В этой книге впервые объединены работы разных авторов в разных литературных жанрах: от короткого стихотворения до структурно-сложных произведений. Главным героем сборника стал один из вождей кубинского национально-освободительного движения, лидер международного коммунистического движения середины XX века Эрнесто Гевара, известный всему миру как Эрнесто Че Гевара.
Героическая смерть Че Гевары (Командира) в боливийской сельве в 1967 году, по-прежнему остается не только страшным днем для всех, кто верит в победу справедливости и торжество труда в обществе «зажжённой зари», но и событием, которое захватывает внимание каждого нового поколения неравнодушных людей, а это значит – Че жив!
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
© ООО «Издательство Родина», 2024
Есть герои своего времени, своего поколения, но есть в истории и герои на все времена. Эта книга посвящена человеку, который стал для всего мира ярчайшим примером бескорыстного и мужественного служения людям.
Эрнесто Че Гевара был одновременно Дон Кихотом и Робин Гудом, Спартаком и Герценом… Боец и мыслитель, чье имя стало позывным гуманизма и социального прогресса, без которого жизнь на земле теряет смысл.
«Каждый день надо бороться за то, чтобы любовь к человечеству превращалась в конкретные дела», – так определил одну из задач революционного строительства этот «героический партизан». Че Гевара мечтал превратить Латиноамериканский континент в единое государство для людей, в котором не будет рабов и хозяев, избавить народы от эксплуатации, насилия и нищеты. «Революционер сгорает в непрерывной борьбе, которую может остановить лишь смерть, если только не победит новая жизнь во всемирном масштабе», – говорил Че.
Можно ли было предугадать в истоках биографии болезненного отпрыска респектабельной аргентинской семьи, по сути, инвалида, страдавшего тяжелейшей формой астмы, великую судьбу будущего революционера-авангардиста, изменившего мир, подарившего человечеству недосягаемый образец гуманизма, несгибаемости, бесстрашия?
Образ свободы Эрнесто Гевара де ла Серна явил уже в первом своем автобиографическом произведении «Дневник мотоциклиста». Документальная проза, написанная в жанре травелога, читается как увлекательный роман, хотя в этом «путешествии» нет никакой выдумки. О светлом грядущем своей родины будущий «революционер-авангардист» не мечтает как о несбыточной утопии, а размышляет как о конкретной, достижимой цели. Эта родина для Че Гевары не только его «материнская земля», Аргентина, но – вся Латинская Америка.
Неслучайно автор «Дневника мотоциклиста» впоследствии станет и автором замечательного афоризма: «Лучший способ сказать – это сделать».
В настойчивом стремлении юного студента-медика улучшить жизнь простых латиноамериканцев – крестьян Патагонии, перуанских рабочих-горняков, больных проказой пациентов лепрозориев – ярко проявились главные черты характера Че Гевары, отразившиеся в нетленном образе-мифе Героического Партизана, – его интернационализм, чуткость к боли и страданиям угнетённых, нежелание мириться с несправедливостью, вне зависимости от того, в какой точке земного шара поработители пытаются огнём и мечом насадить свой миропорядок – на Кубе или во Вьетнаме, в Заире или Анголе, или в джунглях и высокогорье Боливии, где Героический Команданте встретил свой последний час, глядя смерти прямо в глаза.
Он, Дон Кихот великой идеи освобождения мира от угнетателей, герой-интернационалист, удивительно близок российской революционной традиции. Нас объединяет не только красное знамя, но и самые сокровенные идеи. «Есть только две формы жизни: гниение и горение. Трусливые и жадные изберут первую, мужественные и щедрые – вторую». Прошло больше тридцати лет с того дня, когда русский буревестник, певец Октябрьской революции Максим Горький писал эти строки, – и на далеком Американском континенте родился человек, вся жизнь которого стала воплощением того, что писатель назвал горением. Судьба Эрнесто Че Гевары – практически точное повторение судьбы одного из любимых героев Горького – бесстрашного и целеустремленного Данко.
Как известно, Эрнесто Гевара де ла Серна обладал незаурядным писательским талантом. Кубинские литераторы настойчиво предлагали Че Геваре вступить в Союз писателей. От этого предложения Команданте отказался со свойственной ему непоказной скромностью. Вместо Союза писателей и уютного кабинета с видом на океан он выбрал ад боливийской сельвы, где бесстрашно принял последний бой со злом мира сего. Хотя и в джунглях Боливии Команданте Че не забывал вести дневник.
…В одном из писем выдающемуся аргентинскому писателю Эрнесто Сабато Че Гевара напишет: «Самое священное звание в этом мире – это звание автора». А ведь на тот момент он уже обладал высшим на Кубе воинским званием майора.
Авторство произведений, написанных Эрнесто Че Геварой, особого свойства. Это сама судьба Героического Команданте, которая воплотилась в полноте осуществления, от «Дневника мотоциклиста» до рассказа «Щенок», от «Эпизодов партизанской войны» до написанного накануне гибели «Боливийского дневника».
Жан-Поль Сартр говорил: «Человек – это будущее человека». Французский писатель и философ-экзистенциалист считал, что личности дóлжно пройти сложный путь осуществления, прежде чем она сможет обрести свою подлинную сущность. Сартр назвал Эрнесто Че Гевару «самым совершенным человеком нашей эпохи».
Солдат, который в последний земной час Че Гевары пришел расстрелять его, пленного, раненого, вдруг испугался и не смог выполнить приказ. И тогда в классной комнате школы боливийской деревушки Ла-Игера прозвучали слова Героического Команданте, обращенные к своему палачу: «Не бойся. Стреляй. Ты всего лишь убьешь человека».
Так принял свой смертный час революционер, героическая гибель которого в забытой Богом деревенской школе стала уроком для всего мира, а сам образ Че Гевары, «смертию смерть поправ», обрел новую жизнь, которая длится и длится. Это образ нового человека и нового человечества, того самого, о котором мечтали русские классики. Разве не об этом писал Пушкин: «Когда народы, распри позабыв, в единую семью объединятся…», или – Маяковский: «Жить единым человечьим общежитием…»? Разве не об этом была заветная детская мечта Льва Николаевича Толстого, мечта о «муравейном братстве», сокровенно хранимая яснополянским старцем до самого последнего его срока?
Горящее сердце «Латиноамериканского Христа» продолжает освещать дорогу всем, кто стремится к идеалам справедливости и готов за них бороться, для тех, кто понимает: будущее человечества – только в завоевании и строительстве социализма. Альтернатива – гибель.
В своей книге «Эрнесто Че Гевара», вышедшей в 1972 году, советский разведчик-нелегал и ученый-латиноамериканист Иосиф Лаврецкий сохранил для нас, возможно, одну из самых сокровенных мыслей Команданте: «Моё поражение не будет означать, что нельзя было победить. Многие потерпели поражение, стараясь достичь вершины Эвереста, но в конце концов Эверест был побеждён».
Прошли годы, десятилетия со дня гибели Героического Партизана, а образ Че Гевары по-прежнему возвышается на горизонте светлых устремлений человечества, подобный путеводной вершине.
Что же делает этого человека особенным, не похожим ни на кого в длинном списке политиков мирового уровня, знаменитых ученых, выдающихся писателей или героев?.. Почему его портрет стал самым тиражируемым изображением ХХ-го века? Как его образ оказался в одном ряду со святыми?
Вот уже почти 60 лет писатели и поэты во всем мире исследуют биографию Че и его героический путь, размышляют о жизни партизана и о судьбе великого революционера.
Че Гевара навсегда останется для нас примером свободного человека, который сам выбрал свою судьбу, потому что твёрдо знал: «Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь, и не герой». Он понимал и сердцем, и умом, что людям необходимы революционные перемены. Их не нужно бояться!
В этой книге, лишь вскользь коснувшись поэтического творчества самого Команданте, мы попытались максимально полно охватить художественные произведения советских, российских и зарубежных авторов, писавших о нем. В сборнике представлены уже ставшие классикой стихотворения Ярослава Смелякова и Роберта Рождественского, Юлии Друниной и Евгения Евтушенко, Варлама Шаламова и Евгения Долматовского, посвященные Че, а также роман современных авторов Александра Колпакиди и Романа Кожухарова «Проклятие Че Гевары».
Несомненно, у читателя вызовет интерес и малоизвестный рассказ Хулио Кортасара «Воссоединение», написанный в 1964 году, при жизни Команданте и как бы от его имени, а также роман выдающегося боливийско-мексиканского писателя, литературного критика и филолога Ренато Прада Оропесы «Зажигающие зарю». И, как россыпь драгоценных камней, картину дополнят поэтические произведения знаменитых Пабло Неруды, Сесара Вальехо, Марио Бенедетти, Фолькера Брауна, Николаса Гильена, Аллена Гинзберга, Мирты Агирре Каррерас, Мануэля Наварро Луны, Леопольдо Маречаля, Рене Депестре, Роберта Лоуэлла, Юэна Маккола, Лоуренса Ферлингетти, Рауля Феррера, Хуана Хельмана…
Кроме того, в сборнике представлены тексты музыкальных композиций о Че Геваре – от известнейшей «Hasta siempre, Comandante» Карлоса Пуэбла, переигранной сотнями артистов со всего мира, до ярких советских песен, которые исполняли такие мэтры, как Иосиф Кобзон, ансамбль «Песняры», Надежда Чепрага. Рядом с ними вы найдете и современные «хиты» Александра Скляра и группы «Уматурман».
…Мы искренне верим, что прикосновение к жизни и судьбе выдающегося революционера и глубокого мыслителя может изменить каждого из нас, сделав чуть чище, справедливее, свободнее и благороднее. Пора пробуждаться ото сна, от равнодушия. Ведь, как говорил сам Команданте, человек, начинающий работу над текстом, и тот, кто закрывает его последнюю страницу, – две разные личности: «…это я, но это уже другой я…».
Мой путь уже начертан,
и ничто меня не остановит, кроме смерти.
Эрнесто Гевара де ла Серна родился 14 июня 1928 года в городе Росарио (Аргентина).
И, как считают многие исследователи и историки, настоящая дата его рождения – это первая тайна, связанная с именем знаменитого революционера. Возможно, на самом деле он родился 14 мая, а не 14 июня, а день его рождения по желанию родителей был «сдвинут» на месяц вперед, чтобы избежать скандала, связанного с беременностью, наступившей за два месяца до брака. Учитывая консервативные нравы, царившие в Аргентине того времени, это решение вряд ли показалось бы странным их современникам.
Родители Эрнесто Че Гевары были культурными образованными людьми несколько «богемного» склада. По своим политическим взглядам они были сторонниками свергнутого в 1930 году прогрессивного президента Иригойена, члена «Радикального гражданского союза». Он проводил преобразования в целях повышения уровня жизни рабочего класса Аргентины и осуществил ряд передовых социальных реформ, включая улучшение условий труда на фабриках, регулирование рабочего времени, обязательные пенсии и введение общедоступной системы государственного образования.
Отец – Эрнесто Гевара Линч происходил от эмигрантов из Ирландии. Инженер и архитектор, фантазер и авантюрист, он предпринял тысячу различных начинаний и потерпел неудачу в большинстве из них, благодаря чему его многочисленная семья (у будущего знаменитого революционера было четверо младших братьев и сестер) хотя и не бедствовала в буквальном смысле этого слова, но и большим достатком никогда не отличалась.
Несмотря на почти постоянное незавидное финансовое положение семьи, друзья, которых Эрнесто каждый день приводил домой, чтобы покормить или оставить на ночь, голодные и оборванные дети шахтеров, рабочих или служащих гостиницы, принимались в семье с распростертыми объятиями. В доме Гевары для них всегда находилось место и для игр, и за общим столом.
Семья симпатизировала республиканцам во время гражданской войны в Испании, что проявлялось, кроме всего прочего, в ее гостеприимстве по отношению к эмигрантам. Маленький Эрнесто не только был очарован их рассказами, но и раздобыл карту Испании, на которой флажками отмечал наступление республиканцев…
Кроме того, муж сестры матери Че – Селии, поэт Каэтано Кордоба Итурбуру (для членов семьи просто «Поличо»), отправился в республиканскую Испанию в качестве корреспондента буэнос-айресской газеты «Критика». Опасаясь перехвата сообщений агентами франкистов, он отправлял их не в редакцию, а жене Кармен, и таким образом в семействе Гевара первыми узнавали новости с фронтов испанской гражданской войны. Вскоре после начала мятежа семья будущего революционера приобрела мощный радиоприемник и вечерами слушала фронтовые сводки. А Эрнесто вместе с младшим братом Роберто соорудил во дворе из ящиков макет обороняющегося Мадрида, и вместе с ровесниками ребята разыгрывали баталии, отбивая штурмы франкистов.
О матери будущего великого революционера Селии де ла Серне стоит сказать особо. Это была сильная, независимая женщина с бунтарским характером. Вот как о ней вспоминает одна из ее племянниц: «Она была первой женщиной, которая ходила с волосами, подстриженными под мальчика, курила и клала ногу на ногу при людях. Она была предводительницей феминисток Буэнос-Айреса». Селия де ла Серна получила прекрасное образование, отлично плавала и водила машину.
Уже в пятилетнем возрасте у Эрнесто стали проявляться черты характера, которыми он сильно напоминал свою мать. Оба они любили опасность, отличались решимостью и упрямством, а также хорошо развитой интуицией.
Необыкновенная эмоциональная связь, с самого начала возникшая между матерью и сыном, с годами становилась все крепче. Именно ей он, не скрываясь, доверял в письмах, которые они писали друг другу вплоть до смерти Селии в 1965 году, свои надежды, сомнения, разочарования и даже страхи.
Когда Эрнесто не мог регулярно посещать школу и Селия занималась с ним дома, особые отношения, существовавшие между ними, укреплялись все больше.
…Здесь мы должны остановиться на одном происшествии, наложившем отпечаток на всю жизнь будущего партизанского командира. В трехлетнем возрасте, после купания с матерью в холодной воде, он перенес первый приступ астмы. Эта тяжелая болезнь сопровождала его всю жизнь, она выработала в Эрнесто некоторые привычки, оставшиеся с ним до конца его дней, а также необыкновенную способность к самоограничению.
Часто мальчику было тяжело даже гулять, и в течение нескольких суток он бывал прикован к постели. Долгие часы вынужденного одиночества Эрнесто проводил за чтением книг или игрой в шахматы с отцом. Любовь к обоим этим занятиям осталась с ним на всю жизнь.
Однако когда болезнь отступала, Эрнесто стремился наверстать упущенное. Лидерские качества проявились в его характере уже в раннем возрасте, и среди соседских ребят его авторитет был непререкаем. А упорные занятия спортом (футбол, регби, верховая езда, гольф) и умение поставить оппонента на место не только с помощью физической силы, но и с помощью остроумного и точного словесного «удара» еще более укрепляли его позиции.
Несмотря на явную склонность к бунтарству и безрассудной смелости, с ранних лет у Эрнесто проявились и такие качества, как сострадание и жалость к тем, кому требуетя его помощь. В семилетнем возрасте, невзирая на риск задохнуться от внезапного приступа астмы и не умея плавать, он бросился в воду, когда увидел тонущего в озере щенка. Мальчик не только спас едва не погибшее животное, но и выходил его…
Мать, увлекавшаяся художественной литературой, философией и поэзией, постепенно и сыну привила интерес к ним. Ей же он обязан и знанием французского языка, которым она занималась с сыном, когда он вынужден был пропускать уроки из-за болезни.
Уже в отрочестве Эрнесто познакомился с трудами Фрейда, восхищался поэзией Бодлера, в оригинале читал Дюма и Верлена… А Пабло Неруда и Джек Лондон остались его любимыми авторами на всю жизнь.
Юный Эрнесто с нескрываемым интересом следил за событиями второй мировой войны (когда она началась, ему было 11 лет). Он, последовав примеру отца, вступает в антифашистскую организацию, готовившуюся к активным действиям в случае возможной победы Гитлера.
После военного переворота 4 июня 1943 года, в котором ключевую роль играл полковник Перон, в доме Эрнесто и Селии начали проводиться подпольные антиперонистские собрания и даже планировалось изготовление шумовых бомб для защиты членов манифестаций от полиции. Старший сын категорически заявил, что если ему не разрешат участвовать в подпольной работе, он будет вести ее самостоятельно, и родителям пришлось согласиться.
Несмотря на прочно закрепившуюся за Эрнесто репутацию неистового, бесстрашного и неуправляемого «сорвиголовы» (одним из его прозвищ было «Фусер» – от испанского «Furibundo Serna», то есть «грозный Серна»), он всегда обдумывал последствия своих поступков и шел на значительный риск лишь в том случае, если видел шансы на успех. Когда арестованный полицией друг Эрнесто Альберто Гранадо («Миаль», как называл его будущий великий революционер, – сокращение от испанского, означающее «мой Альберто») попросил его организовать демонстрацию с требованием освобождения студентов, Эрнесто ответил: «Выйти на улицу, чтобы тебя просто огрели полицейской дубинкой по голове? Нет – я отправлюсь на демонстрацию только в том случае, если у меня будет пистолет».
Однако тогда, в пятнадцатилетнем возрасте, будущий партизан все-таки оставался и просто отчаянным мальчишкой: Миаль, который был старше Эрнесто на шесть лет, очень ругал его за то, что тот поддался искушению и вместе со сторонниками военного режима запустил несколько камней в окна фешенебельного жокей-клуба (правда, под крики о том, чтобы богатеи «убирались в свои Штаты»).
К 1943 году он уже читал книги по экономике и истории и труды таких авторов как Маркс и Ленин. Именно тогда Эрнесто начал приходить к мысли о том, что существующая система несовершенна и свергнуть ее можно только при помощи силы.
В течение учебы в гимназии он поддерживал свой имидж неугомонного задиры. Посреди урока он мог закурить вонючие сигареты; открыто спорил с учителями математики и литературы, указывая на допущенные ими неточности, а по выходным устраивал со своей «бандой» походы в горы, где предавался тем же отчаянным забавам, которыми так пугал родителей в детстве, – ходил по канату через крутые расщелины, прыгал с высоких скал в реку, ездил на велосипеде по рельсам.
Однако его оценки были хорошими. Особую склонность он проявлял к таким предметам, как математика, естествознание, география, история, литература; с каждым годом росли его успехи во французском и испанском языках. Кроме того, примерно с 1945 года Эрнесто стал серьезно заниматься философией, создавая собственный «философский словарь» – первый из семи, составленных им в течение последующих десяти лет. Он начал вести каталог прочитанной литературы и писал стихи.
В 1947 году он поступил на медицинский факультет Университета Буэнос-Айреса. Большинство исследователей считает, что этот выбор был сделан им под воздействием смерти бабушки, рядом с которой он находился неотступно до самого конца.
Параллельно с учебой он работал в аллергологической клинике доктора Пизани, которая стала для него вторым домом. Перед ним открывалась блестящая карьера врача-аллерголога.
Во время учебы Эрнесто знакомится с Титой Инфанте, дружба с которой продлится до самых последних дней Че. Вместе с ней он продолжает читать и изучать труды Маркса, Энгельса и Ленина. И тогда же его представление о родине стало охватывать уже всю Латинскую Америку, которую он называет Большой Америкой.
Эрнесто с детства мечтал о путешествиях. И теперь ему страстно хотелось своими глазами увидеть страну. В возрасте 22 лет он отправляется в свой первый вояж на велосипеде, к которому сам приделал моторчик, превратив его таким образом в мопед. Целью путешествия был лепрозорий, в котором в то время работал его близкий друг Альберто Гранадо. В общей сложности Эрнесто проделал путь в четыре тысячи километров.
Именно тогда он впервые ощутил необходимость описывать события каждого дня, и, таким образом, эта поездка вывела на новый уровень еще два его увлечения (кроме чтения и шахмат), которым предстояло сохраниться у него на всю жизнь: путешествия и ведение дневника.
Примерно в это же время произошло еще два события в жизни Эрнесто. Он впервые по-настоящему влюбился в девушку, происходившую из семьи провинциальных аргентинских аристократов, по прозвищу Чичина. (Впрочем, их роман оказался коротким и ни к чему не привел.)
И – принял, казалось бы, странное решение: после окончания очередного семестра поработать корабельным врачом. Из удивительных медицинских приключений того периода можно вспомнить удаление аппендицита матросу с помощью кухонного ножа – скальпеля на борту не оказалось.
А вскоре случилось событие (можно его назвать и грандиозным приключением), значение которого в судьбе Эрнесто Гевары трудно переоценить. В 1951 году вместе с Альберто Гранадо будущий команданте отправляется в большое путешествие по всему Латиноамериканскому континенту.
Среди прочего друзья изучали руины древних цивилизаций (археология также была одним из юношеских увлечений Эрнесто), работали в лепрозории, но главное – изнутри увидели ужасающую нищету местного населения, подвергавшегося жестокой эксплуатации. «…в душе я уже стал другим. Это бесцельное блуждание по нашей «Большой Америке» изменило меня больше, чем я ожидал» (Эрнесто Гевара «Мое первое большое путешествие»).
«…я готовлю свое существо, словно жертвенник, для того, чтобы в нем по-новому зазвучал, проникнутый новыми надеждами, звериный рев пролетариата-победителя» (там же).
Говоря о работе Эрнесто в лепрозории, пожалуй, нужно вспомнить о том, с какой любовью относились пациенты к двум молодым врачам, не только лечившим их, но и проводившим с ними все свое свободное время, играя в футбол, вместе обедая и устраивая совместные вечеринки. Кстати, именно тогда Эрнесто совершил еще один небольшой подвиг, переплыв Амазонку.
Здесь же нужно сказать и о хирургических успехах Эрнесто Гевары и Альберто Гранадо. Уже будучи министром на Кубе, Че разыскал одного из спасенных им пациентов и написал ему письмо с просьбой «прислать о себе весточку».
…Итак, пожалуй, именно этот момент следует считать окончательным поворотом в сторону всего дальнейшего вектора его жизни. И, хотя он успешно окончил обучение на медицинском факультете, став дипломированным врачом, уже ничто не могло изменить его решения: посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать мир справедливее, избавить людей от нищеты и угнетения. Именно тогда он стал великим революционером, потому что захотел им стать. Больше никогда, ни разу в жизни он не отступил от намеченного пути.
…Перед своим следующим путешествием, которое он предпринял в возрасте 25 лет вместе со своим другом Каликой Феррером, Эрнесто отказался от респектабельной должности в аллергологической клинике, несмотря на настойчивые уговоры ее руководителя доктора Пизани. Возможность блестящей карьеры и спокойной оседлой жизни остались в прошлом…
Помимо осмотра древних развалин и встречи с адвокатом и политиком Рикардо Рохо (именно он познакомит Эрнесто с его будущей первой женой перуанкой Ильдой Гадеа), эта поездка принесла молодому врачу и еще одно важное впечатление: он своими глазами увидел условия работы на знаменитых боливийских шахтах. Таким образом, Эрнесто получил новые яркие свидетельства зависимости Латинской Америки от Соединенных Штатов.
Кстати, на таможенном пункте в пограничном городке Пуно у Эрнесто конфисковали две книги, одна из которых называлась «Человек в Советском Союзе».
И именно в этот период впервые в личной переписке (это было послание любимой тете Беатрис) четко прозвучали его идеологические убеждения: «…я укрепился в мысли о том, насколько ужасны эти спруты капитализма. Я со слезами на глазах поклялся перед фотографией старшего товарища Сталина неустанно бороться до тех пор, пока не стану свидетелем полного уничтожения этих спрутов. В Гватемале я созрею окончательно и отточу до совершенства все те качества, которые необходимы подлинному революционеру».
В этой стране он впервые в жизни присоединился к политическому движению, выбрав гватемальскую левую революцию. Президентом Гватемалы был Хакобо Арбенс, прогрессивный военный, проводивший смелые политические и экономические преобразования.
И здесь же, при содействии Ильды Гадеа, Эрнесто Гевара познакомился с четырьмя кубинскими эмигрантами, бежавшими в Гватемалу после неудачного нападения на армейские казармы Монкада под руководством молодого кубинского адвоката Фиделя Кастро Руса.
Именно новые друзья-кубинцы дали Геваре знаменитое прозвище (которым он очень гордился всю жизнь) за его типично аргентинское пристрастие к словечку индейцев-гуарани «че», что означает «эй, друг».
Сама жизнь исподволь подводила будущего команданте Кубинской Революции к, пожалуй, главному делу его жизни, сводя с людьми, причастными к событиям на Кубе, одновременно заставляя укореняться его политические убеждения и постепенно подвигая к судьбоносной встрече с Раулем, а затем и с Фиделем Кастро, которой суждено было произойти через считанные месяцы в Мехико… Внешняя жизнь будто выстраивалась в соответствии с внутренним, заданным раз и навсегда им самим вектором…
Однако вернемся в Гватемалу. Напряжение, связанное с ожиданием военного вторжения США, нарастало, и все больше людей покидало страну. Всем было ясно, что этот гигантский «спрут капитализма» не допустит преобразований, ведущих к выходу Гватемалы из-под его влияния. Католическая церковь под нажимом ЦРУ обнародовала обращение к пастве, в котором заявила о проникновении в страну коммунизма и призвала граждан к борьбе с ним.
Прошло три дня после того, как Эрнесто Че Гевара отметил свой двадцать шестой день рождения, когда авиация США по приказу президента Эйзенхауэра начала бомбить территорию Гватемалы.
3 июля к власти пришел ставленник США Кастильо Армас; президент Арбенс ушел в отставку. «Ледяной душ окатил народ Гватемалы», – заметил несколько дней спустя в своем дневнике Эрнесто.
Новый режим почти сразу же повел полномасштабную «охоту на ведьм». Всякий, кто хоть как-то был связан с режимом Арбенса или подозревался в коммунистических взглядах, мог быть арестован, и эта участь теперь угрожала Геваре.
Еще в последние дни июня он, надеясь попасть на фронт, вступил в вооруженные дружины, организованные «Коммунистической молодежью». Теперь же, пользуясь личным знакомством с послом Аргентины, он выполнял поручения людей, укрывшихся в посольстве, собирал оружие, помогал найти убежище тем, кто попал в тяжелое положение.
Через несколько дней, когда угроза ареста станет суровой реальностью, Эрнесто сам вынужден будет обратиться в аргентинское посольство с просьбой о политическом убежище.
Вот что он пишет своей тете Беатрис в эти дни, делая упор на своем окончательном решении отправиться куда бы то ни было, чтобы превратиться там в истинного революционера:
«Как бы там ни было, я непременно буду ждать возможности отправиться в ближайшее место, где назревает конфликт, а в том, что что-то назревает, нет никаких сомнений, поскольку янки не могут пройти мимо, чтобы где-нибудь не защитить демократию».
Реплика про американцев в наши дни актуальна как никогда, а ведь написана она в Гватемале в далеком 1954 году!
Эрнесто покидает Гватемалу и на поезде едет в Мексику. По дороге он знакомится с человеком по кличке Эль Патохо (косолапый), которому на многие годы суждено будет стать другом и соратником Че Гевары. Близкое знакомство завязывается немедленно, поскольку оба, будучи по убеждениям коммунистами, «говорили на одном языке».
В то время Мехико был удивительно космополитичным и политически толерантным городом. Он стал пристанищем не только для тысяч иммигрантов, бежавших туда от фашистской угрозы в 30-х и 40-х годах и давших толчок мексиканскому культурному возрождению. Это был город интеллектуалов, от писателей и артистов до выдающихся художников, таких как Диего Ривера, Ороско, Сикейрос. Но самое главное – благодаря тому, что границы Мексики были открыты для представителей левого движения (там жил Хакобо Арбенс после гватемальских событий, учился Сандино), Мехико стал меккой для революционеров всего мира.
В Мехико Эрнесто продолжал осмыслять свой гватемальский опыт. Он был убежден, что американская интервенция в Гватемале была лишь началом глобальной конфронтации между США и коммунизмом.
На первых порах, чтобы заработать немного денег, ему пришлось побывать фотографом в городском парке, ночным сторожем, фотокорреспондентом в новостном агентстве, врачом во взрослой и детской больницах…
Сюда же, в Мехико, из всех уголков континента постепенно стали пребывать кубинцы. Они организовали неофициальную штаб-квартиру в доме Марии Антонии Гонсалес, кубинки, вышедшей замуж за мексиканца. Большой радостью было для Эрнесто вновь встретиться со старыми знакомыми по Гватемале, которые поговаривали о том, что, возможно, Фидель Кастро будет отпущен из тюрьмы и тоже прибудет в Мексику…
В конце 1954 года Эрнесто Че Гевара писал матери из Мехико: «То, как гринго… обращаются с Америкой, вызывало во мне все нарастающее негодование, но в то же время я изучал теорию, объясняющую причины их поведения, и я увидел научность этой теории… То, что я увидел в Гватемале, только прибавило веса моим прежним выводам… Я оставил путь рацио и обрел нечто родственное религиозной вере». Теперь он открыто заявлял о своем идеологическом кредо. Он окончательно стал убежденным коммунистом.
После блестящего доклада на медицинской конференции, посвященной аллергическим заболеваниям, и последующей за этим публикации в соответствующем журнале, Эрнесто поступает в интернатуру, получает в больнице скромное жалованье и возможность заняться новыми исследованиями по аллергологии.
7 июля 1955 года состоялось событие, во многом определившее дальнейший ход революционной истории ХХ века. В Мехико в доме Марии-Антонии встретились два будущих великих революционера – Эрнесто Че Гевара и Фидель Кастро Рус, освобожденный из тюрьмы на Кубе и прибывший в Мексику. Их общение продлилось всю ночь, а под утро Эрнесто был принят в состав экспедиционного корпуса, ставившего своей целью свержение проамериканского режима Фульхенсио Батисты, в качестве врача и в звании лейтенанта.
«…он совершит революцию, и я всегда с готовностью буду во всем содействовать такому человеку, как он», – так Эрнесто Че Гевара выразил свое отношение к Фиделю Кастро спустя некоторое время.
Однако с самого начала он поставил и одно условие: после победы кубинской революции государственные дела не должны стать помехой в его стремлении направиться в какую-либо из стран Латинской Америки, скорей всего, в Аргентину, чтобы продолжить там свою борьбу во имя победы революции на всем континенте.
С самого начала он хотел, чтобы между ними не было никаких недосказанностей и считал нужным предупредить своего нового соратника о том, чему он собирается посвятить свою жизнь после их общего триумфа, в котором, судя по всему, не сомневался уже тогда.
В любом случае, каждый из этих выдающихся людей обрел в другом что-то вроде до тех пор недостающего звена своей жизни и судьбы. И, надо думать, силы и возможности каждого из них таким образом не удвоились, а возросли в десятки раз.
«К моменту нашей встречи он в своих мыслях уже был марксистом и более передовым революционером, чем я», – позже скажет об этом судьбоносном моменте Фидель.
В письме к матери Эрнесто написал: «Как я хочу попасть в Гавану! Кубинские пейзажи и статьи Ленина – вот о чём я постоянно думаю». Свои письма Че Гевара подписывал: «Сталин II».
По воспоминаниям Альберто Грандо, настоящее обращение в марксизм у Эрнесто произошло, когда «он открыл Сталина, фигура которого увлекла его по-настоящему». Сборник его статей по экономическим вопросам изобилует цитатами из сочинений Сталина, посвящённых социалистическому строительству и индустриализации. Для Че Сталин был образцом и теоретической, и практической деятельности» (портал «Проза. ру», Нинель Светличная, проект «Гениальные Матери Планеты»).
Планируя начало вторжения на Кубу на 1956 год, Фидель договорился с генералом авиации Альберто Байо, который согласился обучать будущих ополченцев искусству ведения партизанской войны.
Конечно же, среди «учеников» был и Эрнесто Че Гевара, к тому времени уже ставший мужем Ильды Гадеа и отцом их дочери Ильдиты.
Ильда была старше Эрнесто, «…уроженка Перу, из семьи со средним достатком, окончила экономический факультет университета в Лиме, со студенческих лет принимала активное участие в апристском движении, в Гватемале сотрудничала с местными коммунистами» (Юрий Гавриков «Че Гевара. Последний романтик революции»). Будучи уже на момент их знакомства человеком с глубоко укоренившимися левыми взглядами, она, безусловно, оказала немалое влияние на мировоззрение будущего команданте.
«В Гватемале он познакомился со своей первой женой – Ильдой Гадеа, политэмигранткой из Перу, членом левобуржуазной партии АПРА. Ильда оказала большое влияние на идейную эволюцию Че. И до Гватемалы Че был знаком с социалистической литературой (у него дома были книги Маркса, Бакунина, Кропоткина, Горького, Джека Лондона), Че был блестящим знатоком и толкователем Сартра. Но Ильда Гадеа быстро эволюционировала от апризма к марксизму. Подобную эволюцию претерпел под ее влиянием и Че» (Александр Тарасов «44 года войны ЦРУ против Че Гевары»).
Кроме того, Ильда, помимо политики и экономики, прекрасно разбиралась в музыке и литературе (читала, среди прочего, произведения Толстого, Достоевского и Горького), а любовь к поэзии у молодых людей была общей страстью…
«Доктор Эрнесто Гевара поразил меня с первых же бесед своим умом, серьёзностью, своими взглядами и знанием марксизма… Выходец из буржуазной семьи, он, имея на руках диплом врача, мог легко сделать карьеру у себя на родине. Между тем он стремился работать в самых отсталых районах, даже бесплатно, чтобы лечить простых людей…» (Ильда Гадеа).
…Однако все устремления Эрнесто были теперь связаны с Кубой. Кроме поддержания отличной физической формы, он стал заниматься политикой и экономикой, штудировал труды Адама Смита, Кейнса и других; все глубже он постигал марксизм, углубленно изучая работы Маркса, Энгельса и Ленина; читал Мао Цзэдуна и советские книги, которые брал в библиотеке Института советско-мексиканских культурных связей.
Кроме того, он попросил советского дипломата Николая Сергеевича Леонова найти для него книги «Повесть о настоящем человеке», «Чапаев» и «Как закалялась сталь». И именно обнаруженная мексиканской полицией при обыске визитная карточка Леонова и советские книги чуть позже послужили причиной ареста Че, формальным поводом к которому стало нарушение иммиграционного режима (по его условиям, политэмигрант не имел права заниматься политической деятельностью).
…Постепенно Эрнесто был единодушно признан бойцами «способным на лидерство и руководящую роль», а Байо, позже назвавший его «лучшим партизаном из всех», назначил Гевару «командующим личным составом».
Из мексиканской тюрьмы, куда Че попал вместе с Фиделем и другими товарищами, он писал родным: «Мое будущее неотделимо от будущего кубинской революции. Я либо одержу победу вместе с ней, либо погибну…»
После освобождения из тюрьмы, которым они были обязаны президенту Мексики с 1934 по 1940 гг., политику левого толка Ласаро Карденасу, будущие партизаны вынуждены были уйти в подполье. Благодарность за помощь в обретении свободы и крепнущая дружба между двумя лидерами отразились в «Гимне Фиделю», написанном в то время Че Геварой.
Несмотря на сложности жизни на нелегальном положении, Че не упускает возможности навестить жену и дочь. Впрочем, он уже не видит своей судьбы вне революции: полугодовалого ребенка он частенько ласково называет «мой маленький Мао».
Тем временем Фидель покупает небольшую, сильно потрепанную и мало пригодную для серьезного морского путешествия яхту «Гранма», на борт которой 25 ноября 1956 года взошли восемьдесят два человека, намеревавшиеся изменить расстановку сил на политической карте мира.
Дождь, ветер и шторм, вызвавшие приступы морской болезни почти у всех членов экспедиции, а также недостаточная осведомленность будущих партизан в искусстве ориентирования на море и управления судном, сделали свое дело: морское путешествие продлилось на два дня дольше запланированного срока, судно отклонилось от верного курса, а высадка состоялась на труднодоступном участке берега, покрытом болотистой топью и практически непроходимыми мангровыми зарослями.
Как только повстанцы преодолели мангровые болота и оказались на суше, немедленно последовал удар вражеской авиации, в результате которого из восьмидесяти двух человек в живых осталось четырнадцать (некоторые биографы приводят цифры 17 или 22) измотанных голодных бойцов.
