Было 1 апреля, день обманов.

И это была суббота, канун Пасхи.

Смерти не должно было быть, но она была. И раз уж она была в такой день, как этот, в ней все перемешалось. Сегодня был день обманов, день подстроенных шуток. Завтра — Пасха, день обновок и крашеных яиц, день весенних прогулок в обновках. О, конечно, кое-где в городе вспоминали предания о пасхальной субботе и совсем другой прогулке до места, называемого Голгофой; но это было так давно, и с тех пор на Смерть был наложен запрет, Смерти больше не было, да и память у людей такая короткая, особенно на происхождение праздников.

Сегодня же Смерть была, хотя в ней все смешалось. Стараясь как бы объединить признаки двух праздников — или, может быть, и трёх, — она смогла только исказить объединенное.

Молодой мужчина, лежавший навзничь в узком проулке, был весь в чёрном, как в трауре. Но на чёрном, противореча ему, была тончайшая шелковая накидка с бахромой на концах. Казалось, он оделся по-весеннему, но это был день обманов, и Смерть не удержалась от такого искушения.

чёрное выделялось на красном, синем и белом. Булыжники в проулке продолжали ту же колористическую схему красного, синего и белого, разлитых обильно, по-весеннему на гладких камнях. Два опрокинутых ведра с красками, белой и синей, казалось, отлетели от стены, и лежали, раскатившись, на мостовой. Ботинки мужчины были испачканы краской. чёрная одежда покрыта краской. Руки были сплошь в краске. Синее и белое, белое и синее, чёрная одежда, шелковая накидка, гладкие булыжники, кирпичная стена дома, перед которым он лежал, — все было забрызгано синим и белым.

Третий цвет был режущим контрастом с белым и синим.

Третий цвет был красным — чрезмерно первозданным, чрезмерно ярким.

Третий цвет был не из жестянки с краской. Третий цвет еще свободно сочился из множества открытых ран на груди, животе, шее, лице и руках человека; сочился, окрашивая его шелковую накидку, разливаясь яркой краской на камнях, примешивая свой закатный оттенок к краске, но так и не смешиваясь с ней, а расползаясь дальше, к подножию приставной Лестницы, брошенной у стены, к малярной кисти на земле. Кисть была в белой краске. Ручеек крови подполз к ней, повернул к цементным отмосткам у стены и, извиваясь, потек между булыжниками на улицу.

На стене кто-то расписался.

Яркой белой краской кто-то написал на стене одну букву "J". Больше ничего, только одна буква «джей»[1].

Кровь все сочилась по булыжнику проулка в сторону улицы.

Наступала ночь.

Детектив Коттон Хейз был любителем чая. Эту склонность он перенял у своего отца — священника, нарекшего его в честь Коттона Мейзера — последнего из пламенных пуританских проповедников. Частенько по вечерам достопочтенный Иеремия Хейз собирал у себя своих прихожан на чай с кексом, который его супруга Матильда пекла в старой железной плите. Мальчику Коттону Хейзу дозволялось присутствовать на приходских чаепитиях, где и родилось это его пристрастие.

Первого апреля, в восемь часов вечера, когда молодой мужчина лежал в проулке за синагогой с двумя десятками ран, беззвучно вопиющих к ничего не слышащим прохожим на улице, Хейз сидел за чаепитием. Мальчиком он глотал горячий напиток в отцовском кабинете, заставленном книжными шкафами, в отдаленном конце приходского дома. Смесь улонга и пикоу[2], которую его мама заваривала в кухне и подавала в тончайших антикварных чашечках из английского фарфора, унаследованных ею от бабушки. Сейчас же он сидел в грязноватом служебном уюте помещения следственно-розыскного отдела 87-го полицейского участка и пил из картонного стаканчика чай, который Альф Мисколо заваривал у себя в канцелярии. Чай был горячим. Больше о нем сказать было нечего.

В комнату из открытых окон с сетками веял теплый весенний ветерок из Гровер-парка, отчего хотелось скорее выйти на воздух. Сидеть и наверстывать недоделки в своей отчетности в такую ночь было просто безобразием. Да и скучищей. Зловещее молчание телефона нарушил лишь один звонок о семейной потасовке, куда немедленно отправился Стив Карелла. Хейз успел уже напечатать три донесения, давно ждавшие своего череда, две квитанции за бензин и объявление, напоминающее всем сотрудникам, что сегодня — первое число месяца и, следовательно, нужно немедленно выложить каждому по 50 центов на импровизированный буфет, организованный Альфом Мисколо. Он прочел полдюжины информационных листовок ФБР и переписал из них в личную чёрную записную книжку государственные номера еще двух угнанных машин.

Сейчас он пил невкусный чай и в душе удивлялся непривычному спокойствию. Он думал, что это затишье как-то связано с Пасхой. Может быть, готовится завтрашняя церемония с катанием яиц на Южной Двенадцатой улице. Может быть, все преступники и потенциальные нарушители на территории 87-го полицейского участка сейчас сидят дома и вовсю красят. Яйца, разумеется. Он улыбнулся и отхлебнул глоток чая. Из канцелярии, там, за деревянным барьером, отделяющим следственное отделение от коридора, ему было слышно грохотание пишущей машинки Миско-ло. Издали донеслись шаги по железной лестнице на их этаже. Он повернулся лицом к коридору в тот момент, когда Стив Карелла появился в его дальнем конце. Высокая фигура, легкая, беспечная походка. Точные движения спортсмена. Он толкнул дверцу в барьере, прошел к своему столу, снял куртку, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Что случилось? — спросил Хейз.

— То, что случается всегда, — ответил Карелла. Он тяжело вздохнул и растер лицо ладонью. — А еще кофе найдется?

— Я пью чай.

— Эй, Мисколо! — крикнул Карелла. — Есть кофе?

— Сейчас буду заваривать! — донесся голос Мисколо.

— Так что случилось? — спросил Хейз.

— Да вечная история, — ответил Карелла. — Нечего и проверять эти жалобы избиваемых жен. Сколько ни ходил, ни одной не подтвердилось.

— На попятный пошла? — понимающе сказал Хейз.

— Какое попятный!.. По ее словам, никто и не дрался. У самой кровь из носа льется, синяк больше пятака, и, главное, она-то и звала патрульного. Но стоило мне только войти — все тихо-мирно стало. — Карелла покачал головой. — «Избиение, инспектор? — передразнил он визгливым голосом. — Вы, наверное, ошиблись, инспектор. Да у меня муж — просто прелесть. Мы двадцать лет женаты, и он ни разу на меня и пальца не поднял. Наверное, вы ошиблись, сэр».

— А кто же вызывал полицию? — спросил Хейз.

— Вот и я это спросил у нее.

— А она что?

— Она сказала: «О, мы немножко повздорили, как бывает в каждой семье». Он у нее чуть не три зуба выбил, но это — «немножко повздорили». Я у нее спросил, как получилось, что у нее кровь из носа идет и фингал под глазом, а она... — нет, ты заметь, Коттон! — она говорит, что это во время глажки белья.

— Чего?

— Глаженья белья.

— Это как же?!

— Она сказала, что гладильная доска рухнула, утюг подскочил вверх и попал ей в глаз, а одна из ножек ударила ее по носу. К моему уходу они с мужем были уже готовы начать второй медовый месяц. Она его гладила где попало, а он уже норовил запустить ей лапу под юбку, я и решил, что уж лучше приду, когда будет не такая зажигательная атмосфера.

— Верно, — сказал Хейз.

— Эй, Мисколо! — крикнул Карелла. — Кофе-то дашь?

— Не стой над чайником, а то не закипит! — находчиво отозвался Мисколо.

— Ну прямо свой Джордж Бернард Шоу завелся у нас в канцелярии, — сказал Карелла. — Что-нибудь было после моего ухода?

— Ничего. Полная тишина.

— И на улицах спокойно, — отметил Карелла, вдруг задумавшись.

— Перед бурей... — сказал Хейз.

— Мм...

В отделе стало опять тихо. За окнами слышался шум города — гудки автомашин, приглушенные крики, выхлопы автобусов, голосок девчонки, проходящей под окнами и поющей песенку.

— Ну, видно, надо садиться да печатать, а то за мной долги, — сказал Карелла.

Он выкатил из-под стола тумбочку с пишущей машинкой, переложил два листа копиркой и начал печатать.

Хейз неподвижно смотрел на далекие огни зданий и вдыхал весенний воздух, проходящий сквозь сетку окна.

Он думал, почему же все так спокойно.

Он думал о том, что же делают все эти люди там, в городе.

Некоторые разыгрывают всякие первоапрельские шуточки. Другие готовятся к завтрашнему дню — Пасхе. Кто-то из них празднует еще третий и более древний праздник Песах — еврейскую Пасху. Как раз произошло такое совпадение, которое заставляет поразмышлять о сходстве несходных религий и существовании одного всемогущего Бога и прочих мистических вещах, если бы размышляющий имел склонность к умозрительным предметам. Но есть ли такая склонность или нет, совсем не нужно было быть великим детективом, чтобы справиться в календаре — хочешь не хочешь, а такое совпадение было. Будь вы буддистом, атеистом или адвентистом седьмого дня, все равно приходилось признать, что в этом совпадении христианской и еврейской Пасх было что-то очень демократическое и здоровое, что-то, придающее особо праздничный вид всему городу. Из-за случайного совпадения христианского и еврейского календарей евреи и неевреи почти одновременно праздновали большой праздник. Еврейская Пасха официально началась после захода солнца в пятницу, тридцать первого марта — это было еще одно совпадение, потому что Пасха не всегда выпадает на еврейскую субботу. В этом году она совпала. А сегодня уже было первое апреля и традиционный второй седер (ежегодный праздник — воспоминание о выходе евреев из египетского рабства) отмечался и заново переживался во всех еврейских домах в городе.

Детектив Мейер Мейёр был еврей.

Или, по меньшей мере, он думал, что он еврей. Иногда он был не совсем уверен. Потому что если он еврей, то как получается, что он не был в синагоге ни разу за двадцать лет? И если он еврей, то как же быть с двумя из его любимых блюд — жареной свининой и тушеным омаром, которые, по еврейским законам, запрещено употреблять в пищу? И если уж он еврей, то как же он позволяет своему сыну Алану, которому тринадцать лет и бармицвэ[3] которого только недавно отпраздновали, как же он позволяет ему играть в почту с Алисой Мак-Карти — воплощением ирландской красоты?

Иногда Мейер чувствовал себя неуверенно.

В этот вечер второго седера, сидя во главе традиционно накрытого стола, он сам не мог до конца понять свои чувства. Он смотрел на свою семью — Сару и троих детей, снова смотрел на стол для седера, празднично украшенный цветами и зажженными свечами, и на большое блюдо, на котором была ритуальная еда: маца[4], горькие травы, харосет[5], — и все еще не мог понять себя Он глубоко вздохнул и начал читать молитву.

— И был вечер, — произнес Мейер, — и было утро: день шестой. Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмый день и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.

В этих словах была особая красота, и они не уходили из памяти, пока он совершал обряд, называя разные предметы на столе и объясняя их символическое значение. Когда он взял в руки блюдо, на котором лежали кость и яйцо, и все вокруг стола по очереди стали дотрагиваться до него, он сказал:

— Вот хлеб горести, который наши предки ели в египетской земле; пусть те, кто голоден, войдут и вкусят его, и пусть те, кто в горе и печали, войдут и отпразднуют Пасху с нами.

Он говорил о своих предках, а сам думал, кто же он сам, их потомок.

— Почему этот вечер отличается от всех других вечеров? — спросил он. — В каждый другой вечер мы можем есть и кислый и пресный хлеб, но в этот вечер — только пресный хлеб; во все другие вечера мы можем есть любые травы, но в этот вечер — только горькие...

Зазвонил телефон. Мейер остановился и посмотрел на жену. На мгновение оба помедлили, не желая нарушать ритуал. Но тут же Мейер еле заметно пожал плечами. Может быть, идя к телефону, он напоминал себе, что прежде всего он полицейский, а уж потом еврей.

— Алло? — сказал он.

— Мейер, это Коттон Хейз.

— Что такое, Коттон?

— Послушай, я понимаю, что у вас праздник...

— Да в чем дело?

— Убийство, — сообщил Хейз.

