проводил день. Едва добежал до первых деревьев, как что-то схватило его за шею и больно сдавило. Он упал и судорожно заскрёб лапами землю.

На этом и закончилась бы нехитрая история Малыша, если бы рано утром его случайно не увидели люди. Их было двое: старик и мальчик. Каждый держал в руке плетёную корзину с грибами. Старик первый заметил зайчонка и наклонился к нему.

— Васютка, поди-ка сюда! Глянь, зайчонок.

— Где, дедусь? — мальчик вприпрыжку подбежал к деду, размахивая корзиной, из которой посыпались грибы.

Старик освободил Малыша от проволочной петли и взял на руки. Васютка прижался щекой к зайчонку и вдруг сказал:

— Деда, он живой! У него сердце колотится.

Малыш и в самом деле был ещё жив. Петля была рассчитана на взрослого зайца и поэтому не задушила Малыша.

— Вот разбойники, понаставили петель, — бранился старый грибник, откручивая проволоку от ствола осинки. — Губят зверьё бессердечные люди.

— Кого это ты, деда, ругаешь?

— Браконьеров. Из-за них всё меньше в наших лесах и птицы, и зверя. Не жаль им народное добро. Петли на зайцев давно запрещены, а тут, на тебе, летом, когда и охота-то совсем закрыта.

Свернув проволоку, старик забросил её далеко в кусты.

— Деда, а что с зайчонком делать будем?

— Как что? Раз живой, отпустим с миром.

— А может, возьмём домой?

— Нельзя. Живая тварь лесная, как и человек, любит свободу.

Старый грибник взял у внука зайчонка, бережно опустил на землю и скомандовал:

— Марш!

Малыш испуганно дрожал. Он окончательно пришёл в себя, но не понимал, что с ним случилось. Окрик деда напугал его. Зайчонок прыгнул раз, другой и скрылся за деревьями.

В дождливые дни Малыш бегал по лесу мало, отсиживаясь где-нибудь под густым кустом. А в последнее время дожди лили всё чаще, иногда — и ночью, и днём, В лесу стало серо, неприветливо. Смолкло весёлое щебетанье, исчезли цветы. Высокая трава пожелтела и полегла. Холодный ветер раскачивал деревья, срывал жёлтые и красные листья, устилая ими лесные тропки.

Потом начались настоящие холода. Малыш сменил свой бурый наряд на белый, только местами ещё оставалась короткая рыжеватая летняя шерсть. Зайчонок не знал, что теперь его легко заметить издалека на чёрной ещё земле, но инстинкт заставлял зверька меньше бегать по лесу, чтобы не привлекать внимание белым нарядом. И он лежал весь день, а ночью обгладывал кору на ближайших деревьях да жевал жёсткую и безвкусную траву.

Как-то ночью, когда ветер утих, послышался лёгкий шорох. На землю падали крупные белые хлопья. И чудо! К утру всё вокруг стало неузнаваемо: земля, кусты, деревья — всё побелело. Снег лежал пышный, вспыхивая разноцветными искорками в негреющих лучах бледного солнца.

Малышу, лежавшему в ямке у сваленного бурей дерева, захотелось пробежаться к ручью, посмотреть, каким он стал в снеговом наряде. И зайчонок поскакал: весело, большими прыжками. За ним потянулась цепочка следов: две ямки впереди — от задних лап, две ямки, почти вместе, позади — от передних. На снегу белый зверёк был почти не виден, и только тёмные глаза да кончики ушей выдавали его. Никто не учил Малыша всем заячьим хитростям, но он сам, вдоволь напрыгавшись по мягкому снегу, перед тем, как залечь, принялся старательно путать следы. Он сделал несколько «петель» — кругов, потом «двоек» — пробежал обратно по своему же следу, а затем «скидок» — больших прыжков со своего следа далеко в сторону. После последней «скидки» Малыш улёгся в ямке за пнём. Самый хитрый враг не скоро разберётся в путанице его следов.

А враг вскоре появился в лесу. Это была жёлтая, в чёрных пятнах собака. Заметив следы зайчонка, она звонко залаяла и побежала по ним. На лай собаки из леса вышел человек. Осмотрев следы, он подбодрил собаку криком:

— Ату его, Трубач, ату!

Трубач залаял ещё азартнее. Это была молодая, неопытная гончая. Когда человек и собака удалились, Малыш поднялся с лежки и не спеша направился в другую сторону. Зайчонок пробежал вдоль ручья, перепрыгнул на другой берег, потом обратно и повторил все свои хитрости: «петли», «двойки», «скидки». После этого снова залёг под кустом. До темноты распутывали его следы охотник и собака. Ночь надёжно укрыла зверька от преследователей.

Усыпанные снегом стояли в безмолвии деревья. В небе висел тонкий серп месяца. В родном лесу было тихо и спокойно.