Тогда же произошел эпизод, имевший необычайно символическое значение. В суматохе боя Эрнесто, по касательной раненному вражеской пулей, пришлось делать выбор: схватить рюкзак с походной аптечкой или ящик с патронами. Он выбрал второе: по призванию он был воином, пренебрегающим собственной безопасностью и чуждым страха за свою жизнь.
Получив позже возможность отправить весточку родным, он со свойственным ему чувством юмора пишет: «…со мной все отлично. …старайтесь верить, что Бог – аргентинец. … С Новым годом! У Т.Т. все прекрасно». (Имя «Тэтэ» было домашним детским прозвищем Эрнесто Че Гевары).
Поддерживаемые местными крестьянами и получив пополнение оружием, повстанцы стали пробираться в сторону горного массива Сьерра-Маэстра, на восток острова.
Через несколько лет в одном из интервью Че вспоминал, что Фиделю, принимая во внимание монументальность его фигуры, было нелегко карабкаться по горам. Он преодолевал их только благодаря своей железной силе воли. «Ну, а как же вы с вашей астмой?» – спросил журналист. «У меня тоже есть немного воли», – ответил Эрнесто.
…По мере развития конфликта партизан с армией Батисты крестьяне уже не просто оказывали содействие повстанцам, а вступали в их ряды, порой рискуя жизнью. Говоря языком военных, местная беднота стала настоящим тылом повстанческого движения, без которого не в состоянии победить ни одна партизанская война.
Вступая в стычки с правительственными войсками, страдая от дождя, жары, влажности и докучливых насекомых, живя в состоянии почти постоянного голода, повстанческий отряд, день ото дня увеличиваясь за счет вступающего в него местного населения, продвигался вперед.
Всю жизнь Че вел изнурительную борьбу со своей хронической болезнью, и годы партизанской войны на Кубе также не стали исключением. «Лично для меня это были самые мучительные дни войны», – писал Эрнесто Гевара о том времени, когда астма наступала с новой силой, а товарищи, пытавшиеся кто чем мог помочь ему, восхищались, видя, какая будущему команданте требовалась сила воли, чтобы выдерживать затяжные переходы повстанческой армии.
Вполне возможно, что как раз эта потребность во взаимопомощи, взаимовыручке и братское единение, складывающееся под воздействием тяжелых условий военного быта и постоянной опасности, более чем все остальные факторы, и породили в Эрнесто глубокую привязанность к партизанскому образу жизни.
Сама судьба испытывала его волю и силу духа на прочность: свою вторую родину ему было суждено найти во влажной субтропической стране с самым высоким в Западном полушарии процентом больных астмой…
Однако хитроумный командир придумал новое «лекарство» от этого заболевания, заодно помогающее ему отгонять надоедливых москитов: с этого времени его любимым спутником (кроме приспособлений для употребления чая матэ) становится неизменная сигара…
Все более активно повстанцы налаживали связи с местным населением. Че, вновь превращаясь в «революционного врача», лечил крестьян и даже пленных батистовцев. «Че оказывал помощь противнику как врач, – рассказывал позже Фидель, – Вы даже представить себе не можете, каким чутким он был человеком».
«Мы всем своим существом ощутили, насколько нужны решительные перемены в жизни простого народа. Необходимость аграрной реформы выступила отчетливо…» – писал он.
Поворотным пунктом в становлении повстанческой армии была победа в Эль-Уверо. «Для нас эта победа стала свидетельством зрелости. …моральный дух нашей армии стал стремительно возрастать…» – писал уже после войны Че.
5 июля 1957 года Фидель назначает Эрнесто Че Гевару команданте. Этот ранг, эквивалентный майору, был высшим званием в повстанческой армии. Принимая такое решение, он руководствуется соображениями о феноменальной эрудиции Че, собственным восхищением его неистребимой жаждой чтения и глубокими знаниями в области марксизма-ленинизма. «Его философские принципы и познание коммунистических идей в значительной мере опережали мои собственные», – признается Фидель.
«В каждом из нас есть доля тщеславия, – писал потом Че. – И я в тот день почувствовал себя счастливейшим человеком на земле». С этого момента для всех, кроме самых близких друзей, он превратился в команданте Че Гевару.
Среди подчиненных Че быстро прославился как суровый командир, требующий неукоснительного соблюдения дисциплины. «Все относятся к Че с великим почтением, – писал о нем один из партизан в своем дневнике, – Он жесткий, сухой и временами язвительный… Когда Че отдает приказ, то сразу видно, какое уважение он внушает людям. Все подчиняются ему мгновенно».
Однако та суровость, с которой он обращался со своими подчиненными, не распространялась на крестьян и даже на пленных солдат противника. Так, узнав, что военные мстят мирному населению за каждую атаку повстанцев, убивая крестьян и сжигая их дома, он принял решение эвакуировать местных жителей перед своими акциями, чтобы избавить их от зверств военных. А при абсолютной безжалостности к предателям, шпионам и трусам, Че Гевара относился с уважением к врагам, проявившим в бою бесстрашие и отвагу.
Тем временем Фидель назначил командиром передового взвода Че Камило Сьенфуэгоса. Выбор оказался удачным, поскольку бесшабашность Камило несколько уравновешивала суровость Че. Они оба испытывали друг к другу уважение и товарищескую приязнь, и вскоре Че сошелся с Камило так близко, как ни с кем другим.
А если мы заглянем на несколько лет вперед, то увидим на столе в кабинете Эрнесто Че Гевары в Гаване рядом с бронзовым бюстом Симона Боливара и барельефом Ленина портрет Камило Сьенфуэгоса…
Но вернемся в октябрь 1957 года. В это время Че Гевара решил начать создание инфраструктуры для обеспечения потребностей партизан. С помощью строительства дамбы на реке Омбрито они стали налаживать выработку гидроэлектроэнергии; в декабре вышел первый номер партизанской газеты «Кубано либре»; были организованы госпиталь, ферма, шорная и сапожная мастерские; повстанцы стали изготавливать мины и гранаты, получившие название «спутник» в честь советских космических аппаратов… И, главное, начала свою работу радиостанция «Радио Ребельде».
А, кроме того, не забудем, что практически с первого дня своего нахождения в повстанческой армии и до последнего дня жизни Эрнесто Че Гевара в свободное от военной работы время учил бойцов читать и писать, а с теми, кто уже усвоил азы грамматики, занимался французским языком и другими предметами…
Между тем линия фронта расширялась, а над территорией Сьерра-Маэстры уже был установлен практически полный контроль со стороны партизан.
Постепенно Че стал не только главным поверенным во всех делах Фиделя, но и фактически главой штаба. Когда Че не было рядом, Фидель в письмах и записках обсуждал с ним военные и политические планы и финансовые дела.
При одном из наступлений противника, когда положение повстанцев стало весьма суровым, Эрнесто Че Гевара написал в своем дневнике следующий примечательный текст: «Я почувствовал кое-что, чего не ведал раньше: стремление выжить. В следующий раз надо это подправить».
Мало кто в подобной ситуации отнесся бы к себе столь же критично, но Эрнесто Гевара, преобразившись в Че, бросал вызов даже инстинкту самосохранения…
Примечательно также и то, что особенно требователен и строг он был к тем своим подчиненным, в ком видел задатки «истинного революционера».
Че был не такой, как все, и его бойцы это знали. К себе он относился требовательнее, чем к другим. А поскольку Гевара жил наравне со всеми, отказываясь от положенных ему по статусу особых удобств и сражаясь так же, как все, с одинаковой степенью риска, то заслужил огромное уважение и преданность.
Однако обратной стороной его характера было желание тепла и покоя, что проявлялось в его нежности к домашним животным, любви к лошадям и собакам…
Один из его подчиненных, Энрике Асеведо, однажды записал:
«В Че есть нечто, интригующее меня. Уже несколько дней он держит при себе зверушку – белую мышь, которая путешествует в его рюкзаке. Когда мы отдыхаем, он берет ее и сажает себе на плечо. Она… забирается наверх, на его берет, и играет там. Когда я смотрю на него, то удивляюсь до глубины души. Я считаю его таким жестким парнем, и вдруг он поражает меня столь человеческими проявлениями. Это заставляет меня думать, что несгибаемый командир – только его видимость. Я хотел бы когда-нибудь узнать его немного лучше».
А однажды, когда измотанный Че подвешивал в лесу между деревьями свой гамак, чтобы поспать, ему пришлось прервать приготовления к отдыху и возвратиться к медицинской практике – лечить гнойную рану ноги. «Итак, – писал доктор Хулио Мартинес Паэс, – смотрите, как грозный майор Гевара старательно возится со щепкой и ниточкой, накладывая лубок птице». Оскарито Фернандес Мелл вспоминал: «Че был человеком одновременно суровым и невероятно сентиментальным».
Ближе к концу партизанской войны, когда скорая победа повстанцев становилась все более очевидной, Эрнесто Гевара занялся подбором помощников и советников в свой «мозговой центр», который станет нужен ему в послевоенных баталиях: для строительства коммунизма на Кубе необходима была революция в политической и экономической сферах.
И тогда же случилась еще одна важная встреча. Алейда Марч была молодой кубинской революционеркой, развозила оружие и бомбы, пряча их под длинными, по моде 50-х годов, юбками. «Алейда ничего не боялась, – вспоминала ее близкая подруга Мария Долорес Россел. – Она была всецело предана делу, очень серьезна, романов не заводила, на вечеринки не ходила».
…Взорвав мост и железнодорожное полотно к востоку от города Санта-Клара, повстанцы рассекли страну надвое. Че Геваре предстояло взять этот город, остававшийся последним плацдармом на пути партизан к Гаване.
28 декабря 1958 года войска Че подошли к Санта-Кларе. На одного партизана приходилось не менее десяти солдат правительственных войск. Добавьте к этому танки и авиацию, начавшую бомбардировки города.
«Через несколько часов мы установили в Центральном Университете Санта-Клары свой первый командный пункт. Потом он будет перенесен ближе в город. Тем утром я была ошеломлена, когда Че вручил мне винтовку М-1, сказав, что я ее заработала. Это было моим первым серьезным достижением в качестве бойца. Я очень хорошо знала, какими строгими были критерии Че относительно того, кто может получить оружие, а кто нет. Я испытывала невероятную гордость и удовлетворение» (Алейда Марч «Моя жизнь с Че Геварой»).
Команданте приказал возводить в городе баррикады из всего, что попадалось под руку. Никогда прежде этого не делалось, и это был настоящий успех…
Одну из основных опасностей представлял для наступающих бронепоезд с солдатами правительственных войск и военной техникой. По приказу Че Гевары ночью к железнодорожным путям подогнали бульдозер, с помощью которого были разобраны рельсы, и когда позже бронепоезд попытался прорвать оцепление, первые вагоны сошли с рельсов. Коктейли Молотова, которыми партизаны забросали состав, довершили дело. Невыносимая жара, созданная таким образом внутри вагонов, заставила военных сдаться.
«Вечером 29 декабря мы с Че вышли прогуляться вдоль шоссе. Он подвергал все тщательному анализу, так что ни одна деталь не могла от него ускользнуть, а я все записывала, как и подобает хорошему ассистенту. Он сказал мне, что нам нужно установить «Катерпиллер», бульдозер, для того чтобы разобрать рельсы, чтобы бронепоезд диктатора, прибытия которого мы ожидали, сошел с рельсов. У Че был глубокий, гортанный голос, и, поскольку уже была поздняя ночь, он говорил шепотом. Я не расслышала, что он сказал. Я понятия не имела, что такое «Катерпиллер», – он сказал это слово на английском, и я записала то, что услышала на испанском: «catres, palas y pilas» (кровати, лопаты и батарейки). Я поняла, что сделала ошибку, и, почувствовав мое замешательство, он попросил взглянуть на мои записи. «Так говоришь, ты учительница?» – произнес он, шутя. В ужасном смущении я ответила, защищаясь: «А что ты ожидал? Я не знаю, что такое ”Катерпиллер”!» Я не могла скрыть смущение, поэтому молчала. И с тех пор, когда возникала какая-нибудь похожая ситуация, он саркастически напоминал мне об этом. И спустя годы, когда я рассказала об этом случае нашим детям, они с удовольствием дразнили меня, напевая: «Кровати, лопаты и батарейки».
Несмотря на мое невежество, «Катерпиллер» чудесным образом появился утром, управляемый гражданским лицом, которому было поручено разобрать пути. Когда он приступил к заданию, в него выстрелили. Другой пожилой мужчина, случайный прохожий, был ранен в живот и доставлен в ближайшую больницу. С помощью подзорной трубы мы пытались определить, откуда стреляли. Были замечены черные фигуры, двигающиеся по крыше «Гранд-Отеля» (сейчас это отель «Санта-Клара Либре»), расположенный напротив парка Видаль. С этой выгодной позиции у снайперов весь город был как на ладони. Че немедленно побежал разыскать бойца из «Отряда самоубийц», приказав ему разобрать железнодорожные пути.
Вот таким образом днем 30 декабря знаменитый бронепоезд сошел с рельсов и попал в наши руки» (Алейда Марч «Моя жизнь с Че Геварой»).
«Я сфотографирую тебя для истории», – так сказал команданте Че Гевара своей будущей жене Алейде Марч. Многие его биографы склоняются к мысли, что именно тогда, в разгар боя за Санта-Клару, он понял, что любит ее. Во всяком случае, по свидетельству Алейды, когда они, смертельно усталые, ехали из Санта-Клары в Гавану, Че впервые признался ей в любви. Это случилось на следующий день после победы Революции, 2 января 1959 года.
А вот как по прошествии многих лет жена команданте рассказывает о развитии их взаимного чуства в своей книге «Моя жизнь с Че Геварой»:
«Я сидела на улице с дорожной сумкой на коленях, когда Че подъехал на джипе и пригласил меня «прострелить несколько обойм». Я прыгнула без раздумий. И это случилось: в некотором смысле, я осталась в этом джипе навсегда…
Не было времени также подумать, какое личное значение несло внезапное приглашение Че. Я оказалась вовлеченной в ситуацию, из которой, я была убеждена, выйду победителем. Случались трудные и запоминающиеся моменты, и были времена едва переносимой боли, но мой настрой всегда оставался бодрым, и я была уверена в завтрашнем дне. Несмотря ни на что, в то время я была блаженно счастлива.
Шли дни, и постепенно мой трепет перед «репутацией» Че проходил, а огромное чувство восхищения и уважения к нему росло. Он был очень умным и обладал удивительным даром вести за собой людей. От него исходило ощущение безопасности и уверенности. Благодаря этому солдаты, идущие за ним в бой, всегда чувствовали поддержку, даже в самых сложных обстоятельствах. Он без колебаний противостоял сильному противнику, потому что был невероятно храбр. Партизаны всегда могли положиться на него как на лидера с исключительным пониманием тактики и стратегии.
…Когда мы вернулись на командный пункт, я заметила, что его левая рука в гипсе. Выяснилось, что он сломал ее во время битвы по захвату казарм, пытаясь перепрыгнуть через забор. Я отдала ему свой черный шарф, чтобы он мог использовать его в качестве повязки. Спустя годы этот кусок шерстяной ткани стал значить для нас очень много. В одном из самых милых писем он вспоминает этот шарф. Находясь в Конго, Че написал для меня короткий рассказ под названием «Камень». Там в свойственной ему тонкой ироничной манере он описал шарф, «который она дала мне на случай, если я поврежу себе руку…». Но это было потом, а пока нам столько еще предстояло пережить вместе».
Принуждая к сдаче последний оставшийся в городе оплот правительственных войск, Че был верен себе, как всегда, стараясь избегать лишних потерь – как среди своих солдат, так и среди солдат противника.
Город был охвачен ликованием – Санта-Клара окончательно перешла в руки партизан. К тому времени команданте Че Гевара уже стал живой легендой. О его необыкновенной популярности говорит следующий шутливый диалог, произошедший тогда между ним и его другом и соратником Камило Сьенфуэгосом. «Теперь я знаю, чем займусь после нашей победы», – сказал Камило. «Чем же?» «Я посажу тебя в клетку и провезу по всей стране. За то, чтобы увидеть тебя, люди будут платить деньги. Я сколочу целое состояние!»
На следующее утро, получив соответствующий приказ, Че в сопровождении Алейды выехал во главе своего войска в Гавану – ему предстояло занять крепость Ла-Кабанья, возвышающуюся над городом со стороны порта.
…Его товарищи ликовали, но Че уже думал о той борьбе, которая ему предстояла в дальнейшем. Война была закончена, но революция только начиналась. Прибыв в Гавану, Эрнесто Че Гевара стал начальником гарнизона Ла-Кабаньи. Команданте открыл в крепости «Военно-культурную академию», где преподавались общеобразовательные дисциплины и проводились курсы по кубинской экономике и текущим политическим событиям; основал и помогал выпускать две революционные газеты; а в конце января возглавил Отдел по обучению революционных вооруженных сил и участвовал в создании нового аппарата госбезопасности и разведки.
В Гавану были приглашены родители Эрнесто.
Вот как описывал их встречу, состоявшуюся 9 января 1959 года, через восемь дней после официального объявления победы революции, его отец Эрнесто Гевара Линч: «Как я понимаю, ему хотели сделать сюрприз, и сын узнал о нашем приезде лишь за несколько минут до того. Моя жена бросилась к нему в объятия и не могла сдержать слез… Вскоре и я обнял сына. Прошло шесть лет с тех пор, как я в последний раз видел Эрнесто».
«Теперь я воин, работающий над укреплением правительства, – сказал отцу Че. – Что будет со мной дальше? Я даже не знаю, в какой стране сложу голову». Гевара Линч был озадачен и лишь намного позже понял значение последней реплики сына. «Прибыв в Гавану, Эрнесто уже знал, какова его судьба».
Одним из главных событий «революционного января» стала речь Че, где он назвал одной из главных задач проведение аграрной реформы и изменение системы владения землей и, главное, раскрыл свое представление о континентальной революции и призвал к вооруженной борьбе по всему полушарию.
Выступление Че, таким образом, стало не чем иным, как громким призывом к будущим латиноамериканским революционерам и скрытым объявлением войны интересам Соединенных Штатов, которые позже он назовет «главным врагом человечества».
С одобрения Фиделя Эрнесто Че Гевара встречался с революционерами из разных стран Латинской Америки, участвовал в создании тайного агентства внутри службы госбезопасности; эта подпольная организация должна была заниматься помощью зарубежным партизанским и революционным движениям, подготовкой и обучением партизан.
В феврале, в соответствии со специально созданным положением в новой кубинской конституции, Че официально был признан кубинцем по рождению, что стало вторым прецедентом подобного рода за всю историю Кубы. Этот статус наделял его всеми теми правами, которыми пользовались коренные кубинцы.
В его личной жизни тоже происходят значительные изменения. «Со свойственной ему прямотой Эрнесто заявил мне, – пишет его первая жена Ильда Гадеа, – что у него есть другая женщина…Я до сих пор не могу без волнения вспоминать, как, поняв, насколько сильно я страдаю, он сказал: «Уж лучше б я погиб в бою». Она попыталась объяснить мужу, что искренне счастлива, что он остался жив. «Растроганный, он ответил: «Если так, то все в порядке… мы друзья и товарищи?» «Да», – сказала я».
Оформив развод и женившись на Алейде, он часто встречался с Ильдой, поскольку стремился как можно больше общаться с Ильдитой, которой к тому моменту исполнилось три года. Девочку привозили в Ла-Кабанью, где отца и дочь часто видели гуляющими по крепости, держась за руки…
Это кажется неправдоподобным, но в своей частной, скрытой от посторонних глаз жизни Эрнесто Че Гевара был столь же честен и прям, как и в своей жизни общественной. Хотя и пуританином он, разумеется, не был.
Команданте думал и рассуждал отнюдь не только о политике, экономике и социальном строе. Ему, например, принадлежит такое проницательное высказывание, касающееся отношений мужчины и женщины:
«Никто не постановил, что мужчина всю свою жизнь должен жить только с одной женщиной. Да и большинство мужчин все равно нарушало бы это ограничение – прячась или в открытую.
В общепринятых и навязываемых правилах есть большая доля социального ханжества: истина в том, что если бы жизнь каждого была известна всем, еще нужно бы посмотреть, кто сможет бросить камень».
При этом он довольно жестко наказывал мужчин, которые пытались, пользуясь своим служебным положением, неподобающим образом обращаться с подчиненными им женщинами.
Об аскетизме команданте ходили легенды. Он говорил: «…К лишениям, вызванным трудными условиями партизанской войны, добавляется отказ от всяких излишеств, что достигается строгим самоконтролем. Этим же предотвращается любой соблазн, несмотря ни на какие обстоятельства. Партизан должен быть аскетом».
Эрнесто Че Гевара строго следил за тем, чтобы его жизнь и даже его семейный быт ничем не отличались от жизни и быта простых кубинцев. Он отказался от дополнительного продовольственного пайка, который полагался ему по статусу, и получал лишь зарплату команданте (позже точно так же он откажется и от зарплаты главы Национального банка и министра промышленности)… А когда его жене Алейде прислали в подарок итальянские туфли, Че велел вернуть их, потому что другие кубинки не могут позволить себе носить такое.
Он был абсолютно предан своему идеалу и верил в то, что другие смогут его разделить. Можно сказать, что Эрнесто Гевара шел впереди времени – мыслями он уже жил при коммунизме.
…Между тем Че вплотную занялся подготовкой аграрной реформы, воплотить в жизнь которую должен будет «Национальный институт аграрной реформы» (НИАР). По большому счету с этого-то и начнется истинная кубинская революция, которую Эрнесто с самого начала определял как социалистическую.
Он оказывал на других почти мистическое воздействие и собрал вокруг себя тесную группу учеников, которые, подобно Орландо Боррего, были последователями именно Че, а не какого-либо политического движения.
В то же время для американцев революционер со столь ясной идеологией, столь близкий к Фиделю и вызывающий невероятную преданность со стороны своих солдат и почти религиозное почитание со стороны простых людей, безусловно, был опаснейшим врагом. И в США это прекрасно понимали уже в начале 1959 года.
В Москве тоже с интересом следили за развитием событий в Гаване. Советский Союз одним из первых признал новый режим на Кубе, а дипломату и сотруднику разведки Александру Алексееву было поручено связаться с Че Геварой.
События развивались стремительно – революция будто ускорила все процессы – и через шесть месяцев после победы команданте уже отправился в страны Азии, Африки и Европы с целью укрепления дипломатических и торговых связей.
Он писал матери из Индии: «Сбывается моя давняя мечта увидеть мир, да только мне от этого мало радости. Я должен все время разговаривать о политике и экономике, устраивать приемы, на которых мне только смокинга недостает, и при этом лишать себя самых чистых удовольствий: пойти и помечтать в тени пирамиды или над саркофагом Тутанхамона… А, может быть, я просто скучаю по Алейде. Прими это письмо как есть, оно написано ненастной ночью под небом Индии вдали от моей родины и любимых людей».
Несмотря на настоятельные рекомендации Фиделя взять с собой молодую жену, он отправился в это путешествие один, хотя со дня их свадьбы с Алейдой прошло на тот момент всего 10 дней… Таким образом он хотел продемонстрировать революционным лидерам, что личную жизнь следует подчинять высшим целям.
Во время той же поездки команданте сказал своим спутникам слова, значение которых стало понятно намного позже: «В Южной Америке, конкретно в Боливии, есть одно нагорье… Там мы могли бы разместить партизанские войска и оттуда распространить революцию по всей Южной Америке», за освобождение любой из стран которой он готов был, не задумываясь, «отдать свою жизнь».
Верный своей давней традиции ломать стереотипы и нарушать протокол, Че категорически отказался возлагать цветы на могилу неизвестного солдата в Токио: «Это была империалистическая война, убившая миллионы азиатов… А вот куда я отправлюсь – так это в Хиросиму, где американцы убили сто тысяч японцев».
После возвращения из своей трехмесячной командировки Че Гевара возглавил Департамент индустриализации НИАР, сохранив за собой воинское звание и полномочия.
Тогда же состоялась его встреча с советским дипломатом и разведчиком Александром Алексеевым, которая была назначена в два часа ночи в кабинете Че в понедельник 13 октября. Они проговорили почти до рассвета, и ближе к концу встречи Че сказал Алексееву: «Наша революция по-настоящему прогрессивна… она создана руками народа… Но нам не под силу удержать ее без помощи глобального революционного движения и прежде всего социалистического блока и Советского Союза».
После этой встречи и последовавшей затем аудиенции Алексеева у Фиделя Кастро началось сближение Кубы с Советским Союзом.
…Со дня победы революции не прошло и года, когда команданте возглавил Национальный банк Кубы… По поводу этого назначения существует одна легенда.
На совещании Фидель, говоря о банке, сказал, что ему нужен экономист. Че послышалось слово «коммунист», и он поднял руку, после чего оказался назначенным на пост Председателя этой важнейшей финансовой структуры.
Рабочий график Че вошел в легенду. «В 6.30 утра – не в начале, а в конце моего рабочего дня – я нашел несколько минут, чтобы пожелать вам всего, что можно пожелать… Мы не люди, а работающие машины, сражающиеся со временем…» – писал он родителям. Здесь же он говорит о «финансовом деле», «талант к которому, видимо, дан мне от Бога. … Мы творим историю высшей американской пробы; за нами будущее, и мы это знаем, мы работаем с радостью, хотя и позабыли все личные привязанности…»
Через год после победы повстанцев Фидель при поддержке Че издал декрет о национализации всех сахарных плантаций и скотоводческих хозяйств, а затем отобрал нефтеперерабатывающие заводы у американских компаний «Тексако» и «Эссо», а также у британской «Шелл».
А Че тем временем начал кампанию по ликвидации неграмотности и одновременно решил заполнить пробелы в своем образовании в области экономики и математики.
На новой Кубе деньги больше не рассматривались как нечто священное, став досадным наследием эры капиталистического предпринимательства – эпохи, которой в скором времени надлежало исчезнуть без следа. И новые кубинские банкноты он подписывал простым и ясным автографом: «Че».
13 февраля 1960 года было обнародовано торговое соглашение между СССР и Кубой, включавшее встречные обязательства стран по закупке сахара и нефти соответственно. Фидель и Че ликовали, называя этот договор шагом к экономической независимости Кубы.
А в начале марта в порту Гаваны взорвалось французское судно, груженное бельгийским оружием. Погибло около ста человек, и Фидель обвинил в диверсии США. Кстати, как раз на митинге, посвященном этому трагическому событию, молодой кубинский фотограф Альерто Корда сделал знаменитую фотографию Че Гевары, облетевшую позже весь мир.
Фидель начал опасаться прямой интервенции Соединенных Штатов, и вскоре, в соответствии с его просьбой, на Кубу стало тайно прибывать вооружение из СССР в сопровождении советских инструкторов.
Облик Гаваны также стремительно менялся. Город перестал быть «публичным домом Америки», на глазах исчезали элитные яхт-клубы, казино, бордели. Гавану стали посещать культурные и торговые делегации, выдающиеся интеллектуалы того времени. Так, встреча с Че произвела на Жана-Поля Сартра неизгладимое впечатление: великий мыслитель назвал его «не только интеллектуалом, но и самым совершенным человеком нашей эпохи».
Выступая на 1-ом Латиноамериканском молодежном конгрессе, Че вдохновенно произнес: «Слова наши дышат влагой кубинских джунглей. Мы карабкались по Сьерра-Маэстра и видели рассвет, и сердца наши и руки полны семян рассвета, и мы готовы посеять их в этой земле и защищать, пока они не взойдут. … Да будет так: пусть же каждый уголок Америки обретает свободу!»
Тогда же он коснулся и понятия Нового человека, человека коммунистического будущего, которого он стремился создать. Это будет почти идеальный человек, невосприимчивый к меркантильной стороне вещей, работающий на общество по велению души, а не ради личной выгоды, и получающий удовлетворение и радость от результатов своего труда.
«Лучший способ сказать – это показать», – говорил команданте. Поэтому, невзирая на астму, он участвовал в добровольных бесплатных работах, убирая сахарный тростник, спускаясь в шахты, трудясь на стройках…
Следствием социалистического курса, взятого Кубой во внешней и внутренней политике, стало наложенное США эмбарго на торговлю с Островом Свободы. За национализацией Фиделем 166 компаний, принадлежавших американцам, последовал отзыв в Вашингтон посла, который так больше и не вернулся на Кубу.
22 октября 1960 года, через три дня после объявления американского экономического эмбарго, Че выехал из Гаваны в свою первую поездку по странам социалистического блока. 7 ноября он наблюдал с московского Мавзолея за военным парадом в честь годовщины Октября.
Наверно, правильнее всего будет назвать его впечатление от СССР неоднозначным и противоречивым. С одной стороны, Эрнесто Че Гевара считал Советский Союз «родиной социализма» и, безусловно, был благодарен за оказываемые Кубе помощь и поддержку, с другой, будучи мыслителем и интеллектуалом, не мог не замечать отход от многих базовых социалистических принципов, который в те годы проявился в нашей стране уже достаточно очевидно.
Невероятно, но команданте уже тогда предсказал неизбежность «реставрации капитализма» в России…
Рассказывают даже такой курьезный эпизод. В конце своего визита в Москву Эрнесто Че Гевара был приглашен в гости к высокопоставленному советскому дипломату. Сидя за столом, щедро уставленным дорогой посудой и буквально ломившимся от деликатесов, Че стал постукивать по тарелкам, выразительно поглядывая на своих сотрапезников. Затем, подняв бровь, заметил: «Стало быть, пролетариат здесь ест с французского фарфора?..»
В Берлине переводчицей на встречах Че с немецкими чиновниками была молодая красивая женщина, коммунистка по имени Тамара Бунке. Именно ей в будущем суждено участвовать в континентальных революционных проектах команданте Че Гевары, и, в частности, в последнем, трагически закончившемся в Боливии…
Однако, возвращаясь в конец декабря 1960 года, когда команданте вернулся в Гавану, можно сказать, что в целом Че имел все основания быть довольным результатами визита: ему удалось договориться с лидерами социалистических стран по жизненно важным для Кубы экономическим вопросам – продаже сахара и кредитах.
…А через несколько дней, 3 января 1961 года, Эйзенхауэр разорвал дипломатические отношения Соединенных Штатов с Кубой.
Через полтора месяца НИАР стал полноценным министерством, и никогда не устававший учиться Че Гевара уже в должности министра организовывал еженедельные занятия по марксизму для себя и некоторых своих помощников.
На Кубу стали приезжать советские специалисты. И даже в семье Че дочь Алейду теперь ласково называли на русский манер – Алюша, а сам команданте два раза в неделю начал заниматься изучением русского языка под руководством филолога Юрия Певцова.
В обстановке повышенного напряжения – ходили упорные слухи о возможной интервенции США – Че продолжал работу: выступал с речами, писал статьи, лично участвовал в организованных им же субботниках.
Программа команданте, получившая в итоге название «коммунистическое соревнование», основывалась на идее, что, отдавая свой труд на благо общества без мысли о вознаграждении, человек делает важный шаг на пути формирования истинного коммунистического сознания.
…Высадка и последовавший через три дня полный разгром так называемой «освободительной армии кубинских эмигрантов», обученных и вооруженных в Соединенных Штатах, на Плайя-Хирон в апреле 1961 года стал убедительной демонстрацией одобрения и поддержки нового курса Острова Свободы со стороны кубинского народа. Это была ошеломительная победа революции.
Четыре месяца спустя Че передал президенту США Кеннеди сообщение: «Спасибо за Плайя-Хирон. До вторжения революционный режим был шаток. Теперь он крепок как никогда».
В начале осени 1961 года Че вновь побывал в СССР. Целью его визита были переговоры с Н.С. Хрущевым о переброске на Кубу советских ракет для защиты Острова Свободы от возможной интервенции США.
К 1962 году благодаря Че Куба превратилась в подлинный центр планирования партизанских операций. В условиях неослабевающей враждебности со стороны США и изоляции Острова Свободы мечта Че о «континентальной революции» получала особый стратегический смысл – речь уже шла не только о революции как таковой, но и о том, что потенциальные социалистические страны смогут протянуть руку молодой новой Кубе. В это время команданте начал набор и военную подготовку добровольцев из стран Латинской Америки.
…Алейда не хотела, чтобы он уезжал, но знала, что не в силах его остановить. Он был революционером, когда они познакомились и ни на секунду не переставал быть им в дальнейшем. С самого начала Че ясно давал понять жене, что придет день, когда он оставит ее, чтобы начать воплощать свою мечту о континентальной революции.
Маленький кабинет Че, где он часами читал, писал, думал, был забит книгами. Он никогда не отдыхал, и у него практически не было времени, чтобы побыть с женой и детьми. В редкие свободные воскресные вечера он садился в гостиной на пол и играл с детьми и собакой – немецкой овчаркой по кличке Муралья, которая любила сопровождать хозяина до работы. Кстати, «муралья» означает в переводе «великая стена».
Этот пес чувствовал себя как дома и в министерстве, возглавляемом суровым команданте Че Геварой, – он научился подниматься на лифте на девятый этаж, а затем скрестись в кабинет своего хозяина, пока тот не открывал. Муралья стал талисманом министерства, он посещал заседания коллегии и с хозяйским видом расхаживал повсюду.
Но и местные бродячие собаки отдавали должное второму человеку в государстве – он кормил и заботился о них, а они слушались его и ходили по пятам, словно еще одна группа телохранителей.
Единственным излишеством в его спартанской и сверх меры перегруженной работой жизни были шахматы. «…Я позвал жену и сказал ей, что собираюсь повидаться со своей второй любовью, и она ответила: “Я знаю, ты идешь играть в шахматы”».
Разгром партизанского отряда, руководимого другом и соратником Че Хорхе Рикардо Масетти, на родине Эрнесто Гевары в Аргентине стал для команданте последним аргументом в решении о том, что он снова должен подать личный пример, если хочет, чтобы его идеи воплотились в жизнь.
Успех революционного движения на всем южноамериканском континенте был невозможен без присутствия признанного лидера, а кто еще мог взять на себя эту роль, как не он сам?..
Летом 1964 года Че твердо решил оставить Кубу и вернуться на поля революционных сражений. Команданте видел, что кубинская революция не только победила, но и смогла себя отстоять. «Другие страны требуют моего скромного присутствия», – так напишет он чуть позже в прощальном письме Фиделю.
Кроме того, Че по-прежнему был убежден в том, что в более далекой перспективе и поддержание кубинского суверенитета будет зависеть от успеха революционного движения в Латинской Америке. Сообщество революционных государств континента должно будет возглавить движение всего развивающегося мира в сторону новой, социалистической эры.
Эрнесто Че Гевара нашел особый вид счастья в атмосфере братства, присущей партизанской жизни, когда люди оказываются связаны единой целью и готовностью пожертвовать собой во имя конечной общей победы.
И еще. Как говорила его мать Селия де ла Серна, ее сын с детских лет «старался доказать, что может сделать все, чего не мог сделать, и таким путем он до невероятной степени закалил свою волю». При этом его действия были «продиктованы огромным стремлением к цельности и чистоте».
А вот что отметил один из встречавшихся с ним в 1964 году журналистов: «Че не был кабинетным человеком: совершенно очевидно было, что он призван творить революцию – если он и был администратором, то вопреки себе. Гевара походил на льва, попавшего в клетку…ему нужна была сьерра».
Но попробуем поставить себя на его место. Кто из нас был бы готов, не раздумывая, отказаться от славы, власти, почета и вернуться к суровой и полной лишений партизанской жизни ради воплощения своей мечты о построении достойного и справедливого мира?..
Однако ситуация складывалась таким образом, что движение сопротивления в Африке и особенно конфликт в Конго все больше привлекали внимание Че и заставляли размышлять над тем, чтобы на время забыть о своих планах континентальной революции во имя помощи африканским повстанцам. Кроме того, созданный таким образом антиимпериалистический альянс придал бы латиноамериканской революции новый импульс. Осенью 1964 года Че получил от Фиделя разрешение отправиться в Африку.
Однако до этого Эрнесто Че Геваре предстояло еще раз побывать в Советском Союзе (ноябрь 1964 года), где он вместе с Юрием Гагариным основал Общество советско-кубинской дружбы и где к этому моменту на посту генерального секретаря Н.С. Хрущева сменил Л.И. Брежнев.