Мейер спокойно сказал:

— У вас всегда убийство.

— Тут другое. Патрульный пять минут назад прибежал. Закололи человека в проулке за...

— Коттон, я не понимаю, — возразил Мейер. — Я ведь обменялся дежурством со Стивом. Он что, не пришел?

— Что там такое, Мейер? — спросила Сара из столовой.

— Ничего, ничего, — ответил Мейер. — Стив там? — спросил он Хейза с раздражением в голосе.

— Да тут он, сейчас отошел ненадолго, но не в этом дело.

— Да в чем же? — спросил Мейер. — Я как раз был в середине...

— Такой случай, что ты нужен, — сказал Хейз. — Ты уж прости ради бога. Но такие обстоятельства... Мейер, бедняга, которого нашли в проулке...

— Ну, что такое с ним? — спросил Мейер.

— Мы думаем, что это раввин, — ответил Хейз.

Служителя Еврейского центра в Айсоле звали Ирмияху Коэн, а сам он, представляясь, использовал еврейское название синагогального служки — шамаш. Он был лет шестидесяти, высок, худ, одет в мрачный чёрный костюм. Возвращаясь в синагогу с Кареллой и Мейером, он немедленно надел на голову ермолку.

Только что они втроем стояли в переулке за синагогой, глядя на тело убитого раввина и красный ручеек, с которым утекла жизнь. Ирмияху, не скрываясь, плакал, закрыв глаза, не в силах глядеть на убитого, который был духовным руководителем еврейской общины. Карелла и Мейер, уже давно служившие в полиции, не плакали.

Трудно не заплакать при виде заколотого насмерть человека. чёрная одежда раввина и молитвенная накидка с бахромой пропитались кровью, но, к счастью, скрывали от взора множество колотых ран на груди и животе. Их потом будут осматривать в морге при описании внешнего вида трупа и перечислять количество, местонахождение, размер, форму и направление разрезов и глубину проникновения. Так как двадцать пять процентов всех смертельных колотых ран имеют результатом ранение сердца, так как в области сердца убитого раввина было страшное скопление колотых ран и влажная масса свернувшейся крови, оба детектива автоматически заключили, что причиной смерти является ранение сердца, и мысленно поблагодарили судьбу, что раввин был полностью одет. Не раз приходилось им бывать в моргах и видеть голые мраморные столы с обнаженными трупами, которые уже не кровоточили, так как из них навсегда утекли и кровь и жизнь. Кожные покровы, разорванные, как непрочная марля, мягкие внутренности, лишенные защитного покрова, вывернутые, выставленные напоказ, зияющие кровавые раны, кишки — все вызывало дурноту.

Убитый же раввин еще был хозяином своего тела, и пока виднелась только небольшая часть его, куда обрушилась ярость убийцы. Глядя вниз на убитого, ни Карелла, ни Мейер не плакали, но у них сузились глаза и в горле все пересохло. Заколотая жертва убийства — страшное зрелище. Человек, действовавший ножом, был вне себя от ярости. Единственными видными частями тела раввина были руки, шея и лицо, и хотя смертельные раны были не здесь, а прятались под чёрной одеждой и молитвенной накидкой, но именно эти открытые беззащитные места взывали к Небу. На горле раввина было два небольших пореза, почти как у нерешительного самоубийцы. Более глубокий поперечный разрез на шее спереди обнажил трахею, сонные артерии и яремную вену, но они не были перерезаны — по крайней мере, так казалось Карелле и Мейеру. Несколько порезов было около глаз и большая рана пересекала переносицу.

Но Карелла и Мейер болезненно отвели глаза от других ран — от рассеченных ладоней раввина. Они знали, что это следы самозащиты. Эти раны выглядели страшнее других, по ним сразу представилось, как безоружный человек пытается защититься от взмахов ножа убийцы, подняв руки в беспомощной защите. Болтались рассеченные пальцы, ладони были разрублены. Патрульный полицейский, первым увидевший убитого, официально свидетельствовал медэксперту, что это и есть обнаруженный им труп. Второй патрульный оттеснял любопытных прохожих за только что поставленный полосатый барьер ограждения. Криминалисты и фотографы уже начали работать.

Карелла и Мейер с облегчением снова вошли в синагогу.

Помещение было безмолвным и пустым — место моления и ни одного молящегося. Они сидели на складных стульях в пустом зале. Вечный светильник горел над ковчегом, в котором хранилась Тора — Пятикнижие Моисея. По обеим сторонам ковчега стояли зажженные подсвечники — меноры, традиционная принадлежность каждого еврейского молитвенного дома.

Детектив Стив Карелла начал со своей традиционной принадлежности — достал записную книжку, открыл ее на чистой странице и с карандашом в руке начал опрашивать служителя синагоги. Традиционные вопросы шли по классической схеме.

— Как фамилия раввина? — спросил он.

Ирмияху высморкался и сказал:

— Соломон. Рабби Соломон.

— Имя?

— Яаков.

— Джейкоб, — уточнил Мейер. — Джейкоб Соломон.

Карелла кивнул и записал имя.

— Вы еврей? — спросил Ирмияху у Мейера.

Мейер помедлил мгновение и ответил:

— Да.

— Он одинокий или женат? — продолжал Карелла.

— Женат, — ответил Ирмияху.

— Имя его жены вы знаете?

— Не уверен. По-моему, Хава.

— Пиши: Ева, — перевел Мейер.

— Где жил раввин, вы знаете?

— Да. Это дом на углу.

— А адрес?

— Не знаю. Это дом с желтыми ставнями.

— Как вы сейчас оказались здесь, мистер Коэн? — спросил Карелла. — Вам кто-нибудь сообщил о смерти раввина?

— Нет. Нет, я часто бываю в синагоге. Проверить светильник, понимаете?

— Какой светильник, сэр? — спросил Карелла.

— Вечный светильник. Который над ковчегом. Он должен гореть всегда. Теперь во многих синагогах в светильнике маленькая электрическая лампочка. Мы же одна из тех немногих синагог в городе, которые пользуются для этого маслом. И как шамаш я считаю своим долгом проверять светильник...

— У вас ортодоксальная синагога? — спросил Мейер.

— Нет. Консервативная, — ответил Ирмияху.

— Теперь синагоги делятся на три типа, — объяснил Мейер Карелле. — Ортодоксальные, консервативные и реформированные. Тут теперь не так просто.

— Да, — выразительно сказал Ирмияху.

— Значит, вы шли в синагогу проверить светильник, — уточнил Карелла. — Правильно?

— Правильно.

— И что дальше?

— Я увидел полицейскую машину сбоку у синагоги. Я подошел и спросил, в чем дело. И они мне сказали.

— Так... Когда вы в последний раз видели раввина живым, мистер Коэн?

— На вечёрней службе.

— Служба начинается после захода солнца, Стив. Еврейские сутки начинаются...

— Это я знаю, — сказал Карелла. — В какое время заканчивается служба, мистер Коэн?

— Примерно в полвосьмого.

— И раввин был здесь? Так?

— Ну, он вышел, когда служба кончилась.

— А вы остались в синагоге. У вас были какие-то дела?

— Да. Я собирал молитвенные накидки и ермолки и надевал...

— Ермолки — это шапочки, — сказал Мейер. — Такие маленькие чёрные...

— Да знаю я, — ответил Карелла. — Продолжайте, мистер Коэн.

— И надевал римоним на ручки свитков.

— Надевал что, сэр? — переспросил Карелла.

— Ну, великий талмудист, — ухмыльнулся Мейер. — Даже не знает, что такое римоним. Это такие серебряные набалдашники, Стив, в форме плодов граната. Символ плодородия, наверное.

Карелла улыбнулся в ответ:

— Спасибо, объяснил.

— Человек убит, — тихо сказал Ирмияху.

Оба детектива замолчали. Их взаимное поддразнивание было самого невинного свойства — нельзя и сравнить с теми скверными шутками, которыми детективы из отдела по расследованию убийств так склонны обмениваться над трупом. Для Кареллы и Мейера был привычен легкий дружеский тон разговора, они давно сработались и давно привыкли к фактам насильственной смерти, но тут они сразу почувствовали, что обидели служку убитого раввина.

— Простите, мистер Коэн, — сказал Карелла. — Поверьте нам, мы не хотели оскорбить ваши чувства.

Старик стоически кивнул в ответ как человек, над которым тяготели годы и годы преследований, как человек, убежденный в том, что все гои[6] смотрят на жизнь еврея, как на дешевый товар. Невыразимая печаль лежала на его длинном худом лице, как будто он один нес на своих плечах груз веков угнетения.

Синагога внезапно стала казаться меньше. При взгляде на печальное стариковское лицо Мейеру захотелось тихонько тронуть его за плечо и сказать: «Ну, ничего, цадик, ничего...» Сразу вспомнилось древнееврейское слово цадик — святой, добродетельный человек, не нуждающийся в мирских благах.

Все молчали. Ирмияху Коэн снова заплакал, и детективы, не зная, что делать, сидели на складных стульях и ждали.

Наконец Карелла спросил:

— Вы еще были здесь, когда раввин снова зашел в синагогу?

— Я ушел, пока его не было, — сказал Ирмияху. — Я хотел скорее быть дома. Сейчас Песах, наша Пасха. Моя семья ждала меня, чтобы начать праздновать седер.

— Так, так. — Карелла замолчал и посмотрел на Мейера.

— Вы слышали какой-нибудь шум в проулке, мистер Коэн? — спросил Мейер. — Пока раввина здесь не было?

— Никакого.

Мейер вздохнул и вытащил из кармана пачку сигарет. Он собирался раскурить одну, когда Ирмияху сказал:

— Вы же сказали, что вы еврей?

— А? — переспросил Мейер, собираясь зажечь спичку.

— Вы собираетесь курить на второй день Песаха?! — удивился Ирмияху.

— А... ага... — Сигарета чуть не вывалилась из пальцев, ставших такими неуклюжими. Он загасил спичку.

— Ну, Стив, вроде больше нет вопросов? — пробормотал он.

— Нет, — ответил Карелла.

— Ну, значит, вам можно идти, мистер Коэн, — разрешил Мейер. — Мы вам очень благодарны.

— Шалом[7], — ответил Ирмияху и понуро вышел, шаркая ногами.

— Понимаешь, нельзя курить, — объяснил Мейер Карелле, — в первые два дня Пасхи, и в последние два тоже настоящий еврей не курит, не ездит верхом, не работает, не касается денег, не...

— Вот так консервативная синагога! — воскликнул Карелла. — Да они тут самые непримиримые ортодоксы.

— Ну, он старый человек, — извиняюще сказал Мейер. — Обычаи ведь так трудно умирают.

— Да, как наш раввин, — мрачно заметил Карелла.

Они стояли на дорожке, где мелом был очерчен силуэт убитого. Его уже увезли, но кровь так и осталась на булыжниках, и криминалисты аккуратно обходили разлитую повсюду краску, ища следы или отпечатки, ища что-нибудь, что могло бы указать направление поисков убийцы.

"J" — читалось на стене.

— Знаешь, Стив, мне как-то не по себе с этим убийством, — сказал Мейер Карелле.

— Мне тоже.

Мейер удивленно поднял брови:

— Но почему?

— Не знаю. Наверное, потому что он священник. — Карелла пожал плечами. — Они ведь все как бы не от мира сего, они какие-то наивные, чистые — и раввин, и пасторы, и проповедники... И мне кажется, что все грязное в жизни не должно их касаться. — Он замолчал. — Хоть кого-то не должно касаться, Мейер.

— Да, наверное, так, — согласился Мейер. — Мне не по себе, потому что я еврей, Стив. — Он говорил очень тихо, казалось, исповедуясь в том, о чем бы он никому не сказал.

— Понимаю, — мягко ответил Карелла.

— Вы полицейские?

Они вздрогнули. Голос внезапно послышался с другого конца проулка, и они резко повернулись в ту сторону.

Правая рука Мейера инстинктивно коснулась оружия в правом заднем кармане.

— Вы полицейские? — снова послышался голос. Женский голос, с сильным еврейским акцентом. Фонарь был далеко за спиной женщины.

Мейер и Карелла видели только хрупкую фигуру, всю в чёрном, бледную кисть руки, прижатую к груди, отблеск света в почти невидимых глазницах.