Затем он в качестве официального представителя революционной Кубы 11 декабря 1964 года выступил на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке с речью, в которой обличил преступления американского империализма и поддержал «освободительные войны» в Латинской Америке, Азии и Африке.
«Жестокость империализма – жестокость, которая не знает пределов и не признаёт национальных границ, – сказал Че. – Зверства США равнозначны зверствам гитлеровских армий, равнозначны зверствам бельгийских парашютистов или французского империализма в Алжире. Поскольку суть империализма заключается в превращении человека в животное. Кровожадное животное! …Следует со всей ясностью установить, что правительство Соединенных Штатов не является защитником свободы, а скорее увековечивает эксплуатацию и угнетение многих народов мира и многих из своих собственных граждан».
Комментируя взрыв снаряда, с помощью которого кубинские контрас пытались убить Че, когда он находился в зале заседаний ООН, команданте заметил: «Что же, это придало моему выступлению особое звучание».
Че побывал в ряде стран Африки и Европы, а также в Китае.
25 февраля в Алжире он произнес свою знаменитую речь, в которой призвал социалистические сверхдержавы бескорыстно поддержать освободительные движения в странах третьего мира, в частности, «безвозмездно и в любых количествах» делиться оружием «с теми народами, которые попросят об этом, сообразно своим нуждам и возможности доставки оружия».
Это было его последнее выступление на публике. «Его последняя пуля», как иногда именуют эту речь в разговорах между собой кубинцы…
Итак, несмотря на собственные сомнения в надежности конголезских лидеров и на недостаток информации о реальном положении дел в Конго, Эрнесто Че Гевара теперь должен был лично явить пример «пролетарского интернационализма». Кроме того, разгоревшаяся в Конго война обещала стать бесценным опытом для его бойцов, а также надежно законспирировать тех из них, кому предстояло затем отправиться вместе с команданте в Южную Америку.
На рассвете 1 апреля 1965 года из дома в Гаване, где Че Гевара прожил несколько лет, вышел гладко выбритый мужчина в очках. Звали его Рамон Бенитес. Даже близкие друзья и собственные дети не смогли узнать в этом солидном господине команданте Эрнесто Че Гевару.
«Я оставил позади почти одиннадцать лет работы бок о бок с Фиделем во имя кубинской революции, счастливый дом – насколько можно назвать домом место, где живет революционер, преданный своему делу, – и выводок ребятишек, которые почти не видели отцовской любви. Начинается новый цикл», – писал он позже, осмысляя свой конголезский опыт.
Как уже было сказано, в целях конспирации команданте Че Гевара практически до неузнаваемости изменил свою внешность.
Следует подчеркнуть, что Че не просто оставлял Кубу – он сжигал за собой все мосты. Он принял окончательное и бесповоротное решение – и, как и было всегда, – ничто в мире уже не могло заставить его действовать иначе.
Он оставил прощальные письма – своим родителям, детям и, конечно же, Фиделю. В этом послании команданте Че Гевара подводил итоги их совместной борьбы и работы, с нежностью вспоминал их первую встречу, благодарил Фиделя и народ Кубы, «который принял его как сына», и одновременно отказывался от всех занимаемых им на Острове Свободы официальных должностей и снимал с руководства Кубы ответственность за свои дальнейшие действия.
Всем остальным, в том числе Ильде, он сказал, что «едет за город рубить сахарный тростник». Он обещал навестить ее, «когда вернется с добровольческих работ». Но ни Ильда, ни Ильдита так больше никогда его и не увидели…
С первых дней в Конго Че понял, что повстанцы плохо организованы и не имеют толкового руководства. Отсутствие в их рядах дисциплины, неумение обращаться с оружием и широкое распространение самых диких суеверий довершали нерадостную картину. «Довольно весело он (представитель конголезского командования) объяснил мне, что для них самолеты не являются чем-то серьезным, поскольку у них есть дава – зелье, делающее их неуязвимыми для пуль».
Ища применение своим силам в ожидании приказа о наступлении, Че принял участие в работе повстанческого госпиталя, а спустя некоторое время и сам слег с тяжелой лихорадкой, сопровождавшейся бредом.
В середине мая пришло трагическое известие из Буэнос-Айреса: в возрасте 58 лет его мать Селия де ла Серна скончалась от рака. «Она так и не прочитала мое прощальное письмо, которое я оставил в Гаване для них с отцом», – с горечью констатировал Че Гевара.
Конголезское командование долгое время не давало санкции на какие-либо серьезные действия, а когда они все же начались, последовал полный провал: конголезцы не проявляли стремления вступать в сражение, считая, что кубинцы все сделают за них. В то же время правительственные войска начали продвижение вглубь повстанческой территории.
К концу лета Че окончательно укрепился в мысли, что если не произойдет чего-то такого, что резко повысит боеготовность повстанцев, то они обречены, и откровенно сказал об этом своим кубинцам.
Фидель продолжал отправку в Африку добровольцев, между тем как Че пытался организовать обучение местных повстанцев, а затем, убедившись в их полной безнадежности, – рекрутировать бойцов из числа местных крестьян, чтобы создать из них отдельную боевую колонну под своим личным командованием.
Однако положение всего конголезского народно-освободительного движения стремительно ухудшалось, и вскоре стало ясно, что уже никакие усилия не могут его исправить. Кроме того, в начале ноября власти Танзании приняли решение прекратить помощь повстанцам. «Это был смертельный удар по агонизирующей революции», – писал Эрнесто Че Гевара.
В это время он получил письмо Фиделя, в котором старый товарищ по оружию давал ему полную свободу действий и предлагал любую возможную помощь, которую Че сочтет необходимой. Также Фидель пытался успокоить Че, предлагая вернуться на Кубу или переместиться в другое место. «Мы поддержим любое решение, какое ты примешь. Не дай уничтожить себя», – заканчивалось послание Фиделя.
После провала операции в Конго Че пришлось провести несколько месяцев в квартире в здании кубинского посольства в Дар-эс-Саламе.
В начале января 1966 года туда удалось переправить Алейду, и в течение следующих полутора месяцев супруги жили, никуда не выходя, в крошечной квартирке, состоящей из комнаты, «в которой мы спали, ели и занимались, и ванной, где Че проявил несколько фотографий, которые он сделал своей профессиональной камерой».
Хотя над ними довлел нерешенный вопрос, что же Че будет делать дальше, для Эрнесто и Алейды это были счастливые дни. Она вспоминала их с особой нежностью: «Мы впервые были только вдвоем». Это уединение походило на медовый месяц, которого у них никогда не было…
Чуть позже с помощью Фиделя Че начал готовить почву для нового «предприятия ради общего дела». Для создания партизанской базы на этот раз была выбрана Боливия. Вероятно, не последнюю роль сыграло географическое расположение этой страны: на севере и северо-востоке она граничит с Бразилией, на юго-востоке – с Парагваем, на юге – с Аргентиной, на юго-западе и западе – с Чили и Перу.
Там, в Боливии, уже прочно обосновался его секретный агент – Тамара Бунке, окончившая курс подготовки в специальной школе и взявшая себе псевдоним «Таня» в память о подпольном имени Зои Космодемьянской.
К августу 1966 года были отобраны участники будущей операции – Че сам стал тренировать их в секретном лагере в кубинской провинции Пинар-дель-Рио и заниматься с ними французским и языком кечуа.
Незадолго до отъезда команданте на Кубе вышел семитомник под названием «Че и кубинская революция». В это собрание вошли все его работы, речи, статьи и подборка писем.
Над подготовкой семитомника к печати трудился близкий друг Че Орландо Боррего, который позже стал свидетелем последнего перевоплощения Эрнесто Че Гевары в «другого человека». Когда Фидель представил его, облачившегося в официальный костюм и шляпу, группе кубинских министров как своего иностранного друга, «человека в костюме» никто не узнал.
Кстати, с Орландо Боррего связан и такой примечательный случай.
Незадолго до отъезда группы в Боливию в учебно-тренировочном лагере устроили банкет, и Боррего привез в качестве угощения свое любимое клубничное мороженое. Когда же он пошел за второй порцией, Че громко сказал ему: «Эй, Боррего! Ты в Боливию не едешь, зачем тебе добавка? Дай полакомиться тем, кто едет!» И хотя команданте, поняв, что больно ранил друга, тут же попросил у него прощения за свои неосторожные слова, Боррего позже говорил: «Это самая большая обида, которую за всю жизнь нанес мне Че».
А вот как Фидель рассказывал о своем прощании с соратником и другом.
Они коротко обнялись – без лишних нежностей, по-мужски, как подобает двум старым товарищам по оружию. Затем отстранились, не отнимая рук, и долго и пристально смотрели друг на друга.
По рассказам присутствовавших на этом последнем вечере, после отъезда Че лагерь погрузился в печальное молчание. Фидель не уехал, но сел в одиночестве. Он опустил голову и долго не менял позы. Многие подумали, уж не плачет ли он, но подойти никто не решился.
В ноябре 1966 года Эрнесто Че Гевара прибыл в Боливию. В его войске было 24 человека, лишь девять из которых являлись боливийцами.
В Ла-Пасе, откуда на следующий день он отправился в Ньянкауасу, Че остановился в отеле «Копакабана» в номере 504 (гостиница, кстати, существует и работает до сих пор). Этот фото-автопортрет он сделал в тот день.
В Ньянкауасу, местечке на юге Боливии, граничащем с Аргентиной, Парагваем и Бразилией, они построили лагерь и базу в лесу. У партизан имелись печь для приготовления хлеба, пещеры для хранения документов, боеприпасов и провизии и, главное, радиопередатчик для связи с Гаваной.
Че видел впереди потрясающую, почти фантастическую перспективу: объединившиеся под воздействием революционной войны в Латинской Америке СССР и Китай помогут уничтожить американский империализм раз и навсегда и, таким образом, установить социалистический строй на большей части планеты…
Однако с самого начала все пошло не так… Лидер боливийских коммунистов Марио Монхе, до этого обещавший повстанцам поддержку, предал их, лишив тем самым опоры в лице коммунистической партии, на которую они, конечно, рассчитывали. Мало того, он пригрозил исключением тем боливийцам, которые останутся в партизанском отряде, и, к чести этих отважных людей, надо сказать, что они остались верны своему интернациональному долгу.
Вскоре после этого, отправившись в тренировочный поход, партизаны заблудились в глухих боливийских лесах. Два человека утонули; остальным пришлось подвергнуться страшным испытаниям голодом, жаждой и ливнями. А за время их отсутствия военные, заподозрившие неладное, взяли лагерь под наблюдение.
Через несколько дней после возвращения Че базу обстреляли с самолета, а невдалеке от места дислокации повстанцев были замечены солдаты. Таким образом, стало окончательно ясно, что партизаны обнаружены. Довершала картину возникшая неисправность радиопередатчика: они получали сообщения, но сами передать теперь ничего не могли.
«Таня» была раскрыта и присоединилась к партизанам; сам команданте вынужден был принять участие в навязанных ему боевых действиях, постоянно перемещаясь вместе со своим отрядом, чтобы избежать обнаружения их правительственными войсками.
В эти же дни США направляют в Боливию военных консультантов, якобы без всякой связи с борьбой против партизан, а в рамках долгосрочной программы военной помощи этой стране.
Чтобы двигаться вперед быстрее, Че решил разделить отряд на две части, поручив командование арьергардом Хуану Акунья Нуньесу («Хоакину»), в отряде которого остались двое больных – «Алехандро» и «Таня».
Забегая вперед, скажем, что им уже никогда не суждено будет встретиться. Отряд «Хоакина» погибнет, в результате предательства нарвавшись на засаду при форсировании реки Рио-Гранде. Эрнесто Че Гевара переживет «Таню», которую многие биографы считают его ангелом-хранителем, ровно на сорок дней…
Захват в плен Режи Дебре и Сиро Бустоса, которые должны были передать Фиделю информацию о положении партизан, лишил их последней надежды на помощь извне. Кроме того, когда к ним применили жесткие методы допроса, Дебре рассказал, что партизанский командир по имени Рамон – на самом деле Эрнесто Че Гевара, а Бустос, будучи художником, даже нарисовал портреты повстанцев.
После получения этой информации в Боливию срочно прибыло американское спецподразделение «зеленых беретов», чтобы сформировать «рейнджерский батальон» для борьбы с партизанами. Но основной целью США, как всегда, пренебрегавших национальным суверенитетом других стран и их государственными границами, была поимка Эрнесто Че Гевары.
«Американцы опасались, – вспоминал позже один из агентов США, – что Че захватит Боливию. Опираясь на кубинцев, боливийцы легко могли распространить революцию в такие значимые страны, как Бразилия и Аргентина».
Ему удалось не на шутку напугать Соединенные Штаты. Теперь все знали, что Че на поле сражения делает именно то, о чем не раз говорил и писал: пытается разжечь новую и, как он надеялся, последнюю решающую войну против империализма.
К концу августа Че и многие его товарищи были разбиты болезнями и усталостью. «Из первых шести моих соратников двое мертвы, один пропал без вести, двое ранены, а я нахожусь во власти астмы», – писал он через девять месяцев после начала операции.
На Кубе со все более нарастающей тревогой следили за новостями из Боливии. Вторая группа партизан готовилась к отправке, но, пока связь с Че отсутствовала, делать это было бессмысленно…
Усталость и голод все больше ослабляли партизан. В то же время контакт с местными жителями так и не был установлен. Че требовалось лекарство от астмы, но найти его не удавалось, а тайные склады в Ньянкауасу, где имелся и запас необходимых медикаментов, к тому времени оказались в руках военных.
Надежды почти не оставалось. В те дни он написал стихотворение, в котором ясно читается понимание того, что время истекает: «Этот стих (против ветра и течения идя) подпись мою донесет…» Кроме того, это последнее послание любимой Алейде не может не поражать как своей нежностью, так и глубокой преданностью избранному пути.
…Взятый в плен безоружный Эрнесто Че Гевара был расстрелян 9 октября 1967 года…
Жизнь каждого человека конечна, но далеко не каждому дано оставить такой пламенный след в истории и, тем более, осветить дорогу в будущее многим поколениям, живущим на нашей планете уже после него…
Он был первым и стал символом и путеводной звездой. Но вслед за ним поднялись тысячи героев во всех уголках Земли, мужчин и женщин, готовых без колебания пожертвовать всем – от обывательского личного удобства до самой жизни – ради воплощения идеалов, за которые он боролся…
Че – это не просто великий человек и выдающаяся историческая личность. Че – это смысл и определение пути, знамя и дорога к правде и справедливости.
Каким-то удивительным образом Эрнесто Че Гевара сумел сохранить свое влияние на сердца людей – влияние, которому, кажется, нет преград во времени и пространстве. Он победил саму смерть и стал бессмертным, навеки оставшись молодым, отважным и непокоренным…
Литература:
(Полумордвинова А.Д. – автор статьи «ПРОГРЕССИВНАЯ ПЕЧАТЬ ЧИЛИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВЕКА», «Вопросы истории», 1975—02–28)
Ernesto Guevara
Gadea Н. Che Guevara: Anos decisivos. Mexico, 1972. Р. 226.
(переведено 17 ноября 2010 г.)
«Сквозь пыль из-под копыт Росинанта, с копьем, нацеленным на преследующих меня великанов, я спешу передать вам это почти телепатическое послание, поздравить с Новым годом и крепко вас обнять… Свои пожелания я доверил мимолетной звезде, повстречавшейся мне на пути по воле Волшебного короля…»
(1948)
(Гавана, октябрь 1966)
1968
– Почему я стал революционером? – повторил команданте Че мой вопрос и исподлобья взглянул на меня, как бы проверяя – спрашиваю я из любопытства, или для меня это действительно необходимо.
Я невольно отвёл взгляд – мне стало вдруг страшно. Не за себя – за него. Он был из тех «с обречёнными глазами», как писал Блок.
Команданте круто повернулся на тяжёлых подкованных солдатских ботинках, на которых, казалось, еще сохранилась пыль Сьерры-Маэстры, и подошёл к окну. Большая траурная бабочка, как будто вздрагивающий клочок гаванской ночи, села на звёздочку, поблёскивающую на берете, заложенном под погон рубашки цвета «верде оливо».
– Я хотел стать медиком, но потом убедился, что одной медициной человечество не спасёшь… – медленно сказал команданте, не оборачиваясь.
Потом резко обернулся, и я снова отвёл взгляд от его глаз, от которых исходил пронизывающий холод – уже не отсюда. Тёмные обводины недосыпания вокруг глаз команданте казались выжженными.
– Вы катаетесь на велосипеде? – спросил команданте.
Я поднял взгляд, ожидая увидеть улыбку, но его бледное лицо не улыбалось.
– Иногда стать революционером может помочь велосипед, – сказал команданте, опускаясь на стул и осторожно беря чашечку кофе узкими пальцами пианиста. – Подростком я задумал объехать мир на велосипеде. Однажды я забрался вместе с велосипедом в огромный грузовой самолёт, летевший в Майами. Он вёз лошадей на скачки. Я спрятал велосипед в сене и спрятался сам. Когда мы прилетели, то хозяева лошадей пришли в ярость. Они смертельно боялись, что моё присутствие отразится на нервной системе лошадей. Меня заперли в самолёте, решив мне отомстить. Самолёт раскалился от жары. Я задыхался. От жары и голода у меня начался бред… Хотите еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало. Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и, кажется, проигравшие. Один из них запустил в меня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разбилась. В одном из осколков осталось немного жидкости. Я выпил её и порезал себе губы. Во время обратного полёта хозяева лошадей хлестали виски и дразнили меня сандвичами. К счастью, они дали лошадям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с лошадьми…
Разговор происходил в 1962 году, когда окаймлённое бородкой трагическое лицо команданте еще не штамповали на майках, с империалистической гибкостью учитывая антиимпериалистические вкусы левой молодёжи. Команданте был рядом, пил кофе, говорил, постукивая пальцами по книге о партизанской войне в Китае, наверно, не случайно находившейся на его столе. Но еще до Боливии он был живой легендой, а на живой легенде всегда есть отблеск смерти. Он сам её искал. Согласно одной из легенд команданте неожиданно для всех вылетел вместе с горсткой соратников во Вьетнам и предложил Хо Ши Мину сражаться на его стороне, но Хо Ши Мин вежливо отказался. Команданте продолжал искать смерть, продираясь, облепленный москитами, сквозь боливийскую сельву, и его предали те самые голодные, во имя которых он сражался, потому что по его пятам вместо обещанной им свободы шли каратели, убивая каждого, кто давал ему кров. И смерть вошла в деревенскую школу Ла Игеры, где он сидел за учительским столом, усталый и больной, и ошалевшим от предвкушаемых наград армейским голосом гаркнула: «Встать!», а он только выругался, но и не подумал подняться. Говорят, что, когда в него всаживали пулю за пулей, он даже улыбался, ибо этого, может быть, и хотел. И его руки с пальцами пианиста отрубили от его мёртвого тела и повезли на самолете в Ла-Пас для дактилоскопического опознания, а тело, разрубив на куски, раскидали по сельве, чтобы у него не было могилы, на которую приходили бы люди. Но если он улыбался, умирая, то, может быть, потому что думал: лишь своей смертью люди могут добиться того, чего не могут добиться своей жизнью. Христианства, может быть, не существовало бы, если бы Христос умер, получая персональную пенсию.
А сейчас, держа в своей, еще не отрубленной руке чашечку кофе и беспощадно глядя на меня еще не выколотыми глазами, команданте сказал:
– Голод – вот что делает людей революционерами. Или свой, или чужой. Но когда его чувствуют, как свой…
Из записных книжек Шаламова:
«Как ни хорош роман «Сто лет одиночества», он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары, по сравнению с его последним письмом…».
«Единственность Гевары в том, что он взял автомат, надо было – машину! И еще в том, что он не мог примириться…
С патронами лужайку жизни перебежал… Взял не медикамент, он взял патрон…»
Ирина Сиротинская вспоминала:
«Часами рассказывал он мне о Че Геваре так, что и сейчас я ощущаю сырость сельвы и вижу человека, фанатично продирающегося через нее».
И я воскликнул:
«Дайте мне ярмо – встав на него,
я выше подниму звезду, что озаряет, убивая…»
В путь, несмотря на осуждение.
Мы идем, не боясь оскорблений
1967
FOLLOWING THE MASSACRE OF THE ILLUSIONS
1990
Со страницы Юропиан Трибьюн[5] смотрит юноша с открытыми глазами, со светящимся от улыбки нежным безбородым лицом лежа на спине и глядя вверх
Спокойно как будто невидимая женщина ласкает губами его тело
Вмещающее труп безмятежного юнца, проницательного аргентинского врача, вспыльчивого кубинского майора с трубкой во рту, скрупулезно ведущего дневник несмотря на одолевающих его амазонских москитов
Спи на холме, унылый Гаванский Трон пал
Твоя шея сексуальнее, чем поникшие морщинистые шеи Джонсона Де Голля, Косыгина или изуродованная пулей шея Джона Кеннеди
Более умные глаза смотрят со страницы газетного некролога, чем работающие в режиме реального времени камеры Конгресса, передающие сигналы на экраны телевизоров, прямо на очки Макнамары, Даллеса в прошлой жизни…
Женщины в шляпах-котелках, сидящие на грязных окраинах на высоте
11 000 футов в небесах
с головной болью в Ла-Пасе
продающие фиолетовый картофель, выращенный на крышах хижин в гористом Пуно
восхитились бы твоим порывом и поцеловали бы твой лик нового Христа
Они бы выставили белые клыки военных масок с красными глазами-луковицами для устрашения солдат-призраков, простреливших тебе легкие
Невероятно! Юноша избежал смерти под ножом хирурга или в пасти крокодила
Чтобы ужаснуться масштабам военных складов Алькоа[6], бесконечно заседать с бандитами в Советах Директоров Юнайтед Фрут[7]
Столкнуться с мутными доверенными лицами Чикагского Университета
Победил юристов-призраков
Усы Ачесона из фирмы Джон Фостер Даллес Салливан и Кромвель[8],
жесткую шляпу Трумэна
Чтобы сойти с ума и прятаться в джунглях на муле и наводить винтовку на солдат ОАГ[9] из-за эгоцентричных любезностей Раска, железной руки решительных представителей Пентагона и тупых интеллектуалов широкого спектра от журналистов Тайм[10] до агентов ЦРУ
Один мальчишка против всего фондового рынка, заслуживший овации Уолл-стрит
с тех пор, как Норрис написал «Яму»[11],
в ужасе от халявных долларов, сыплющихся с Балкона Зевак,
разбросанных смеющимися младшими братьями,
Против введения налогов против опутывания всего мира телеграфной
сетью против инфракрасных датчиков помешанных на деньгах ученых,
которых поддерживают капиталисты, исповедующие телепатию,
против миллионов студентов колледжа, смотрящих канал Вичита Фэмили Дэн ТВ[12].
Сияющее лицо сведено с ума выстрелом из винтовки, в одиночку восстав против СМИ.
1967
Мужская партия:
Женская партия:
Мужская партия:
Женская партия:
Мужская партия:
Женская партия:
Мужская партия:
Женская партия:
Мужская партия:
Женская партия:
Мужская партия:
Женская партия:
Хор:
1968
1967
1974
1969
1968
1967
«…Моя первая встреча с Че Геварой была иной. Она состоялась в Гаване. Он пригласил меня в министерство финансов или экономики – сейчас не припомню, – и я явился к нему около часа ночи. Мы условились на двенадцать, но я опоздал: сидел в президиуме на одном собрании, которое очень затянулось.
Че Гевара был в сапогах, в походной военной форме, с пистолетами за поясом. Все это не вязалось с обстановкой банковского помещения.
Гевара был смуглым, говорил не торопясь, с явным аргентинским акцентом. С этим человеком хотелось беседовать не спеша, в пампе, под открытым небом, за горячим мате. Он говорил короткими фразами, заканчивая их улыбкой, как бы приглашая собеседника высказать свое мнение.
Мне польстило то, что сказал Гевара о моей книге «Всеобщая песнь». Он читал ее вечерами партизанам Сьерра-Маэстры. Прошли годы, но меня и сейчас пронизывает дрожь при мысли о том, что мои стихи были с ним до самой смерти. Режи Дебре рассказал мне, что в горах Боливии Гевара до последнего часа хранил в вещевом мешке две книги: арифметический задачник и «Всеобщую песнь».
В ту ночь я услышал от Че Гевары слова, которые меня озадачили, и, быть может, они отчасти объясняют его судьбу. Мы говорили о возможном нападении американцев на Кубу. Он то смотрел на меня, то переводил взгляд на темное окно. Я видел на улицах Гаваны в разных местах мешки с песком. Внезапно Че Гевара сказал:
– Война… Война… Мы против войны, но коль скоро мы воюем, нам без нее нельзя. В любой момент мы к ней готовы.
Он размышлял вслух, разъясняя это себе и мне. Я был потрясен. Для меня война – угроза. Для него – неизбежность, судьба.
Мы простились, и больше я его не видел. Потом был бой в боливийской сельве и трагическая гибель Гевары. В моей памяти он остался тем задумчивым человеком, у которого во всех его героических битвах рядом с оружием было место для поэзии…»
…Горькое событие прошлого года – совершенное с ведома властей – убийство Че Гевары в Боливии, печальнейшей стране. Телеграмма о его смерти шаровой молнией ворвалась в мир. Тысячи элегий пытались воспеть его трагическую и героическую судьбу. Отовсюду хлынули потоки стихов в его память, не всегда стоящие вровень с великой скорбью. Я получил телеграмму с Кубы.
Меня просили написать стихи о Че Геваре. До сих пор они не написаны. По-моему, такие стихи должны выразить не только незамедлительный протест, они должны глубоко осмыслить весь трагизм этой истории. Я буду думать над стихотворением, пока оно не вызреет в моей крови и моих мыслях.
Меня глубоко взволновало то, что я – единственный поэт, которого цитирует в своем «Дневнике» великий партизанский вожак. Помню, как Че Гевара в присутствии Ретамара говорил мне, что много раз читал «Всеобщую песнь» первым прославленным и скромным бородачам Сьерра-Маэстры. Должно быть, предчувствуя гибель, он привел в своем «Дневнике» строки из «Песни Боливару»: «…маленький труп отважного капитана…»
«У каждого человека бывают моменты душевных порывов. У Че таким порывом была вся жизнь» (высказывание, приписываемое Пабло Неруде).
1969
1968
(Из мемориального спектакля театра «Содружество актеров Таганки» «ЧЕ ГЕВАРА. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. ДО ПОБЕДЫ ВСЕГДА», 14.06.2018)
1968
1965
В Чили, в городе Сантьяго был снят с постамента и отправлен на переплавку памятник Эрнесто Че Геваре.
1981
1985
Я вспомнил старый рассказ Джека Лондона, в котором герой, прислонившись к дереву, готовится достойно встретить смерть.
Все было хуже некуда, но, по крайней мере, мы избавились от проклятой яхты, от блевотины, качки и раскрошившихся волглых галет, от пулеметов, молчавших в присутствии наших до омерзения заросших щетиною лиц, когда утеху мы черпали лишь в крохах чудом не подмокшего табака – Луису (чье настоящее имя вовсе не Луис, но мы дали клятву забыть, как нас зовут, пока не наступит решающий день), так вот, Луису пришла в голову блестящая мысль хранить табак в жестянке из-под консервов; мы открывали ее так осторожно, будто она кишела скорпионами. Но какой там, к лешему, табак или даже глоток рома в чертовой посудине, что моталась пять дней, словно пьяная черепаха, остервенело сопротивляясь трепавшему ее норду, туда-сюда по волнам. Мы до мяса ободрали себе руки ведрами, вычерпывая воду, меня донимала астма – дьявол бы ее подрал, – и половина из нас корчилась от приступов рвоты, словно их резали пополам. У Луиса во вторую ночь даже пошла какая-то зеленая желчь, а он себе знай смеется, и тут еще из-за норда мы потеряли из виду маяк на Кабо Крус – беда, какой никто не предвидел. Называть это «операцией по высадке» было все равно что еще и еще извергать желчь, только от злости. Зато какое же счастье покинуть шаткую палубу, что бы ни ждало нас на суше – мы знали, что нас ждет, а потому не слишком волновались, – и, как на грех, в самую неподходящую минуту над головой жужжит самолет-разведчик – что ему сделаешь? Топаешь себе по трясине или что там под ногами, увязнув по грудь, обходя илистые выпасы и мангровые заросли, а я-то, как последний идиот, тащу пульверизатор с адреналином, чтобы астма не мешала идти вперед; Роберто нес мой «спрингфилд», стараясь облегчить мне путь по топи (если только это была топь – многим приходило в голову, что мы сбились с пути и вместо твердой земли пришвартовались к какой-нибудь отмели милях в двадцати от нашего острова…), и вот так на душе паршиво, только паршивыми словами и ругаться; все смешалось, и мы испытывали и неизъяснимую радость, и бешенство из-за передряги, которую устраивали нам самолеты; и что еще ждет нас на шоссе, если мы когда-нибудь туда дойдем, если мы действительно на прибрежной трясине, а не кружим, как ошалелые, по глинистому бугру, потерпев полное поражение – к ехидному злорадству Павиана в гаванском дворце.
Никто уже не помнит, сколько все это продолжалось, мы измеряли время прогалинами в зарослях высокой травы, участками, где нас могли расстрелять с бреющего полета; отдаленный вопль слева от меня испустил, должно быть, Роке (его я могу назвать подлинным именем – жалкий скелет среди лиан и жаб), но дело было в том, что от всех наших планов осталась лишь конечная цель – добраться до гор и воссоединиться с Луисом, если и ему удастся прибыть туда; остальное распалось в прах от норда, высадки наудачу, болот. Но будем справедливы, хоть одно получилось по плану – атаки вражеской авиации. Их предусмотрели и вызвали, и они не заставили себя ждать. И хотя мое лицо еще морщилось от боли из-за выкрика Роке, привычка относиться ко всему с иронией помогала мне смеяться (астма душила меня еще пуще, и Роберто нес мой «спрингфилд», чтобы я мог носом вдыхать адреналин, носом – почти у края жижи, заглатывая больше тины, нежели лекарства); ведь если самолеты атакуют нас здесь, значит, мы не перепутали место высадки, в наихудшем случае мы отклонились на несколько миль, но за выпасами обязательно откроется шоссе, а за ним – равнина во всю ширь и первая гряда холмов на севере. Была известная пикантность в том, что неприятель с воздуха подтверждал правильный ход нашей операции.
Прошло Бог весть сколько времени, стемнело, и мы вшестером очутились под худосочными деревьями, впервые почти на сухой почве, жуя чуть влажный табак и раскисшие галеты. Никаких вестей о Луисе, Пабло, Лукасе; тоже где-то бредут, быть может, уже мертвы, во всяком случае – такие же неприкаянные и вымокшие до нитки, как мы. Но меня согревало особое чувство оттого, что с концом этого по-лягушачьи прожитого дня мысли вставали в строй, а стало быть, смерть, более близкая, чем когда-либо, не будет уже шальной пулей на болоте, но разыгранной по всем правилам и в совершенстве оркестрованной партией. Неприятель, должно быть, держал под контролем шоссе, оцепив трясину, ожидая, что мы появимся по двое или по трое, измотанные голодом среди топи и населяющих ее тварей. Теперь все было видно как на ладони, и четыре стороны света будто лежали у меня в кармане; смех разбирал чувствовать себя таким живым и бодрым в преддверии эпилога. Я с особым удовольствием бесил Роберто, декламируя ему на ухо стихи старикана Панчо, а ему они казались очень плохими. «Хоть бы глину с себя счистить», – жаловался Лейтенант. «Или всласть покурить» (кто-то слева, не знаю кто, его растворила в себе заря). Организовали агонию: выставили часовых, спали по очереди, жевали табак, сосали разбухшие, как губка, галеты. Никто не заговаривал о Луисе – страх, что его убили, был хуже любого врага, ибо смерть Луиса сразила бы нас сильнее всякого преследования, нехватки оружия или рая на ногах. Я немного поспал, пока Роберто стоял на часах, но перед сном я подумал, что все наши действия в эти дни были слишком безумными, чтобы теперь вдруг допустить возможность убийства Луиса. Каким-то образом безумие должно продолжаться, дойти до конца – конец этот, может быть, окажется победой, и в нашей абсурдной игре, где даже оповещали врага о высадке, не было места для утраты Луиса. Я, кажется, подумал также, что, если мы победим, если нам удастся соединиться с Луисом, тогда лишь начнется игра всерьез – искупление необузданного и опасного, но необходимого романтизма. Перед тем, как я погрузился в сон, мне привиделся Луис – возле дерева, а мы все стояли вокруг; Луис медленно поднес руку к лицу, а потом снял свое лицо словно маску. С лицом в руке он подошел к своему брату Пабло, ко мне, к Лейтенанту, к Роке – протягивая его нам, прося надеть. Но все по очереди отказывались, и я тоже отказался, улыбаясь сквозь слезы, и тогда Луис снова приладил лицо на место, и я увидел на этом лице бесконечную усталость, а он пожал плечами и достал из кармана гуаяберы сигару. С медицинской точки зрения все ясней ясного – галлюцинация на грани яви и сна, спровоцированная лихорадкой. Но если Луиса и впрямь убили во время высадки, то кто поднимется в горы с его лицом? Мы все попытаемся подняться туда, но никто – с лицом Луиса, никто, кто смог бы или захотел принять облик Луиса. «Диадохи, – подумал я в полусне. – Но с диадохами все полетело в тартарары, это известно».
Хотя то, о чем я рассказываю, случилось уже довольно давно, некоторые подробности так врезались мне в память и так живо стоят перед глазами, что говорить о них можно лишь в настоящем времени – будто все еще лежишь навзничь на пастбище, под деревом, защищающим тебя от открытого неба. Это третья ночь, но на рассвете сегодняшнего дня мы пересекли шоссе, невзирая на картечь и джипы. Теперь надо снова ждать рассвета, потому что нашего проводника убили и мы заблудились; надо найти крестьянина, который привел бы нас туда, где можно купить немного еды, – при слове «купить» я едва удерживаюсь от смеха, и астма снова меня душит, но и здесь, как и во всем другом, никому не придет в голову оказать неповиновение Луису – за еду надо платить, но сначала объяснить местным жителям, кто мы и зачем сюда нагрянули. Вы бы видели лицо Роберто – в заброшенной хижине на горном хребте, – как он сунул пять песо под тарелку в обмен на жалкую пищу, которая нам досталась и была вкусней манны небесной, вкусней обеда в отеле «Ритц», если только там взаправду вкусно кормят. Меня так лихорадит, что приступ астмы проходит – нет худа без добра, – но я снова думаю о выражении лица Роберто, когда он оставлял пять песо в пустой хижине, и хохочу так, что снова задыхаюсь и проклинаю себя. Надо бы поспать, Тинти заступает на караул, ребята отдыхают, сбившись в кучу, я отошел подальше – мне сдается, что я беспокою их кашлем и хрипами в груди, а кроме того, я преступаю запрет: два-три раза за ночь мастерю из листьев экран, прикрываю им лицо и закуриваю сигару, чтобы хоть чуточку скрасить свою жизнь.