— Мы полицейские, — ответил Мейер. Его рука была по-прежнему на рукоятке пистолета. Он чувствовал, как Карелла рядом весь подобрался и готов ко всему.

— Я знаю, кто убил рабби, — сказала женщина.

— Что? — переспросил Карелла.

— Она говорит, что знает, кто убил раввина, — прошептал Мейер, не веря своим ушам.

Его рука опустилась, и они пошли к началу проулка, где он выходил на улицу. Там неподвижно стояла женщина, ее силуэт вырисовывался на освещенном фонарем фоне, лицо неразличимо в тени, бледная кисть руки прижата к груди, глаза видны только по блеску.

— Кто убил его? — спросил Карелла.

— Я знаю rotsayach, — сказала женщина. — Я знаю убийцу.

— Кто? — снова спросил Карелла.

— Он! — крикнула женщина и указала на белую букву "J" на стене синагоги. — Этот сонеи Исраэль! Это он!

— Антисемит, — перевел Мейер. — Она говорит, что это сделал антисемит.

Они стояли рядом с женщиной. Три фигуры в конце улочки под фонарем, бросающим длинные тени на булыжники. Теперь они видели ее лицо. чёрные волосы, карие глаза — классический еврейский тип женщины за пятьдесят лет; красота слегка померкла с возрастом, и что-то еще... Какое-то напряжение, прячущееся в глазах, в линиях рта.

— Какой антисемит? — спросил Карелла и понял, что говорит почему-то шепотом. В лице женщины, в чёрноте ее одежды, в бледности рук было что-то такое, что заставляло говорить шепотом.

— В том квартале, — ответила она. Голос суда и судьбы. — Которого зовут Финч.

— Вы видели, что он убивал раввина? — спросил Карелла. — Вы видели, как это было?

— Нет. — Она замолчала. — Но я сердцем знаю, что это он...

— Как вас зовут, мэм? — спросил Мейер.

— Ханна Кауфман, — ответила она. — Я знаю, что это он. Он говорил, что сделает это, и вот он сделал это.

— Что, он сказал, сделает? — терпеливо переспросил старую женщину Мейер.

— Он сказал, что будет убивать всех евреев.

— Вы слышали, что он это говорил?

— Все слышали его.

— Его фамилия Финч? — спросил Мейер. — Вы уверены?

— Финч, — подтвердила женщина. — В том квартале. Над кондитерской.

— Что думаешь? — спросил он Кареллу.

Карелла кивнул:

— Проверим его.

Если Америка — плавильный котел, то 87-й участок — самый его тигель. Начнем с реки Херб — северной границы территории участка. Первое, что мы увидим, — аристократический район Смоук-Райз, где обитатели белоснежных особняков живут в безупречной протестантской респектабельности, отгородившись от прочих ухоженными газонами и частными дорогами и наслаждаясь красивейшим видом на город. Выйдем из Смоук-Райза и перейдем на когда-то роскошную улицу Силвермайн-роуд, где белые престижные жилые дома уже давно начали поддаваться гнету времени и напору наползающих трущоб. Здесь все еще живут крупные служащие с доходами до сорока тысяч долларов в год, но и тут уже все ветшает, а на стенах домов начинают малевать лозунги и непристойности, которые тщетно стирают прилежные дворники.

Ничто так не вечно, как заборные надписи.

Силвермайн-парк расположен южнее этой улицы. Никто не отваживается входить в него ночью. Днем же парк заполнен боннами, покачивающими сверкающие голубые детские колясочки и праздно болтающими о том, когда же они последний раз были в Швеции. После захода солнца даже влюбленные не войдут в парк. Дальше к югу — Стэм. Этот взрывается огнями, не успеет зайти солнце. Кричаще-яркий, сияющий лампами дневного света; китайские ресторанчики чередуются тут с еврейскими кулинарными магазинами, подозрительные пиццерии — с греческими кабачками, зазывающими на танец живота. Облезлая, как рукав бедняка, Эйнсли-авеню пересекает центр округа, стараясь сохранить давно исчезнувшее достоинство своих величественных, но грязных жилых домов, меблированных комнат, гаражей и старорежимных салунов, где полы все еще посыпают сырыми опилками.

Калвер-авеню со стремительностью нечистой силы становится все более и более ирландской. Лица, бары, даже здания кажутся нездешними, как будто их украли и перенесли сюда из центра Дублина, но уж тюлевых занавесок в окнах здесь не увидишь. Бедность неприкрыто смотрит на улицу, задавая тон всей остальной части округа. Бедность сутулит спину ирландца с Калвер-авеню, оставляет следы своих когтей на белых, смуглых, коричневых и чёрных лицах пуэрториканцев на Мейсон-авеню, вползает в постели шлюх на Виа-де-Путас и проталкивается в самый настоящий плавильный котел — городские закоулки, где бок о бок живут представители разных национальностей — нераздельно, как любовники, и ненавидя друг друга, как враги. Именно здесь жестокая нужда заставляет пуэрториканцев и евреев, итальянцев и негров, ирландцев и кубинцев сбиваться в гетто, пестрый состав которого уже не поддается описанию, превращаясь в бессмысленную путаницу разрозненных генов.

Синагога рабби Соломона была на той же улице, что и католическая церковь. Здание баптистской миссии с окнами на улицу находилось на проспекте, ведущем к соседнему кварталу. Кондитерская лавка, над которой жил человек по имени Финч, принадлежала пуэрториканцу, сын которого был полицейским, — его фамилия была Эрнандес.

Карелла и Мейер остановились в вестибюле дома, разглядывая фамилии на почтовых ящиках. Всего было восемь ящиков. Но только на двух были таблички с фамилиями. На трёх были сломаны замки. Человек по имени Финч жил в квартире 33 на третьем этаже.

Замок на внутренней двери вестибюля был сломан. Из-под лестницы, где были составлены мусорные ведра для утренней вывозки, шла вонь, от которой перехватило дыхание, заставив обоих замолчать, пока они не поднялись на следующую площадку. Поднимаясь дальше, на третий этаж, Карелла сказал:

— Что-то уж очень просто, Мейер. Не успели начать, а уж кончаем.

На площадке третьего этажа оба вытащили пистолеты. Подошли к двери квартиры 33 и встали по обе стороны ее.

— Мистер Финч? — позвал Мейер.

— Кто там? — донесся голос.

— Полиция. Открывайте.

В квартире и на площадке было тихо.

— Финч? — снова позвал Мейер.

Ответа не было. Карелла уперся спиной в противоположную стенку. Мейер кивнул. Карелла поднял правую ногу, согнув ее в колене, и распрямил ее, как спущенный курок, ударив подошвой в дверь как раз ниже замка. Дверь распахнулась, и Мейер вошел в квартиру с пистолетом в руке.

Финчу было под тридцать, волосы ежиком, ярко-зеленые глаза. В тот момент, когда Мейер вломился в комнату, он закрывал дверь стенного шкафа. На нем были брюки и нижняя рубашка, он был бос, небрит, и щетина на подбородке и щеках не скрывала белого шрама под правой щекой до закругления челюсти. Он повернулся от шкафа с видом человека, успешно сделавшего какое-то таинственное дело.

— Стой, где стоишь! — приказал Мейер.

Есть такой анекдот о старой даме в поезде, которая без конца спрашивает своего соседа, не еврей ли он. Тот пытается читать газету и отвечает: «Нет, я не еврей». Старая дама никак не отвязывается, дергает его за рукав и долдонит свой вопрос. Наконец он кладет газету и говорит: «Ладно, черт возьми! Я еврей». Тогда старая леди мило ему улыбается и говорит: «А знаете что? Вы совсем не похожи».

Анекдот, конечно, исходит из одного предрассудка, а именно, что по лицу человека можно определить его религию. Ничто во внешности или в речи Мейера не говорило о том, что он еврей. У него было круглое, чисто выбритое лицо, ему было тридцать семь лет, и он был абсолютно лыс, и у него были самые голубые глаза, какие встретишь в Дании. Ростом он был чуть ли не шести футов, может быть, излишне увесист. Единственный его разговор с Финчем заключался в нескольких словах, сказанных через закрытую дверь, и в трёх словах, что он произнес, войдя в квартиру, — все на чистом английском, без каких-либо следов акцента.

Но когда Мейер Мейер произнес: «Стой, где стоишь», на лице Финча появилась улыбочка, и он ответил: «А я и не убегаю, Абрамчик».

Может быть, вид раввина, лежавшего в луже крови, уже было слишком для Мейера. Может быть, слова «сонеи Исраэль» воскресили перед ним дни его детства, когда он — чуть не единственный из ортодоксальных евреев в окружении гоев, да еще со своим двуствольным именем, которым его наградил отец, — должен был защищать себя от каждого встречного хулигана, всегда в меньшинстве против большинства. От природы он был очень терпелив. Папину шуточку с именем он переносил удивительно добродушно, даже если иной раз приходилось выдавливать улыбку на разбитые губы. Но сегодня, на второй день Песаха, наглядевшись на окровавленного раввина, наслушавшись сдавленных рыданий старого служки, увидев терпеливое страдание на лице женщины в чёрном, он странно прореагировал на брошенные ему слова.

Мейер не сказал ничего. Он подошел к шкафу, перед которым стоял Финч, и, подняв свой пистолет 38-го калибра над головой парня, с силой опустил его, направив тяжелую рукоятку к челюсти Финча.

Финч выбросил вверх руки, но не для того, чтобы закрыть лицо, обороняясь. У него были громадные кисти с крупными костяшками — руки привычного драчуна. Он разжал пальцы и поймал руку Мейера за запястье, так что пистолет застыл в каких-то нескольких дюймах от его лица.

Сейчас он дрался не с парнем, он дрался с полицейским. Он явно собирался выбить пистолет из рук Мейера и затем избить его на полу до бесчувствия. Но Мейер ударил коленом ему в пах и тут же, с еще зажатым правым запястьем, резко двинул левым кулаком в живот Финча. Это все решило. Пальцы Финча разжались, он попятился, но тут Мейер широко размахнулся высвободившимся пистолетом и нанес страшный удар. Рукоятка треснула о челюсть Финча, и тот повалился спиной на стенку шкафа.

Чудом челюсть осталась цела. Финч стукнулся о стенку, схватился за дверцу и потряс головой. Он замигал глазами и опять потряс головой. Каким-то невероятным усилием воли он смог удержаться и не упасть ничком.

Мейер стоял, глядя на него, ничего не говоря и тяжело дыша. Карелла, вошедший в комнату, стоял в дальнем конце, готовый стрелять в Финча, если тот пошевелит хоть пальцем.

— Твоя фамилия Финч? — спросил Мейер.

— Я с евреями не разговариваю, — ответил Финч.

— Говори со мной, — резко сказал Карелла, — как фамилия?

— Пошли к черту и вы, и ваш приятель — Абрамчик.

Мейер не повысил голоса. Он сделал шаг к Финчу и очень тихо сказал:

— Мистер, через две минуты вы будете калекой, потому что вы сопротивляетесь аресту.

Больше ничего не надо было объяснять, его глаза договорили остальное, а Финч умел читать по глазам.

— Ладно, — кивнул Финч. — Я он и есть.

— Что в шкафу, Финч? — спросил Карелла.

— Одежда.

— Отойди от двери.

— Зачем?

Ни один из полицейских не ответил. Финч глядел на них секунд десять и быстро отошел от двери шкафа. Мейер открыл его. Весь шкаф был забит перевязанными стопками брошюр. Одна пачка была развязана, и брошюрки рассыпались по полу шкафа. Видимо, это была та самая пачка, которую Финч забросил в шкаф, когда услышал стук в дверь. Мейер наклонился и поднял одну брошюру. Скверная бумага, бледная печать, но все было ясно. Брошюрка называлась «Евреи — кровососы».

— Где взял это? — спросил Мейер.

— Я член книжного клуба, — ответил Финч.

— Есть кое-какие статьи закона насчет этого, — сказал Карелла.

— Да ну? Например? — ответил Финч.

— Например. Статья 1340 Уголовного кодекса — определение клеветы.

— А может, поглядим на статью 1342? — спросил Финч. — «Публикация считается оправданной, если заявление, считающееся клеветническим, является истинным и публикуется с добрыми намерениями в справедливых целях».