По сути, хорошим в этот день было лишь одно – неведение насчет Луиса; в остальном – дело дрянь: из восьмидесяти человек нас полегло по крайней мере пятьдесят или шестьдесят. Хавиер был убит одним из первых, Перуанцу вырвало глаз, и несчастный три часа боролся со смертью, а я ничем не мог помочь – даже прикончить его, когда отвернутся остальные. Весь день мы дрожали от страха, как бы какой-нибудь связной (к нам прокрались трое, под самым носом у неприятеля) не принес нам известие о смерти Луиса. В конце-то концов лучше ничего не знать, думать, что Луис жив, сохранять надежду. Я хладнокровно взвесил все возможности и сделал вывод, что его убили; мы все его знаем, знаем, как этот сорвиголова способен, не хоронясь, выйти навстречу врагу с пистолетом в руке, а уж те, кто отстал, пусть поторопятся! Нет, ведь Лопес о нем позаботится, он как никто другой умеет уговорить Луиса, обмануть почти как ребенка, убедить, что надо подавить неразумный порыв и выполнять свой долг. Да, но если и Лопес… Ни к чему так взвинчивать себя, нет никаких оснований для подобных предположений, и к тому же – какой подарок судьбы этот покой, это блаженство лежать, запрокинув лицо к небу, словно все идет как по маслу, как задумано (я, дурак, чуть не подумал: «Завершилось!»), в точности по планам. Это все от лихорадки или от усталости, или же нас всех раздавят, как жаб, еще до восхода солнца. Но теперь надо пользоваться этой неправдоподобной передышкой, наслаждаться созерцанием рисунка, который вычерчивают ветви дерева на бледном небе с пригоршней звезд, поворачивать глаза вслед за прихотливым узором ветвей и листьев, следить за ритмом их встреч, соприкосновений и расставаний – а иной раз они мягко меняют положение, когда порывы бурного ветра с болота колышут кроны. Я думаю о моем сынишке, но он далеко, за тысячи километров, в стране, где он сейчас еще спит в постели, и образ его кажется мне нереальным, он тает и теряется в листьях дерева, а взамен я с глубоким счастьем вспоминаю моцартовскую тему, которая всегда звучала у меня в душе: первая часть «Охотничьего квартета», переход улюлюканья загонщиков в нежные голоса скрипок, транспонировка дикого занятия в чистое духовное наслаждение. Я думаю о музыке, повторяю ее, мурлычу про себя и в то же время чувствую, как мелодия и узор древесной купы на небе сближаются, тянутся друг к другу, пока узор внезапно не становится зримой мелодией, ритмом, источаемым нижней веткой, почти над самой моей головой; а потом – кружево взмывает кверху и распускается, словно веер из живых побегов; а партия второй скрипки – это вон та хрупкая веточка, что накладывается на соседнюю, чтобы слить свою листву с какой-то точкой справа, у конца музыкальной фразы, и дать ей завершиться – пусть глаз скользнет вниз по стволу и можно будет, если хочешь, повторить мелодию. Но вся эта музыка в то же время наше восстание, то, что мы совершаем, хоть здесь вроде бы ни при чем ни Моцарт, ни природа; мы тоже на свой лад хотим транспонировать безобразную войну в такой порядок вещей, который придаст ей смысл и оправданье, приведет в конечном счете к победе, и победа эта будет как бы торжеством мелодии – после стольких лет надсадно хриплого охотничьего рога; победа будет тем аллегро в финале, каким, словно вспышкой света, сменяется адажио. Ох, и веселился бы Луис, знай он, что я сейчас сравниваю его с музыкой Моцарта, вижу, как он мало-помалу упорядочивает эту нелепицу, возводит ее к первопричине, которая своей очевидностью сводит на нет все преходящие благоразумные рассуждения. Но какое же горькое, какое отчаянное дело дирижировать людьми поверх грязи и картечи, какая неблагодарная задача прясть нить такой песни – ведь мы ее считали неосуществимой. Песни, которая завяжет дружбу с кроной деревьев, с землей, возвращенной ее сынам. Да, это лихорадка. И как бы хохотал Луис, хоть и он любит Моцарта, это мне известно…
В конце концов я усну, но прежде доберусь до вопроса, сумеем ли мы в один прекрасный день перейти от музыкального отрывка, где все еще звучит улюлюканье охотников, к обретенной широте и полноте адажио, а потом – к ликующему аллегро финала, которое я напеваю под сурдинку. Окажемся ли мы в состоянии достичь примирения с уцелевшими враждебными силами? Надо нам быть как Луис, не подражать ему, но быть как он, безоглядно отринуть ненависть и месть, смотреть на врага, как смотрит Луис – с непреклонным великодушием, приводившим мне столько раз на память (но разве такое кому-нибудь скажешь?) образ Вседержителя, судьи, который сначала ставит себя на место обвиняемого и свидетеля и, строго говоря, не судит, но просто отделяет твердь от хляби, дабы, в конце концов, когда-нибудь родилась человеческая родина – в трепетном рассвете, на краю более чистого времени.
Но какое уж тут адажио, если с первыми проблесками зари на нас ринутся со всех сторон и надо будет отказаться от продвижения на северо-восток и пробираться по плохо разведанному району, тратя последние боеприпасы, пока Лейтенант – еще с одним товарищем – не зацепится за гребень горы и оттуда не укоротит им малость лапы и даст нам с Роберто время перенести раненного в бедро Тинти и поискать другую, более защищенную высоту, где можно продержаться до ночи. Они никогда не шли в атаку ночью, хотя у них были сигнальные ракеты и прожекторы; их словно охватывал страх, что превосходство в оружии, которого они не берегли и не считали, теперь им не поможет, но до ночи еще был целый длинный день, и нас оставалось всего пятеро против этих храбрецов, травивших нас, чтобы ублажить Павиана, а тут еще самолеты то и дело пикировали на лесные прогалины, безжалостно уродуя пулеметными очередями рощи пальм.
Через полчаса Лейтенант прекратил огонь и присоединился к нам – мы едва волочили ноги. Никто и думать не мог бросить Тинти – нам слишком хорошо была известна участь пленных, мы думали, что здесь, на этом склоне, в этих зарослях колючего кустарника, мы расстреляем последние патроны. Любопытно было обнаружить, что регулярные войска, сбитые с толку промахом авиации, штурмовали высоту довольно далеко на восток от нас; и тогда мы, недолго думая, взобрались на гору по адски крутой тропе и через два часа вышли на почти голую вершину, где зоркий глаз одного нашего товарища высмотрел пещеру, спрятанную в высокой траве, и мы, отдуваясь, остановились, подумав о возможности вынужденного отступления прямо на север, со скалы на скалу – опасный путь, но зато на север, к Сьерра-Маэстре, куда, возможно, уже прибыл Луис.
Пока я оказывал помощь потерявшему сознание Тинти, Лейтенант мне сказал, что на рассвете, незадолго до атаки регулярных войск, он слышал пальбу из автоматов и пистолетов на западе от нас. Это мог быть Пабло со своими парнями, а пожалуй, что и сам Луис. Мы достоверно знали, что уцелевшие при высадке разделены на три группы и, возможно, группа Пабло не так уж далеко от нас. Лейтенант спросил, не стоит ли нам с наступлением темноты предпринять попытку пробиться к Пабло.
– Чего спрашиваешь, если сам уже решил лезть под пули? – ответил я. Мы осторожно уложили Тинти на подстилку из сухой травы, в самой прохладной части пещеры, и курили, отдыхая. Двое других товарищей стояли на часах у входа.
– Уж ты придумаешь, – сказал Лейтенант, весело поглядывая на меня.
– Для меня такие прогулочки одно удовольствие, дружище.
Так мы посидели немного, подбадривая шутками Тинти – у бедняги начался бред, – и, когда Лейтенант уже собирался уходить, явился Роберто с каким-то горцем и четвертью туши жареного козленка. Мы глазам своим не верили и ели этого козленка так, будто он был бесплотным призраком; даже Тинти пожевал кусочек – через два часа он отдал его обратно вместе с жизнью. Горец принес весть о смерти Луиса; мы от этого не прервали завтрак, но, видит Бог, соли было слишком много для такой малости мяса… Сам крестьянин не видел, как убили Луиса, но старший сын его – также примкнувший к нам и вооруженный старым охотничьим ружьем – входил в отряд, который помогал Луису и еще пяти товарищам под шквалом картечи перейти вброд реку; парень утверждал, что Луиса ранило, когда он почти добрался до берега – добраться до ближайших кустов он не успел. Крестьяне поднялись в горы – которые знали как свои пять пальцев, – и с ними двое из отряда Луиса, они придут ночью, с оружием убитых и боеприпасами.
Лейтенант закурил еще сигару и вышел распорядиться насчет бивака, а также ближе познакомиться с новичками; я был около Тинти – он медленно отходил, почти без мук. Итак, Луиса нет в живых, козленок – пальчики оближешь, этой ночью нас станет девять или десять, и боеприпасов хватит, чтобы продолжать борьбу. Эдакие вот новости. То было своего рода хладнокровное безумие, которое, с одной стороны, находило подкрепление, однако лишь для того, чтобы одним махом стереть всякое будущее, стереть разумное основание этого безрассудства, завершившегося вестью о смерти Луиса и привкусом жареного козленка во рту. Во мраке пещеры, медленно покуривая сигару, я ощутил, что не могу сию минуту позволить себе роскошь принять как должное смерть Луиса; я мог только оперировать этой вестью как фактом, неотъемлемым от плана боевых операций, ибо если и Пабло убит, то волей Луиса командующим стану я, и это было известно и Лейтенанту, и всем товарищам, так что мне ничего не останется, как принять командование и привести отряд в горы и продолжать драться, как будто ничего не случилось. Я закрыл глаза, и мое давешнее видение повторилось – на миг мне померещилось, будто Луис расстался со своим лицом и протягивает его мне, а я обеими руками отталкиваю его, защищая свое, и говорю: «Нет, Луис, пожалуйста, не надо», а когда я открыл глаза, Лейтенант уже вернулся и смотрел на тяжело дышавшего Тинти, и я услыхал от Лейтенанта, что к нам только что примкнули два парня из леса – одна хорошая новость за другой, и жареные бататы, и походная аптечка (а регулярные-то на восточных отрогах пусть себе блуждают!), и в пятидесяти метрах от нас – изумительный горный источник. Но Лейтенант мне в глаза не глядел, угрюмо жевал сигару и, кажется, ждал, чтобы сказал что-нибудь я, чтобы я первый завел разговор о Луисе.
Потом – словно черный провал в памяти; кровь ушла из Тинти, а Тинти ушел от нас, горцы предложили его похоронить, а я остался в пещере, отдыхая, хотя тут нестерпимо воняло блевотиной и холодным потом; и забавно – я стал неотвязно думать о моем лучшем друге в те давние времена, еще до цезуры в моей жизни, которая оторвала меня от родины и швырнула за тысячу километров к Луису, к этой высадке на острове, к этой пещере. Приняв во внимание разницу во времени, я представил себе, как в эту минуту, в среду, мой друг входит в свой врачебный кабинет, вешает шляпу на вешалку, бегло просматривает почту. Это не была галлюцинация – я просто вспоминал те годы, что мы прожили так близко друг от друга, разделяя вкусы в политике, женщинах и книгах, ежедневно встречаясь в больнице; каждый его жест, каждую гримасу я знал наизусть, и это были не только его жесты, его гримасы – они заключали в себе весь мой тогдашний мир: меня самого, мою жену, моего отца, пламенные передовицы моей газеты, мой полуденный кофе с дежурными коллегами и мое чтение, мои фильмы и мои идеалы. Я спросил себя, что обо всем этом подумал бы мой друг – о Луисе или обо мне, и на лице его как будто проступил ответ (да, но вот это уже лихорадка, надо принять хинин), на сытом, самодовольном лице, именно таком, какое приличествует опытному хирургу, уверенно держащему в руке скальпель, на лице, загрунтованном – как холст – отличной жизнью и превосходными книжными изданиями. Даже рот не надо открывать, чтобы сказать мне: «Я думаю, что твоя революция – просто…» В этом не было абсолютно никакой надобности, так и следует, эти люди не могли принять перемену, которая обнаруживала подлинную цену их дешевого милосердия в часы больничного приема, их регламентированной филантропии в складчину, их добродушия среди своих, их показного антирасизма в салонах, пока кто-нибудь не соберется замуж за мулата… их католицизма при ежегодных солидных дивидендах и пышных праздниках на украшенных флагами площадях, их «розовой» литературы, их любви к фольклору в дорогих нумерованных изданиях и к мате из серебряной виролы, их собраний коленопреклоненных чинуш, их идиотского и неизбежного загнивания (хинину бы, хинину, и опять эта астма!). Бедный друг, мне так было его жаль – как остолоп защищает ложные ценности, которым придет конец на его веку или, в лучшем случае, на веку его детей: защищает феодальное право собственности и неограниченного богатства, когда у самого лишь врачебный кабинет да добротно обставленный дом; защищает церковь, когда буржуазный католицизм жены вынуждает его искать утешения в объятиях любовниц; защищает мнимую свободу личности, когда полиция оцепляет университеты, цензура душит печать, – и защищает все это из страха, из ужаса перед переменой, из скептицизма и недоверия – единственных живых божеств в его несчастной, пропащей стране! Вот о чем я думал, когда вбежал Лейтенант и крикнул, что Луис жив – жив, черт бы его подрал, – что только что с ним установлена связь: он пришел в высокогорный район с пятьюдесятью гуахиро, они в низине захватили у попавшего в окружение батальона прорву оружия, и мы обнимались как ошалелые и говорили слова, за которые потом бывает стыдно до бешенства, но ведь и это, и жареный козленок, и продвижение вперед было единственным, что имело смысл и значение и становилось все важней, пока мы, не смея глядеть в глаза друг другу, прикуривали сигары от одной головешки, уставившись в нее и утирая слезы, которые – в соответствии с общеизвестными его слезоточивыми свойствами – выжимал из нас дым.
Осталось рассказать немного – на рассвете один из наших горцев отвел Лейтенанта и Роберто туда, где был Пабло еще с тремя товарищами, и Лейтенант вскарабкался к Пабло, упиравшемуся оземь ладонями – ноги у него были изранены на болоте. Нас стало уже двенадцать, я вспоминаю, как Пабло обнял меня – поспешно и стремительно, как он всегда это делал, и сказал, не вынимая сигареты изо рта: «Если Луис жив, мы еще можем победить», а я на совесть забинтовал ему ноги – парни потешались над ним, дескать, он надел новехонькие белые туфли, ох и задаст ему брат головомойку за эту роскошь не ко времени! «Пусть себе ругается, – отшучивался Пабло, яростно куря, – чтобы бранить, надо жить, товарищ, а ты ведь слышал, он жив-живехонек, мы как раз к нему лезем, и ты на славу забинтовал мне ноги…» Но радость была недолгой – как только взошло солнце, на нас и сверху и снизу обрушился град свинца, пуля отхватила мне пол-уха, а попади она на два сантиметра ближе, ты, сынок, если только читаешь это, так бы и не узнал, в какой переделке побывал твой старик… С кровью, болью и ужасом мир предстал предо мной, как в стереоскопе: каждый предмет и каждый образ – четко и выпукло, в цвете, который обозначал мою жажду жизни, а так все было нипочем – потуже завязать платок и лезть себе дальше в гору; но позади меня полегли два горца и ординарец Пабло – с лицом, развороченным осколком снаряда. В такие минуты случаются комические вещи, которые запоминаешь на всю жизнь: один толстяк – тоже из группы Пабло, кажется, – в разгар сражения хотел спрятаться за тростинкой, да-да, встал боком и опустился на колени; а в особенности памятен мне тот трус, что завопил: «Надо сдаваться!», и голос, крикнувший меж двух очередей из «томпсона», голос Лейтенанта – бычий рев, перекрывший пальбу: «Здесь никто не сдается, так тебя и так!», пока самый младший из горцев, до сих пор такой молчаливый и застенчивый, не сообщил мне, что в ста метрах от нас, чуть левей и чуть повыше, есть тропа, и я крикнул это Лейтенанту и стал целиться вместе с горцами, а они шли следом и стреляли как дьяволы, принимая огневое крещение и так наслаждаясь им, что любо-дорого было глядеть, и наконец мы собрались у подножия сейбы, откуда брала начало тропинка, и мальчик горец стал карабкаться вверх, а мы за ним, астма не давала мне идти, и на шее крови было больше, чем из зарезанного поросенка, но зато была уверенность, что и в этот день мы уйдем от пули, и не знаю почему, но ясно было как аксиома, что в эту самую ночь мы воссоединимся с Луисом.
Поди пойми, как оставляешь в дураках преследователей – мало-помалу огонь редеет, слышны привычные ругательства и – «трусы, только бахвалятся, а в бой не идут», и вдруг – тишина, деревья снова живые и дружелюбные, неровности почвы, раненые, которых надо выхаживать, фляжка воды с чуточкой рома переходит из уст в уста, вздохи, иногда стон, и отдых, и сигара, идти вперед, карабкаться и карабкаться, хотя бы клочья моих легких полезли вон из ушей, а Пабло мне говорит: «слушай, ты ведь мне сделал сорок второй номер обуви, а я ношу сорок третий, старина»; и смех, и вершина хребта, маленькое ранчо, где у крестьянина было немного юкки и мохо, и свежайшая вода, и Роберто, упрямый и добросовестный, совал крестьянину какие-то песо, чтобы заплатить за угощенье, а вся наша братия, начиная с хозяина ранчо, животы понадрывала от смеха, и полдень, и сиеста, от которой приходилось отказаться – словно мы отпускали от себя прелестную девушку и глядели на ее ноги, пока она не скроется из виду…
Когда стемнело, тропинка стала круче, и карабкаться было просто невозможно, но наше самолюбие утешалось тем, что Луис выбрал такое место для встречи – туда и лань не взобралась бы. «Как в церкви будем, – говорил рядом со мной Пабло, – у нас даже орган есть», и весело поглядывал на меня, а я, задыхаясь, напевал нечто вроде пассакалии, которая нравилась только ему одному. Я смутно вспоминаю эти часы; стемнело, когда мы добрались до последнего часового и промаршировали один за другим, называя пароль за себя и за горцев, и наконец вышли на поляну среди деревьев, где Луис стоял, прислонившись к дереву, – разумеется, в своей фуражке с немыслимо длинным козырьком и с сигарой во рту. Один Бог знает, чего мне стоило остаться позади, пропустить Пабло, чтобы он помчался обнять брата, а потом я выждал, чтобы и Лейтенант и остальные тоже стиснули его в объятиях, а после опустил наземь аптечку и «спрингфилд», и засунул руки в карманы, и впился в него взглядом, зная, что он сейчас повторит свою обычную шутку.
– Как дела, гаучо, – сказал Луис.
– Идут, барбудо, – парировал я, и мы зашлись от хохота, и он прижался челюстью к моему лицу, от чего рана невыносимо заныла, но эту боль я счастлив был бы терпеть до конца своих дней.
– Так ты все-таки пришел, че.
Разумеется, «че» он произносил не так, как надо.
– А ты думал? – ответил я, подражая его косноязычию. И мы снова схватились за животы, как последние дураки, а все другие хохотали невесть отчего. К нам прибыли новости и вода, мы окружили Луиса и только тогда заметили, как он похудел и как лихорадочно блестят у него глаза за этими дерьмовыми стеклами.
Ниже нас по склону снова завязался бой, но мы в данный момент были вне досягаемости. Можно было заняться ранеными, искупаться в источнике, спать – прежде всего спать, даже Пабло завалился, он, который так хотел поговорить со своим братом. Но так как астма – моя любовница – научила меня славно проводить ночки, я остался близ Луиса, все так же стоявшего, опершись на ствол дерева; мы курили и любовались узором листьев на бледном небе и не торопясь рассказывали друг другу все, что случилось с нами после высадки, но главное – мы говорили о будущем, которое начнется в тот день, когда можно будет перейти от винтовки в кабинет с телефоном на столе, из гор – в город, и я вспомнил об охотничьем роге и чуть не сказал Луису, что я думал в ту ночь – только чтобы посмешить его. Но, подумав, я ничего ему не рассказал, а лишь чувствовал, что мы входим в адажио квартета, в непрочную полноту немногих часов, в непрочную, но вместе с тем дарующую уверенность – незабываемый знак. Сколько охотничьих рогов еще наготове, сколько из нас еще сложат свои бренные останки, как Роке, как Тинти, как Перуанец. Но достаточно было взглянуть на крону дерева, чтобы ощутить, что воля снова упорядочивает хаос, навязывает ему краски адажио, которое когда-нибудь перейдет в финальное аллегро, уступит место действительности, достойной этого имени… И пока Луис вводил меня в курс международных событий, сообщал, что происходит в столице и в провинциях, я видел, как листья и ветки мало-помалу сгибаются, уступая моему желанию, становятся моей мелодией, мелодией Луиса, а он продолжал говорить, не подозревая о том, что происходит в моем воображении, а потом в центр рисунка вписалась звезда – маленькая, но такая голубая-голубая, и, хотя в астрономии я профан и не смог бы сказать точно, звезда это или планета, я был уверен, что это не Марс и не Меркурий – она так ослепительно блестела в центре адажио, в центре слов Луиса, что никто не мог бы спутать ее с Марсом или Меркурием.
Созданная в 1964 году новелла Кортасара «Воссоединение» повествует об одном из эпизодов Кубинской революции – высадке 2 декабря 1956 года с яхты «Гранма» отряда повстанцев во главе с Фиделем Кастро на южное побережье Кубы. Эта высадка стала новым этапом в ходе революции, который завершился победой два года спустя – 1 января 1959 года. Хулио Кортасар неоднократно бывал на Кубе и неоднократно писал о ней. Подобно многим современным писателям Латинской Америки (среди них – лауреаты Нобелевской премии Неруда и Гарсиа Маркес), Кортасар приветствовал победу сторонников Фиделя в их борьбе с диктатурой Батисты. Он верил, что Кубинская революция открывает в истории Латинской Америки новую страницу: создание общества, в котором не будет эксплуатации человека человеком, – и воспринимал события на Кубе как нечто имеющее к нему непосредственное отношение. Вот цитата из открытого письма Кортасара кубинскому поэту Роберто Фернандесу Ретамару (май 1967 года): «Победа Кубинской революции, первые годы революционного правительства означали для меня уже не только удовлетворение в чисто историко-политическом плане; внезапно я испытал другое чувство. Я понял – вот достойное человека дело… Не вдаваясь в рассуждения, не анализируя, я вдруг испытал потрясающее чувство, поняв, что переворот в моем восприятии совпадает с моим возвратом к Латинской Америке, что эта социалистическая революция, ход которой мне удалось увидеть вблизи, была именно латиноамериканской… Я уже подошел к той точке, где сходились и сливались моя убежденность в социалистическом будущем общества и мое личное эмоциональное возвращение к Латинской Америке, из которой я, не оглядываясь, уехал много лет назад».
…рассказ Джека Лондона… – Вероятно, речь идет о рассказе «Дом Мапуи» (сборник «Сказки южных морей»).
Луис – Фидель Кастро (1926–2016).
…меня донимала астма… – У прототипа кортасаровского рассказа, Че Гевары, была астма в тяжелой форме.
Кабо Крус — мыс на юго-западной оконечности Кубы, в провинции Орьенте (на побережье этой провинции и высадился отряд Фиделя).
Мангровые заросли – невысокие тропические леса, растущие в приливно-отливной полосе низменных морских побережий. Мангровые деревья способны преобразовывать соленую воду в пресную; мангровые заросли практически непроходимы, поскольку корни деревьев образуют нечто похожее на болотистые джунгли под поверхностью воды.
Павиан – здесь: Рубен Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар (1901–1973), президент Кубы в 1940–1944 и в 1954–1958 гг. Свергнут 1 января 1959 года в результате победы Кубинской революции; умер в эмиграции.
Пабло – Рауль Кастро (р. 1931), младший брат Фиделя.
Гуаябера – легкая куртка с короткими рукавами (одежда кубинских крестьян).
Диадохи – преемники Александра Македонского, разделившие его империю между собой.
Съерра-Маэстра – крупнейшая горная цепь Кубы (вдоль юго-восточного побережья). В горах Сьерра-Маэстры формировалась Освободительная армия Фиделя.
Батат (сладкий картофель) – корнеклубневое растение семейства вьюнковых.
Вирола – специальный сосуд с трубочкой для питья мате.
Гуахиро – на Кубе: синоним слова «крестьянин».
Сейба (хлопковое дерево) – тропическое дерево семейства бомбаксовых (достигает высоты 50 метров). Родина сейбы – Южная Америка.
Юкка – корнеклубневое растение семейства молочайных, рода маниок.
Мохо – напиток из тростниковой водки, сахарного песка, лимона и воды.
Пассакалия – песня-танец испанского происхождения. Первоначально исполнялась на улице при отъезде гостей. В XVII веке получила распространение во многих странах Европы. Определяющие черты пассакалии: торжественно-траурный характер музыки, медленный темп, минорный лад.
Гаучо – скотовод в Аргентине. Скотоводы гаучо составляют в Латинской Америке особую этническую группу; их вольнолюбивый характер воспет в поэме аргентинского писателя Хосе Эрнандеса (1843–1886) «Мартин Фьерро» – одном из лучших произведений латиноамериканской литературы XIX века (в произведениях Кортасара эта поэма упоминается неоднократно).
Барбудо (бородатый) – прозвище кубинских революционеров.
Че – характерное аргентинское словечко: междометие и обращение к собеседнику. Словечко «че» стало прозвищем и даже частью фамилии Эрнесто Гевары.
«Наступает момент, когда возмущение так велико, что слова бессильны… Я часто вспоминаю Камило Торреса, падре Доминго Лайну.[14] Я глубоко восхищен ими. Они отдали жизнь за свои христианские идеалы. Много раз я мечтал повторить их подвиг в Чили… Я не боюсь необходимости взяться за оружие… Я сделаю это, если не найдется другого способа ликвидировать голод, безработицу, унижение человека… Капитализм обессилел. Должно появиться нечто другое, когда человек будет действительно свободным…» Так говорил чилийский священник Энрике Морено незадолго до прихода к власти правительства Народного единства. Чилийскому священнику не пришлось идти в партизаны, – революционные преобразования осуществляются в Чили без применения насилия, мирным путем. Но то умонастроение, тот крик души, которые вызвала у старого, умудренного жизнью человека недавняя действительность его родины, – явления весьма характерные для левых католиков Вулканического континента.
Биография Ренато Прады Оропесы, молодого боливийского писателя-католика, идейное содержание и система образов его романа «Зажигающие зарю», само название романа – наглядное свидетельство тех глубоких и необратимых сдвигов, которые происходят в сознании многих верующих и представителей официальной церкви Латинской Америки.
Ренато Прада Оропеса – выходец из средних слоев боливийской буржуазии. Он родился в городе Потоси в 1937 году, получил религиозное образование, год учился в США, а затем несколько лет преподавал философию в Высшем педагогическом училище Кочабамбы – второго по величине города Боливии. Литературный успех впервые пришел к нему в 1967 году, когда коллективный сборник рассказов «Аргаль-Лагар», в котором участвовал и молодой преподаватель педагогического училища, был удостоен высшей литературной премии муниципалитета Кочабамбы. Очень скоро имя Ренато Прады Оропесы становится известным сначала в его родной стране, Боливии, где он в 1968 году получает за свои рассказы первую Национальную премию по литературе «Эдмундо Камарго», а затем и на всем латиноамериканском континенте: крупнейшее кубинское издательство «Каса де лас Америкас», публикующее лучшие произведения прогрессивных латиноамериканских авторов, на своем ежегодном конкурсе присуждает ему премию за роман «Зажигающие зарю» (1969). Роман выходит на Кубе с дружеским напутствием Алехо Карпентьера, виднейшего латиноамериканского прозаика наших дней.
Неслучаен и красноречив сам факт, что именно на Кубе был впервые опубликован и получил признание этот роман. И не только потому, что в его основу положен известный советским читателям дневник легендарного Че Гевары и истории разгрома так называемой «Колонны Хоакина»[15], но и потому, что книга молодого боливийского автора, не связанного с коммунистическим движением, поднимает ряд вопросов, имеющих первостепенную важность дли сегодняшнего развития национально-освободительной борьбы на латиноамериканском континенте. Писатель-католик показывает, насколько далеко у некоторой части верующей молодежи зашел кризис религиозного сознания; он искренне пытается уяснить для себя вопрос о роли насилия в революционной борьбе; стремится объективно оценить возможности партизанской войны в конкретных условиях одной из латиноамериканских стран, в данном случае – в Боливии. Не все в этих проблемах ясно и для Прады Оропесы. Совпадающие с марксистской точкой зрения положения причудливо перемежаются в книге с абстрактно гуманистической проповедью христианской морали. Но совершенно очевидно одно – перед нами произведение искреннее, глубоко пережитое автором, в определенном – нравственном – смысле автобиографическое.
Юный герой романа Хавьер, лучший ученик духовной семинарии, незадолго до ее окончания совершил то, что собирался совершить престарелый чилийский священник Энрике Морено, когда у власти в Чили находилась демохристианская партия. Хавьер сблизился с революционерами и ушел в партизаны. Создавая образ Хавьера и объясняя причины ого разрыва с официальной католической церковью и богатой семьей, Прада Оропеса меньше всего прибегал к художественному вымыслу. Перед его глазами были достаточно красноречивые примеры перехода латиноамериканских священников на сторону борющегося народа. Многих из них толкнул на этот шаг глубокий кризис гражданской и просто человеческой совести. Зияющая пропасть между декларациями католических иерархов, призывающих к гуманизму и милосердию, и ужасающей нищетой простого народа большинства стран Латинской Америки – вот основная причина ослабления позиций реакционного крыла католиков и перехода массы верующих на сторону революции. В Бразилии, Колумбии, Боливии и некоторых других странах множатся примеры прямого участия служителей церкви в вооруженной борьбе на стороне народа. Так, в Гватемале в 1967 году в партизаны ушли несколько священников-миссионеров и монахиня. «Один за другим, по собственной воле, в результате длительных наблюдений и раздумий, – пишет один из них, – мы решили всеми силами содействовать переменам в нашей стране и посвятить себя защите человеческих прав рабочих и крестьян, даже с оружием в руках… Нами руководила любовь, а не ненависть…» Дело дошло до того, что в декабре 1968 года в Колумбии сорок девять священников во главе с епископом опубликовали заявление, в котором содержалась резкая критика тогдашнего правительства и примой призыв к революции и к построению нового общества на социалистических началах. Участники этой группы, известной под названием «Группа Голкондао», объявили о своем признании революционной теории марксизма.
Герой романа Прады Оропесы проделал тот же самый путь от схоластической теологии до революционных идеалов. Перед уходом из семинарии он с горечью восклицает: «…Разве вы не видите, отец наставник, что церкви больше нет среди людей?.. Не осталось никаких следов человечности даже здесь, в этих стенах, где мы переживаем грядущую горечь мира… Ведь мы превратили религию малограмотных пастухов и рыбаков в целое греко-романское сооружение, в котором богословские тонкости и нагромождения правил стали выдаваться за ее суть!.. Человека, самого человека надо спасать. Самое общество человеческое надо обновлять». Позже, в партизанском отряде, накануне гибели размышляя о революции, Хавьер запишет в своем дневнике: «Некоторые наши товарищи уже погибли. Это так. Весьма возможно, что врагу удастся уничтожить нас всех. Но ведь мы – это еще не Революция. Мы осознали ее, хотели сделать ее у себя на родине, вот и все. Революция – требование, веление самого человеческого существования: если человек хочет построить истинно гуманное общество, выйти из мрака ночи, из этой жуткой мешанины животного и человеческого, он должен делать Революцию».
«Мрак ночи», «мешанина животного и человеческого» – такой представляется Хавьеру и его товарищам по партизанскому отряду капиталистическая действительность. Во многом эти мысли, видимо, близки и самому автору. Недаром он назвал свой роман «Зажигающие зарю» (в буквальном переводе – «Зачинатели зари»). Написанный молодым человеком второй половины XX века, этот роман о партизанском движении в Латинской Америке может служить ярким примером литературы о молодых. Все его положительные герои молоды, горят отвагой и готовы посвятить «души прекрасные порывы» делу освобождения народа. Обостренное восприятие окружающего мира, нравственная бескомпромиссность, стремление целиком пожертвовать себя высокой идее («Это моя горестная дань, моя жертва…») – вот черты, присущие не только Хавьеру, но и другим участникам беззаветно смелой попытки революционного захвата власти в Боливии. Как известно, в силу объективных условий отряд легендарного Че Гевары не смог разрастись до масштабов повстанческой армии и оказался разгромленным. Та же самая, даже в деталях совпадающая судьба постигла партизанскую группу, описанную в романе Ренато Прады Оропесы.
Тут мы подходим к важному для нас вопросу об отношении автора к партизанским методам борьбы как средству покончить с капиталистическими порядками на своей многострадальной родине. Сразу же оговоримся – дело идет о конкретной стране и о вполне конкретном историческом моменте ее развитии. Левый католик Ренато Прада Оропеса, судя по общему героико-романтическому духу и символическому названию романа, подобно многим своим единоверцам, ушедшим в партизаны, отнюдь не отрицает эффективности партизанских действий и связанного с ними революционного насилия. Он с глубокой симпатией рисует рядовых бойцов повстанческой группы и особенно Командира, в образе которого автор воплотил героизм, бескорыстие и моральную чистоту настоящего революционера. Но – и в этом трагизм описанных в книге событий – революционный порыв, подвиги одиночек, не помноженные на трезвый учет объективных исторических факторов, далеко не всегда приносят желаемые плоды и чаще всего оборачиваются тяжелыми жертвами. При чтении романа «Зажигающие зарю», так же, впрочем, как и при чтении подлинного дневника Че Гевары, постоянно возникает ощущение того, что партизанский отряд действует в пустоте, что его связи с окружающим населенном – связи, которые только и составляют силу всякого партизанского движения, – оказались слишком слабыми, принимая во внимание стоящие перед отрядом задачи. В этом отношении очень красноречива сцена прихода партизан в небольшое затерянное в горах селение, когда жители «попрятались в самые невероятные места», а после того, как их с трудом удалось собрать, глядели на партизан «с полным безразличием» и слушали пламенную речь Командира, «внешне не выражая ни одобрения, ни недовольства».
Современная политическая история развивающихся стран, в том числе стран Латинской Америки, знает немало примеров того, как недооценка объективных факторов при определении революционной ситуации и методов ведения национально-освободительной борьбы в конкретных условиях той или иной страны приводила к неоправданным, хотя и прекрасным по своему искупительному пафосу, жертвам. Гибель Эрнесто Че Гевары в горах Боливии – тяжелая утрата для мирового революционного движения. И Ренато Прада Оропеса, не будучи марксистом, но хорошо зная действительность своей родины конца 60-х годов, попытался показать все величие и весь драматизм судьбы боливийских партизан во главе с Командиром, даже во внешности которого воплотились черты выдающегося кубинского революционера.
Образ Командира не является главным в романе. Но он – средоточие всего непреходящего и высокого, что видят в Революции молодые бойцы отряда и сам автор, полностью разделяющий нравственные идеалы своих героев. Несмотря на простоту, исключительную скромность, непритязательность в суровых условиях партизанских будней, Командир в изображении Прады Оропесы значительно приподнят над остальными персонажами книги и приобретает порой апостольские черты. Для того, чтобы показать дистанцию между Командиром и простыми смертными, католический писатель, не без влияния религиозной литературы, первый раз представляя нам партизанского вожака, называет его емким и выразительным местоимением «Он». Такая несколько патетическая трактовка образа Командира, заметное стремление средствами литературы наделить своего реально существовавшего героя своеобразным ореолом святости несомненно свидетельствует о том, что автор во многом продолжает мыслить религиозными категориями. При чтении книги трудно отделаться от мысли, что Командир для боливийского писателя нечто вроде мессии, который пришел на землю, дабы ценой собственного примера и собственной жизни указать людям путь к светлому будущему.
Партизанская тема, связанная с новым этапом национально-освободительной борьбы, до Ренато Прады Оропесы не находила достаточно яркого отражения в латиноамериканской литературе. Но роман «Зажигающие зарю» привлекает не только новизной темы и актуальностью поставленных в книге вопросов: он весьма интересен и примечателен с точки зрения художественной формы. Рекомендуя это небольшое по объему произведение латиноамериканскому читателю, Алехо Карпентьер справедливо писал: «Читая и перечитывая рукопись, мы убедились, что это произведение очень высокого качества… Язык писателя точный, напряженный, выразительный, отличающийся национальным колоритом, что придает роману особую достоверность. Сцены, изображающие военщину, написаны мастерской рукой: карикатурные на первый взгляд персонажи на самом деле вовсе не карикатурны, они типичны – это мы хорошо знаем! – для многих стран континента… Дневник, который представляет и выражает в романе иную действительность, и мир солдатни составляют удачный контрапункт».