— Тогда заглянем в статью 514, — сказал Карелла. — «Лицо, дискриминирующее или помогающее или побуждающее кого-либо дискриминировать любого человека по мотивам расы, религии, цвета колеи или национального происхождения...»

— А я никого не пытаюсь побуждать, — сказал, ухмыляясь, Финч.

— Я не юрист, — ответил Карелла, — но мы можем заглянуть в статью 700, дающую определение дискриминации, и в статью 1430, которая относит к уголовному преступлению злонамеренное повреждение мест отправления религиозного культа.

— Чего?! — сказал Финч.

— Ага! — ответил Карелла.

— Да вы про что?

— Да я про ваши художества на стене синагоги.

— Какие художества? Какой синагоги?

— Где были сегодня в восемь вечера, Финч?

— Выходил.

— Куда?

— Я не помню.

— Лучше бы начать вспоминать.

— Чего это? Статья, что ли, есть такая — за потерю памяти?

— Нет, — сказал Карелла. — Но есть статья за убийство.

Четверо полицейских стояли в комнате следственно-розыскного отдела.

Это были детективы Стив Карелла, Мейер Мейер. Коттон Хейз и Берт Клинг. Двое детективов из специализированного отдела по расследованию убийств Южного округа явились на несколько минут, чтобы расписаться в протоколах, после чего спокойно отправились домой спать, прекрасно зная, что расследованием убийства все равно занимаются сотрудники участка, где обнаружен труп. Полицейские стояли полукругом перед Финчем. Это не было сценой кинематографического допроса, и в глаза Финчу не бил ослепительный свет, и ни один полицейский не коснулся его и пальцем. Теперь развелось слишком много ловких адвокатов, готовых ухватиться за любое жареное дельце о запрещенных способах допроса подследственного, если дело доходит до суда.

Детективы просто обступили Финча непринужденным полукругом. Их единственным оружием было совершенное владение методами допроса, полная сработанность друг с другом и чисто математическое превосходство четырех голов против одной.

— В какое время вы ушли из дому? — спросил Хейз.

— Около семи.

— В какое время вернулись? — спросил Клинг.

— В девять, полдесятого. Вроде этого.

— Где были? — спросил Карелла.

— Надо было кое-кого повидать.

— Раввина? — спросил Мейер.

— Нет.

— Кого же?

— Не хочу я никого топить.

— Парень, ты сам уже утоп, — сказал Хейз. — Так где был?

— Нигде.

— Ну что ж, как угодно, — сказал Карелла. — Вы тут много болтали о том, что евреев надо убивать, верно?

— Я никогда ничего такого не говорил.

— Откуда взяли эти брошюры?

— Нашел.

— Вы согласны с тем, что в них написано?

— Да.

— Вы знаете, где находится синагога в вашем районе?

— Да.

— Вы были около нее между семью и девятью?

— Нет.

— Тогда где же вы были?

— Нигде.

— Кто-нибудь видел вас?

— Никто меня не видел.

— Был нигде и никто его не видел, — зло передразнил Хейз. — Это, что ли, хочешь сказать?

— Да, это.

— Человек-невидимка, — уточнил Клинг.

— Да.

— Когда пойдете убивать всех этих евреев, — сказал Карелла, — с чего собираетесь начать?

— Я не собираюсь никого убивать, — ответил он оборонительным тоном.

— С кого начнете?

— Ни с кого.

— С Бен-Гуриона?

— Или, может быть, уже начали?

— Я никого не убивал и никого не собираюсь убивать. Я хочу вызвать адвоката.

— Адвоката — еврея?

— Да я бы...

— Что — да вы бы?..

— Ничего.

— Вам нравятся евреи?

— Нет.

— Вы ненавидите их?

— Нет.

— Тогда они вам нравятся.

— Нет, я не говорил...

— Либо они для вас хорошие, либо нет, и вы их ненавидите. Что вы выбираете?

— Не ваше сволочное дело.

— Но вы соглашаетесь с белибердой в этих подстрекательских книжонках? Так?

— Это не подстрекательские книжонки.

— Как же вы их определяете?

— Это выражение мнения.

— Чьего мнения?

— Мнения каждого.

— Включая ваше?

— Да, включая и мое.

— Вы знаете раввина Соломона?

— Нет.

— Что вы думаете о раввинах вообще?

— Я о них и не думаю.

— Но вы много думаете о евреях, не так ли?

— А это не преступление — думать...

— Если вы думаете о евреях, вы должны думать и о раввинах. Разве не так?

— Да что мне тратить время...

— Раввин ведь — духовный руководитель евреев, верно?

— Ничего я не знаю о раввинах.

— Но вы должны это знать.

— А если не знаю?

— Ну, раз вы говорили, что собираетесь убивать всех евреев...

— Я никогда не говорил...

— ...то тогда начинать надо с...

— Я ничего такого не говорил!

— А у нас есть свидетель, который это слышал!.. Тогда начинать надо с раввина, не так ли?

— Да пошел ты со своим раввином в...

— Где был между семью и девятью вечера?

— Нигде.

— Да за синагогой ты был! Не так, что ли?

— Нет!

— Ты там намалевал букву «джей» на стене, а?

— Нет! Не я!

— Ты заколол раввина!

— Ты убил еврея!

— Я там и близко не был...

— Регистрируй его, Коттон. Подозревается в убийстве.

— В убийстве?.. Да я вам говорю, я и не был...

— Или заткнись, или начинай давать показания, гад, — сказал Карелла.

Финч заткнулся.

Девушка явилась на прием к Мейеру в пасхальное воскресенье.

У нее были рыжевато-каштановые волосы, карие глаза. Платье ярко-желтое, слева на груди приколоты цветы. Она стояла у барьера, и ни один из детективов в отделе даже и не заметил этих цветов; они были слишком заняты созерцанием округлостей ее фигуры.

Девушка не произнесла ни слова. Да и нужды в этом не было. Сцена была почти комической, как будто на приеме с коктейлями, где роскошная блондинка достает сигарету, а сотня мужчин устремляется к ней с зажигалками. Первым к дверце подскочил Коттон Хейз, поскольку он был не женат и сердце его было свободно. Вторым был Хэл Уиллис, тоже неженатый, крепкий американский паренек. Мейер Мейер — добродетельный женатик — ограничился восхищенным взглядом со своего места. В голове у него мелькнуло словечко «shtik»[8], но он тут же отогнал его.

— Чем могу помочь, мисс? — одновременно спросили Хейз и Уиллис.

— Я бы хотела поговорить с детективом Мейером, — сказала девушка.

— Мейером? — переспросил Хейз, как если бы поставили под сомнение его мужественность.

— Мейером? — повторил Уиллис.

— Он ведет дело об убийстве раввина?

— Собственно, мы все этим занимаемся, — скромно сказал Хейз.

— Я девушка Арти Финча, — сказала девушка. — Мне нужно поговорить с детективом Мейером.

Мейер поднялся со своего места с видом человека, выбранного первой красавицей бала из толпы воздыхателей. С самыми учтивыми манерами и бархатными нотками в голосе он представился девушке:

— Мисс, детектив Мейер — это я.

Он открыл ей дверцу, только что не раскланявшись, и подвел ее к своему столу. Хейз и Клинг не спускали глаз с девушки, севшей перед столом, положив ногу на ногу. Мейер придвинул к себе служебный блокнот с апломбом управляющего из «Дженерал моторс».

— Простите, мисс, — сказал он. — Ваше имя и фамилия?

— Элинор, — ответила она. — Элинор Фей.

— С немым "э"? — спросил Мейер.

— Просто и-краткое.

— И вы невеста Артура Финча? Я так понял?

— Я его девушка, — поправила Элинор.

— Вы не помолвлены?

— Официально — нет. — Она улыбнулась смущенно, скромно и невинно.

Коттон Хейз за дальним столом закатил глаза.

— О чем вы хотели поговорить со мной, мисс Фей? — спросил Мейер.

— Я хотела поговорить с вами насчет Артура. Он невиновен. Он не убивал того человека.

— Так... Что вам известно об этом, мисс Фей?

— Ну, я прочитала в газете, что раввин был убит между семью тридцатью и девятью вечера. Верно? Я не путаю?

— Да, приблизительно так.

— Так вот, Артур не мог сделать этого. Я знаю, где он был в это время.

— И где же он был? — спросил Мейер.

Он знал, что будет говорить ему девушка. От кого только он не выслушивал это — от подозрительных девиц, возлюбленных, «просто знакомых» и подружек мужчин, обвиняемых в чем угодно, начиная от нарушения общественного порядка до убийства с отягчающими обстоятельствами. Вначале девушка скажет, что Финч был у нее все это время. После некоторого нажима она признается, что они... Ну... ну, они были наедине. Еще уговоры — и она через силу (через силу — это важно, так еще правдивее) скажет, что... ну, как сказать... ну... они были вместе в интимной обстановке. Устроив такое железное алиби, она затем будет терпеливо ждать освобождения своего героя.

— И где же он был? — спросил Мейер и стал терпеливо ждать.

— С семи до восьми, — сказала Элинор, — он был с человеком, которого зовут Брет Лумис, в ресторане, называющемся «У ворот», на углу Калвер и Южной Седьмой.

— Как?.. — Мейер был удивлен.

— Да. Оттуда он поехал к своей сестре в Риверхед. Могу сказать ее адрес, если нужно. Он приехал туда около восьми тридцати и пробыл у нее около получаса. Потом от нее поехал домой.

— В какое время он был дома?

— В десять часов.

— Он сказал нам, что в девять — девять тридцать.

— Он ошибся. Я знаю, что он вернулся домой в десять, потому что он тут же позвонил мне. Это было в десять часов.

— Так... И он сказал, что только что вернулся?

— Да. — Элинор Фей кивнула и сняла ногу с ноги. Уиллису у охлаждающей колонки с питьевой водой посчастливилось увидеть обтянутое нейлоном бедро в разрезе юбки.

— И он вам рассказал, что это время он провел с Лумисом, а потом со своей сестрой?

— Да, рассказал.

— Тогда почему же он не сказал об этом нам? — спросил Мейер.

— Не знаю. Но Артур — человек, который уважает семью и друзей. Я думаю, что он не хотел впутывать их в полицейское разбирательство.

— Замечательная щепетильность с его стороны, — сухо сказал Мейер. — Особенно если учесть, что он арестован по подозрению в убийстве. Как зовут его сестру?

— Ирен Грэнаван. Миссис Карл Грэнаван.

— Ее адрес?

— Риверхед. Моррис-роуд, 1911.

— А не скажете, где я могу найти Брета Лумиса?

— Он живет в меблированных комнатах на Калвер-авеню. Дом номер 3918. Это около Четвертой.

— Ваш визит сюда очень продуман, мисс Фей, — сказал Мейер.

— А зачем приходить, если не готов отвечать на все вопросы? — вместо ответа спросила Элинор.

Брету Лумису было тридцать один, он был ростом пять футов шесть дюймов[9] и с бородой. На нем был громадный чёрный свитер и узенькие джинсы. Рядом с Коттоном Хейзом он выглядел маленьким мальчиком, надевшим фальшивую бороду, чтобы рассмешить своего папу.

— Извините, что беспокоим вас, мистер Лумис, — сказал Мейер. — Мы понимаем, что на Пасху...

— О, в самом деле? — спросил Лумис. Он казался удивленным. — Неужели Пасха? Черт меня возьми. Может, мне стоит пойти да и купить себе горшочек с гиацинтами...

— Вы не знали, что сегодня Пасха?

— Вот именно, ребята... да и кто читает газеты? Мрак, мрак! Сыт по горло всем этим. Давайте выпьем пива, отпразднуем Пасху. Идет?

— Ну спасибо, — сказал Мейер, — но...

— Ну и что, что не разрешено? Кто узнает, кроме меня, тебя да его? Всего-то три бутылочки...

Мейер посмотрел на Хейза и пожал плечами. Хейз ответил тем же. Вдвоем они наблюдали, как Лумис пошел к холодильнику в углу комнаты и вынул три бутылки пива.

— Садитесь, — сказал он. — Пить нам придется из бутылок, потому что у меня со стаканами плоховато. Садитесь, садитесь.

Детективы, опешив, оглядывали комнату.