Оставаясь в рамках реалистических принципов изображения действительности, боливийский автор смело использует некоторые новые приемы писательской техники и в большинстве случаев делает это с должным тактом и чувством меры. Особенно широко им используется прием, который напоминает уже известный «поток сознания». Однако в отличие от обычного «потока сознания», фиксирующего с той или иной степенью правдоподобия непроизвольные процессы преимущественно внутренней жизни литературного героя, калейдоскопическую смену его мыслей и чувств, «поток сознания» у Ренато Прады Оропесы чаще всего служит зеркалом внешних впечатлений основного персонажа Хавьера, по-юношески остро реагирующего на «хаотичный» и «враждебный» мир. Было бы правильнее говорить здесь не о «потоке сознания», а о «потоке восприятия», который порой буквально захлестывает находящегося в смятении и ищущего правды молодого семинариста. В целом роман меньше всего является «интроспективным» и «субъективным» – качества, как известно, наиболее типичные для литературы современного декаданса. Мастерски фиксируя «поток восприятия» Хавьера и других персонажей, Ренато Прада Оропеса добивается эффекта сопереживания и как бы заставляет читателя видеть мир глазами своих очень разных героев.
Известно, что цельность и связанность восприятий прямо зависят от душевного состояния человека. Чем возбужденнее, взволнованнее человек, тем беспорядочнее и хаотичнее его впечатления от окружающей действительности. Эту закономерность средствами языка стремится передать Ренато Прада Оропеса. Когда он в начале книги показывает «поток восприятия» Хавьера, принявшего решение уйти в партизаны и находящегося в состоянии крайнего нервного напряжения, страницы романа кажутся беспорядочным нагромождением внешне не связанных между собой сцен, диалогов и отдельных предложений. Но постепенно, по мере того как читатель погружается в кажущуюся мешанину фраз, перед ним все отчетливее возникает образ главного героя, становится ясной завязка романа и художественный замысел писателя. Разные по времени восприятия, относящиеся главным образом к настоящему и недавнему прошлому, как бы спрессовываются автором в один абзац, в одно сверхфразовое единство, где отсутствует сквозная нить повествования и нарушены элементарные логические связи. Этот прием порой затрудняет чтение книги, хотя и создает своеобразный эффект присутствия читателя одновременно при двух или трех различных сценах. Так автор совмещает, вернее, перемешивает сцены объяснения Хавьера с ректором, прощания с единственным другом Карлосом, спора на занятиях с отцом наставником. Точно так же последний разговор с родителями накладывается на описание того, как Хавьер в старом и нелепом костюме, без гроша в кармане после ухода из дома оказывается на улицах Кочабамбы.
Перемешивание сцен и совмещение временных планов с точки зрения художественной эффективности представляется приемом достаточно спорным, хотя он и получил распространение в европейской и латиноамериканской прозе последних лет. Нельзя сказать, что Ренато Прада Оропеса злоупотребляет этим приемом; как уже отмечалось, автор применяет его там, где хочет передать эмоциональное напряжение своих персонажей. Однако думается, что боливийский писатель делает одну важную, чисто тактическую ошибку: трудным приемом перемешанных сцен он открывает свой роман, в целом написанный вполне доступным, выразительным языком. Первые страницы книги не без основания могут озадачить некоторых читателей, справедливо отвергающих формалистические крайности современной модернистской литературы.
Интересной композиционно-стилистической особенностью романа «Зажигающие зарю» является такой способ расположения и подачи художественного материала, который, используя музыкальную терминологию, вслед за Алехо Карпентьером можно было бы назвать техникой контрапункта. Она заключается в том, что писатель показывает действительность одновременно в восприятии двух или нескольких персонажей. Читатель, следуя за событиями, попеременно видит их то глазами Хавьера, то глазами безымянного солдата карательного отряда, то глазами возлюбленной Хавьера – Лауры. Описание одного и того же события, например, кульминационной сцены гибели партизанского отряда или первой встречи Лауры и Хавьера в восприятии обоих сторон создаст своеобразный стереоскопический эффект, как бы «объективирует» действительность, освобождая автора от необходимости прямо высказывать свою собственную точку зрения. Это не значит, конечно, что Ренато Прада Оропеса стремится занять положение постороннего наблюдателя. Его симпатии, как мы уже говорили, целиком отданы партизанам. Техника контрапункта нужна писателю для того, чтобы придать произведению необходимую полифоничность, воссоздать средствами языка столь желанную дли всякого художника «правду жизни».
С техникой контрапункта, показывающей действительность одновременно под различными углами зрения, тесно связана и другая художественная особенность романа «Зажигающие зарю»: он весь построен на контрастном противопоставлении мира партизан и мира карателей. По существу, небольшую книгу боливийского автора можно представить как фильм, смонтированный из кадров, отснятых двумя различными операторами: один из них – Хавьер – служит Революции, другой – безымянный солдат – до поры до времени, не задумываясь, служит реакционному правительству. Если размотать воображаемую ленту, разрезать ее и смонтировать в соответствии с предполагаемым авторством, то перед нами окажутся два совершенно непохожих произведения; условно их можно назвать «Записки партизана» и «Записки карателя». Все противоположно в этих произведениях: идеи, если можно назвать идеями примитивные мысли темного и обманутого солдата, нравственная атмосфера, физический и моральный облик героев, даже язык.
Революционное кредо партизан с предельной ясностью выражено в речи Командира, обращенной к местному населению: «Мы боремся за справедливость… Мы боремся за вас, хотя вам кажется это странным. Мы добиваемся человеческих, достойных условий жизни для вас и ваших детей, для всех боливийцев. Мы хотим, чтобы эта земля одаривала тех, кто рождается, работает и живет на ней, а не иностранных капиталистов… Мы свободно взяли на себя эту историческую ответственность, не будучи в этом как-либо материально заинтересованы лично; мы несем вам надежду на новый мир, решимость покончить с отжившими системами…» Высокому и бескорыстному идеалу повстанцев, не жалеющих жизни во имя народного блага, противостоит узкоэгоистическая, низменная мораль наемников, стремящихся каждый поодиночке защитить от мнимой угрозы свое маленькое обывательское счастье. В этом отношении весьма характерен образ балагура и циника Какаду, который «палит, как бешеный, во все стороны – дерется за свою Кобылицу, свою скуластую шлюшку, потому что, если он выберется из этой заварухи целым и невредимым, он хочет иметь право устроить свою жизнь с той, которая ему по сердцу…»
Нравственная атмосфера в партизанском отряде, где господствует взаимное уважение, боевое братство и дух самопожертвования, как небо от земли отличается от бесчеловечных казарменных порядков карательного подразделения, где считается нормой сознательное воспитание жестокости, регламентированный разврат и нецензурная брань. Разительная противоположность нравственных устоев Хавьера и его антипода – безымянного солдата – ярче всего проявляется в их отношении к женщине: по-рыцарски возвышенном и благоговейном, когда речь идет о любви Хавьера и Лауры, и цинично-скотском, когда автор описывает сомнительные развлечения карателей в компании проститутки по прозвищу Кобылица и ее толстухи-сестры.
Контрастность содержания отдельных сцен, происходящих попеременно то в лагере партизан, то в лагере их преследователей, становится еще более выпуклой, благодаря умелому использованию автором различных языково-стилистических пластов. Ренато Прада Оропеса одинаково хорошо владеет и ресурсами книжной, «интеллигентной» речи, когда он излагает события от лица Хавьера, и грубым солдатским жаргоном, когда ему по ходу повествования необходимо перевоплотиться в одного из своих «антигероев». В наиболее драматический момент гибели партизанского отряда, за несколько мгновений до того, как засевшие в засаде каратели открыли огонь, Хавьер и безымянный солдат почти одновременно вспоминают близких им женщин. Первый мысленно сочиняет Лауре письмо, полное самых нежных эпитетов. А вот как размышляет о предмете своих вожделений жаждущий крови наемник, не снимая пальца со спускового крючка: «Кобылица ведь баба в самом соку, мягкая вся, точно губка, так и тянет пощупать; она даром что шлюха, а слаще не видел. Клянусь, хоть одного, но убью, отомщу по справедливости, Кобылица».
Роман оканчивается трагически. Партизаны одни за другим гибнут под вражескими пулями. Последним у порога любимой умирает Хавьер. Но краткий эпилог, которым Ренато Прада Оропеса завершает свою талантливую книгу, недвусмысленно говорит о том, что зарю, встающую над Латинской Америкой, погасить нельзя. Зажженная однажды, она не потухнет в тех, кто остался жить после смерти безвестных героев: в прозревшем солдате, в Лауре, ожидающей ребенка, и миллионах латиноамериканцев, стремящихся к лучшему, справедливому будущему.
– Лаура, – окликает мужской голос.
– Что, отец?
– Слышишь, шум во дворе?
– Нет, отец, ничего не слыхать.
Два тела жмутся друг к другу в непроглядной тьме хижины. Старик дрожит, будто две силы тянут его в разные стороны. Девушка рукой зажимает себе рот, чтобы не дать вырваться крику. В курятнике всполошились куры. Остервенело лает собака. Секунды ползут с медлительностью черепахи. По старику ручьями струится пот. Лаура обнимает отца свободной рукой, пытаясь унять его дрожь. Исполненные отчаяния взгляды то скрещиваются, то разбегаются в глубокой колодезной тьме.
Вчера выдался славный денек. Но что-то уже носилось в воздухе. Был воздух густой и тяжелый, словно его чем-то начинили, сказал старик; легкими он уже давно ощутил это, а головой все не мог понять.
В легких вся мудрость, они ведь дышат воздухом, а в нем чего только нет. Я это узнал как раз перед смертью твоей матери. Было мне от легких точное предвестие, но головой я никак не мог этого понять, не хотела она ничего принимать, и конец. Так и не поверил, пока сосед не прибежал. Как он это сказал, заныло у меня вот тут – не в голове, не в легких, а где-то глубже, должно, в душе.
Так говорил старик вчера.
Теперь оба вспоминают его рассказ, и глаза их передают друг другу это воспоминание. Кто-то зашел в курятник. Звук шагов не спутаешь ни с чем. Собака визжит от страха и скребется в дверь хижины. Лаура вдруг вскакивает, хватает нож и бросается во двор. «Вот и уши мои не желали слышать, а ведь легкие все знали еще со вчерашнего дня». Собака кидается под ноги Лауре, девушка спотыкается на бегу, делает несколько немыслимых прыжков, словно в каком-то безумном, безудержном танце. Поднятый над головой нож тоже пляшет в воздухе, рассекая его на огромные глыбы. Еще мгновение – и она упадет, но из темноты внезапно протягивается рука и удерживает девушку за кисть, сжимающую нож. Лаура хочет крикнуть, но язык не повинуется ей.
– Тихо, молчи, – властно произносит мужской голос.
Испуганная Лаура выходит из воды. Ей померещился человеческий голос. Руки ее хватают брошенное на песке платьице, поспешно натягивают его на обнаженное тело. На берегу все замерло, не шелохнется ни один листок.
Голос, принадлежащий тому же человеку, что и рука, которая стискивает ей запястье, велит молчать.
– Лаура, вернись, вернись, пока не поздно. Не дай бог, что случится. Кто-то забрался в курятник, ну и ладно. Лаурита, воришка залез, и все. Не стой там, бог с ним. Лучше иди скорее в дом, – зовет из хижины старик. Но Лаура не может сдвинуться с места.
Девушка оглядывается по сторонам: никого нет. Никто не мог ее видеть. Домой, скорее домой.
– Мы возьмем только самое необходимое, – говорит голос. – Деньги оставим вот здесь в ямке, под кирпичом. Возьмешь, когда мы уйдем.
Голос звучит успокаивающе. Рука не причиняет боли. «Этот голос я слышала на реке», – с уверенностью говорит она себе. Пальцы на ее руке разжимаются; вот уже и нет их, кожа не ощущает больше их прикосновения; человек тоже исчез, неслышно растворился во тьме. В глубине хижины что-то бормочет старик.
– Иду, отец, – говорит Лаура.
«Не бойся», – сказал человек с реки. Он стискивает ее руку и говорит в самое ухо. Ей хочется сказать ему, что ей совсем-совсем не страшно, и на реке, – ведь она знала, что он следит за ней, – тоже не было страшно. Но когда Лаура наконец решилась и приоткрыла рот, человека уже не было.
– Нет, никого не видела, – говорит Лаура.
– Врешь, – сердится сержант. – Ночью здесь кто-то был. Вон следы. Нас не обманешь, красавица. Вы укрываете самых настоящих бандитов. Они вас обокрали. Ну, говорите, не бойтесь.
«Не бойся», – слышится ей голос; откуда он – с реки, из темноты ночи?
– Так и знал, что случится беда, – сокрушается старик.
Сержант его не слушает, приказывает солдатам перетряхнуть весь дом. Лаура машинально твердит, что никого не видела.
– Когда я вышла, кур уже покрали, – говорит Лаура.
Сержант пристально смотрит на нее. Воображение рисует ему то, что скрывается под тонким свободным платьицем: кроме него, на девушке ничего нет.
– У тебя дочка-красавица, старик, – говорит он. – Береги ее от этих разбойников. Когда им мясца захочется, они стянут у тебя и эту курочку.
Старик не отвечает. «Увидал я тогда, как от реки вверх по тропке бежит сосед, – ну, думаю, молчи, я уже все знаю. А потом и Лаурита вот так же приходит с реки, и глаза у нее немыслимо блестят. Этого еще не хватало, – сказал я себе. – Я спросил, что с ней, а она хоть бы словечко проронила и пошла себе прямехонько в свой угол досматривать сны». Так думает старик, оставляя без внимания ухмылку сержанта.
А капитан, будь он проклят, все-таки мужчина что надо, ничего не скажешь, хоть сейчас готов один перестрелять в лесу всех партизан, они и пикнуть не успеют. Капитан – грудь колесом – вышагивает взад-вперед по площади поселка. Пусть все знают, что мы пришли сюда навести порядок. Кто из солдат не мечтает быть на него похожим, – мы даже согласны отрастить себе такие же усищи и такое же, скажем прямо, солидное брюшко – все же оно придает человеку важности и шику. Даже местные девицы млеют от одного вида нашего капитана. Пусть они думают, что эти партизаны какие-нибудь борцы за идею, это обыкновенные бандиты, они нападают на чужие дома, убивают беззащитных и, извините за грубое выражение, но так оно и есть, портят бедных девушек. А солнце, чтоб ему пусто было, печет зверски, пока капитан держит речь. Посреди площади народ сбился в кучу от страха и на каждый выкрик капитана согласно кивает головой. Все мы всходим потом, словно нас плавят в дьявольском горне. Здешний алькальд, тощий, бледный и дрожащий, точно душа кающегося грешника, подходит к капитану и что-то ему говорит. Капитан еще, кажется, не кончил, так что уж извините, почтеннейший, так вас и растак. Ходячий скелет умолкает, останавливается возле капитана и скребет у себя в затылке. Жалость берет, когда видишь ближнего в таком несчастном состоянии, что называется, богом забытого. И чтоб ни у кого, уважаемые граждане, и в мыслях не было укрывать это дерьмо, этих каторжников, в противном случае Верховное командование будет рассматривать ваши действия как измену родине. У меня по спине скатывается капля пота, толстая, как цикада, и беспрепятственно сползает вниз. Ни один боливиец не потерпит, чтобы какой-нибудь г… сукин сын, прошу прощения, приходится называть вещи своими именами, делал пакости матери-родине. «Какаду» начинает часто дышать, как собака в знойный полдень; тише, говорю, Какаду, услышит капитан, тогда держись, полтора болвана. Боливийцы умеют защищать свою землю, им, мол, пальца в рот не клади. Алькальд – и откуда только взялось – выдавливает из себя несколько капель пота, я мог бы поклясться, что он совершенно сух, сух как мумии, которыми в фильмах стращают зрителей. За примером не далеко ходить: кто не знает Игнасио Вагнера, говорит капитан и, конечно, добавляет – мать твою так. Капитан умолкает, только брюхо еще колышется как студень. Скелетик-алькальд спрашивает, кончил ли сеньор капитан; да, сеньор капитан кончил, пусть теперь говорит, если желает. Нам уже нечем потеть, не осталось у нас ни единой капельки пота, мы выжаты до дна этим чертовым солнцем, так что, если ему охота трепаться, пусть треплется, никто и бровью не поведет.
Отец ректор велел ему сесть и подождать минутку, пока он закончит письмо. «Радости и надежды, скорбь и муки людей нашего времени, особенно бедняков и бесчисленных страдальцев, – это радости и надежды, скорбь и муки учеников Христа», – прочел нараспев отец наставник, подняв указательный палец и выговаривая каждый слог с каким-то мистическим упоением. «Правильно, но это не значит, что все плохо в нашей церкви», – говорит Карлос, с кротостью глядя на него. «Ты слишком хорош сам, чтобы хорошо поступать… чтобы действовать, хочу я сказать», – замечает Хавьер. Отец ректор, по-видимому, не может подыскать нужного слова, он перестает писать и смотрит на юношу, не снимая пальцев с клавиш пишущей машинки. Мальчики вдвоем входят в дортуар. Усаживаются друг против друга. Хавьер замечает, что Карлос бледен. «Это ужасно, как ты мог принять такое решение», – бормочет Карлос. Хавьер шагает по комнате, нервничает. «Все подлинно гуманное найдет отклик в его сердце». Хавьер поднимается и говорит отцу наставнику, что хотел бы задать ему один вопрос. Священник откладывает книгу в сторону и всем своим видом изображает нетерпение, благостная мина исчезла с его лица. Карлос советует ему молиться ревностнее, просить бога о даровании более горячей веры. «Веру дарует бог, мы должны просить о ней. Нам редко приходит в голову молиться о вере». Отец ректор сказал: «Войдите». Хавьер медлит, мнется в нерешительности на пороге. «Войдите», – повторяет ректор. «Но позволь, сын мой, о чем ты говоришь? – недоумевает наставник. – Следует осмотрительнее выбирать слова; церковь не есть воплощение несправедливости, еще менее – отсутствия человеколюбия. Те граждане, которые не исполняют свой долг человеколюбия и справедливости, не представляют церкви». – «Но, святой отец, они ходят к мессе, причащаются, от них зависит жизнь католических учреждений». Хавьеру не спится, он встает с кровати. «Я должен осуществить свое решение сейчас или никогда», – думает он. Наставник смотрит на него с удивлением, рука его покоится на странице раскрытой книги. Друзья в комнате одни. «Читай. Или хочешь, чтобы прочел я?» – «Все равно». Хавьер садится на край кровати, свешивает ноги на пол. Холодные мозаичные плиты обжигают ступни. Карлос безмятежно спит. «Сном праведника», – думает Хавьер. Каждой косточкой ощущает он свои шаги. Мальчики, столпившиеся в коридоре, замолкают при его приближении и вновь принимаются болтать, как только он проходит мимо. Хавьер делает несколько шагов по комнате босиком. Стук в дверь канцелярии ректора звучит отрывисто. Карлос в испуге просыпается. «Извини», – говорит Хавьер. Два энергичных удара в дверь. Ректор вытаскивает бумагу из машинки и принимается перечитывать написанное; он откинулся всем телом назад и слегка раскачивается. Хавьер останавливается перед дверью ректората, оглядывается: позади длинный коридор словно протянулся в бесконечность, в бездонное ничто. Мальчики смотрят на него ледяными глазами, на лицах – холодные, застывшие маски. Хавьер присаживается к Карлосу на край постели. «Карлос, Карлос». «Потому-то церковь и ощущает себя как нечто близкое и подлинно солидарное с родом человеческим и его историей». «Я не хотел огорчать тебя». В комнате прохладно и почти темно, однако можно разглядеть круглое мальчишеское лицо Карлоса. «Пожалуйста, повтори это еще раз», – просит Карлос. Наставник побледнел. «Неужели у тебя нет ни капли здравого смысла?» «Ну хорошо, что же все-таки привлекает этого юношу?» – говорит ректор, не отрывая глаз от исписанного листа. «Перед церковью, таким образом, весь мир, иными словами вся человеческая семья, объединенная общностью конкретных элементов действительности, среди которых она живет». Карлос перестает читать и поднимает глаза на Хавьера, тот вздыхает и говорит, что не знает уже, что и думать, все так перепуталось. «Речь идет о любви, а не о понимании, Хавьер», – замечает Карлос. Из своего окна Хавьер смотрит на безмолвное звездное небо. В комнате слышно лишь спокойное, ровное дыхание Карлоса. «А различные учения – социализм, психоанализ, экзистенциализм – разве они не часть этих элементов действительности, этой общности, в которой живет человечество?» – спрашивает Хавьер. Лицо отца наставника багровеет. «У нас есть энциклики», – говорит он. Карлос просыпается и глядит на Хавьера с изумлением: «Друг, друг». Ректор обращает свой взор на уставленную книгами полку и проводит рукой по лбу с выражением усталости и отчаяния. «Целых шесть лет вы считались лучшим учеником», – замечает отец ректор. В коридоре горят небольшие светильники, отбрасывающие пятна утомительного желтого света. Свет падает сверху на лица воспитанников, искажая черты, делая их похожими на причудливые резные маски. «Да, Карлос. Речь идет именно о любви, но любовь это то, что побуждает к действию, это не любовь философов, это любовь тех, кто переживает ежедневную усталость, – только такая любовь способна облегчить человеческие страдания». Карлос опускает голову. Отец наставник входит, улыбаясь, с толстой книгой в руках. «Друг, ты, кажется, уже молишься», – думает Хавьер, глядя на склоненную голову Карлоса. «Мир – подмостки человеческой истории, с ее порывами, поражениями и победами; мир, который, по убеждению христиан, зиждется на любви создателя». – «Но разве вы не видите, отец наставник, что церкви больше нет среди людей? Церковь осудила их, продолжает осуждать ежечасно». Ведь это же первое, чему нас учат: что плохо у других, где они сплоховали. Не осталось никаких следов человечности. Даже здесь, в этих стенах, где мы переживаем грядущую горечь мира. «Ну, конечно, Хавьер, я уже знаю, что тебя беспокоит, но…» Ректор замолкает, так и не подобрав нужного слова. Карлос смотрит на него глазами, полными слез. «Из-за тебя у меня сжимается сердце, брат», – говорит Хавьер и утыкается головой ему в грудь. «С незапамятных времен мы знаем только одно: в чем ошиблись другие. И не колеблясь ни минуты, отмечаем их идейные просчеты и практические ошибки. Сами же никогда ни в чем не ошибаемся». Утро занимается в небе, простирает свои крылья над крышами. Наставник с размаху ударяет кулаком по столу: «Это невыносимо! Я больше не могу позволять тебе нести этот вздор!» Ректор смотрит на него с заученным сочувствием: «Наверное, ты немного утомлен». Отец наставник входит в класс, тщетно ищет взглядом Хавьера. «Хавьеру сегодня нездоровится», – поясняет Карлос. Наставник окидывает воспитанников горящим взглядом, в котором можно прочесть: «Ну, не говорил я вам, что с ним что-то не так?» Карлос опускает глаза. «Давай-ка почитаем, Хавьер; это всегда успокаивает, умиротворяет, создает чувство гармонии». «Есть вещи, которым не следует искать никакого объяснения по той причине, что его не существует», – говорит ректор. Хавьер стучится в дверь канцелярии и ждет. «Ладно, Карлос. Оставь меня одного». «В наши дни род человеческий, ошеломленный своими собственными открытиями и собственным могуществом, часто с тоской задает себе вопросы о происходящих в мире процессах, о месте и назначении человека во вселенной, о смысле его индивидуальных и коллективных усилий», – читает наставник. Хавьер один у себя в комнате. Ложится на постель и лежит с открытыми глазами. Кто-то остановился у дверей. Хавьер услышал несколько неуверенных шагов, может, это Карлос, думает он, но тут же отвергает предположение – ведь Карлос бы вошел без колебаний. «Пойми, если ты уже сейчас постоянно за все в тревоге, ты никогда не почувствуешь удовлетворения… Сейчас перед тобой стоит непосредственная и в высшей степени практическая, жизненная задача: ты должен окончательно созреть, возмужать умственно и духовно; и тогда, только тогда ты полностью поймешь все то, что сейчас тебя возмущает». Наставник садится и начинает свой урок. Карлос размышляет о Хавьере. Карлос обнимает Хавьера и просит его подумать еще раз, говорит, что его решение ужасно. «Дух наш христианский и евангельский», – звучат слова ректора. Хавьер берет книгу и следит за чтением. «Повтори этот стих», – просит Карлос. Наставник остановился перед комнатой Хавьера; поднимает руку, чтобы постучать; но нечто более сильное, чем это намерение, отводит ее в сторону. «Сегодня останусь у себя. Не пойду на занятия», – говорит Хавьер. Рука наставника опускается. «Поговорю с отцом ректором», – решает он и тут же поворачивает назад. «Карлос, я думаю об этом уже не первый месяц. Ты ведь знаешь». – «Это так, но подумай, ты же перевернешь всю свою жизнь», – говорит Карлос. «Церковью не движут никакие земные устремления. У нее единственное чаяние: под эгидой святого духа продолжать дело господа нашего Иисуса Христа, который явился в мир, чтобы оставить ему истинный завет, чтобы спасать, а не судить, чтобы служить, а не принимать услуги». «А не принимать услуги, а не принимать услуги», – твердит про себя Хавьер. «С другой стороны, ты еще недостаточно подготовлен для того, чтобы понять и оценить по-настоящему серьезность собственных заявлений, которыми ты бросаешься походя», – говорит наставник уже несколько спокойнее. «Но когда я буду способен это понять, отец? Почему мы все так усложняем? Ведь мы превратили религию малограмотных пастухов и рыбаков в целое греко-романское сооружение, в котором богословские тонкости и нагромождения правил стали выдаваться за ее суть!» Брови отца ректора поднимаются от удивления. «Однако, сын мой, сын мой», – начинает ректор. Карлос встает с кровати и делает по комнате несколько шагов, низко опустив голову. Затылок разрывается от боли. «Может, дать тебе отпуск, сын мой?» Отец наставник снова берется за книгу и возобновляет чтение, на этот раз воздержавшись от каких-либо комментариев. В классе тяжелая, напряженная атмосфера. «Отдых всегда действует ободряюще, укрепляет, вливает новые силы, помогает бороться с душевной усталостью», – убеждает ректор. Друзья обнимаются; они глядят на расплывчатые тени за окном, предвещающие наступление нового дня. «Это слово любви, Хавьер», – говорит Карлос. «Скажу об этом ректору сейчас же, сегодня же, днем или ночью», – говорит Хавьер. Хавьер садится рядом с Карлосом. На занятиях никто не разговаривает. «Отец, я вынашиваю это в себе много месяцев». В полдень приходит Карлос и сообщает, что с ним беседовал преподаватель богословия и рассказал, как он подходил к дверям, но не решился войти. «Человека, самого человека надо спасать. Самое общество человеческое надо обновлять». Карлос молча плачет и берет его за руку. В коридоре слышатся шаги. Хавьер все так же лежит с открытыми глазами на кровати, уставившись взглядом в пятно на потолке, которое колеблется, то разрастаясь, то вновь делаясь едва заметным. «Перемена такого рода означает, что жизнь твоя потечет по новому руслу», – говорит ректор. Наставник продолжает читать текст, Карлос опускает голову. Друзья обнимаются, откладывая книгу в сторону. «Я буду с грустью вспоминать об этом всю жизнь, потому что мы уже никогда не станем такими, как сегодня, какими были прежде», – произносит Хавьер. «Нет, нет, не говори так», – умоляет Карлос. Комната залита ярким светом, и с просторного двора главного корпуса семинарии доносится нежный и проникновенный призыв колокола. «Да, он человек, но человек очень цельный, человек душой и телом, сердцем и совестью, разумом и волей…» Карлос протягивает руку и дотрагивается до руки друга. Карлос. За цельного человека. Карлос.
Шаги удаляются по коридору. Хавьер откладывает журнал в сторону. «Это было бы величайшей глупостью», – думает он. На мгновение наступает полная тишина. «Хуана, не делай этого», – мысленно говорит Хавьер. Девушка стоит в конце коридора, рука ее замерла на выключателе. Слышно учащенное дыхание. Под ногами скрипнула доска. Хуана вздрагивает и отдергивает руку. В коридоре темно. «Зачем я это делаю?» – ужасается она и идет на цыпочках к комнате Хавьера. Нервы ее напряжены, все тело сотрясает дрожь. «Зачем я это делаю? Ни за что, ни за что…» – твердит она.
Хавьер снова берется за журнал. «Приговорен к смерти», – читает он. Фраза не слишком задерживает его внимание. Он думает о Хуане, которая, наверное, стоит там, в коридоре. «Это поистине великий ирландский актер», – читает Хавьер. Откладывает журнал и встает. Вглядывается в лицо обреченного актера. Красивое мужское лицо, маской равнодушия прикрывшееся от вспышек репортерских ламп-молний. В коридоре какой-то шорох. «Там Хуана, она придет», – говорит он себе, одновременно радуясь и досадуя. Девушка снова остановилась. «Зачем, зачем я это делаю?» – твердит она про себя. Сейчас она возле дверей в спальню родителей Хавьера. Воображение рисует ей, как отворяется дверь и высовывается рассвирепевшее лицо хозяина. Что бы она сказала старику? Она бы не знала, куда деваться. Лучше думать о том, что ей предстоит завтра, о сделанном за день, о словах Хавьера: «Этой ночью я жду тебя в моей комнате. Ты должна прийти». Кажется, что вот-вот лопнут вены на висках. Хоть бы Хавьер помог. «Выйди», – заклинает она. «Я здесь, Хавьер, ты же знаешь», – думает она исступленно. В хозяйской спальне кто-то заговорил. Ноги у Хуаны задрожали и стали подгибаться. Никогда еще коридор не казался таким длинным и мрачным.
Хавьер смотрит на лицо печального и веселого актера, «кумира публики, везде, где бы он ни находился, который ныне вкушает всю горечь своей обреченности». Актер учтиво взирает на него с журнального листа. «Хуана, ты не должна приходить сегодня, – думает он. – Хуана, бедняжка, не надо, не приходи больше».
Стоя в коридоре, Хуана молит бога, чтобы Хавьер открыл дверь, избавил ее от стыда открывать самой. Она делает три решительных шага. В родительской спальне, которая, наконец, осталась позади, старики возобновили разговор. Хуане кажется, что она слышит, как хозяин говорит что-то вроде «как ты сказала?» или «какое наказание», потом женский голос произносит фразу, которую можно понять: «И он, должно быть, страдает», или – с не меньшей вероятностью – «он тоже не понимает», Хуана добралась до комнаты Хавьера. Прислоняется щекой к прохладным доскам двери. Гладит их ладонью. Слезинка – от утомления, стыда и радости – стекает по щеке, она не утирает ее; на шее слеза иссякает. «Боже мой, боже мой, а если он рассердится, что я пришла? – спрашивает она себя. – Что, если он переменился с сегодняшнего утра?» В комнате стариков заговорили повышенным тоном, заспорили, и тут же спор оборвался, наступила тишина.
Хавьер вновь вытянулся на кровати, взял журнал и опять принялся за чтение. «Когда врач уведомил знаменитого трагика о состоянии его здоровья и посоветовал…» Пальцы Хуаны тронули ручку замка, металл обжег ее холодом; Хуана на мгновенье отдернула руку. «Он сказал, слабо улыбаясь: я уже придумал себе эпитафию». Ручка сдвигается с места, издавая едва слышный скрип. Хавьеру должно быть видно, как она поворачивается. Он продолжает еще читать, что сказал актер дальше: «Как жаль! Боже мой!» Хавьер встает и подходит к Хуане: она застыла, словно пригвожденная к порогу, бледная, не решаясь сделать пи шагу больше. Ее неподвижный взгляд направлен в какую-то точку позади Хавьера, в неопределенную даль. Рука не отрывается от двери. Свет, падающий из комнаты, обрисовывает в коридоре бесформенную, уродливую тень. «Как хорошо, что ты пришла!» – шепчет Хавьер и берет ее руку, все еще держащуюся за дверь. «Ты не ждал меня», – говорит девушка, не выпуская дверной ручки. Хавьер один за другим медленно и ласково отцепляет ее пальцы.
Он запирает дверь. Хуане немного легче на душе, она смотрит на брошенный на пол журнал. «Я читал», – поясняет Хавьер, чтобы сказать что-нибудь.
Хуана больше не раскрывает рта, садится молча на край кровати. Руки и голова кажутся ей тяжелыми и лишними, мешают. Хавьер присаживается рядом и берет ее руки в свои. «Хуана, – шепчет он в самое ухо девушки. – Наконец-то ты пришла». Хуана опускает голову. Хавьер обвивает ее тело руками и наклоняет к подушке. «Ты велел мне прийти», – говорит Хуана. Хавьер думает о бедном актере, которому суждено покинуть ту единственную жизнь, что у нас есть. Он целует девушку. Хуана смотрит на него и мягко отстраняет. «Хавьер, нехорошо все как-то». Юноша выпрямляется, пристально глядит на нее. Глаза его на мгновение застилает тень нерешительности, мимолетное облачко. Девушка поднимается и вздыхает. «Погаси свет», – велит ей Хавьер. «Нет, не знаю, нехорошо это». – Голос Хуаны звучит жалобно и словно издалека. Хавьер подходит, обнимает девушку за талию и тянет за собой к выключателю. «Я сам погашу, Хуанита», – говорит Хавьер, целуя ее. Девушка берет его руку и привлекает к себе. Два лица сливаются, смешиваются в темную массу. Два тела, покачиваясь, движутся к ложу.
Отец стоит в дверях, Хавьер глядит на него – все еще трясущегося, с широко открытым ртом. Мать кидается к сыну. «Постой! – кричит она. – По…» Он на улице, один, без гроша в кармане. Зимнее холодное утро. «Ты мой сын, а не выродок!» – кричит отец, вскакивая из-за стола и швыряя салфетку к себе в тарелку. Хавьер видит, как салфетка постепенно напитывается влагой и наконец тонет в супе. «Тише, сынок, успокойся», – молит мать. Прохожие пристально и удивленно смотрят на него; потом – Хавьер это чувствует – не удерживаются и оборачиваются, смеясь и отпуская шутки. «Отец, я больше не могу так жить». – «Я тебя не понимаю». – «Давайте лучше есть суп, он стынет», – вмешивается мать. «Но, мама, я должен сказать, что думаю. Я больше не могу. Это несправедливо». Мать обнимает его, отрицательно качает головой. «Сделай это ради меня, ладно?» Какие-то ребята бесцеремонно показывают на него пальцем и перешептываются. Мать вошла к нему в комнату. Смотрит и не может вымолвить ни слова. «Наверное, у меня не в порядке костюм или лицо испачкано», – думает Хавьер, переходя Прадо. Мать берет его за руку. Хавьер останавливается и, подумав, решает перейти Прадо и свернуть на улицу Испании. Салфетка постепенно становится темно- кремовой. «Пожалуй, так она красивей, чем сухая», – думает Хавьер. Мать смотрит ему в глаза, не в силах сказать ни слова. Он гладит ей волосы. Отец вошел в столовую, он что-то предчувствует – лицо его приобрело напряженное выражение и привычная лучезарная улыбка превратилась в ненужную, нелепую гримасу. «Погоди, не сейчас, погоди», – шепчет мать, хватая Хавьера за руки. Хавьер запирается у себя в комнате, начинает переодеваться. «Откровенно говоря, я не могу тебя понять». Хавьер подходит к решетке и протягивает руку. Входит Хуана, держа в руках супницу; здоровается с хозяином. Старик едва кивает в ответ. «Сначала ты твердил: хочу поступить в семинарию. Мы с мамой пытались тебя отговорить, но, в конце концов, после длительных споров вынуждены были уступить, ничего не поделаешь. Я знал, что на этом поприще тебя ждет поражение. Священников делают из другого теста. Но я уступил. Еще бы – это же было твое призвание, «зов божий». Хавьер присаживается на скамейку в сквере на площади Барба-де-Падилья. Площадь крохотная, но много значит для Хавьера, она навевает ему воспоминания детства; он так ясно видит себя резвящимся здесь среди разных горок, бумов и других сооружений для детских игр, которых тут уже давно нет. Мимо проходят двое мальчиков – при виде Хавьера они смеются. Хавьер нехотя поднимается со скамьи.
Подавая суп, Хуана украдкой поглядывает на него. Хавьер ни словом не обмолвился ей о своих намерениях. Сейчас, видя отчаяние девушки, он чувствует угрызения совести. Хавьер подходит к киоску. «Последний раз куплю у старика», – говорит он себе. «Потом ты вдруг являешься, когда тебя никто не ждет. С призванием покончено. Я готов все забыть. Ни словом тебя не упрекаю. Мы с мамой радуемся, что ты с нами. Тебе приходится начинать сначала». Хавьер слышит, как кто-то подходит к его комнате. Дверь отворяется. Прислонясь к решетке, Хавьер чувствует холод металла. «Ты кончишь в тюрьме, сынок», – говорит ему мать. Хавьер с презрением оглядывает свою комнату, прежде такую уютную. «Дай ему хотя бы спокойно пообедать. Ты знаешь, как он устает за день». – «От чего устает?» – «На нем лежит огромная ответственность, он отвечает за предприятие». – «Я хотел бы, чтобы он хоть раз, один только раз испытал другую ответственность, чтобы он пережил то, что пережинает человек, который не может принести домой кусок хлеба». – «Ты опять свое…» «Как поживает папа, Хавьерито? – спрашивает киоскер. – Пожалуйста, вот пачка сигарет». – «Спасибо… и… пока». – «Не беспокойтесь, дон Хавьерито». «Никто не виноват, что родился богатым, что живет в достатке, благодаря своей энергии, наоборот…» «Не беспокойтесь, дон Хавьерито, я запишу на счет вашего отца». «Но я решил жить по-другому. Я не собираюсь стать директором по наследству». Мать смотрит на него, прижимается лицом к его лицу; в глазах ее сквозит усталость, в них дрожат слезы. «Я не хочу потерять тебя», – говорят эти печальные глаза, терзая ему душу сильнее, чем слова.
Уже на улице Хавьер вспоминает взгляд матери. «Это моя горестная дань, моя жертва», – говорит он себе. «Все выдумки твоих дружков да бредовые идеи из твоих книжек», – бросил ему отец, побледнев от гнева. Он отворяет шкаф и выбирает одежду, которая кажется ему поизношенней и попроще. «Дон Хавьерито, я не хочу совать нос в ваши дела, но, по-моему, этот костюм…» Спускаясь, он видит, что отец, уперев руки в бока, стоит посреди коридора. «И наконец тебе вздумалось заняться общественными науками. Хорошо, никто не против. Тогда ты берешься за книги этих ненормальных, пораженных недугом ненависти. Время от времени ты изрекаешь идиотские фразы. Я терплю. Уповаю на то, что это у тебя вроде горячки и со временем пройдет». Хавьер оглядывает свой костюм: потертые, старые брюки цвета хаки, красная рубашка и оставшаяся с семинарских лет толстая синяя куртка с чересчур короткими рукавами. «А, вот отчего люди смеются», – говорит он с улыбкой самому себе. Из-за отцовского плеча высовывается голова матери. Все молчат. Хавьер проходит, почти касаясь их. Мать принимается плакать. «Оставь, пусть уходит. Он еще вернется; работать-то этот вшивый интеллектуал не умеет», – говорит отец, удерживая жену, готовую кинуться вслед за Хавьером. Хавьер подходит к двери и протягивает руку. До ушей его доносится сдавленное рыдание. Он поворачивает голову – позади отца, закусив зубами уголок фартука, застыла в темном коридоре Хуана. Хавьер с силой нажимает на дверную ручку. «Это вы, верно, на пари, а, дон Хавьерито?» – интересуется киоскер. На улице Испании стоит та же тишина, что и на других. Сейчас лучше пройти улицу 25 Мая до самого конца, зайти за Хосе, а потом вместе добираться на грузовике до Ла-Паса. «Нет, это совсем не увлечение и не жажда необычайного, – говорит он матери. – Все гораздо серьезней: это то, что я должен сделать; то, к чему я от рождения чувствую себя призванным». – «То же самое ты говорил, когда…» Мать умолкает, ни словом не желая причинить боль сыну. Он распахивает дверь, свежий утренний ветер бьет ему в лицо. «Бедная Хуана», – успевает подумать он. Потом оглядывает свою комнату и выходит в коридор.
«Вот и ты, наконец, – говорит Хосе. – Ну что ж, старик не будем терять времени». «Разрешите угостить вас сигарой, дон Хавьерито!» – «Нет, нет, спасибо, я спешу». Старик настаивает. Чтобы не обидеть его, Хавьер соглашается. «В молодости я тоже был сорвиголова, дон Хавьерито. Однажды я побился об заклад, что появлюсь на городской площади в женском наряде. Конечно, в ту пору Кочабамба была раз в пять, если не в шесть, меньше нынешней, а улица Прадо еще только намечалась». «Я попрощаюсь с Чернушкой. Войдешь со мною или обождешь?» – спрашивает Хосе. «Подожду». «Делать нечего, пришлось выполнять задуманное. Ладно, дон Хавьерито. Натянул я материнскую юбку – и на площадь. А там, представляете себе?..» Хосе делает несколько шагов и возвращается, на глазах у него блестят слезы. «Бедная, снова будет плакать. И так проплакала всю ночь», – говорит он. Хуана закусывает край розового фартука. «Да провались оно к чертовой матери, это право собственности…» – «Ради бога, не употребляй ты этих ужасных выражений», – умоляет мать. Отец в бешенстве вскакивает из-за стола, кричит: «В доме стало невозможно разговаривать!» «А приятели бегут следом, дон Хавьерито, и, извините за выражение, выламываются: «Ну что за красотка! Вот с такой бы…» И уж не помню, что еще, дон Хавьерито». Хосе подносит руку ко лбу. «Но она все поймет. Я ей сказал, что мы это делаем ради будущего нашей родины, ради наших детей и вас самих. Да, это очень непросто, старик», – говорит Хосе. Хавьер обнимает его за плечи и старается утешить.
Молодые люди идут к проспекту Арома. Хуана опускает голову, а отец Хавьера отстраняет жену и идет к парадному, которое осталось открытым. «Тут, откуда ни возьмись, появляется какой-то паршивый забулдыга, порядком, простите, дон Хавьерито, за выражение, косой, и сразу обращает на нас внимание, особенно на меня. Приятелей моих в один миг как ветром сдуло, и я остаюсь одна, то есть один, с глазу на глаз с этим пьянчугой. А тот с ходу начинает приставать, приглашает переспать и обещает подарить прехорошенькую штучку». Хавьер поджидает Хосе возле его дома. В этом квартале наряд Хавьера никого не удивляет. Отец добегает до дверей, и с презрительной улыбкой смотрит на сына. Хавьер отворяет калитку. На улице мало прохожих, холодно. Отойдя немного от дома, он останавливается и думает, как лучше добраться до района Капчи. «Потом этот тип, дон Хавьерито, пытается давать волю рукам. А я даже пожаловаться не могу карабинеру, который стоит на посту у префектуры. В конце концов я не выдерживаю, награждаю пьяницу увесистой пощечиной и говорю своим натуральным басом: «Пошел ты к такой-то матери!» Пьяница зашатался и от изумления прикрыл глаза, на отвислой губе у него показалась кровь». Киоскер заливается смехом… «Как это тяжело, старик», – говорит Хосе. Хавьер ласково смотрит ему в лицо. Чернушка провожает Хосе до дверей, двое ребятишек вцепились ей в юбку, не понимая, почему мать плачет. А та поднесла край передника ко рту и в бессильном отчаянии теребит его зубами. Лица Хуаны уже не различить. Отец стоит в дверях, заслоняя коридор. Чернушка и Хуана ничего не понимают, они только кусают свои фартуки и плачут. Стоя в дверях, отец подымает над головой кулак, но тут же опускает его, так ничего и не сказав. Вслед за ним из коридора появляется мать и кричит: «Постой!» Теперь Хавьеру надо решить, каким путем лучше добраться до района Капчи.
Наконец спуск кончился у последней галереи Царства. (До этого им пришлось миновать четвертый круг и пятый. Он, Хавьер, превращался на время в Вергилия, а потом в определенный момент необычайного путешествия утрачивал ипостась учителя и проводника, тогда как верный ученик начинал свою метаморфозу, превращаясь в Вергилия, – даже оливковая ветвь венчала его чело – и приобретал повадки учителя; ибо на пути к городу Хавьер был еще тем, кто отвечает, а Хосе – тем, кто спрашивает.) «Присядьте, товарищ», – сказал Он и протянул руку. (Раньше руку протягивал Хосе, указывая пальцем на белую громаду горы, выросшую перед ними. Хавьер взглянул на Ильимани[16] и поделился со своим другом всем, что знал, попросив его сидеть с закрытыми глазами, пока он будет рассказывать. Поезд наконец пробежал последние километры своего долгого однообразного пути через Альтиплано[17].) Хавьер ответил – да, они с товарищем прибыли вчера в ночь. Он посмотрел на людей, рассаживающихся возле Него, и улыбнулся такой располагающей, открытой улыбкой, что Хавьер даже усомнился, может ли человек, столь расположенный к откровенности и столь непосредственный, выполнять те задачи и нести ту ответственность, которые осуществляет и несет Он.
Хосе, человек, знавший больше других, больше Хавьера, что лишь доказывало величие дела, которому он себя посвятил (то было дело всей его жизни, единственное, которое позволило ему найти себя), потому что – Хавьер это понимал – нельзя сказать, что ему легко было оставить свою жену (бедную простодушную женщину, для которой все это было почти полной неожиданностью. Хосе любил называть жену «Чернушкой». Хавьер ее почти не знал. Действительно, он вспоминал, что видел ее дважды, в первый раз Хосе в восторге от нового товарища по партии пригласил его к себе и познакомил с женой, испытывая чувство, схожее с тем, которое, несомненно, испытывает ребенок, тайком показывая своему приятелю игрушку, принадлежащую ему одному. Хавьер подал ей руку и ощутил в своей ладони маленькую ладонь – такую хрупкую и бесплотную, что она никак не соединялась в его представлении с этой женщиной, которая не только безропотно тащила на своих плечах весь дом, но и работала в ткацкой мастерской вместе с мужем), – итак, Хосе задал какой-то вопрос, какой – Хавьер, будучи слишком возбужден и взволнован, не понял. Прежде чем ответить, Он шепотом переспросил товарища, сидевшего рядом. Потом коротко ответил и замолчал, а на лице его опять засветилась милая улыбка. Все подняли глаза на Хавьера. Он не сразу сообразил, что его о чем-то спрашивают. Не зная, что сказать, он посмотрел на Хосе. Приятель одобрительно кивнул, как бы подбадривая его и побуждая говорить, хотя Хавьер даже приблизительно не уловил смысла услышанного. Тогда Он обернулся к кому-то назад, как бы давая Хавьеру время собраться с мыслями. Хавьер чувствовал, что последнее слово фразы, которую Он произнес, застряло у него в ушах, словно легкое птичье перышко в тихом закутке: «Решение». Кто-то вышел из темноты, прорвав плотный круг желтого света. Потом Хавьер услышал позвякиванье стекла. «Кофе», – сказал Он. Рука (она чем-то напомнила Хавьеру руку Чернушки, тоже предложившей ему в тот вечер кофейку; он поспешил тогда согласиться, желал поближе сойтись с этой семьей, которая не знала, чем еще попотчевать молодого гостя из буржуазной семьи) поставила перед Командиром чашечку дымящегося кофе. Хавьер ответил: «Да». Голос его, казалось, прорвался с трудом, ободрав ему горло, потому что (он это знал) короткое односложное словечко, которое можно заменить легким кивком головы, решало всю его дальнейшую жизнь. «Чудесно», – сказал Он и указал на товарища, который введет его в курс дела. Та же рука вновь прорвала световой круг и поставила чашечку кофе перед Хавьером. Хосе с улыбкой поглядел на него сквозь струйку пара, змеившуюся из чашки. (А во второй раз его уже не смогли угостить даже «кофейком», потому что бедная Чернушка с трудом сдерживала слезы, застилавшие ей глаза; она видела, как отец ее детей оставляет дом и все, что им удалось нажить, ради чего-то, непонятного ей.)
Человек объяснил все, что от него требовалось, и, улыбнувшись, удовлетворенно умолк. Хосе поднялся и отошел в угол комнаты покурить. Хавьер задал еще несколько вопросов и подошел к Хосе. «Хочешь курить?» – спросил Хосе. Хавьер не ответил, только глянул на него глазами, горевшими, как угли в темноте. «Нас назначили в разные отряды», – сказал он. «Да», – подтвердил Хосе и затянулся сигаретой. Хавьер попросил у него докурить. Хосе машинально протянул ему руку. Хавьер вдохнул теплый аромат. «Мы должны были быть готовы к этому», – сказал Хосе, кладя руку другу на плечо. Хосе прикрыл глаза, но не с показавшимся Хавьеру таким милым детским чувством ожидания чуда, с каким он закрывал их в поезде, – он зажмуривался, словно боясь, что не контролируемые сознанием веки разожмутся, и тогда исчезнет очарование неожиданности, которое бы он ощутил, открывая глаза время от времени по указанию Хавьера; Хосе закрыл глаза так, как закрывал рот (Хавьер снова улыбнулся при воспоминании об этом), – он втягивал губы и становился похожим на беззубого слепого гнома, и тут же снова открывал с какой-то покорностью, хотя эта покорность, это смирение (в большой степени основанное на яростной убежденности в том, что он служит своему идеалу, делу, которое было много значительнее его самого, его семьи и Хавьера, вместе взятых) теперь не имело ничего общего с мальчишеским изумлением и восторгом, охватившим его при виде (когда Хавьер велел ему открыть глаза) самой удивительной впадины Альтиплано, освещенной веселым мерцанием искр у самых его ног; и услышанные им слова здесь, в этом Круге кругов, звучали естественно и просто: «Социальная справедливость».
Хавьер же сейчас думал о том, что было бы прекрасно, если бы они, как новые Вергилий и Данте, взявшись за руки, повели друг друга по крутым извилинам зловещих путей этого мира (мира, не лишенного ни одной из привилегий того, другого мира: в нем есть свои церберы, святые лики, горгоны и печальные сирены). «Справедливость, справедливость», – машинально твердил Хавьер.
Мы не какие-нибудь слюнтяи, но стоять в строю в чем мать родила и ждать, когда нас осмотрит врач, – в этом, говорю я себе, есть, по-моему, что-то унизительное. Отставить разговоры, сердится доктор, времени на всех хватит; а ну, говорит мне, откройте рот, покажите язык. Тут он отворачивается к фельдшеру, не пришел ли, спрашивает, полковник Кадима. Фельдшер что-то ответил, а я стою, как стоял, с разинутым ртом, и язык у меня сохнет на холоде. Все я порядке, говорит доктор, можете убрать язык и закрыть рот. Ну, думаю, надо же было заставить человека вывалить язык аж до самого пупа, чтобы взглянуть на него одним глазком, точно он завалящий кусок мяса. Ясно, это я только про себя подумал. А доктор не отстает, дышите глубоко, говорит, задержите дыхание, пока не скажу. Тут он видит полковника Кадиму, улыбается, бормочет что-то вроде «извините, не могу подать руки», а я – везет же мне, как утопленнику, – совсем дохожу, вот-вот лопну, хочу я сказать. Полковник видит мои выпученные глаза, подернутые смертной тоской, – что здесь делает этот новобранец, спрашивает, по-моему, его сейчас удар хватит, он даже посинел. Просто солдат набрал воздуха в легкие, но поскольку, видите ли, ему не приказали выдохнуть… – из него, однако, выйдет хороший солдат; влажные пальцы полковника прикасаются к моей спине, где-то в задних рядах раздается смешок. Готово, все в порядке, теперь я как есть нагишом могу перед шеренгой пройти в тот угол, где принимает зубной врач.
Зубной курит и болтает с сержантом насчет партизан. Слухи о партизанах, сержант, распускают враги демократии, чтобы посеять панику в народе. Так точно, сеньор доктор. На этой земле, где коммунисты поднимают смуту, все друг другом недовольны. Так точно, сеньор доктор. Что родине нужно прежде всего? Спокойствие и работа. А тот доктору в ответ свои четыре слова, наверно, единственные, которые знает. Ледяной холод пола пронизал меня до самых коленок, чувствую, как все тело покрывается пупырышками. Ну и скотство же, думаю, сеньор сержант и сеньор зубной доктор, ну и скотство же это, что я, железный или еще какой неживой? А сержант знай бубнит свое – такточносеньордоктор. У тебя, говорит, все в порядке, выглядишь молодцом, кто следующий; я даже рта не успел раскрыть – ведь все в порядке и выгляжу молодцом.
И вот я уже одеваюсь, сучьи дети, говорю, закатали меня, придется теперь забыть про вольную жизнь. Парень рядом смотрит на меня и улыбается. Туда их и растуда, говорит и улыбается. Хороший парень, сразу видно; есть надежда подружиться, а что может быть важнее в нашей поганой жизни. Я – с удовольствием, говорю, а зовут меня так-то и так-то и протягиваю руку. А он – зови, говорит, меня «Какаду», так меня все приятели зовут. Жизнь в казарме – дрянь, паскудная, прямо скажем, жизнь. Твоя правда, говорю, готов подтвердить, хоть не скажу ни о ком плохо, что там зря болтать. Какаду трещит и трещит без умолку; за это его и прознали Какаду, поясняет он, да еще за нос – и тычет в горбинку пальцем. Но дружить он умеет. Вижу, говорит, ты парень простой, откровенный, не то, что другие, говорит, со всяческими штучками. Я уже оделся и больше не трясусь от холода, как раньше, нагишом. Какаду натягивает на себя суконную куртку с эмблемой американского университета, красивую желтую куртку, а эмблема – ярко-синяя, и написано все на чистейшем английском языке. Догадавшись, о чем я хочу спросить, – всякий может купить, говорит, только сейчас уже нет смысла, нам выдадут форму. «Форма девушкам еще больше нравится», – подмигивает он мне и прищелкивает языком. А я насчет того разговора сержанта с зубным врачом о партизанах – интересуюсь, не пошлют ли нас защищать родину. Какаду мне: если, говорит, уж залез в дерьмо по шею, так окунайся с головой. И мы давай смеяться и снова пожимать друг другу руки; и к тому же стали уславливаться насчет воскресенья, потому что у Какаду обнаружились две подружки – приятные собою и знающие толк в любви. Ну, говорю, Какаду, стервец, поковыляли на великие дела.
Одну зовут Альбертина, но обычно ее называют Тиной; другую уменьшительно Тере, Тереса то есть. Обе, можно сказать, пышечки, особенно в бедрах. Одна, Тере, желает идти в кино – ни больше, ни меньше. Другая – посидим, говорит, в кафе, поболтаем, потанцуем, повеселимся – вот будет здорово. Какаду поддерживает это предложение, оно ему больше по сердцу, и, лукаво подмигнув мне, говорит, что, ей-богу, ничего лучше сеньорита Тина не могла придумать, ведь так, друг? Тогда и я принимаю предложение Тины и Какаду. Тере остается в меньшинстве и вынуждена подчиниться распоряжениям верховного командования, тараторит Какаду. Все смеются, мы обнимаем за талии девушек – каждый свою – и уходим.
В баре шумно, весело. На дверях – грифельная доска, на ней перечислены всякие кушанья, начни кто-нибудь это читать из чистого любопытства, и то у него волчий аппетит разыграется, и вдобавок – чича[18], напиток для питья, острит Какаду и, выпустив Тинину талию, кидается со всех ног в тот угол, который влечет его, как глубина рыбу. Я беру Тере за руку – знает ли она, говорю, как ей к лицу это прямо-таки царское платье; цветочек румяный в платье багряном, как сказал бы поэт. Она не верит, мол, это я так, льщу ей.
Играет веселая музыка, пары танцуют, смеются. Ну, еще рюмочку, Тина, любовь моя. Да что ты, Какаду, хватит уж, и так все перед глазами плывет. Плывет-расплывается. Тина, Тинита, лучше пойдем, потанцуем, вино выветрим, здорово помогает, – старается Какаду. А я своей Тере – извините, говорю, минутку, она, ясное дело, догадывается, куда я дену эту минутку вместе с моим извинением. Иду, а как до пола ногами достаю, сам не знаю, только ступить соберусь – глядь, а пол, оказывается, ниже, чем я ожидал. И шаги сделались какие-то короткие, и все меня заносит куда-то вбок; а тут еще открытая дверь мужского туалета перекосилась, будто ей во что бы то ни стало надо боднуть цинковую крышу, а крыша вроде как свисает с неба, и на нем красивые звезды. Вхожу в туалет, вроде в яму спускаюсь – глубокую-глубокую; ставлю ноги на пол, а он точно не желает, чтобы на него становились, и раздвигается, убегает из-под ног. Налетаю на какого-то типа, который на ходу застегивает брюки; тип, рыгая, извиняется. Да нет же, это я извиняюсь, конечно, я должен просить у вас прощения, виноват. Ну, мол, еще чего. Тут он застегивается и выходит.
Наконец и я добрел до места, можно, наконец, облегчиться, а то терпенья уже нет как хочется – выпито ведь немало. А теперь немножко получше. Небось, Тере, догадываешься, каково мне. Все, наверное, понимаешь. Ну, прошло – и ладно. Теперь быстренько застегнуться и в обратный путь, к тебе, моя Тере. Снова надо щупать ногою пол, хочешь не хочешь, иначе не выберешься; но все же чувствуешь себя уверенней и ступаешь потверже. А вот он и зал, залитый светом и музыкой.
Голос певца уверяет, что будет ждать всю жизнь, чего бы это ни стоило, ждать ту, которая ждет; очень чувствительно поет голос. Тере сидит за столом, покачивает головой и говорит что-то типу, который норовит ухватить ее за руку; сердце у меня запрыгало, и я скорей к Тере. Какаду бросил Тину и как цапнет в плечо нахалу. Ах ты сволочь, солдат, не узнаешь меня, орет, и музыка гремит вовсю. Солдатики, не робей, так вас. Наконец мне удается как следует съездить по морде этого кобеля, что отбивает у меня Тере. Поднимается шум, женщины визжат, музыка грохочет, и Какаду трещит без умолку. А я говорю – проваливай, сука, понял, девушка моя, посмей только. Никому не позволю. Вот оно какое, наше прощание-расставание. Послезавтра мы уходим, идем выполнять свой долг.
Смерть опережает наши желания, – говорит парень из Чако, Чакеньо[19]. – Не даст исполнить задуманное.
Языки пламени весело пляшут и тянутся вверх. Партизаны спят в палатках.
«Ты много думаешь о смерти», – говорит Хавьер.
Чакеньо улыбается. Подбрасывает сухую веточку в огонь. Пламя быстро пожирает ее.
Сверху, со склона холма, доносится стрельба. Солнце словно замерло над холмом. Невозможно ничего разглядеть в той стороне, куда указывает Командир, – солнце сразу ослепляет.
– Очевидно, наши наткнулись на солдат, – предполагает Командир.
– Придется менять планы? – спрашивает Дарио.
– Я думаю о смерти, когда остаюсь один, – говорит Чакеньо. – Когда чувствую свое одиночество в жизни, – добавляет он.
– Одиночество, – повторяет за ним Хавьер.
Разноголосый хор насекомых наполняет воздух. Темнота сгущается. Деревья сливаются в одну плотную тень и обступают лагерь со всех сторон.
– У тебя девушка есть? – спрашивает Чакеньо.
– Нет, у меня вообще никого нет.
Хавьер думает о Хуане. Робкий огонек любви погорел одну ночь и погас. Осталась ли хоть зола? Наверное, – в сердце бедной Хуаны.
– Снимаемся с места, прячем провизию и снаряжение, – приказывает Командир.
– Есть, – отвечает Дарио и идет собираться.
Все расходятся по своим местам, чтобы делать уже знакомое, привычное дело. Ни суматохи, ни паники.
– Свертываемся, – говорит Хавьер.
– Куда теперь? – интересуется Херонимо.
– В горы, в лес, – говорит Чакеньо.
– Беседуете? – Командир подходит к костру.
– Да, – отвечает Чакеньо, приподымаясь.
– Одного солдата взяли в плен, остальных убили, – слышится голос патрульного.
– Очень досадно. – Командир огорчен.
Солдат стоит, подняв руки вверх. Стоит и смотрит на Командира с любопытством и страхом. Штаны на нем порваны. Рубаха расстегнута.
– Они были вооружены, – поясняет тот же голос.
– Можешь опустить руки, – говорит пленному Командир.
Солдат недоверчиво покачивает головой, словно сомневается, то ли он услышал. Озирается по сторонам, внимательно вглядываясь в партизан. Кажется, будто он хочет хорошенько рассмотреть все, прежде чем получит пулю в лоб. Глаза его беспокойно бегают, они полны слез.
– Тебе сказано, опусти руки, – улыбается Чакеньо.
Солдат повинуется. Потом переводит взгляд на свои ботинки и как упорствующий в чем-то мальчишка больше не отрывает от них глаз. Волосы у солдата растрепаны.
– Принеси-ка ему горячего кофе, – велит Командир Рубикону, негру-повару, который тоже вышел из кухни поглядеть, что делается.
– Устраивайтесь поудобней, – говорит Командир, присаживаясь к огню. – Что-то не спится, – прибавляет он, словно извиняясь.
– Мы тут говорили о всякой всячине, – объясняет Чакеньо. – Чего только не приходит в голову, когда остаешься наедине с самим собой.
– Когда можешь излить душу другу, становится легче, – говорит Командир.
Пламя освещает лица троих мужчин, то и дело неожиданно и по-новому обрисовывая их. Борода, обрамляющая бледное лицо Командира, выступает вперед, словно высеченная из камня.
– Ты когда-нибудь задавал себе вопрос, Командир, что такое твоя жизнь сама по себе? – с видимым интересом спрашивает Чакеньо.
– Мы вовсе не собирались ни на кого нападать. Нам и в голову не приходило, что мы окажемся в этой ловушке, – говорит пленный солдат. – Нас послали задержать банду торговцев наркотиками… Перебили весь отряд, – добавляет он, поборов волнение, от которого то и дело прерывается его голос. Он весь дрожит. Повар протягивает ему чашку горячего дымящегося кофе.
– Ты должен понять, что у нас не было другого выхода, – говорит Дарио.
Солдат шумно глотает кофе. Машинально отирает лоб, на котором нет пи капли пота.
– Тяжко понять тому, кто остался в живых, – говорит он деревянным голосом. Слова идут откуда-то из самого горла.
Сегодня не вернулся Нико. Подозреваем, что в городке не все ладно. Командир послал группу бойцов понаблюдать за дорогой. Нико отправился в городок переговорить со связным из Ла-Паса и прикупить продовольствия. Он поехал в джипе, как всегда, и в обычный час. В городке его считают чудаковатым богатеем, которым делает странные объявления по радио и вечно возится с книгами. Мы ждали весь день на бугре, с которого видна дорога в городок. «Боюсь, что плохо дело», – озабоченно сказал Командир, когда мы вернулись. Ночью часовые не разожгли костра. Благоразумие прежде всего.
– В моей жизни уже более полутора десятков лет есть один смысл: Революция, – отвечает Командир, шевеля хворостиной угли в костре. Он вынимает из кармана пачку сигарет и предлагает обоим своим собеседникам. Потом дает им прикурить от тлеющей хворостины. Выпустив первую порцию дыма, Командир заканчивает: – До этого я был строптивым отпрыском буржуазной семьи.
Хавьер смотрит на него во все глаза.
– Я перепробовал в уме все пути, – говорит Командир. – Практически занимался всем, чем только мог.
У солдата простое, смуглое лицо. Выступающие скулы и глубоко сидящие глаза выдают в нем индейца-аймара.
– Вы же были вооружены, значит, предполагали, что и контрабандисты могут на вас напасть, – наседает Дарио на пленного.
– Но убивать исподтишка нельзя, – убежденно говорит солдат, продолжая отхлебывать горячий кофе.
– Ничто не может заставить нас хоть на миг отречься от нашего дела.
Пленный делает последний глоток и возвращает чашку повару, который остается стоять с чашкой в руке.
– Можете и убить меня, чтобы сделать свое дело, – говорит он и крестится.
– Вся жизнь посвящена одной цели, – говорит Чакеньо восхищенно.
Люди, сидящие кружком, вопросительно переглядываются. На миг наступает неловкая тишина. Пленный стоит в центре, готовый ко всему. Вытаскивает из кармана грязный платок и шумно сморкается.
– Извините, – говорит он, высморкавшись.
– Ты с Альтиплано, – предполагает Херонимо.
– Да, сеньор. Сейчас служу родине.
– Не родине ты служишь, а капиталистическим марионеткам! – взрывается Дарио.
Нико сел в джип, улыбаясь, махнул рукой на прощанье Командиру и нам всем.
– Привет подружкам, – крикнул ему Дарио.
– Передам с удовольствием, – ответил Нико и включил мотор.
До боли в глазах я слежу за горизонтом, надеясь увидеть облачко пыли, возвещающее о возвращении Нико. Солнечные лучи бьют мне прямо в глаза. «Ничего», – думаю я.
Командир вытягивает ноги. Зевает.
– Вот и сон снова пришел, – говорит он.
– Так что насчет смерти, Командир? – не унимается Чакеньо и, как всегда, с нетерпением ждет ответа на свой вопрос.
Собрались за несколько минут. Пленный сидит под деревом, на глазах повязка. Каждому предстоит нести немалый груз.
– Нико сегодня не вернулся. Боюсь, они до чего-нибудь докопались. Надо быть готовыми в любой момент оставить лагерь и уйти в горы. Наша борьба несколько затянется, – говорит Командир. – Я распорядился, чтобы шесть человек держали под наблюдением дорогу и весь склон. Если они вышлют сюда отряд разведчиков, он пройдет здесь. Им приказано не дать нам уйти, – добавляет он.
– Ты где-нибудь учился? – спрашивает Херонимо.
– Я читать умею и писать. Учился у миссионеров в сельскохозяйственной школе, – отвечает пленный. Он мал ростом, у него широкая грудь, сильная, но короткая шея.
Мы выступаем. После засады, устроенной отряду правительственных войск, наши планы коренным образом изменились. Началась партизанская война, и мы все твердо знаем, что подготовительный период закончился.
– Смерть всегда застает нас врасплох, – говорит Командир. – Надеюсь, к тому времени, когда придет мой черед, я сделаю все, что должен был сделать только я один в мире.
Чакеньо с недоумением мигает, встает и подбрасывает в огонь сучья.
– Думаю, мы никогда не заслуживаем смерти – какой бы то ни было, – говорит Чакеньо и садится.
Командир, позевывая, поднимается.
– Хорошо погреться у огня, с удовольствием поговорил бы с вами подольше, но меня одолевает сон, товарищи. Очень жаль, – говорит он и отходит к своему гамаку. Командир спит под открытым небом. – Спокойной ночи, товарищи, – доносится из гамака его голос.
…Люди смущенно смотрят друг на друга. Подходит Командир.
– Мы не собираемся тебя убивать, – говорит он. – Но отпустим, только когда покинем лагерь.
– Спасибо, сеньор, – говорит солдат. Голос его снова обрел звонкость, и в нем не слышится ни удивления, ни благодарности…
– Командир просто невероятен, – говорит Чакеньо. – Он целиком посвятил себя делу, и потому ему не лезут в голову разные глупости, как мне.
«Глупости, Чакеньо?» – думает Хавьер и вытягивается на траве, лицом вверх, чтобы видеть небо в звездах, в бесконечных и безмолвных звездах, посылающих свой свет на землю извечно и во веки веков; звездах, застигнутых в атоме времени глазом смертного, который глядит на них и спрашивает себя, один в одиночестве бесконечного пространства: «Глупости, Чакеньо?»
Тут капитан как даст пинка собаке; он, черт вас дери, знает, что делает. Мы глядим, как бедная тварь, прихрамывая и скуля, улепетывает прочь и, забившись в угол двора, начинает подвывать – изливает бездомный пес свою горькую жалобу. В наших глазах можно прочесть: бедняжка не виновата, что нас замучили журналисты, которым непременно надо быть в курсе наших дел с партизанами. Капитан плюхается в гамак, вынимает пачку сигарет и в бешенстве, можно сказать – остервенело, затягивается, впившись взглядом в тех, которые стоят к нему поближе. Мы беремся кто за что – лишь бы не встречаться с ним глазами. Слава богу, хоть подвернулась собачонка, решаю я, в общем даже радуясь существованию четвероногого. Самая растреклятая вещь в нашем положении не то, что нам предстоит драться с партизанами, а то, что драться-то не с кем – партизаны исчезли, как сквозь землю провалились, и придется теперь двигать в сельву в полном боевом снаряжении и встречаться с ними один на один, чтобы покончить с этим. После третьей сигареты капитан начинает понемногу успокаиваться. Кажется, дела идут на лад, может быть, и ему станет жалко собаку, он ведь в общем-то не любитель мучить кого попало. Я далее решаюсь приласкать несчастную тварь – авось, на меня глядя, и он пожалеет безвинного пса – и как раз в этот момент в дверях, выходящих на улицу, снова появляется один из этих чертовых журналистов, которые валят сюда из города, как будто им больше делать нечего и будто теперь все только и ждут известий о войне с партизанами. Какого еще рожна, беспокоится капитан, однако бормочет это себе под нос, чтобы не услышал корреспондент, – тот уже щелкает фотоаппаратом, а мы второпях одергиваем гимнастерки и облизываем губы, чтобы блестели. Стройся, приказывает сержант, поближе к капитану и корреспонденту, а те пожимают друг другу ручки, улыбаются и говорят, как кого звать; и чтоб придержали язык, этого, мол, еще не хватало.
Капитан произносит перед корреспондентом краткую речь, хотя уже не такую боевую и смачную, как та, первая, которой он разразился, когда мы прибыли в городишко. Знает, старая лиса, когда и как говорить. Отдыхайте пока, велит сержант и обращается к капитану – что, мол, прикажете, капитан, то есть сеньор капитан. Сеньор капитан вонзает в сержанта такой взгляд, словно собирается проглотить его вместе с ботинками. Не по душе, стало быть, пришелся этот «сеньор», думаем мы.
Мы сыновья своей матери-родины и пришли защищать ее от чужеземного нашествия – палец капитана указывает прямо на Какаду. Пусть сеньор капитан извинит, во вряд ли можно назвать выступления партизан чужеземным нашествием, поскольку здесь отсутствуют элементы того, что… нет, нет, на самом-то деле элементы есть, и при всем своем уважении к нам, как к Силе-стоящей-на-страже-интересов-родины, сеньор корреспондент не может об этом знать по некоторым политическим соображениям. Мы про себя молим бога, чтобы это все кончилось поскорее, ведь корреспондент хотел снять нас для городской газеты. Тут он заявляет, что желал бы задать нам несколько вопросов, а капитан уже покусывает губу под усами. Потом улыбается и говорит, что мы вольны отвечать, как нам вздумается; сеньор корреспондент пусть устраивается поудобней, чтобы лучше слышать; ну-ка, сержант, принесите сюда стул; зачем же, не стоит себя утруждать; но именно для этого и существует Сила-стоящая-на-страже-интересов-родины, потому сержант мчится во всю прыть и возвращается со стулом и с любезной улыбкой торговца мелочным товаром. Сержант ставит стул на землю, и сеньор корреспондент усаживается на него с блокнотом в руке и медленно обводит нас взглядом; мы же все смотрим на капитана, умоляем его о помощи. Брюшко капитана тоже втянулось от страха – ну и здоровенный блокнот в руках у этого типа; лицо корреспондента, будто нарочно подбирали для такого случая, – оно бледное и кажется особенно серьезным из-за выпуклых глаз и искривленных губ, которые словно говорят: добра от меня не жди! Тут я замечаю, что пес-то перестал выть – так и есть, вон он возле кухни обнюхивает немытую посуду. Капитан говорит, что мне сделают любезность и повторят вопрос, с тем чтобы я потрудился ответить. Чувствую, как земля уходит из-под ног, и изо всех сил таращу глаза, стараясь изобразить внимание. Слова какие-то неуловимые и текучие, мне еле-еле удается ухватиться то за одно, то за другое и сообразить, что же я на самом деле должен понять и что ответить. На моих товарищах тоже лица нет, стоят, выкатив глазищи, круглые, как сковороды, и даже болтун Какаду умолк, не желает привлекать к себе взгляда корреспондентских глаз, хищно и подозрительно выпучившихся в ожидании ответа. Так точно, говорю, капитан; а капитан: не ко мне, говорит, нужно обращаться, а к сеньору корреспонденту. Ну что ж, так точно, говорю, сеньор корреспондент, все в порядке, кормить – кормят, не жалуемся. У ребят тоже шевелятся губы, и головы кивают согласно – солдаты помогают попавшему в беду товарищу. Я думаю, какая все-таки замечательная вещь братство и товарищество.