— О, это? — сказал Лумис. — Да прямо на пол. У меня со стульями плоховато.

Вся троица присела на корточках вокруг низкого стола, который был изготовлен явно из обрубка ствола. Лумис поставил бутылки на стол, поднял свою собственную и, возгласив: «За вас!», присосался к горлышку.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, мистер Лумис? — спросил Мейер.

— Жизнью.

— Что?

— Просто живу, чтобы жить. Вот мое занятие.

— Я имею в виду, на какие средства вы живете?

— Получаю алименты от моей экс-жены.

— Вы получаете алименты? — переспросил Хейз.

— Да. Она была так счастлива отделаться от меня, что оформила договоренность. Сотня в неделю. Это неплохо, правда?

— Это очень хорошо, — сказал Мейер.

— Вы так считаете? — Лумис погрузился в задумчивость. — Я полагаю, что мог бы дожать до двух сотен, если бы подольше продержался. Дрянь крутила роман с другим парнем — понятно? — и из кожи вон лезла, чтобы скорее выйти за него. У него денег полно. Да, я мог бы дожать и до двух сотен.

— И сколько времени вам будут платить? — спросил завороженный Хейз.

— Пока не женюсь опять — чего я никогда не сделаю, пока жив. Пейте пиво. Пиво хорошее. — Он опять поднял бутылку к губам и сказал: — А по какому случаю вы ко мне пришли?

— Вы знаете человека по имени Артур Финч?

— А как же. У него беда?

— Да.

— А что он сделал?

— Ну, пока оставим это в стороне, мистер Лумис, — сказал Хейз. — Нам бы хотелось узнать о вас...

— Это откуда у вас такая белая прядь в волосах? — внезапно спросил Лумис.

— А? — Хейз невольно тронул свой левый висок. — О, как-то ножом пырнули. А потом выросли белые волосы.

— Теперь вам обязательно надо синюю прядь на другом виске. Тогда будете выглядеть как американский флаг, — сказал Лумис и засмеялся.

— Да, — сказал Хейз. — Мистер Лумис, вы можете сказать нам, где вы были вчера вечером между семью и восемью часами?

— О, ребята, — сказал Лумис, — это как в телеигре «Попался», верно? «Где вы были в ночь на двадцать первое декабря? Нам нужны только факты».

— Да, как в «Попался», — сухо сказал Мейер. — Где вы были, мистер Лумис?

— Вчера вечером? В семь часов? — Он задумался на минуту. — А, конечно!

— Где?

— В берлоге у Ольги.

— У кого?

— У Ольги Тренович. Она скульпторша. Делает эти сногсшибательные статуэточки из воска. Капает воском на какую-нибудь штуку, получается блеск. Понимаете?

— И вы были у нее вчера вечером?

— Да. У нее был кайф. Пара негров — сакс и ударные, и еще двое — труба и фортепьяно.

— Вы пришли туда в семь часов, мистер Лумис?

— Нет. Я туда пришел в шесть тридцать.

— А когда вы ушли?

— Х-х-хосподи, да кто помнит? — сказал Лумис. — Иль ночи мрак, иль предрассветный час?..

— Вы хотите сказать, что после полуночи?

— О, конечно. В два-три часа ночи, — сказал Лумис.

— Вы пришли туда в шесть тридцать и ушли в два или три часа ночи? Правильно?

— Да.

— Артур Финч был с вами вместе?

— Черта с два. Откуда?

— Вы вообще-то видели его вчера вечером?

— Нет. Не видел его... постойте... где-то с конца прошлого месяца.

— Так вы не были с Артуром Финчем в ресторане «У ворот»?

— Когда? Вчера вечером?

— Да.

— Нет. Я вам сказал. Я не видел Арти чуть ли не две недели. — Какой-то проблеск понимания мелькнул в глазах Лумиса, и он виновато посмотрел на Хоуза и Мейера. — Ох, что я наделал! — сказал он. — Подвел я Арти?

— Основательно подвели, мистер Лумис, — согласился Хейз.

Ирен Грэнаван, сестра Финча, была молоденькая женщина двадцати одного года, у которой уже было трое детей и через четыре месяца готовился к появлению четвертый. Она впустила детективов в свою квартиру в Риверхеде и тут же села.

— Вы уж извините меня, — сказала она. — У меня поясница болит. Доктор говорит, что, может быть, это двойня. Мне только двойни не хватает. — Она уперла ладони сзади в поясницу, глубоко вздохнула и сказала: — Я все время в положении. Я вышла замуж семнадцати лет, и с тех пор я все время в положении. Мои дети думают, что мама у них толстая. Они меня никогда не видели небеременной. — Она опять вздохнула. — У вас есть дети? — спросила она Мейера.

— Трое, — ответил он.

— Мне иной раз хочется... — Она остановилась и сделала комическую гримасу разочарования.

— Что вам хочется, миссис Грэнаван? — спросил Хейз.

— Поехать на Бермуды. Одной. — Она замолчала. — Вы там были?

— Нет.

— Говорят, там так хорошо, — мечтательно сказала Ирен Грэнаван, и в комнате наступила тишина.

— Миссис Грэнаван, — сказал Мейер, — мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем брате.

— Что он еще наделал?

— Он что-нибудь делал раньше? — спросил Хейз.

— Да вы знаете... — Она пожала плечами.

— Что именно? — спросил Мейер.

— Да скандал у ратуши. И пикетирование перед кинотеатром. Вы же знаете...

— Нет. Мы не знали, миссис Грэнаван.

— Конечно, нехорошо говорить так про собственного брата, но я думаю, что у него мозги набекрень насчет этого... Вы знаете.

— Насчет чего?

— Да, например, насчет этого кинофильма. Про Израиль. Он и его дружки стали его пикетировать и раздавать книжки против евреев... Да вы помните, наверное?

Люди стали бросать в них камнями, и вообще... Среди них было много бывших узников концлагерей, ну и сами понимаете... — Она замолчала. — Мне просто кажется, что он немного рехнулся на этом, так ведь может быть?

— Вы что-то сказали о ратуше, миссис Грэнаван. А там ваш брат что?..

— Ну, это было, когда мэр пригласил из Генеральной ассамблеи еврея — забыла фамилию — выступить с речью перед ратушей. Брат туда пошел — ну и опять то же самое... Вы знаете.

— Вы сказали о дружках вашего брата. Кто они?

— Такие же полоумные, вместе шляются.

— А их фамилии вы знаете? — спросил Мейер.

— Я только одного из них знаю. Он один раз был у меня, брат приводил. Весь прыщавый такой. Я его помню, потому что как раз была беременна Шоном. А он спросил, можно он положит руку мне на живот, чтобы услышать, как ребенок толкается. Уж я ему тогда сказала!.. Мигом заткнулся.

— Как его звали, миссис Грэнаван?

— Фред. Это сокращенно от Фредерик. Он Фредерик Шельц.

— Он немец? — спросил Мейер.

— Да.

Мейер коротко кивнул.

— Миссис Грэнаван, — обратился Хейз, — ваш брат был вчера вечером у вас?

— А что? Он сказал, что был?

— Так был?

— Нет.

— Вообще не был?

— Нет. Не было его вчера вечером. Я весь вечер была одна. Мой муж по субботам играет в кегельбане. — Она замолчала. — Я сижу дома со своим животом, а он играет. Знаете, чего мне иногда хочется?

— Чего?

И снова, как будто забыла, что она это уже говорила, Ирен Грэнаван сказала:

— Я бы хотела когда-нибудь поехать на Бермуды. Одна.

— Значит, так, — сказал маляр Карелле. — Мне нужна моя лестница.

— Понимаю вас, — ответил Карелла.

— Кисти они могут держать, хотя там есть очень дорогие. Но без лестницы мне нельзя. Я и сейчас уже теряю день работы из-за ваших парней, которые в лаборатории.

— Видите ли...

— Сегодня утром прихожу к синагоге — ни лестницы, ни кистей и даже красок нет — ничего! А в аллейке-то что творится!.. Тут выходит этот старикан, ихний причетник, что ли, и говорит, что в субботу священника убили, и полицейские все забрали с собой. Я спрашиваю у него, какие полицейские, он говорит, что не знает. Пришлось мне идти в ваше управление главное, там меня футболили от одного к другому, потом наконец попал в лабораторию к какому-то Гроссману.

— Да, лейтенант Гроссман, — подтвердил Карелла.

— Вот-вот. А он мне и говорит, что не могут отдать мне эту лестницу окаянную, пока не кончат ее изучать. Ну какого рожна они хотят углядеть на моей лестнице, можете хоть вы мне объяснить?

— Не знаю, мистер Кэбот. Наверное, отпечатки пальцев?

— Ага, моих пальцев! Мало того, что я теряю целый день работы, мне еще и убийство пристегнут?

— Не думаю, мистер Кэбот, — улыбнулся Карелла.

— И чего я взялся за эту работу? Зачем я со всем этим связался?

— Кто вас нанимал, мистер Кэбот?

— Сам.

— Раввин, вы хотите сказать? — спросил Карелла.

— Ну священник ли, раввин ли — какая мне разница?

— Что вы должны были делать, мистер Кэбот?

— Я должен был красить. Чего ж еще я должен, как вы думаете?

— А что красить?

— Обводы окон и карниз крыши.

— Синее и белое?

— Вокруг окон — белым, а карниз — синим.

— Цвета Израиля, — сказал Карелла.

— Ага... — согласился маляр. Потом встрепенулся: — Чего?

— Ничего. А почему вы говорите, что нечего было и браться за эту работу, мистер Кэбот?

— Да из-за всех этих споров, прежде всего. Он хотел, чтобы я сделал все к Писанию, а Писание-то падало на первое число. А я не мог...

— Писание? Вы имеете в виду Песах?

— Ага, Писание, Песах — как оно там зовется. — Он снова пожал плечами.

— Так что вы хотели сказать?

— Я хотел сказать, что маленько поспорил из-за этого. Я еще на другой работе работал и поэтому не мог к нему прийти раньше пятницы, тридцать первого. Я так прикинул, что проработаю до самой ночи, понимаете? А священник мне и говорит, что мне нельзя работать после заката. Я и говорю ему, почему же это я не могу работать после заката, а он говорит, дескать, суббота начинается после заката солнца, да еще тут первый день Писа... Песаха и что, мол, не разрешается работать в первые два дня Песаха, и тем более раз суббота. Потому что Господь отдыхал в субботу. Ну это вы знаете. В седьмой день.

— Да, знаю.

— Ну вот. Я и говорю: «Отец, я ведь не вашей веры». Это я ему так сказал. «И мне можно работать хоть каждый день, если хочу». Да еще у меня большой заказ, надо начинать с понедельника. Вот я и прикинул, что я им сделаю церковь в пятницу — весь день и вечер буду работать. А уж в крайнем случае и в субботу — там я в полтора раза больше ставлю расценку. Вот мы и договорились.

— Как договорились?

— Тут, знаете, так: этот священник — он из ихних консерваторов. Не из реформистов — те уж совсем вольные. Но все-таки эти консерваторы, как я понимаю, делают немного послабления против своих старых законов. Я и сказал ему, что могу работать днем в пятницу, а потом приду и буду работать и в субботу. Только не во время захода солнца. Конечно, ерунда какая-то все это. Но я думаю, что для него тяжко было, если он служит в церкви во время захода солнца, а тут такой смертный грех, что я снаружи работаю, а все внутри молятся... Да еще и такой святой день, особенный...

— Понимаю. Ну и вы красили в пятницу до захода солнца?

— Ну да.

— А потом опять пришли утром в субботу?

— Пришел. А оказалось-то, что окна просят замазки и подоконники надо прежде отскоблить и шкуркой пройтись. Ну и к закату в субботу я не успел кончить. Поговорил со священником. Он мне сказал, что сейчас пойдет молиться, и, может быть, лучше мне прийти после службы и закончить все. А я ему говорю, что придумал лучше. Я приду утром в понедельник и быстренько закончу — там немного осталось. И вполне поспею на свой большой заказ в Маджесте. А там всю фабрику красить, громадный заказ. Ну, я там у них все и оставил, в аллейке этой, за церковью. Оттуда, думаю, никто не украдет, за церковью-то. Верно?

— Верно, — сказал Карелла.