А пес сейчас пирует на кухне, пользуется случаем, что все тут свои дела побросали и глазеют на наше бедственное положение. Капитан покусывает кончики усов и прикрывает руками брюшко, которое трясется, как огромное блюдо хорошего заливного. Капитан-то опять завелся, отмечаем мы про себя, и отходим чуть подальше – береженого бог бережет. Корреспондент и бровью не повел – смотрит на капитана и просит его повторить для меня вопрос, ведь он полагает, что здесь, в армии, надо во всем соблюдать порядок и старшинство. Капитан глотает слюну, чтобы не послать всех подальше, и улыбается мне так, будто перемалывает своими жёлтыми зубами наши бедные души, а мы со страху только что в штаны не наделали. Пусть я, значит, скажу, из чего состоят наши харчи. Плевое дело, это я хоть кому объясню, утром нам дают… вот чертов пес – пристроился позади капитана, поднял заднюю лапу прямо над его вещевым мешком. Корреспондент уже слыхал про вареный маис, а еще, еще-то что? Я не должен стесняться и могу назвать еще что-нибудь, говорит капитан, вежливо улыбаясь искусственной застывшей улыбкой. Мои товарищи потеют на своих местах, благодаря бога за то, что не они попались на удочку. Какаду вообще будто нет и никогда не было: замер и не дышит. Вот еще нам такие пакетики раздавали, эти, ну как их… капитан делает шаг назад – затем вроде, чтобы почесать себе в ухе, – и шепчет мне за спиной корреспондента, чтоб я молчал про гринго, которые на прошлой неделе явились к нам со своими пакетами и улыбками. Студенистый живот капитана, кажется, вот-вот лопнет. Я не могу оторвать глаз от пса, который сунул морду в мешок и похоже обнаружил что-то стоящее: уперся изо всех сил лапами в землю и тащит. Корреспондент напускает на себя удивленно-простодушный вид, он оценил мои старания и предпочитает, чтобы я не продолжал, так как и сам отлично все понял. Если капитан не возражает, он бы еще желал задать вопрос другому солдату, вон тому низенькому, который стоит позади всех.
Какаду, такой-сякой, – мне, говорит, сеньор? Именно вам, уважаемый-молодой-человек-новобранец. Ну, попался трепач Какаду, прикуси-ка теперь язычок, не то капитан вытрясет потом из тебя душу за болтливость. Корреспондент что-то говорит, а я гляжу, как собака вытягивает из капитанского мешка грязные штаны и принимается с остервенением рвать их зубами и лапами – что поделаешь, захотелось поиграть, время убить. Бедняга Какаду до сих пор в глаза не видал ни одного партизана, ни единого раненого или убитого; Какаду, сеньор корреспондент, даже пленного партизана и то не видал. Капитанский студень уже не колышется, и от бедных штанов после собачьей игры остались одни лохмотья, а я спрашиваю себя, чем это мы так прогневили всевышнего, что все шишки на нас валятся разом.
Я спохватываюсь, когда голос капитана раздается вдруг у меня над самым ухом и капельки его слюны брызжут в лицо. Я снова твержу – есть, капитан, мать вашу (это, конечно, только про себя). Капитан делает шаг в сторону и угрожающе шипит в лицо Какаду: «Выродки, зарубите себе на носу – никаких отлучек по вечерам, никому не разрешается шляться по бабам. Мы здесь, чтобы выполнять свой долг, а не учить парод разврату. Ясно?» Какаду говорит, что ясно, все понял наилучшим образом. А капитан ему – хватит корчить из себя оратора и болтать что зря. Какаду ему – есть, капитан. Капитан энергично перетягивает поясом свое кругленькое брюшко и еще раз напутствует нас, так как сейчас мы разойдемся по своим местам и должны глядеть в оба и думать о чем угодно, кроме баб… «Кроме баб, понятно?» – уверенно и грозно гремит голос капитана. Мы все орем: «Есть-ка-пи-тан, по-ня-тно», – а Какаду тихо добавляет, что пусть себе тешится надеждой, это всякому позволено.
Мы выходим из строя и разбредаемся кто куда. Какаду говорит – это уже слишком, и так жизни никакой нет, ему не по душе обрастать тут шерстью; партизан или кого там еще и в глаза не видать, а тебя вдобавок еще последнего удовольствия лишают – приятно провести время с девочками, которые в любви не робеют и знают все ходы и выходы. На мой взгляд, это и правда не по-людски, но приказ есть приказ. Какаду перебивает меня – ему, мол, точно известно, что в городишко прибыли очень недурненькие шлюшки, ясное дело, для офицеров. Говорил бы, что ли, потише, если не хочешь получить нахлобучку от сержанта, советую я. Какаду глядит на меня горящими, как угли, плутоватыми и смышлеными глазками. Потом одну руку кладет мне на плечо, а другой теребит себя за подбородок – это означает, что он шевелит мозгами. Еще немного – и дело в шляпе, ему есть чем порадовать бедную солдатскую братию. Напротив веселого дома для офицеров живет женщина, которая оказывает услуги солдатам; живет она одна и за рост и могучий зад прозывается «Кобылицей». Кобылица, браток, чувствуешь? Какаду глубоко вздыхает и глядит вдаль, туда, где поднимается темная загадочная громада горы. «Кобылица, Кобылица», – твердит Какаду, словно нежнейшее название ароматного цветка. «Ну, пошли!» – говорит Какаду. «Ты что, сдурел, – отвечаю я, – ведь, не дай бог, придет сержант да нас не застанет, тогда наша песенка спета». Раз так, Какаду один смотается, если я пообещаю ему молчать и выручать его по-братски. Пожалуйста, говорю, деньги на это есть – иди. Деньги у него есть, специально копил для такого случая. Эти слова он повторяет еще раз и подмигивает с выражением полного довольства. Я не скрываю, что завидую ему, только держи ухо востро, говорю. Знает он это, но уже одно прозвище этой бабенки тянет его, как омут; а… как говорит капитан – мать твою так.
Капитан – куда, орет, подевались эти гады? Мы перебегаем с места на место, стреляя в сторону горы; и я при этом думаю, что Какаду таки попал в историю, ему не позавидуешь, несмотря ни на что. Сержант носится как угорелый с револьвером в руке. «Может, это просто ловушка, чтобы выманить нас из казармы», – говорит капитан. Я целюсь в ту сторону, откуда раздались выстрелы. Но теперь там тихо. Скорее всего, с нами сыграли ловкую шутку, чтобы поднять с места, но, может, они затаились и ждут, когда кто-нибудь высунет голову или встанет в полный рост, – все эти догадки мелькают у меня в голове. Когда приходится ждать чего-то неопределенного или невозможного, время похоже на ленивое течение реки, которое на поворотах и вовсе замирает, и тогда кажется, что вода неподвижна.
Капитан интересуется, все ли целы в его подразделении; спрашивает, нет ли раненых, а может, и убитых. Я гляжу на темную махину горы и думаю о Какаду. Слышу ли я, что он сказал, спрашивает сержант; слышу, сержант, только смотрю, как бы кого не пропустить. А не сбежал ли, спрашивает он, этот трус Какаду. Да нет, сержант, вряд ли сбежал, правда, я не заметил, как он исчез, – тогда самая горячка была. Так он что, во время боя исчез, спрашивает. «Ясное дело», – говорю, ни минуты не раздумывая, слова сами слетают у меня с языка. Капитан что-то заметил, какое-то пятнышко, чуть посветлей окружающей нас темноты. Всем велено быть начеку. Капитан приседает за выступом скалы – мать твою так, почему я тоже не пригибаюсь. Живого и целехонького возьмем, говорит сержант. Я давлюсь от смеха, я-то видал, как двигается пятнышко, – эту походочку я даже с закрытыми глазами узнаю. Капитан дрожит от нетерпения; лучше, шепчет, живого, он у нас запоет. А у бедняги уж и духу не хватает крикнуть, сказать, мол, я свой, ребята. Думаю я это, и изо всех сил стараюсь не прыснуть прямо в лицо капитану – знал бы он, какое его ждет разочарование. Сержант сдавленным от волнения голосом, с бьющимся сердцем – ни шагу больше, приказывает, руки вверх, так тебя, знаков никому не подавать. Все навели на Какаду карабины; ему приходится поднять руки и повернуться к нам спиной. Капитан решительным таким, уверенным голосом отдает распоряжения, а Какаду удивляется: мол, в чем дело, капитан, сделайте милость, не стреляйте. На этот раз попался, говорит капитан. А сержант – смирно, кричит, сволочь. Тот вытягивается по стойке смирно, я подхожу поближе, будто проверить, он ли это, в то время как капитан и сержант из своего укрытия все еще держат его под прицелом. Какаду дрожит, и глаза его в ночной тьме уже не сверкают радостными, шальными огоньками, как раньше, до приключения с Кобылицей. Ну что, Какаду или нет, спрашивает сержант; а я тому – штаны, говорю, скорей застегни. «Спасибо, друг», – слабым голосом благодарит он. «Какаду, сержант», – кричу погромче, чтоб заглушить голос Какаду, шлюхиного дружка, который, верно, не терял времени даром со своей Кобылицей, пока мы тут болтались между жизнью и смертью. Капитан уже идет к нам, сопя, как паровоз, и велит, чтобы солдат доложился. Какаду не знает, что сказать, и смотрит на меня, словно умоляет ему руку протянуть. Ну, думаю, Какаду, судя по всему, это, пожалуй, твой последний номер. Сержант радостно гогочет – аж рот до ушей; это, говорит, самый бесстрашный из моих солдат. Капитан спрашивает, переспрашивает, все еще с сомнением в глазах. А Какаду уверяет, что, мол, как услышал первый выстрел и пуля просвистела у самого уха, схватил оружие и кинулся в лес, бить бандитов, капитан. Капитал полагает, что такая храбрость достойна подражания. «Да и как иначе? Какаду он и есть Какаду, где бы он ни очутился, надо только подкинуть его в воздух, а уж он сам полетит куда ему надо», – думаю я, довольный за друга.
На землю, тихо пробуждая лес, лучи льет солнце с голубых небес.
Человек спустился к реке. Спрятался за высокими кустами. День в сельве начинают, как всегда, птицы, они носятся по лесу, оглашая его своим пением, но наступление дня – это еще и звуки, не похожие на жужжание насекомых, рычанье диких зверей, на шорох ящериц и змей. «Опасности нет», – говорит себе человек, оглядываясь по сторонам, и начинает раздеваться.
Чакеньо смотрит на него с пригорка. Улыбается. И тут замечает, что на другом берегу торопливо раздевается девушка. Он хочет предупредить товарища, но удерживается, боясь вспугнуть девушку.
«Ух, какая холодная», – бормочет девушка и входит в воду по пояс. От холода она легонько вскрикивает, окунаясь до шеи.
Человек осторожно поднимается и смотрит на реку. В руке у него – ботинок, который он только что снял. Человек смотрит на девушку, а та тихонько смеется от удовольствия, резвясь в воде. Рука выпускает ботинок – он бесшумно падает в траву. Девушка смеется и напевает, и пение ее звучит для него новой, необыкновенной музыкой.
Я видел – сон иль явь? – как по песку из темных рощ сошла нагая нимфа к роднику.
Чакеньо привалился спиною к стволу дерева, чтобы было удобное наблюдать. «Хавьер хороший парень, – подумал он про себя, – но посмотрим, как далеко он сейчас зайдет». Солнечные лучи накалили воздух так быстро и внезапно, как бывает только в сельве; едва рассветет, сразу же, в мгновение ока наступает жара.
Хавьер кинулся в траву и отвел ветки, мешавшие ему как следует видеть купающуюся девушку; тело ее золотили солнечные лучи. Хавьер оглянулся назад, отыскивая взглядом Чакеньо, но не смог различить его среди деревьев. «Наверное, сидит с другой стороны», – сказал он себе. Теперь девушка плавала. Колибри повисла в воздухе над Хавьером, рассыпая вокруг радужные блестки. Где-то дальше, на втором плане, девушка выбралась на песок. Обнаружив присутствие человека, колибри исчезла, метнувшись в сторону с внезапной стремительностью осы. Девушка, не спеша, наслаждаясь, упругими шагами прошлась по песку. Ее нагота, представшая перед ним в ярком свете дня, лишь подчеркивала ее красоту. «Она не просто хорошенькая», – подумал Хавьер. Черные длинные волосы одевали, приоткрывали, окутывали, заслоняли, снова открывали ее светлое тело. И вдруг девушку пронзило странное ощущение, что кто-то за ней следит. Она остановилась. Поглядела на один берег, на другой. Кругом царили покой и безмятежность, все, казалось, говорило ей, что воздух струится как обычно, что в природе нет ничего чуждого и непредвиденного. Но беспокойство, подозрение, закравшиеся ей в душу, не покидали ее. «Все-таки здесь кто-то есть», – сказала она себе с растущей тревогой.
Чакеньо обливается потом, он жаждет, чтобы все это уже поскорей кончилось. «Хавьер подождет, пока она не оденется и не уйдет. И все», – решает он и перебирается в тень. «Вот это парень», – думает Чакеньо, испытывая гордость за поведение Хавьера, непостижимое, невозможное для его товарищей, с которыми он делал вылазки в селение. Он усаживается, наслаждаясь живительным покоем тени. «Хавьер – мой лучший товарищ, не способный ничем опозорить наше дело».
Мила мне рощи сень из-за тебя, с тех пор в прохладной той тиши брожу, скорбя.
Он почувствовал, что девушка на него смотрит. И содрогнулся от стыда. Но нет, не может быть, чтобы девушка увидала именно его, – взгляд ее пробежал вдоль всего берега, потом она повернулась к нему спиной и стала смотреть в другую сторону. «Какая красавица», – сказал про себя Хавьер, охваченный чувством, которое он, пожалуй, не сумел бы определить: он ощутил в душе нечто более трепетное и нежное, чем дрожание крылышек колибри. «Это самая прекрасная девушка, которую я когда-либо видел в жизни», – подумал он.
Со своего места Чакеньо не мог ее видеть. Однако Хавьер еще был в поле его зрения, и Чакеньо заметил; как он приподнялся и стал подносить руки ко рту рупором, намереваясь что-то сказать девушке. Та вновь стала видна Чакеньо, она поспешно направлялась туда, где, должно быть, оставила свою одежду. Чакеньо улыбнулся.
В печали и тоске гляжу на те места, где знал покой. Что счастие? Лишь тлен и суета!
Хавьер поднес руки ко рту и произнес: «Прощай, счастье мое!». И пригнулся пониже, чтобы больше ее не видеть. Но продолжал твердить про себя: «Прощай, прощай», – все более и более исступленно. Велев себе не поднимать головы, он прикрыл глаза и лежал в траве, ощущая печальный привкус горечи, который оставляют видения возможного, но не состоявшегося счастья; легкое движение, неясное, растаявшее пятнышко – а в сердце у нас уже зародилось предвкушение того, чему так и не суждено сбыться.
Чакеньо увидел, как девушка одевается, как натягивает платьице, может быть, единственное, что у нее есть, как одергивает его, подбирает рассыпавшиеся волосы и, то и дело тревожно оглядываясь, начинает взбираться по тропинке; заросли бурьяна все больше и больше скрывали ее от глаз, пока не скрыли совсем.
Девушка обернулась еще раз и исчезла в лесу. «С самого начала на берегу кто-то был», – подумала она, пытаясь вспомнить слова, которые ей послышались на реке. Но может быть, что она все выдумала. Сердце се учащенно билось. «Отцу ничего не скажу», – решила она.
Где ныне эти ясные глаза, что душу увели мою с собой?
– Ну, пошли, – спокойно сказал Чакеньо, притворяясь, что ни о чем не подозревает.
Хавьер кончил обуваться и встал.
– Теперь уже не буду купаться.
– Некогда, – сказал Чакеньо.
Хавьер взял свою винтовку и пошел вперед.
– Странный ты какой-то сегодня, – сказал Чакеньо.
Где белая и нежная рука? Хавьер шагал вперед, не обращая внимания на товарища.
– По-моему, ты чудной сегодня, старик.
Хавьер остановился и взглянул на Чакеньо. Светло-зеленые, как у лесного кота, глаза, смотрели на него с дружеским интересом. Где грудь лилейная?
– Старик. – Чакеньо подмигнул и кивнул головой на реку. – Это уже прошлое. То, что не должно сковывать нас… понимаешь, старик?
Хавьер протянул ему руку.
– То, что мы завоюем, – сказал он немного спустя.
– Ничего не останется ни от прошлого, ни от нас самих после пашей борьбы, – сказал Чакеньо. – Понимаешь, старик, – даже от нас самих!
И неожиданно Хавьер повторил стихи поэта, которые уже были у него на языке:
– И то, что некогда лелеял я в мечтах, на горе мне в холодный ныне обратилось прах.
Друзья возвращались в лагерь.
Сначала я посмотрел – мы все посмотрели – в его глаза, такие бесхитростные, детские. Он вошел во двор и поздоровался с нами, притронувшись ко лбу кончиками пальцев. Капитан шагнул ему навстречу и этаким широким жестом протянул руку, словно лучшему другу. Мы все влюбились в лейтенанта в мгновение ока. Наш кругленький капитан аж взмок от натуги – боялся выпустить один из своих знаменитых словесных снарядов крупного калибра. Похоже было, что язык его вообще откажется работать от такого долгого воздержания.
И вот является лейтенант с приказом – второму взводу приготовиться к рейду в лес: по сообщениям крестьян, в лесу замечены подозрительные лица. Мне очень хочется пойти вместе с лейтенантом, просто хочется, и все. Сразу видно, умеет он командовать и подавать пример подчиненным. А лейтенант будто угадал мое желание, глядит на меня и спрашивает, готов ли я идти. Так точно, лейтенант, с превеликим удовольствием, желаю послужить родине, не щадя жизни. Он улыбается. Хорошо это у меня вышло, просто как по писаному. Какаду молчит, разинув клюв; да не на такого напал, тут не отмолчишься. Мне никак нельзя, заводит Какаду попозже свою попугайскую песню, Кобылица меня ждет по этому самому делу. Разумеется, всех нас тоже пошлют в лес, в горы, но сперва отправится он, – лейтенант говорит строго и в то же время мягко, одним словом, настоящий начальник наш лейтенант.
Отряд под его командой выходит. Капитан поднимает руку на прощанье; наконец-то язык у капитана заработал, словно путы с него сняли. Приготовиться, командует нам сержант, спустя час выступаем. «За такого лейтенанта много дашь, мать твою так», – подводит итог капитан, нахваливая лейтенанта, который всего два дня с нами пробыл, а успел показать, что такое настоящий мужчина. Даже Какаду поддакивает, хоть он сейчас ни о чем и думать не может, кроме как о своем удовольствии: эх, красавица Кобылица! «С таким начальником и умереть не страшно», – подтверждает сержант. А я – чистая, говорю, правда, вот и я так чувствую, потому… А ну, к лесу, быстро – стреляют! Попробуйте только убить моего лейтенантика. Стреляй в воздух, пускай думают, что нас много. Гони бандитов. Отряд лейтенанта попал в засаду. Хорошо сказать «быстро», а камни в воде скользкие, как мыло. Беги и стреляй без передышки. И еще кричи. Сержант – лицо багровое и мокрое от пота – похож на жабу, которая вот-вот лопнет от натуги; он орет и стреляет. Камни, как живые, кидаются нам под ноги, не дают идти. Все поминают партизанскую мать и орут. От войны никуда не денешься, только какая это война, разве сравнить, когда мужчины дерутся в открытую и храбрость что-то значит. А здесь пропадешь ни за что, никто и знать не будет, никто не поможет тебе в тяжелую минуту; вот она какая, наша война. Засядет какой-нибудь стервец в укромном уголке и палит по тебе без предупреждения, даже выстрела еще не слышно, а ты уже готов. Неприятеля и не видать нигде. Помереть здесь – раз плюнуть, охнуть не успеешь, а пуля тут как тут, ты и не видал ее, а она уже отнимает у тебя ту малость, что остается от жизни бедному солдату.
Какаду пыхтит, как паровоз, и отчаянно палит во все стороны. Внизу посередине ущелья солдаты из отряда лейтенанта не продвинулись ни на один миллиметр. Распластались, лежат ничком и готовы вгрызться в землю.
Потом – полная тишина, никто не стреляет, один сержант носится взад-вперед, что-то высматривает зорким орлиным глазом. Должно быть, на этом пока точка – бандиты испарились бесследно, будто земля их поглотила. Вот так они дерутся. От этого у нас такое чувство, точно мы хватаем зубами воздух, но он для нас – как дыхание смерти.
Какаду из дальнего конца ущелья кричит солдатам, чтоб они поднимались наверх, опасность миновала. Но те не могут уйти, они сооружают носилки для кого-то, кого настигла пуля. Какаду кричит, спрашивает, кого там убили. И со дна ущелья долетает до нас, словно многоголосое дробное эхо, вихрь печали: да лейтенанта же, лейтенанта, лейте…
Он поднимает глаза на своего товарища, притаившегося в зарослях, и свистит. Свист птицей-невидимкой проносится над чащей. Человек снова смотрит на товарища. Оба прислушиваются.
– Не отвечают, – говорит человек; но в тот же миг их ушей достигает точно такой же свист, подражающий пронзительному голосу птицы и как бы продленный расстоянием.
Товарищ распрямляется и осторожно делает первый шаг, тревожно вглядываясь в каждый кустик, если оттуда доносится хоть малейший шорох. «Этот Чакеньо слышит то, чего я бы вовек не расслышал», – думает Хавьер, пробираясь вперед с винтовкой наперевес.
Они спускаются с холма и выходят к реке. Человек на мгновенье останавливается – как всегда, когда он попадает на это место.
– Быстрей, – шепчет Чакеньо.
На левом берегу поет какая-то диковинная птица. Чакеньо отвечает на ее пение. Человек отводит глаза в сторону. Начинает переходить реку вброд. От его тела по свинцовому стеклу реки кругами расходятся волны, исчезая где-то вдали, на плотной, темной толще воды. Чакеньо идет впереди. Вода доходит ему до пояса.
«Вот тут, на этом самом месте она купалась», – говорит себе Хавьер. Течение еле заметно, река похожа на гигантский пруд.
– Вода что кипяток в эти часы, – шепчет Чакеньо.
– Еще бы, – откликается Хавьер.
«Ей было здесь по пояс», – думает он.
Чакеньо уже выбрался на берег и поджидает его. Когда Хавьер подходит, Чакеньо снова пускается в путь. Прежде чем начать подъем по тропинке, Чакеньо трижды свистит, подражая змее, переплывающей реку. С другой стороны отвечают.
– Чудесно, – говорит Чакеньо.
Чакеньо ходит совсем бесшумно. Товарищи чуть было не прозвали его за это «Котом», но прозвище ему не понравилось. «Это означает и кое-что еще», – сказал он категорически и серьезно. Больше никогда его так не называли.
Хавьер на мгновение задерживается, чтобы бросить последний взгляд на спокойную воду, едва угадывающуюся по тусклому блеску там внизу, в конце тропинки.
Намокшие брюки мешают идти. Хавьеру снова вспоминается девушка на реке. «Наверное, живет где-нибудь поблизости», – говорит он себе. В нем растет уверенность, что он больше никогда ее не увидит. И эта уверенность камнем ложится ему на сердце. Но сейчас он ни о чем не должен думать. Он вспоминает боевую песню партии. Напевает ее про себя вновь и вновь, и бодрость постепенно возвращается к нему.
Песня уже кончилась, когда они добрались до вершины холма. Им придется пройти еще немного, прежде чем перед ними окажется хижина, окруженная деревьями; она выделяется на фоне свежей зелени, как серое насекомое в темной листве.
– Теперь подождем сигнала, – говорит Чакеньо и прячется за ствол каштана.
Хавьер становится рядом. Даже отсюда он едва может расслышать песню, слетающую с губ его товарища. Чакеньо умеет мурлыкать себе под нос песенку и одновременно прислушиваться ко всем интересующим его звукам сельвы. «Это у меня от матери», – поясняет он, когда товарищи выражают ему свое восхищение.
– Все в порядке, – определяет Чакеньо, резко выпрямившись и выскакивая из-за дерева, будто в нем внезапно распрямилась электрическая пружина.
Они проходят между редкими посадками бананов, окружающими хижину. Залаяла собака. Чакеньо остановился.
– Обойдем домик вокруг, – говорит Чакеньо.
– Ладно, – соглашается Хавьер и идет.
Две фигуры отделяются одна от другой и расходятся в противоположные стороны. Они передвигаются от дерева к дереву рывками, как в старинном немом фильме. Потом снова встречаются на том месте, с которого начали обход. Собака не унимается.
– Все в порядке, – говорит Чакеньо. И добавляет: – Пошли.
Хавьер шагает сзади. Почуяв людей совсем близко, собака перестает лаять и принимается жалобно скулить. Двое подходят к низкой глинобитной ограде, окружающей хижину. Оттуда им видно, как собака скребется в дверь, повизгивая от страха. Куры и прочая птица тоже всполошились, почуяв людей.
– В доме разговаривают. Лучше поторопиться, – говорит Чакеньо.
Мужчины перескакивают через ограду и пробираются к курятнику. Дверь хижины распахивается, собака пулей влетает внутрь. Хавьер замирает у двери. Кто-то выбегает во двор, размахивая ножом. И спотыкается, налетев на собаку. Хавьер протягивает руку вперед и хватает человека за запястье. Другой рукой зажимает ему рот. И вдруг понимает, неожиданно ощутив нежную кожу, что девушка с реки дрожит от страха в его руках.
Капитан сказал, что мы совершили великий подвиг. «Мать твою так», – договорили мы про себя, чувствуя, что чего-то не хватает. Тут капитан сказал: «Мать твою так» – и мы все вздохнули с облегчением. Позволит ли капитан, спросил сержант, капитан позволил, и тогда сержант запричитал, как старая баба, шмыгая носом и призывая нас помнить лейтенанта, который прибыл сюда для участия в рейде против партизан. Какаду тоже всхлипнул раз-другой. Красные преступники, вмешивается капитан, еще раз показали свое нутро. Любой из нас мог очутиться в лейтенантской шкуре, вернее, на его месте, говорит он. Смерть – это вам не фунт изюму. Капитан умолкает. Все мы жалеем бедного лейтенанта. Даже стервец Какаду, уж какой всегда разговорчивый, и тот молчит, как убитый, будто и он не он. Сегодня мы стоим в городишке последний день, говорит капитан, завтра опять отправимся ловить бандитов. А сейчас станем в почетный караул у гроба лейтенанта и будем сменяться, пока за ним не приедут. После этого до одиннадцати вечера мы свободны. Какаду снова делается самим собой, таким, как всегда, и говорит, что нам здорово повезло. Он думает о своей Кобылице; я тоже о ней думаю, но понятия не имею, как она хотя бы выглядит. Просто она для меня как красивая игрушка, которая принадлежит Какаду.
Хочу я ее? Совсем нет. Знаю только, с каким жаром рассказывает о ней Какаду, как блестят в такие минуты его глаза. Я хочу вообще женщину, а вовсе не обязательно Кобылицу. Кобылицей пусть наслаждается Какаду, когда затоскует без ласки. Чего мне не хватает – так это ласки, я один как перст, вот и все. Пусть бы появилась другая, не важно, кто именно, пусть бы пришла первой, и это место было бы занято навсегда.
Вольно, скомандовал капитан, разойдись. Сразу там и сям завязываются приятельские разговоры, строятся разные планы. Я вынимаю сигарету. Какаду благодарит – он докурит мою, не стоит начинать новую. Даже по рукам чувствуется, говорит Какаду, что мне уже невтерпеж. Если у него выгорит одно дело, сегодня у Кобылицы можно будет устроить небольшую вечеринку. Кобылица пригласит свою двоюродную сестру, авось девочка мне понравится и скрасит мое одиночество, если что. Я благодарю его за дружескую заботу и смеюсь. Вот и познакомлюсь наконец с твоей Кобылицей, ты и так от радости все уши мне о ней прожужжал.
Мы обнимаемся и по очереди затягиваемся сигаретой, как в лучшие времена, будто нам больше никогда и не придется кидаться в адское пекло войны. Поскорей бы уж прошло время, говорю я; эй, че[20], время, ну-ка, поторапливайся! Вот еще, говорит он, тоже мне аргентинец дерьмовый выпекался. Не дерьмовый, говорю, а фартовый. Какаду считает, что я здорово сострил, но сержант кричит – хватит дурака валять, пора сменить почетный караул и ждать, когда приедут из города за телом покойного лейтенанта. Опять эта смерть, никак от нее не отвяжешься, а нам было так уютно и весело. Начистите сапоги и приведите в порядок форму, распоряжается сержант. Если я ему помогу, Какаду берется слетать к Кобылице и устроить все насчет сегодняшнего вечера. Еще бы, старик: давай дуй. С ума она посходила, нынешняя молодежь, замечает сержант, скребет у себя в затылке и надувается от важности.
Капитан с гордостью оглядывает нас и говорит, что мы вели себя как настоящие храбрецы, генерал тоже смотрит на нас с гордостью, мол, только этого от нас и ожидали. А мы поднимаем гроб и тащим его на себе к самолету, который стоит на взлетной дорожке. Когда помираем, мы тяжелее делаемся, замечает Какаду, обливаясь потом. Это, наверное, потому, говорит другой солдат, что мы становимся твердые, как лед, и еще после смерти на вас, точно гиря, давят взгляды тех, которые по нас плачут. Нашли, о чем поговорить, думаю я. Самолет стоит на середине дорожки, а дорожка такой длины, что из сил выбьешься, пока ее пройдешь. Мы все взмокли. Иногда я думаю, что нельзя человеку помирать в таких заброшенных местах; но лейтенант наш не сам умер, его убили, это совсем другое дело, другая песня. По крайней мере, здесь. Ну, хороню, лей… лейтенант! Что, мол, у нас глаза на затылке? Так точно, лейтенант. Тощий такой, физиономия только чуть поменьше лошадиной, зато погубастее, и взгляд презрительный – в общем, ничего похожего на прежнего, на покойника, каким он остался в нашей памяти. Ну, теперь выровнять гроб – и наверх. Чертовы сундуки, откуда они взялись? Он на родном языке, кажется, говорит, не на китайском, мать вашу так. Мы устали, и гроб поэтому особенно тяжелый. С такими солдатами, говорит, партизан, пожалуй, до самой столицы не остановишь.
Наконец гроб поставили куда следует. Чтоб она пропала, эта смерть; и жертву-то, кривая старуха, толком наметить не умеет. Если уж выбирать, так стоило бы выбрать эту лошадиную рожу.
Какаду, увидев, что лейтенант отвернулся, делает рукой непристойный жест. Мы все покатываемся со смеху. А вечером Какаду хвастает шуткой, которую он отмочил перед этой бабой лейтенантом, и Кобылица как захохочет, словно ее бесы защекотали. Груди у неё подрагивают, соблазняют. Но я в ее сторону не смотрю, уставился на ее двоюродную, а та даже не усмехнулась. Она потолще Кобылицы и не такая смазливая. Что поделаешь, думаю, у каждого своя судьба. Какаду уже не терпится – столько у него припасено всяких басен для Кобылицы, и он подмигивает мне, бери, мол, сестричку и уводи ее отсюда. «Ладно», – говорит толстуха, пойдем пройдемся. Я обнимаю свою девушку за плечи, не так чтоб очень аккуратно. Кобылица уже повисла на Какаду, видно, что она женщина горячая и напористая, как и полагается в таком деле.
Неужели уж Кобылица поэтому лучше других женщин? Вранье это, чистое вранье! Она делает свое дело и знает, как взять быка за рога, а в душе пусто. Дает, что у нее просят, и все. Любовь к женщине, да еще вечная – совсем другая любовь. Это все равно что сделать ее хозяйкой того, что ты есть, и не думать, не бояться, что она тебя забудет или ты стушуешься, потеряешь себя. Просто Кобылица виднее, ловчее своей деревенской толстухи сестры. Может, и выражаюсь не очень складно, но как я сказал, что это вранье, так на том и стою.
Из домика все время доносится радостный смех – это Какаду заигрывает с Кобылицей. Кобылицина сестра уселась в саду под большим деревом в прохладной тени, наполненной птичьими голосами. Она все говорит и говорит о Кочабамбе, потому что однажды там побывала, а я как раз из тех мест, и ох, как же там… Я закрываю ой рот поцелуем, она отбивается, но страсть придает мне силы – вот оно то, о чем я мечтал с тех пор, как попал сюда, и теперь ей от меня не уйти. Дальше – больше, и вот я добираюсь до того, что Кобылица, думаю, предлагает без лишних слов.
– Я пришел из-за тебя, – говорит мужчина.
Она опускает голову и кусает губы. Ночью она слыхала топот ног – люди прошли мимо, чуть замедлив шаги у хижины.
– Опять кто-то идет! – вскрикивает старик, кидаясь к гамаку дочери, готовый защитить ее от грозящей опасности, какова бы она ни была. Собака ворчит и царапает дверь, та открывается со слабым писком, похожим на писк умирающей птицы. Лаура обнимает отца.
– Они не зайдут, не бойся, отец, – шепчет она ему на ухо.
– Только из-за тебя, – говорит мужчина и, обхватив ладонями ее лицо, приподымает, чтобы заглянуть ей в глаза.
Вот оно, твое лицо, то, что я видел там, на реке. Твои глаза, запавшие мне в душу. Глаза, чей взгляд говорит, что ты дышишь одним воздухом со мною.
– Не бойся, отец, они не придут, – повторяет девушка.
Собака принимается выть. Люди проходят мимо. Она знает теперь, что он с ними. Тьма еще скрывает очертания предметов. Туман медленно сползает к подножью горы.
Люди останавливаются у хижины. Едва заметным пятном проступает она сквозь белесую пелену. «Туман скроет нас», – думают эти люди. И шагают дальше, сжимая оружие в крепких руках.
– Светает, – замечает старик.
– А туман все ползет вниз, – отзывается Лаура, глядя в окошко на пальмы.
Прикасаюсь к твоей руке. Пальцы твои, чуть дрогнув, раскрываются. Нежность твоей кожи будит во мне желание. Не мигая, смотрят на меня твои глаза. Пальцы слегка поддаются, от их медлительности мое наслаждение становится лишь полнее. Когда пальцы наши, наконец, переплетаются, ты то открываешь, то вновь закрываешь глаза; щеки твои загораются огнем.
Сквозь туман едва угадывается зачинающийся день. Старик не хочет отойти от гамака. В углу дрожит и ворчит собака.
– На рассвете я был здесь, – говорит мужчина.
«Я слышала, как ты проходил, – думает девушка. – Слышала твои шаги. Даже дыхание твое. То самое, которое тогда донес до меня с реки ветерок. В то утро тоже был туман».
– Не выходи, доченька, – просит старик.
– Мне нужно пойти на речку за водой, – говорит Лаура и выходит.
«Она больше не вернется, – думает старик. – Ее мать тоже ушла к реке и больше не вернулась… Я останусь один». Старик садится в гамак. Собака успокоилась, замолчала и свернулась у ног хозяина.
– Эх ты, бедолага. Такой же старый, как я, – говорит он собаке.