— Ага. Ну а кто украл все-таки, хоть и за церковью стояло, знаете?

— Кто?

— Полицейские! — закричал Кэбот. — Вот кто! Вот теперь как мне свою лестницу назад выцарапать, а? Скажите-ка! Мне сегодня с фабрики звонят, говорят, что, если завтра, самое позднее, не начну, мне эта работа улыбнется. А куда я без лестницы?

— Может быть, у нас там внизу найдется лестница, и вы ее возьмете на время, — предложил Карелла.

— Мистер, мне нужна малярная лестница, очень длинная. Там стены высокие. Может, позвоните этому капитану Гроссману и попросите его отдать мне мою лестницу? У меня ведь семья, их кормить надо.

— Я поговорю с ним, мистер Кэбот, — сказал Карелла. — Оставьте мне ваш телефон, хорошо?

— Я у шурина хотел попросить лестницу — он обоями оклеивает. Так он сейчас отделывает квартиру этой... Ну в кино которая... в центре, на Джефферсон-авеню. Попробуй-ка у него сейчас лестницу выпросить, не даст.

— Ладно, позвоню Гроссману, — сказал Карелла.

— А на днях, он говорит, эта артистка-то что учудила? Входит в гостиную, а на самой только одно полотенце. Хотела, вишь, узнать...

— Позвоню Гроссману, — сказал Карелла.

Однако оказалось, что Гроссману звонить не надо, так как в это время доставили заключение криминалистической лаборатории вместе с лестницей Кэбота и всеми его малярными принадлежностями, включая кисти, шпатель для замазки, несколько банок с олифой и скипидаром, пару измазанных рабочих перчаток и две тряпки. Примерно в то же самое время, когда прибыло заключение, Гроссман позвонил ему из управления, сэкономив тем самым для него монетку.

— Получил мое заключение? — спросил Гроссман.

— Как раз читаю.

— И что думаешь насчет этого?

— Не знаю, — ответил Карелла.

— Сказать, о чем я догадался?

— О, мне всегда интересно выслушать неспециалиста, — ответил Карелла.

— Неспециалиста! Убить тебя за это мало, — засмеялся Гроссман. — Ты заметил, что отпечатки пальцев раввина есть на крышках банок и на лестнице тоже?

— Да, заметил.

— На крышках — отпечатки большого пальца, так что я думаю, что он надевал эти крышки на банки или же, если они были уже на банках, он нажимал на них пальцем, чтобы плотно закрыть.

— Зачем ему было нужно это делать?

— Может быть, он их переносил. За синагогой есть сарайчик для всяких принадлежностей. Ты это заметил?

— Нет.

— Эх ты, великий сыщик. Да-с, есть там сарайчик, ярдах так в пятидесяти[10] от самого здания, и за ним. Вот я и думаю, что маляр ушел, бросив все свои манатки на заднем дворе, а раввин как раз переносил их в сарай, когда на него напал убийца.

— Да, маляр действительно все оставил как было, это верно. Он собирался вернуться и доделать работу утром в понедельник.

— Да, да, сегодня, — продолжал Гроссман. — Но, может быть, раввину не хотелось, чтобы задний двор у него выглядел как свалка, тем более что это Пасха у них. Вот он и решил все снести в сарай для инструментов. Ну сам понимаешь, я просто фантазирую.

— Не шутишь? — сказал Карелла. — Я-то думал, это обоснованная научная дедукция.

— Да пошел ты к черту. На крышках-то есть отпечатки, поэтому вполне логично заключить, что он придавливал их. И отпечатки на лестнице есть — похоже, он ее нес.

— Тут в заключении сказано, что других отпечатков, кроме как раввина, не найдено, — сказал Карелла. — Это как-то странно.

— Ты не прочел все, — возразил Гроссман. — Мы обнаружили часть отпечатка на одной из кистей. И еще мы...

— А, да, — сказал Карелла, — нашел. Но знаешь, Сэм, это мало о чем говорит.

— Что же ты от меня хочешь? Тип рисунка на пальцах похож на тот же, что и у раввина. Но кусочек очень маленький. Этот отпечаток мог быть оставлен на этой кисти еще кем-нибудь.

— Маляром?

— Нет. Мы довольно точно убедились, что сам маляр работал всегда в перчатках. А иначе бы на всех инструментах было громадное количество однотипных отпечатков.

— Так кто же тогда оставил этот отпечаток на кисти? Убийца?

— Может быть.

— Но площадь отпечатка слишком мала, чтобы можно было сделать заключение?

— Да, Стив, уж извини.

— Так что твоя догадка сводится к тому, что после службы раввин вышел во двор, чтобы прибрать этот хаос. Убийца застиг его, заколол, устроил там страшную пачкотню и потом написал это "J" на стене. Так?

— Да, хотя...

— Что?

— Знаешь, около стены было очень много крови, Стив. Как если бы он подполз туда уже весь израненный.

— Может быть, пытался подползти к задней двери синагоги?

— Может быть, — сказал Гроссман. — Одно я тебе скажу, Стив. Тот, кто его убил, вернулся домой перемазанным с головы до ног. Вот это точно.

— Почему ты так уверен?

— А вся эта разлитая краска на земле, — сказал Гроссман. — Я убежден, что он швырял эти банки с краской в своего убийцу.

— Ну ты прямо ясновидец, Сэм, — сказал, улыбаясь, Карелла.

— Спасибо.

— А скажи мне еще вот что...

— Что?

— Ты когда-нибудь разгадал тайну хоть одного убийства?

— Да ну тебя, — сказал Гроссман и положил трубку.

Сидя вечером с женой у себя в гостиной, Мейер пытался отвлечься от телевизора с его телесериалом о полицейских и сосредоточиться на бумагах, которые он забрал из кабинета рабби Соломона в синагоге. Полицейские на экране забушевали, холостые пули летали во всех направлениях, убивая бандитов пачками. Зрелище захватывало даже такого профессионала, как Мейер, заставляя мечтать об этой чудной, романтической жизни, полной приключений.

Добыча и награда самого романтического приключения в его жизни — Сара Липкин Мейер — сидела, поджав ноги, в кресле перед телевизором, вся ушедшая в липовые подвиги полицейских.

— Ууй, хватай же его! — закричала она, не выдержав, и Мейер повернулся, с любопытством посмотрев на нее, потом снова вернулся к бумагам раввина.

В бухгалтерской книге не было ничего интересного, и Мейер не мог почерпнуть из нее ничего, что было ему нужно. Рабби Соломон вел также календарь приходских событий, и Мейер просмотрел его, невольно вспоминая свою юность и всю ту оживленную деятельность прихожан, центром которой была соседняя с ними синагога.

"Двенадцатое марта, — шла запись в календаре, — очередной воскресный завтрак в Мужском клубе. Докладчик: Гарри Пайн, директор Комитета по международным делам Американского еврейского конгресса. Тема: «Дело Эйхмана».

Мейер скользил глазами по записям в календаре:

"Март, 12. 7.15 веч.

Собрание молодежной группы.

Март, 18. 9.30 утра.

Служба в честь бармицвэ у Натана Ротмана. После службы киддуш[11]. Открытое приглашение к участию в организации центра.

Март, 22. 8.45 веч.

Клинтон Сэмюэлс, доцент семинара «Философия в образовании» (Университет в Брандайсе), проведет обсуждение на тему «Проблема идентификации евреев в современной Америке».

Март, 26.

Радиостанция «Вечный свет». Вирджиния Мазер, «Поиски», биографический очерк о Лиллиан Вальд — основательнице еврейской общины на Генри-стрит в Нью-Йорке".

Мейер поднял глаза от календаря.

— Сара, — окликнул он ее.

— Чш-ш, чш-ш, сейчас кончится, — ответила она, ожесточенно грызя ноготь, не отрывая глаз от загадочно замолкшего экрана. Тишину взорвал оглушительный залп выстрелов, от которых едва не треснул экран телевизора. Послышалась музыкальная заставка телесериала, Сара глубоко вздохнула и повернулась к мужу.

Мейер с любопытством глядел на нее, как бы видя ее впервые, вспоминая ту далекую Сару Липкин много лет назад и думая, намного ли теперешняя Сара Мейер отличается от того далекого волнующего образа. «Губки Сары Липкин чудны, но до них добраться трудно», — распевали мальчишки ей вслед, и Мейер запомнил это двустишие и приступил к трудноосуществимому, впервые в жизни узнав, что в каждом фольклорном произведении скрывается зерно истины. Он глядел на ее удивленно поджатые губы и глаза, пытливо всматривающиеся в его лицо. Глаза у нее были голубые, волосы каштановые, и фигура была еще чертовски хороша, и ноги стройные, и он удовлетворенно кивнул, одобряя свой далекий юношеский выбор.

— Сара, идентифицируешь ли ты себя как еврейку в современной Америке? — спросил он.

— Что? — переспросила Сара.

— Я сказал...

— Ох ты! — воскликнула Сара. — С чего это ты вдруг?

— Этот рабби, я думаю. — Мейер почесал лысину. — Мне кажется, я еще ни разу так не чувствовал себя евреем с того времени... с конфирмации, я думаю. Странно.

— И не беспокойся об этом, — мягко сказала Сара. — Ты и есть еврей.

— Так ли? — спросил он ее, прямо поглядев ей в глаза.

Она ответила таким же прямым взглядом.

— Ты должен это решать сам, — ответила она.

— Да я знаю, что я... ну, я вроде как зверею, думая об этом парне Финче. А это ведь плохо, ты знаешь. В конце концов, может быть, он и не виновен.

— Ты так думаешь?

— Нет. Я думаю, что как раз он сделал это. Но кто думает это — я, Мейер Мейер, детектив 2-го класса? Или это Мейер Мейер, кого били гои, когда он был мальчонкой, и тот Мейер Мейер, который слышал, как дедушка рассказывает про погромы, иликоторый слышал по радио, что Гитлер выделывал в Германии, или который чуть не задушил своими руками немецкого полковника прямо перед...

— Этих двоих нельзя разделить, дорогой, — проговорила Сара.

— Может быть, ты не можешь. Я только хочу сказать, что я никогда особенно не чувствовал себя евреем, пока это не случилось. А сейчас вдруг... — Он пожал плечами.

— Тебе принести молитвенную накидку? — спросила Сара с улыбкой.

— Эх ты, умница, — сказал Мейер. Он закрыл календарь раввина и перешел к следующей книжке. Это был личный дневник. Он открыл застежку и начал просматривать его.

"Пятница, 6 января.

Суббота, Паршат Шемот. Зажег свечи в 4.24.

Вечёрняя служба была в 6.15. Столетие гражданской войны. Время от времени обсуждаем еврейскую общину в южных штатах.

18 января.

Мне кажется странным, что приходится знакомить своих прихожан с тем, как нужно правильно делать благословение перед возжиганием свечей. Неужели мы так далеко зашли в нашей беспамятности?

Baruch ata adonai elohenu melech haolam asher kid-shanu b'mitzvotav vitzivanu l'hadlick ner shel shabbat.

Благословен, о Господь Бог наш, Властитель вселенной, который освятил нас своими законами и повелел нам зажигать этот субботний свет.

Может быть, он и прав. Может быть, евреи обречены.

20 января.

Я надеялся, что праздник Маккавеев заставит нас прочувствовать испытания, перенесенные евреями 2000 лет назад, в сравнении с нашей легкой и благополучной теперешней жизнью в условиях демократии. Сейчас у нас есть свобода вероисповедания, но это должно возлагать на нас и ответственность за пользование этой свободой. И вот пришла и ушла Ханука, а мне кажется, что этот Праздник Свечей ничему не научил нас, был для нас лишь поводом веселого празднества.

2 февраля.

Мне кажется, я начинаю его бояться. Сегодня он выкрикивал мне угрозы, сказал, что я — именно я, из всех евреев, веду людей по пути разрушения. Мне хотелось вызвать полицию, но я знаю, что он и раньше так вел себя. Многие прихожане выслушивали от него филиппики, но, видимо, считают его безобидным. Однако он беснуется с пылом фанатика, и его глаза меня пугают.

12 февраля.

Сегодня ко мне пришел один из моих прихожан, чтобы я помог ему разобраться в законах относительно пищи. Мне пришлось вызвать местного резника, потому что я не знал предписанную длину халлафа — ножа для убоя животных. Даже резник в шутку сказал мне, что настоящий раввин такие вещи знает. Я — настоящий раввин. Я верю в Господа, моего Бога, я учу Его народ Его воле и Его закону. Что нужно знать раввину о шехита — искусстве убивания животных? Важно ли знать, что нож для этого должен быть в два раза больше ширины горла убиваемого животного, но не длиннее ширины четырнадцати пальцев? Резник сказал мне, что нож должен быть острым и гладким, без каких-либо неровностей. Это проверяют, проводя пальцем и ногтем с обеих сторон лезвия до и после убоя. Если окажется неровность, это животное признается негодным. Теперь я знаю. Но необходимо ли знать это? Разве недостаточно любить Бога и учить Его путям?

Его гнев продолжает пугать меня.

14 февраля.

Сегодня в ковчеге сзади, за Торой, я нашел нож.

8 марта.

Старые Библии, которые мы заменили новыми, стали нам не нужны, и поскольку они очень истрепаны, но вместе с тем являются священными предметами, заключающими в себе имя Бога, мы закопали их в землю на заднем дворе, около сарая с инструментами.

22 марта.

Нужно искать маляра, чтобы обновить фасад синагоги. Кто-то посоветовал нанять некоего мистера Фрэнка Кэбота, живущего по соседству. Возможно, завтра буду говорить с ним. Скоро Песах, и мне хотелось, чтобы наш храм принарядился.

Загадка разрешилась. Он предназначен для подрезания фитиля в масляном светильнике над ковчегом".

Зазвонил телефон. Мейер так углубился в свое чтение, что даже не услышал. Сара подошла к телефону и сняла трубку.

— Алло? — сказала она. — О, привет, Стив! Как живешь? — Она засмеялась и сказала: — Нет, я смотрела телевизор. Да, правда. — Она снова засмеялась. — Сейчас, сию минуту подойдет. — Она положила трубку на столик и подошла к Мейеру. — Это Стив, — сказала она. — О чем-то хочет поговорить.

— А?

— Тебя к телефону, это Стив.

— Ага, — кивнул Мейер. — Спасибо.

Он подошел к телефону и взял трубку.

— Ты, Стив? — спросил он.

— Я. Можешь немедленно приехать?

— А что? В чем дело?

— Финч, — сказал Карелла. — Бежал.

Финч был помещен в камеру предварительного задержания в самом здании полицейского участка и пробыл там все воскресенье, причем по случаю Пасхи на обед ему тоже была подана индейка. Утром в понедельник его повезли в полицейском фургоне в центр, на Хай-стрит, в Главное управление, где он как подозреваемый в преступлении участвовал в древнем полицейском ритуале, известном как опознание подозреваемого. Потом его фотографировали и снимали отпечатки пальцев в нижнем этаже здания, потом повели через улицу напротив, в здание уголовного суда, где ему было предъявлено обвинение в убийстве первой степени, и, несмотря на протест адвоката, он был оставлен в заключении без права освобождения под залог вплоть до суда. Затем в полицейском фургоне его повезли через весь город в подследственную тюрьму на Кэнопи-авеню, где он пробыл до вечера понедельника. После ужина на заключенных, совершивших тяжкие преступления или обвиняемых в них, снова надели наручники и посадили в фургон, который повез их из города на юг к реке Дикс, где паромом их переправляют в тюрьму на Уокер-Айленде.

Карелла сообщил, что Финч совершил побег в тот момент, когда его вели из фургона на паром. Согласно свидетельству портовой полиции, на Финче все еще были наручники и тюремная одежда. Побег произошел около десяти часов вечера. Вероятно, это видели несколько десятков сотрудников больницы, также ожидавших паром, который должен был отвезти их в «Дикс санитариум» — муниципальную больницу для наркоманов, расположенную на острове посреди реки, на расстоянии около полутора миль от тюрьмы. По-видимому, побег наблюдали еще и десятки водяных крыс, бегающих между штабелями у воды, которых местные ребятишки частенько ошибочно принимают за кошек из-за их громадного размера. Учитывая то, что Финч был одет в серую тюремную униформу и был в наручниках — поразительный образчик элегантности высокой тюремной моды, которую больше не увидишь ни на одном мужчине на улице, — удивительно, что его до сих пор не поймали. Разумеется, прежде всего, проверили его квартиру, не найдя там ничего, кроме четырех стен и мебели. Один из неженатых детективов участка, видимо надеясь на будущее приглашение, предложил проверить и квартиру Элинор Фей, девушки Финча. Ведь он может скрываться у нее в квартире! Карелла и Мейер согласились, что это вполне вероятно, пристегнули свои кобуры и, не пригласив коллегу, поступив жестокосердно, ушли по ее адресу.

Ночь была хорошая. Элинор Фей жила в красивом районе, где старые дома из песчаника чередовались с новыми сплошь стеклянными жилыми домами с подземными гаражами. Апрель танцующей походкой проносился по городу, оставляя теплое благоухание в воздухе. Детективы ехали в одной из служебных машин, опустив стекла в окнах. Они не разговаривали — апрельская атмосфера способствовала молчанию. Полицейское радио монотонно передавало бесконечные вызовы: нападения, насилия, увечья по всему городу.

— Приехали, — сказал Мейер, — еще чуть вперед.

— Попробуй-ка найти место, негде и встать, — пожаловался Карелла.

Они дважды объехали квартал, прежде чем нашли пустое место перед входом в аптеку на проспекте. Они вылезли из машины, не запирая ее, и бодро зашагали, чувствуя ночное тепло и покой. Дом из песчаника был в середине квартала. Они поднялись на двенадцать ступенек в вестибюль и стали искать нужную квартиру по почтовым ящикам с кнопками вызова. Элинор Фей жила в квартире 2Б. Долго не раздумывая, Карелла нажал кнопку звонка в квартиру 5А, Мейер взялся за ручку внутренней двери и стал ждать. Когда послышался ответный щелчок, он повернул ручку, они быстро проскользнули на лестницу и молча пошли на второй этаж.

Взлом двери — грубый прием. Ни Карелла, ни Мейер не могли пожаловаться на отсутствие у них хороших манер, но сейчас они искали человека, обвиняемого в убийстве, который к тому же совершил успешный побег из тюрьмы. Логично было предположить, что это отчаянный человек, поэтому они даже не обсуждали, взламывать дверь или нет. Они встали в коридоре перед дверью квартиры 2Б. Противоположная стена была слишком далеко и не могла сработать как трамплин. Мейер, как более тяжелый из них, попятился от двери и потом с разбегу ударил в нее плечом. Удар был сокрушителен и намечен точно в место рядом с замком. Он не пытался разбить самую дверь, это почти невозможно. Ему нужно было только выбить ригель замка. Весь вес тела сконцентрировался у него в плече, которое ударило дверь как раз над замком. Замок так и остался запертым, но шурупы, удерживающие его в косяке, не выдержали силы массивного ударного орудия Мейера. Дерево вокруг шурупов треснуло, шурупы вылетели, дверь распахнулась внутрь, и Мейер влетел вслед за ней. Карелла как полузащитник, ведущий мяч за мощной защитой, последовал за ним.

В своей рутинной работе полицейский редко сталкивается с махровым сексом. Обнаженные тела, которые они видят, обычно холодны и покрыты запекшейся кровью. Даже полиции нравов любовь является скорее в отталкивающем, чем в соблазнительном образе. Элинор Фей лежала на диване в гостиной с мужчиной. Телевизор перед диваном был включен, но никто не слушал новости или прогноз погоды.

Когда двое с пистолетами в руках ввалились в комнату вслед за распахнувшейся дверью, Элинор Фей резко села на диване, широко раскрыв глаза. Она была обнажена до талии. На ней были чёрные лосины и чёрные лакированные туфли с высокими каблуками. Волосы были в беспорядке, и помада размазалась по лицу. Она попыталась прикрыть руками обнаженную грудь, когда появились полицейские, поняла, что не получится, и схватила ближайшую часть одежды. Это оказалось мужским пиджаком. Она прижала его к груди, как классическая испуганная героиня в фильме про пиратов. Мужчина рядом также резко приподнялся и сел, повернулся к полицейским, потом повернулся к Элинор в недоумении, как бы ища у нее объяснения.

Мужчина не был Артуром Финчем.

Ему было под тридцать. Лицо было покрыто прыщами и следами губной помады. Белая рубашка раскрыта до пояса. Нижней рубашки не было.

— Здравствуйте, мисс Фей, — сказал Мейер.

— Не слышала, как вы постучали, — ответила Элинор.

Казалось, что она мгновенно оправилась от первоначального испуга и замешательства. С полным презрением к двум чужим мужчинам она отбросила пиджак, поднялась и походкой звезды стриптиза подошла к креслу с высокой спинкой, на которой висела ее одежда. Она взяла лифчик, надела его, помогая движением плеч, и застегнула так, как будто бы она была в комнате одна. Потом через голову натянула чёрный свитер с длинными рукавами, встряхнула волосами, закурила сигарету и сказала:

— Что же, теперь взлом чужой квартиры — преступление только для преступников?

— Извините, мисс, — сказал Карелла. — Мы ищем вашего парня.

— Меня? — спросил мужчина с дивана. — А что я такого сделал?

Мейер и Карелла обменялись недоумевающими взглядами. Выражение смутного, еще неуверенного понимания появилось на лице Кареллы.

— Вы кто? — спросил он.

— Тебе не нужно ничего им говорить, — предупредила парня Элинор. — Они не имеют права врываться в квартиру. У частных граждан тоже есть свои права.

— Это верно, мисс Фей, — сказал Мейер. — А почему вы лгали нам?

— Я никому не лгала.

— Вы дали нам ложные сведения о местонахождении Финча...

— Я не считала, что в тот момент давала показания под присягой.

— Безусловно. Но именно вы злонамеренно препятствовали расследованию.

— Да черт с вами и с вашими расследованиями. Вы, гады этакие, вламываетесь к людям...

— Просим извинения, что испортили вам вечер, — сказал Карелла. — Почему вы солгали насчет Финча?

— Я думала, что помогаю вам, — сказала Элинор. — А теперь вон отсюда!

— Мы еще немного побудем здесь, мисс Фей, — заявил Мейер, — так что будьте повежливей. Это как же вы нам помогали? Послали нас в дурацкую погоню по адресам — подтверждать алиби, заведомо зная, что они фальшивые?

— Ничего я не знала. Я вам рассказала то, что мне сам Артур сказал.

— Это ложь.

— Давайте валите-ка отсюда! — потребовала Элинор. — Или надеетесь, что я опять сниму свитер?

— А мы уж вас всю разглядели, леди, — сказал Карелла. Он повернулся к мужчине: — Ваши фамилия и имя?

— Не говори им, — сказала Элинор.

— Скажете здесь или поедете с нами, сами выбирайте, — сказал Карелла. — Артур Финч совершил побег, и мы пытаемся разыскать его. Если угодно быть соучастником...

— Совершил побег? — Элинор немного побледнела. Она посмотрела на мужчину на диване, и их взгляды встретились.

— Ко-когда это произошло? — спросил мужчина.

— Около десяти вечера сегодня.

Мужчина замолчал на несколько мгновений.

— Это ужасно, — вымолвил он наконец.

— Так как насчет того, чтобы назвать имя и фамилию? — предложил Карелла.

— Фредерик Шульц, — ответил мужчина.

— О, как по-семейному все получается! — воскликнул Мейер.

— Да пошли вы с вашими грязными мыслями! — крикнула Элинор. — Я не девушка Финча и никогда ею не была.

— Зачем тогда было говорить это?

— Не хотела, чтобы в это дело впутали и Фредди.

— А как могли его туда впутать?

Элинор пожала плечами.

— Что, Финч был вместе с Фредди вечером в субботу?

Элинор неохотно кивнула.

— С какого по какое время?

— С семи до десяти, — сказал Фредди.

— Значит, он не мог убить раввина?

— А откуда взяли, что он убил? — спросил Фредди.

— А почему вы нам не сказали об этом?

— Потому что... — начала Элинор и замолчала.

— Потому что они что-то скрывают, — сказал Карелла. — Он зачем приходил к вам, Фредди?

Фредди не отвечал.

— Стой, — сказал Мейер. — Это ведь второй ненавистник евреев, Стив. Это о нем сестра Финча мне говорила. Так ведь, Фредди?

Фредди не отвечал.

— Так зачем он приходил к вам, Фредди? Забрать те брошюрки, что мы нашли у него в шкафу?

— Так это вы печатаете это дерьмо, Фредди?

— В чем дело, Фредди? Вы еще не знали, насколько это преступно?

— Вы что ж, думали, что он скажет нам, откуда он эту дрянь достает, Фредди?

— Ну, хорош ты, товарищ Фредди! Готов друга скорее на электрический стул посадить, чем...

— А я ему ничего не должен! — заявил Фредди.

— Как раз, может быть, и очень должен. Перед ним стояло обвинение в убийстве, но он ни звука о вас не сказал. Так что все ваши старания, мисс Фей, были впустую.

— Да никаких стараний не было, — тоненьким голосом сказала Элинор.

— Ну уж нет, — возразил Мейер. — Вы к нам явились в отдел, выставив мужчинам все, что можно показать в платье, и с целым букетом ложных алиби, зная, что мы все проверим. Вы сразу смекнули, что если мы разоблачим эти алиби, то потом уже не поверим Финчу ни в чем. Даже если он нам и скажет правду о том, где он был, а мы все равно не поверим. Так ведь все обстояло, верно?

— Вы кончили? — спросила Элинор.

— Мы — нет, но вы — да, — ответил Мейер.

— Вы не имели права врываться сюда. Нет закона, запрещающего заниматься любовью.

— Сестренка, — сказал Карелла, — не о любви речь. О ненависти.

Артур Финч ничем не занимался, когда они его нашли. Его нашли в десять минут третьего ночи четвертого апреля. Он был в своей квартире, в которую как раз был послан патрульный, чтобы забрать книжки из его шкафа. Они нашли его лежащим перед кухонным столом. Наручники все еще были на нем. На столе лежали напильник и рашпиль. Металлические опилки усеяли эмаль стола и пятно на линолеуме пола. Опилки на полу плавали в красной, липкой жидкости.

Горло Финча было перерезано от уха до уха.

Патрульный, собиравшийся сделать обычную выемку материалов, обнаружил тело и имел достаточно присутствия духа, чтобы вызвать напарника из патрульной машины, а уж потом спаниковать. Его напарник спустился к машине и по рации доложил в отдел по расследованию убийств Главного управления, откуда сообщение передали в отдел по расследованию убийств южного Даймондбэка и в отдел по расследованию убийств 87-го участка.

Патрульным в эту ночь досталось. В три часа ночи позвонил мужчина и сообщил о протечке в водопроводе на Южной Пятой. Радиодиспетчер в Главном управлении выслал машину проверить, в чем дело. Патрульный установил, что водопровод в порядке, но где-то засорилась система ливневой канализации.

Патрульные полицейские не имеют никакого отношения к управлению благоустройства, тем не менее они открыли люк, спустились вниз в вонючий замусоренный колодец и увидели мужской чёрный костюм, застрявший в корзине из-под апельсинов. Он-то и заткнул трубу, отчего вода, не находя стока, стала выступать на поверхность. Костюм был перепачкан белой и синей красками. Патрульные уже было хотели выбросить его в ближайший мусорный бак, но один из них заметил, что на нем есть еще какие-то пятна, похожие на кровь. Будучи добросовестными охранителями правопорядка, они осмотрели весь мусор и доставили костюм в участок, который, по счастливой случайности, был 87-м.

Мейер и Карелла страшно обрадовались этой находке.

Костюм ничего не рассказал им о своем владельце, но тем не менее показал, что кто бы ни убил раввина, теперь он спешно заметает следы, а значит, очень встревожен. Этот кто-то слышал в теленовостях сообщение о побеге Финча. Кто-то очень боялся, что Финч докажет свою непричастность к убийству раввина.

Извращенная логика преступника подсказала, что наилучший способ запутать одно убийство — это совершить другое. И убийца тут же поспешно решил отделаться от одежды, которая была на нем во время убийства раввина.

Оба детектива не были профессиональными психологами, но в эти предрассветные часы они поняли, что преступником были совершены сразу две ошибки, из этого они заключили, что тот, кого они ищут, начинает терять голову.

— Это кто-то из компании Финча, — сказал Карелла. — Кто убил Соломона, тот и написал букву "J" на стене. Было бы у него время, небось обязательно намалевал бы и свастику.

— Но зачем было делать это? — спросил Мейер. — Ведь этим он автоматически говорит нам, что раввина убили антисемиты.

— И что? Ты думаешь, сколько у нас антисемитов в городе?

— Сколько?

— Не хотел бы считать, — сказал Карелла. — Кто бы ни убил Яакова Соломона, был настолько нагл, что...

— Джейкоба, — поправил Мейер.

— Яакова, Джейкоба, какая разница? Убийца нагло предполагает, что тысячи людей думают точно так же, как и он. Он написал это «джей» на стене, как бы предлагая нам отыскать, кто из тысяч ненавидящих евреев совершил это убийство. — Карелла замолчал. — Тебе это тяжело слышать, Мейер?

— Конечно, это меня беспокоит.

— Нет, именно, что я это говорю...

— Да не дури ты, Стив.

— Ну ладно. Я думаю, что нужно все-таки опять поговорить с той женщиной. Как ее звали-то? Ханна... не помню, как дальше. Может быть, она знает...

— Не думаю, что она чем-то поможет. Может быть, нам лучше поговорить с женой раввина. Из его дневника видно, что он знал убийцу и что тот ему и раньше грозил. Может быть, она знает, кто его преследовал.

— Да, но сейчас-то всего четыре утра, — сказал Карелла. — Мне кажется, сейчас рановато для разговора.

— После завтрака сходим.

— Да, невредно будет потолковать и с Ирмияху. Если раввину угрожали, то...

— Джеремия, — поправил Мейер.

— Что?

— Джеремия. Ирмияху — это на иврите «Джеремия».

— А-а. Ну, в общем, с ним. Ведь может быть так, что раввин поделился с ним, сказал...

— Джеремия, — снова произнес Мейер.

— Что?

— Нет! — Мейер потряс головой. — Невозможно. Он святой человек. И если есть то, что претит настоящему еврею, это...

— Да о чем ты? — спросил Карелла.

— Это убийство! Иудаизм учит: не убивай, если только уж не в самозащиту. — Он внезапно нахмурился. — Да, а помнишь, как я чуть не закурил сигарету? Он спросил меня — еврей ли я, помнишь? Он был потрясен, что я мог закурить во второй день Песаха.

— Мейер, я что-то засыпаю. О ком ты это говоришь, не пойму? — спросил Карелла.

— Об Ирмияху, о Джеремии... Стив, а ты не думаешь?..

— Я что-то не понимаю, о чем ты, Мейер.

— Ты не думаешь... не думаешь, что рабби сам написал это на стене?

— Зачем бы... Я не пойму тебя.

— Чтобы сказать, кто его заколол? Сказать, кто убийца?

— Как бы...

— Джеремия, — сказал Мейер.

Карелла смотрел на Мейера молча и долго. Потом кивнул и сказал:

— Буква «джей»...

Он закапывал что-то на заднем дворе за синагогой, когда они пришли туда. Вначале они пошли к нему домой и разбудили его жену. Это была старая еврейка; по ортодоксальной традиции ее голова была бритой. Она накинула на голову шаль и, сидя на кухне, пыталась вспомнить, что случилось во второй вечер Песаха. Да, ее муж уходил в синагогу на вечёрнюю службу. Да, он вернулся домой сразу после службы.

— А вы видели его, когда он вошел? — спросил Мейер.

— Я была на кухне, — ответила миссис Коэн. — Готовила седер. Я слышала, как он вошел и пошел к себе в спальню.

— Вы видели, в чем он был?

— Нет.

— А во что он был одет во время седера?

— Не помню.

— Он переодевался, миссис Коэн? Может быть, вы припомните?

— Ах да, пожалуй... Когда он пошел в храм, на нем был чёрный костюм. А потом на нем был, пожалуй, другой. — Старушка ничего не понимала. Она не знала, зачем у нее спрашивают о таких вещах. Но она отвечала на все их вопросы.

— А в доме был какой-нибудь необычный запах, миссис Коэн?

— Запах?

— Да. Вам не казалось, что пахнет краской?

— Краской? Нет. Ничего не казалось.

Они нашли его во дворе за синагогой.

Старик с печальными глазами, печально сутулящийся. В руках лопата, которой он прихлопывал землю. Он кивнул, как будто бы знал, зачем они пришли. Они глядели друг на друга, стоя по обе стороны холмика из свежеперекопанной земли у ног Ирмияху.

Во время разговора и последующего ареста Карелла не произнес ни единого слова. Он стоял рядом с Мейером и только чувствовал странную боль в душе.

— Что вы закопали, мистер Коэн? — спросил Мейер. Он говорил очень тихо. Было только пять часов утра, и ночь уходила с неба. Чувствовался прохладный утренний ветерок. Казалось, что он продувает служку до мозга костей. Казалось, он с трудом удерживается, чтобы не дрожать.

— Что вы закопали, мистер Коэн, скажите мне.

— Ритуальный предмет, — ответил служка.

— Что, мистер Коэн?

— Мне он больше не нужен. Это ритуальный предмет. Я уверен, что его надо закопать. Нужно узнать у рабби. Нужно спросить его, что об этом сказано в Талмуде. — Ирмияху замолчал. Он смотрел на холмик земли у своих ног. — Рабби умер, так? — прошептал он совсем тихо. — Рабби умер. — Он грустно глядел в глаза Мейера.

— Да, — сказал Мейер.

— Baruch dayyan haemet, — сказал Ирмияху. — Вы еврей?

— Да, — ответил Мейер.

— Благословен Господь, единственный судья, — перевел Ирмияху, как бы не слыша слов Мейера.

— Что вы закопали, мистер Коэн?

— Нож, — ответил Ирмияху. — Нож, которым я подрезывал фитиль светильника. Это священный предмет, правда? Его нужно закопать, правильно? — Он помолчал. — Видите... — Плечи его затряслись. Он внезапно заплакал. — Я убил, — сказал он. Рыдания зарождались в самой душе его, в самых корнях, где давно было посеяно знание, которое он так ужасно нарушил, — «Не убий. Не убий». — Я убил, — повторил он, но рыданий уже не было, только слезы.

— Вы убили Артура Финча? — спросил Мейер.

Служка кивнул.

— Вы убили рабби Соломона?

— Он... ведь он... он работал! Был второй день Песаха, а он работал. Я был в храме и услышал шум. Я пошел посмотреть и... он нес краску, в одной руке банки с краской и... лестница в другой. Он работал! Я... взял нож из ковчега, которым я фитили подрезаю. Я ему давно говорил. Я ему говорил, что он не настоящий еврей, что его... его новые замашки — это конец еврейского народа. И еще это, это! Работать во второй день Песаха!

— Что же было, мистер Коэн? — тихо спросил Мейер.

— Я... у меня нож был в руках. Я пошел к нему с ножом. Он... он хотел остановить меня. Он кидал в меня банками. Я... я... — Правая рука служки поднялась, как бы сжимая нож. Рука дрожала, как если бы он снова переживал события той ночи. — Я резал его... я резал его. Я убил его.

Ирмияху стоял в проулке, а солнце уже золотило верхушки зданий. Он стоял, опустив голову, неотрывно глядя на холмик земли, покрывающий нож. Изможденное, худое лицо — лицо мученика веков. Слезы все еще лились из его глаз и текли по щекам. Плечи у него затряслись от рыданий, идущих из самой глубины сердца. Карелла отвернулся, потому что ему в этот момент почудилось, что он видит, как разрывается душа человека, и он не хотел видеть это.

Мейер обнял служку за плечи.

— Пойдемте, цадик, — сказал он. — Пойдемте. Вы должны идти со мной.

Старик не отвечал. Руки его безвольно висели. Они медленно пошли из проулка. Проходя мимо буквы "J" на стене синагоги, служка сказал:

— Olov hashalom.

— Что он сказал? — спросил Карелла.

— Он сказал: «Мир душе его».

— Аминь, — сказал Карелла.

Они молча вышли из проулка.