Солнечные лучи разогнали туман. Кожа покрывается горячей испариной, блестит, как масляная. Партизаны выходят на берег ручья, который стекает с холма и теряется в лесу. Они приглядываются, выбирают выгодные для боя позиции. У каждого свое место, все движутся уверенно, без суеты, как люди, хороню знающие свое дело. Командир только изредка отдает необходимые распоряжения. Часто лишь кивок головы выражает его одобрение. Туман над ущельем, по дну которого бежит ручей, еще противится солнечным лучам. Проходит несколько минут, и все уже на местах, готовые к бою. Туман стелется теперь только по самому дну ущелья. Яснее слышен плеск воды. Люди терпеливо ждут, не переговариваясь, не сводя глаз с верховья ручья.
Твое дыхание смешивается с моим. И возникает одно, единое, живущее той жизнью, которую мы ему даем. Руки твои двумя нежными голубками опустились на мои плечи; они открыли мне врата твоего царства. Дыхание твое так близко к моему, что я чувствую, как кожа моя отступает, боясь ранить твою, – такую нежную и чистую.
Командир снимает фуражку, кладет ее в сторону. Шея его покрывается обильным потом. Чакеньо привалился спиной к стволу дерева – кажется, он мирно отдыхает.
– Мы прошли тут очень рано.
– Я слышала, – говорит девушка.
Лаура достает воду выдолбленной тыквой. Туман задержался, повис над рекой. Девушка ставит тыкву на песок и глядит на противоположный берег. «Он проходил тут на рассвете», – говорит она себе, прикасаясь к своему запястью, на котором еще ощущает крепкие пальцы человека, сжавшего ей руку в ту ночь, когда в курятнике поднялся переполох. «Это бандит, убийца. Сегодня утром он шел убивать», – говорит она себе, стараясь отвести его руку и уклониться от дыхания, которое снова щекочет ей шею.
– Вернулась, – радуется старик и, обнажая беззубые десны, улыбается.
– Да, отец. Все тихо.
Старик выбирается из гамака и идет к двери. Широколистые бананы вплотную подступают к хижине. Через несколько шагов старик вдруг останавливается, встревоженный.
– Стреляют, – говорит он, и лицо его искажается от страха.
– Да нет, – говорит девушка, протягивая к отцу руку. «Не хочу, чтоб его убили, боже мой», – думает она.
Солнце достигло зенита. Лаура и старик едят в молчании, сидя на полу друг против друга. Собака устроилась между ними, ждет, когда ей кинут кусок.
– Лаура, я пришел потому, что люблю тебя, – говорит мужчина.
Я глажу твои волосы. Темные, как само обиталище жизни. Жизнь исходит из глубины твоих глаз, от твоих волос и наполняет мир, который обнимает меня.
Оба смотрят сквозь ветви на луну, с темной неровной выемкой на краю. Она видна сквозь ветви. Девушка вздыхает, мужчина снова обнимает се.
– Больше не стреляют, – говорит старик.
– Идут! – Чакеньо проворно вскакивает и хватается за оружие.
Все глядят на него – они знают, что солдаты сейчас примерно за последним поворотом ущелья; их еще не видно, но слух Чакеньо ужо уловил их присутствие.
Люди проверяют оружие и, затаив дыхание, ждут. Командир берет свою фуражку, неторопливо надевает ее. В дальнем конце ущелья появляется зеленое пятно, оно движется с осторожностью и останавливается возле огромной скалы. Потом делает знак, и из глубины возникает еще одно пятно, еще и еще… Чакеньо считает их сиплым голосом, еле прорывающимся сквозь зубы.
– Все. Дадим им подняться повыше, – говорит Командир.
– Они вернутся. Кажется, уже возвращаются, – беспокоится старик.
– Тут раненый, дедушка, – произносит человек, останавливаясь в дверях.
Лаура застыла в углу комнаты.
– У нас ничего нет. Мы не можем вам помочь, – говорит старик.
– Нам нужна кипяченая вода, – поясняет человек. – Мы заплатим, – добавляет он.
Старик почесывает в голове и глядит в темный угол, где по-прежнему стоит Лаура.
– Я дам, – говорит Лаура и выходит из потемок.
Мужчина смотрит на нее почти без удивления. Лаура проходит к двери совсем близко от него.
– Спасибо, – благодарит мужчина и спешит за ней.
Губы твои приоткрываются. Поцелуй еще неведом им, но они жаждут его. Они пытаются спастись бегством, когда я приближаю к ним свое лицо, пытаются, но не могут, их останавливает желание. Губы твои ждут. И вот, наконец, я прикасаюсь к ним своими, они приоткрываются, уступая натиску моей жизни и пропуская к ожидающей ее сокровищнице – твоей душе.
– Болит, Чакеньо? – спрашивает Хавьер раненого.
– Этот – мой, – говорит Чакеньо и прицеливается.
Хавьеру видно усталое лицо молодого офицера, ему даже удается разглядеть, как оно покрывается капельками пота, когда тот останавливается перевести дух. Офицер подносит руку ко лбу и вытирает пот. Он целиком погружен в свою физическую усталость и ни о чем не подозревает. Раздается щелчок, и на глазах у Хавьера лицо офицера словно стерли с окружающего фона, оно просто исчезло, будто его загородили ширмой, на которой нарисованы скалы и листва. Хавьер поворачивает голову и замечает у Чакеньо непроизвольную гримасу удовлетворения. Он всеми силами хочет отдалить эхо выстрела, который навсегда уничтожил офицера; и все же сам стреляет, думая уже лишь о том, чтобы стереть образ вспотевшего офицера и всех офицеров на свете.
– Ты для меня сама чистота, понимаешь? – говорит Хавьер. – Все остальное – это смерть, забвение…
Луна выплывает на клочок неба, уже усеянный звездами. Теперь ее можно увидеть всю целиком. Оба, Хавьер и Лаура, думают, как красива луна, как красива она сейчас, когда плывет по небу, не заштрихованная темными ветвями, которые порой совсем закрывали ее.
– Это мой друг, – говорит мужчина, указывал на раненого.
Лаура смотрит на него, но не произносит ни слова. Только дует на угли, разжигая огонь.
– Меня зовут Хавьер, – говорит мужчина.
– Меня – Лаура.
И вот оно, полное счастье, снова живое, трепещущее, его биение в наших сердцах: в твоем, Лаура, и моем. Мы должны посмотреть друг на друга, вот так вблизи, закрыть глаза и смотреть.
Чакеньо стонет от боли. Все его тело сводит судорога. На углях пляшет язычок пламени.
– Вода скоро закипит, – говорит Лаура и бросает взгляд на раненого. – Бедняжка, – прибавляет она.
Хавьер поднимает на нее глаза, трогает за локоть. Она вздрагивает, но тут же успокаивается.
– Я вернусь, как только смогу, в одну из таких ночей, – обещает Хавьер.
– Придут солдаты, – голос старика звучит из глубины хижины.
Ночь зарождается в сельве. Мрак забирается сперва в дупла стволов; оттуда он протягивает свои пальцы к кронам, упирается ладонями в землю и неслышной пантерой укладывается под деревьями.
– Нам надо уйти, как только я выну пулю и перевяжу рану, – говорит один из мужчин.
Лаура не отрывает взгляда от Хавьера. Они стоят рядом, глядя друг другу в глаза; руки их переплетены во тьме.
– Я вернусь, – повторяет Хавьер.
По телу твоему пробегает дрожь, я вновь ощущаю твою близость. Мое жаждущее тело обволакивает тебя. Сжимает и отпускает. И теперь уже твоя кожа сжимает мое тело, задерживает его и дарит ему свою нежность.
Старик захрапел. Девушка поднимается с гамака. Идет к двери и открывает ее с величайшими предосторожностями, ухватившись пальцами за косяк. Дверь еле слышно проскрипела. Храп прекратился. Лаура ждет. Старик шумно поворачивается на другой бок и вновь принимается храпеть. Лаура проскальзывает в узкую щель приоткрытой двери. Собака подбегает к ней, виляя хвостом.
– Тихо, Черныш, – говорит девушка.
Она смотрит на ближние деревья. Поднимает взгляд к небу. Густые ветви почти совсем заслоняют луну. Девушка вздрагивает: кто-то сжал ей руку. Собака все виляет хвостом.
– Это я. Я вернулся, – говорит мужчина.
Довольно с меня, говорит Какаду, этой дерьмовой жизни; что уж тут поделаешь, говорю, Какаду-свистун, служить родине – это тебе не в бирюльки играть. Хотел бы я, говорит Какаду, задать тебе один вопрос, если позволишь. Я позволяю. Интересно, что ты скажешь, слуга родины… Смех Какаду привлекает внимание сержанта. Что там такое, спрашивает сержант, расквохтались, точно куры, а ну кончай, не нарушай строя. Какаду ускоряет шаг и пригибается сильнее, когда мы выходим к скалам. Даже смех берет смотреть на него. Эх, ты, Какаду-свистун, трещотка! Ему, я знаю, сейчас не до того, не доходит все это до его попугайского нутра, он же день и ночь только и думает, что о Кобылице. Кобылица, даром что шлюха, пробрала Какаду до самых костей. Я уже ему сказал – дырявая твоя голова, погубит тебя эта уличная баба; а он только знай твердит: такая жизнь, кто что может наперед знать. А мне еще всякие случаи вспоминаются. Он выкурил сигару, разлегся в Кобылицином гамаке и заявил, что у меня самого при виде Кобылицы слюнки текут и чтоб я хорошенько ее разглядел, и показал на нее пальцем. А Кобылица напыжилась и смерила меня презрительным взглядом; не люблю, говорит, когда в меня тычут пальцем, и чего тыкать, у меня, мол, ноги из головы не растут; прости меня, мамочка моя дорогая, заверещал Какаду, а она, ладно, говорит; должен тебе сказать, объявляет он мне, что эта самая Кобылка, эта мамочка моя дорогая – вон она, смотри, – скоро станет моей женой; Кобылица разевает в улыбке почти беззубый рот, ну, сбрендил, думаю, этот Какаду. Да соображаешь ли ты, Какаду, что говоришь? Я знаю, ты малость того, к тому же еще трепач и пустомеля, но все-таки что с тобой, братец? Вот сейчас, когда Кобылицы нет рядом, Какаду все понимает с полуслова. Он глядит на меня, принимается вздыхать и спрашивает, почему я не сказал ему то же самое у нее в комнате. Объясняю. Успокойся, говорю, Какаду, поостынь малость. Надо же так распалиться из-за бабы, а, Какаду? Да знаешь, иногда такие женщины, откуда ни посмотри, оказываются куда лучше этих тихонь, которых берут в жены прямо из-под родительского крылышка. Я тоже думаю, как с ней, должно быть, сладко.
Может ли женщина быть вместо друга? Куда там! Тут уж не до дружбы. Кобылица все перевернет вверх дном. Она как норовистая необъезженная лошадь. Она не к любви зовет, а соблазняет. Это искушение злом для бескорыстного товарищества, вот что это такое. Какаду вскакивает и одним прыжком оказывается в зарослях кустарника, потому что пули стали щелкать со всех сторон.
– А, сволочи! – орет сержант. – Засада, прячься, и не шевелись ни под каким видом, так перетак!
Я прижался к здоровенному камню и молю пресвятую деву, чтоб она меня из этого дела вызволила; Какаду, конечно, тоже молится там, в колючем кустарнике, и тоже клянет на чем свет стоит и партизан, и вооруженные силы, и тут же думает о своей Кобылице, говорит ей, наверное: «Уж подожди чуточку, Кобылица, ты мои намерения знаешь. Вот вырвусь отсюда, и мы с тобой поедем в Ла-Пас». Ловкая баба распахивает бесстыжие глаза и обещает, что будет не жена, а золото; так же вот она таращила глаза, когда возле гамака показала мне язык, разинув рот, в котором не было ни одного целого зуба, и вдобавок вильнула задом, как красотка из мексиканского фильма; а Какаду еще тогда засмеялся и ущипнул ее за мягкое место. Эх, знал бы человек, что такое жизнь и что господь бог держит от нас в тайне, никак не желая приоткрыть нам будущее; может, господь сам удивляется, что из всех его стараний выходит, потому что либо он заботится о нас не меньше, чем любая другая тварь – какая-нибудь жалкая пичуга о своих птенцах – и тогда должен поступать одинаково со всеми своими созданиями, либо, если на вас ему наплевать, пускай бы хоть знал, что получается из всего этого никому не понятного дела.
А сержант: «Ты, что ли, оглох, – кричит. – Стреляй!» Я стреляю куда глаза глядят, без разбору. «Сдавайтесь, солдатики», – доносятся до нас голоса этих разбойников из-за кустов, мол, не против вас воюем, а против генералов, грязных лакеев империализма. А сержант: «За кого вы нас принимаете? – кричит. – Так вас и так, если только кто подымется, тому тут же пулю в лоб, вот и весь разговор». Какаду, ясное дело, палит, как бешеный, во все стороны – дерется за свою Кобылицу, свою скуластую шлюшку, потому что, если он выберется из этой заварухи целым и невредимым, он хочет иметь право устроить свою жизнь с той, которая ему по сердцу; нравится мне это или нет, ему до лампочки. Кобылица бегом к гамаку – и плюх на Какаду; фу, черт, кричит он, обожгу сигаретой, пусти; а она – уже обжег, подумаешь, – и так и льнет, так и ластится к нему; ничего, друг, все устроится, видал – как невесте невмоготу. Я выхожу и со злости влепляю плевок в петуха, дремлющего среди своих кур в холодке возле дома. Да, говорит сержант, подсидели-таки вас, прекратить стрельбу, эти сукины сыны теперь носа не высунут, даже ради собственной мамаши, чтоб она пропала. Солдаты давай тут же что-то кричать партизанам и поминать мать на все лады, а партизанам словно уши позакладывало – молчат и все равно не стреляют. Теперь, говорит сержант, будем ожидать здесь, пока остальные наши не подойдут. Какаду, это точно, сидит в своем гнезде в кустах, перышком не пошевелит, хочет живым отсюда выбраться и явиться к ненаглядной владычице своего сердца. Из чащи снова раздаются выстрелы, а ну, бабье, кричит сержант, вылезай, выходи сражаться, как положено мужчинам.
И тут закричал солдат; крик больше похож на вой, он все громче и громче; заглушая выстрелы, он врывается нам в уши, будто чья-то грубая рука запихивает его, и ползет по нашим нервам, точно червь, утыканный колючками. Попали в беднягу, говорит сержант; не Какаду ли это, сержант, спрашиваю я; какой там Какаду, отвечает он, Какаду, небось, уже вздремнул разок-другой у себя в кустах и до остального ему дела нет; храпит, наверное, там, где приземлился. Я думаю, везет же этому Какаду, всегда из воды сухим выходит; а о Кобылице не думаю, ей-богу, не думаю, хотя поди знай, что у тебя может получиться с этой женщиной, не такая уж она плохая, одно тело чего стоит, прямо как у влюбленной пантеры. Не такая плохая? И я для себя одного исполняю роль Какаду в ночь свадьбы с Кобылицей, хоть для нее это будет не в первый раз, ох, не в первый. Кобылица смотрит на меня и растирает обожженное место на руке, мол, что ж это тебе не по нутру выбор приятеля. Кобылице смешно. Я гляжу на нее со злостью и в то же время желаю ее; Кобылица все-таки настоящая баба, хоть и шлюха. Слышишь выстрелы у входа в ущелье, раздается голос сержанта; нет, пока не слышу, сержант; да ты глухой, что ли, мать твою; так точно, говорю, сержант; а сержант кричит, ну и зададим мы сейчас перцу этим бородачам, туда их и растуда.
Быстро надвигаются сумерки. Где-то начинает стрекотать пулемет, а мы все еще не можем подняться. Я всей душой благодарю бога и пресвятую деву Копакабанскую. И тихонько шепчу: «Какаду, Какаду, разбойник». Раненый солдат больше не кричит. Сержант вдруг выскакивает из укрытия – покажем им, на что мы способны; а ну за мной, так вас… Мы поднимаемся и стреляем по зарослям. Продвигаемся вперед. Я пробегаю взглядом по кустам, и у меня мелькает мысль, что Какаду сиднем сидит и не сдвинется с места, пока не подойдет подкрепление. Жмусь к кустам, где засел Какаду, чтобы дать ему коленкой под зад. Тьма накрывает вечер. Я пробираюсь сквозь кустарник и – вот он, Какаду, Какаду, ах ты… Ну, хватит, не паясничай перед другом. Ну же, Какаду, пошутил и будет, вставай… Смотри-ка, Какаду, лицо у тебя все заляпано жидкой грязью. Сплошная грязь, Какаду. А ну, друг, поднимайся, ведь только за этим дело стало; завтра тебе дадут отпуск, и ты женишься на Кобылице, которую избрал себе спутницей жизни, и заживешь беззаботно и счастливо, наделаешь детишек своей скуластенькой, а она и думать забудет, чем тут занималась. Клянусь тебе, Какаду. Ну, Какаду, все ждут, вскакивай скорей, утрись, отряхнись, осталось только ополоснуть лицо, смыть с него грязь, ей-богу же, все ждут, скажи что-нибудь этакое, и готово. Не сойти мне с места, Какаду! И я слышу, как птица, расхрабрившись – пули перестали свистеть – запевает так красиво, Какаду, на том самом кусте, из-за которого торчат твои ботинки, покрытые грязью и пылью. Наверное, сам бог послал нам ее, Какаду. Клянусь, Какаду. А сержант крестится и говорит что-то, чего никто, даже он сам, не понимает; и кладет мне руку на плечо; а я тут же чувствую руку Кобылицы, ее крик и вижу, как она размазывает по лицу слезы и сопли, и не знает, бедняжка, чем утереться.
1. Марио смотрит на свои ногти с черной каймой и улыбается. Как-то странно сознавать, что у тебя могут быть грязные ногти. Как-то непривычно чувствовать, что тело твое еще может пачкаться, покрываться грязью, которую ты сам можешь смыть.
2. Вчера ночью, стоя на часах, я вспомнил свое пребывание в семинарии. Столько тщетных надежд и волнений! Впрочем, это не так. Я должен был подняться на эту ступеньку, чтобы попасть туда, куда я попал. Только путь, которым я шел, мог привести меня сюда. То была «прекрасная» пора поисков и бесконечных разочарований. Я надеялся встретить любовь и понимание там, где был лишь холодный формализм, мертвая буква. Искать тепло очага там, где угас огонь любви к другому существу, к ближнему, – безумие.
3. В лагере жизнь по-прежнему сохраняет свою притягательность. Энтузиазмом охвачены все. Каждый день мы учимся вести партизанскую войну. Иногда нас посещают иностранные журналисты и представители интеллигенции, все они придерживаются передовых взглядов. Беседуют с нами. Фотографируют, но снимки будут опубликованы лишь после того, как наше движение охватит всю страну. Командир обладает необыкновенным даром организатора. Нам повезло, думаем мы, что он – с нами. У нас ежедневно один час отводится на дискуссии, на которых мы председательствуем по очереди: Командир принимает в них участие, излагает свои четкие и точные мысли, однако решение проблемы часто оставляет нам. Мы изучаем необходимые книги. Читаем и романы, и стихи. Чакеньо соблазнил меня идеей написать роман о партизанах.
– Вот уже и герой у тебя готов, – сказал он шутливо, указав на себя.
– Да, – ответил я, – о тебе я, во всяком случае, могу сказать, что характером ты так же суров, как сухие степи твоего Чако.
4. Командир беседовал с нами о том, как важна для нас дружба. Когда он говорил, я подумал о Карлосе. «Наверное, он уже стал священником», – сказал я себе с щемящей грустью, вспомнив нашу дружбу и часы, проведенные вместе. Дружба строится на основе общих интересов, общих духовных запросов, в этом проявляется общность корней у двух существ, связанных дружеской любовью.
5. Насколько я понимаю, есть некоторые расхождения относительно методов ведения партизанской войны и руководства ею. Ничего, разберемся; а пока мы каждый день упражняемся, готовимся к длительной борьбе, которая начнется примерно через полгода, если считать от сегодняшнего дня.
6. Нам приходится неожиданно покинуть центральный лагерь, со всем снаряжением, радиопередатчиками и прочим. Отряд правительственных войск наткнулся на одну из наших групп, охранявшую подходы к лагерю на дороге и ущелье. Командир не сомневается, что на нас донесли. Это в корне меняет наши планы. Похоже, они приняли нашего связного в поселке за торговца кокаином. Они его заподозрили, потому что он все время уезжал в сторону гор и тратил сразу крупные суммы на закупку большого количества продуктов.
7. Кажется, Командир неважно себя чувствует. Бродит в одиночестве по лагерю. Мы все замечаем, что его движения какие-то вялые. После того, как троих наших ранили, мы постоянно меняем расположение лагеря, уходя от преследования. До сегодняшнего дня Командир ничем не выдавал своей усталости. Никто не решается заговорить с ним. Все вопросительно смотрят на меня. Я набираюсь храбрости и подхожу.
– Вам нездоровится, товарищ?
– Ничего, пройдет.
Я теряюсь, не знаю, что еще сказать. Гляжу в хмурое, затянутое тучами небо.
– Наверное, будет гроза, – говорю я.
– Никакая гроза не может нас смутить.
Я перевожу глаза на Командира и с восхищением, не отрываясь, смотрю на него.
– Я устал, – говорит он, глядя в сторону. – Из городов приходят не слишком веселые вести. Все вы должны знать, что сейчас мы переживаем критический период.
– Мы готовы на любые жертвы, – говорю я и чувствую себя ребенком, который на уроке отвечает катехизис учительнице.
– В Революции все строго взвешено, и то, что для нее бесполезно, становится помехой, препятствием, – говорит Командир.
Тучи делаются все темней и темней. Ветер, дующий нам в лицо, насыщен влагой.
– Я… я тоже думаю о своих усилиях и жертвах во имя Революции, – говорит Командир. – Думаю о своих сыновьях, о…
Именно в этот момент звучат три-четыре отдаленных выстрела со стороны нашего тыла. Командир в одну секунду вскакивает на ноги; и вот уже он стремительно движется, отдает распоряжения, будто в этом вся его жизнь, будто он совсем не болен.
8. Пока мы шагаем по лесу, Чакеньо наклоняется ко мне и говорит:
– Может случиться, что кто-то из нас двоих погибнет в бою. Если это буду я, прошу тебя: вспоминай обо мне и расскажи кому-нибудь, какой я был, как боролся за свои идеалы…
Он на минуту умолкает, подыскивая слова, какие может подсказать ему его бесхитростный ум. Потом продолжает:
– Все-таки кое-что успокоит мне душу в мой смертный час. Ведь правда, если ты знаешь, что остаешься жить в чьей-то памяти, то ты умираешь не совсем, не целиком?
– Да, наверно. Но ты и не можешь умереть, здесь ты в родной стихии, – говорю я ему.
– Птицу почти всегда убивают в воздухе, – был его ответ.
Думаю, что усталость и чувство одиночества, отсутствие поддержки вызывают в нас эти мрачные мысли.
9. У нас была стычка с солдатами. Мы устроили нм засаду. Чакеньо ранили. Так как у нас не было другой возможности помочь ему, пришлось отнести его в хижину. Оказалось, что там живет та девушка с реки. Она вела себя великолепно. Зовут ее Лаура. Лаура. Отец ее немного боялся – и нас, и солдат. В бреду Чакеньо хватал меня за руку и говорил:
– Не забывай меня, помни, о чем я тебя просил.
Мы ушли, как только перевязали Чакеньо.
Лауре я пообещал вернуться.
10. Солдаты буквально идут за нами по пятам. Трудностей невероятное множество. Мы делаем круги, потому что не можем углубиться дальше в горы, в лес (у нас нет надежных проводников, и мы боимся потерять людей), не можем выйти на равнину (вокруг зарослей, где мы находимся, местность совершенно лишена растительности, это облегчит правительственной авиации налеты на нас). Несмотря на усталость и некоторый упадок духа (это коснулось всех нас, хотя вовсе не служит признаком отсутствия у нас революционного энтузиазма), я чувствую даже какой-то подъем благодаря близости Лауры. Сегодня ночью я сделаю вылазку к её дому. Знаю, что солдаты оцепили всю округу, но я должен ее увидеть; она все больше и больше становится частью моей жизни. С человеческими существами происходит обычная и весьма серьезная вещь: хотя мы и живем, движимые самыми великими идеалами, мы всегда испытываем потребность постоянно «начинять» нашу жизнь каким-нибудь ощутимым, реальным грузом. Постараюсь выразиться яснее: в каждый отдельный момент нашего существования, отмеченный служением идеалу, мы живем не только одним этим напряженным ожиданием, но всегда переплетаем его с теми или иными целями, может быть, и менее возвышенными и менее достойными, несравнимыми с чистотой идеала, но выгодно отличающимися от него тем, что они «находятся под рукой», больше, чем он, обладают вкусом и цветом жизни. Поэтому нам кажется роботом, существом, лишенным человеческого начала тот, кто делает из своего идеала хрустальный замок. Отношения с существами другого пола, не только чисто сексуального свойства, и есть одна из этих «начинок». В душе человека назревает конфликт, когда из простой жизненной начинки любовная страсть постепенно превращается в самые соки жизни, вытесняя идеал, который раньше питал ее. Но если умирает идеал, что происходит тогда?
11. Командир говорил с нами совершенно откровенно. Он сказал, что дела идут не слишком хорошо, хотя и не все потеряно. Нет сомнения, что властям удалось нанести удар по нашим связям в городах. Благодаря этому правительство знает, сколько нас, где мы находимся и каковы наши истинные возможности. Заканчивая, он сказал, что как революционер он не имеет права нас обманывать, что каждый должен еще яснее осознать, какая упорная и трудная борьба предстоит нам. Он привел несколько высказываний вождей Революции и в заключение заметил: принимая во внимание сложившуюся ситуацию и полагая, что среди нас остались самые преданные делу люди, те, кто действительно живет Революцией, он даже и не мыслит, чтобы кто-нибудь мог покинуть наши ряды.
Когда он кончил, наступило долгое молчание. Казалось, мы обдумывали – каждый для себя – свои поступки. И вдруг неожиданно для нас самих из наших глоток рванулась на волю наша боевая песня. Мы обняли Командира и выступили в поход.
12. Свернувшись калачиком, чтобы согреться, прогнать утренний холод, я думаю о Революции. «Можно ли ее сдержать? Неужели она лишь жалкая иллюзия, рожденная в экзальтированных умах кучки людей?» – спрашиваю я себя. Я не могу ответить утвердительно на эти вопросы. Некоторые наши товарищи уже погибли. Это так. Весьма возможно, что врагу удастся уничтожить нас всех. Но ведь мы – это еще не Революция. Мы осознали ее, хотели сделать ее у себя на родине, вот и все. Революция – требование, веление самого человеческого существования: если человек хочет построить истинно гуманное общество, выйти из мрака ночи, из этой жуткой мешанины животного и человеческого, он должен делать Революцию.
13. Сегодня на рассвете мы вступили в небольшое селение, затерянное в горах. Собаки еще издали встретили нас лаем, но не слишком встревожили жителей. Селение мирно спало, когда мы появились на окраинных улочках. Собаки только ворчали, но нападать не решались. Вид у селения был довольно жалкий – ни церквушки, ни рынка; не было даже центральной площади. Мы выбрали небольшое свободное пространство перед домами и созвали туда народ.
Собирались люди долго. Некоторые со страху попрятались в самые невероятные места: залезли под свои узенькие койки, зарылись в кучи грязного тряпья. Мы убедили их выйти, уверив, что им не грозит никакая опасность, что мы не будем стрелять и хотим только получить кое-какие сведения и побеседовать.
Пока собирали людей, Командир остановился в лучшем доме селения, единственном, выбеленном известью. Он принадлежал коррехидору[21], который каким-то образом узнал о нашем приближении и бежал в горы. Дома мы застали только его супругу, крупную длиннолицую женщину с крючковатым носом. Увидев осунувшееся, усталое лицо Командира, она смягчилась, с нее слетела кажущаяся черствость, и она сама предложила ему прилечь, предварительно сменив на кровати простыни. Командир согласился «прикорнуть» на один момент; но усталость взяла свое, и он глубоко уснул.
– Бедняжка, – повторяла женщина, поглядывая на него.
– Он немного нездоров, – сказал я.
– Очень устал, – пояснил, поправляя меня, кто-то из товарищей.
– Вам надо сдаться. Пять дней назад здесь были солдаты; их в десять раз больше, чем вас. И оружия у них больше. Сержант говорил, что они помилуют всех, кто сдастся. Уж не знаю, – сказала женщина.
– Нас больше, чем вы думаете, и нас поддерживает народ, – сказал тот же товарищ.
Люди постепенно собирались на площадке. Молча ожидали. Некоторые пришли с детьми – для безопасности. День едва зарделся над самыми далекими холмами. Многие принесли с собой керосиновые лампы. Я не мог понять, для чего это им.
Когда удалось собрать всех жителей, включая учителя, который был очень говорлив и любезен с приглашавшими, несколько товарищей пошли будить Командира. Я запротестовал. Сказал, что он совсем без сил, что лучше дать ему поспать еще немного.
– Жители переполошатся, – сказал Чакеньо.
– Но Командир не спал по-настоящему больше недели, – отвечал я.
Жена коррехидора поддержала меня. Заметила, что ее односельчане привыкли ждать. Она рассказала, как однажды депутат обещал им приехать в определенный день, чтобы «на месте ознакомиться с насущными нуждами жителей» (произнеся эти слова, женщина покраснела от страха, что они произведут на нас плохое впечатление), и все селение ожидало его в школе целый день. Депутат так и не приехал.
– Он извинился только три месяца спустя, через одного из руководителей Крестьянского объединения, который ездил в Ла-Пас, – кончила свой рассказ жена коррехидора.
Солнце стало припекать. Я решил пройтись по селению. Собравшиеся ожидали стоя. Мужчины держали шляпы в руках и в волнении крутили их, перехватывая за поля; женщины прикрывались одеялами, хотя жара все усиливалась; некоторые прижимали к себе детей, словно стараясь защитить их.
– Командир сейчас придет, – сказал я.
Рядом со мной встал Херонимо.
– До того, как Командир будет беседовать с вами, мы хотели бы вас кое о чем спросить. Я задам вам несколько вопросов, – обратился Херонимо к толпе. – Прошу вас говорить правду и ничего не бояться. Когда здесь были солдаты?
Голос Херонимо прозвучал громко и ясно, но ни один человек не шевельнулся, ни один не подал вида, что слышал вопрос. Херонимо повторил его, на этот раз несколько энергичнее, и при этом картинно потряс винтовкой.
По толпе пробежал испуганный шепот.
– Несколько дней назад, – сказал наконец учитель, сияя дружеской улыбкой.
– Сколько именно? – спросил Херонимо, глядя мимо него на собравшихся.
– Шесть, – ответила какая-то женщина.
– Пять, – поправил ее мужчина и втянул голову в плечи, как будто хотел ее спрятать.
– Много их? – поинтересовался Херонимо.
– Гораздо больше, чем вас, – сказал учитель, явно довольный не то тем, что солдат больше, не то тем, что знает такие подробности.
– Мы здесь не все. Мы никогда все не показываемся на людях, – пояснил Херонимо, на этот раз пристально поглядев на учителя, но тот не отвел глаз.
Солнце тем временем успело подняться еще выше и жгло нам макушки. Некоторые женщины, слегка робея, стали скидывать с плеч одеяла, служившие им накидками.
– Они говорили, куда направляются? – спросил Херонимо.
Об этом никто ничего не знал.
– Они ушли в ту же сторону, откуда пришли, – сказала одна женщина.
– Куда же? – спросил Херонимо.
– Вон туда, – показала женщина.
– На юг, – уточнил учитель, снова очень довольный собой.
– Они вам что-нибудь говорили?
– Обещали вознаграждение, если что-нибудь расскажем. А мы никто ничего не знали. Только всякие слухи насчет вас. Еще они сказали, что, когда вас разобьют и в стране, наконец, воцарится спокойствие, они придут и построят нам школу попросторней, – сказал учитель.
Херонимо окинул нас быстрым взглядом. У него был несколько утомленный вид, несмотря на то что он обладал недюжинной физической силой.
– Они сказали, что вы нас оберете до нитки, – выпалил кто-то в толпе, кто – мы не разобрали.
– И что в бога не веруете и в пресвятую деву тоже, – добавила какая-то старушка, смерив нас презрительным взглядом.
Немногочисленные молодые парни глядели на нас с полным безразличием. Они стояли кучкой с краю площадки.
– Не хотите ли вы сообщить нам что-нибудь важное, что-нибудь такое, что может нам помочь? – обратился я к толпе.
Мне показалось, что никто меня не слушает.
Вдруг, совершенно непонятно, откуда и как, перед Херонимо возник мальчонка и с улыбкой воззрился на него. Херонимо нагнулся и взял ребенка на руки.
– В школу ходишь? – спросил он громко, будто специально, чтобы слышали все.
– Нет, я помогаю отцу в поле, – ответил мальчик.
Хоронимо взглянул на собравшихся.
– Мы не хотим вас обманывать. Мы не хотим говорить вам ни о боге, ни об ангелах. Мы сражаемся за этих вот детей, – сказал он, заметно волнуясь.
Я ушел с собрания и отправился в дом коррехидора. Командир все еще спал. Хозяйка приготовила ему горячий завтрак и ожидала во дворе, беседуя с кем-то из наших.
– Долго вы пробудете здесь, в нашем селении? – спросила она меня. Увидев встревоженный взгляд своего товарища, я понял, что тот же вопрос она уже задавала ему.
– Он сам решит, – сказал я, кивнув головой на комнату, где отдыхал Командир.
– Как бы мой муж не помер от страха там, в горах, – сказала она нежным голосом, которого никто не мог предположить в такой рослой и сильной женщине.
Вошел Дарио. В руках у него была пачка денег. Он показал ее хозяйке.
– Нам нужна провизия и одежда, – сказал он. – Мы за все заплатим.
– Постараемся найти, что можно, – пообещала женщина.
Я вошел в комнату, в которой спал Командир. Остановился возле кровати и не мог отвести от него глаз. Новые глубокие морщины прорезали его лицо. Меня снова охватило чувство восхищения им. Борода его, всегда чистая, почти не скрывала глубоких скорбных складок и выражения усталости. Спал он тяжелым сном, по временам нервно подергивая головой. Его руки, тонкие и белые, несмотря на жизнь в походных условиях, отдыхали по бокам, как нежные голубки. «Ради такого человека стоит принести себя в жертву», – сказал я себе.
Хотя я даже не шелохнулся, Командир внезапно, но совершенно спокойно открыл глаза. Сев на кровати, он со слегка виноватой улыбкой сказал мне:
– Видно, я порядком устал, раз заснул.
– Не торопитесь. Для вас готов завтрак, – сказал я.
– Никак у тебя не получается говорить мне «ты», – заметил Командир, поднимаясь.
Хозяйка внесла в комнату завтрак. Командир с улыбкой взялся за него. В глазах женщины я заметил искорки восхищения этим человеком, которого она на несколько часов пригрела в своем доме.
Когда Командир позавтракал, мы отправились на собрание. По дороге он расспрашивал меня, что произошло за это время.
– В общем, они тоже сбиты с толку, – сказал он, улыбаясь. – Это какая-то небывалая погоня. Преследователи прибывают раньше, чем преследуемые, затем возвращаются вновь, так и идет по кругу, – добавил он.
Собравшиеся тихо переговаривались. Казалось, что они больше не боятся плохо одетых улыбающихся бородачей. Херонимо показывал парнишке какую-то деталь винтовки. Все замолчали, как только мы подошли и поднялись на небольшое возвышение, с которого Командир должен был говорить.
– Добрый день, – сказал он, подняв руку для приветствия.
Никто не отозвался. Учитель стал пробиваться вперед: такой спектакль нельзя было пропустить.
– Благодарю вас за сведения, которые вы сообщили моим товарищам. Они нам пригодятся, – начал Командир. – Мы не хотим причинять вам ни малейших неудобств и покинем селение, как только отдохнем и запасемся самым необходимым. Никаких грабежей не бойтесь. Относительно этого можете быть совершенно спокойны. За все, что мы возьмем из продуктов или одежды, будет уплачено. Я не допускаю среди своих товарищей никаких злоупотреблений. Мы боремся за справедливость, поэтому никогда не начнем своего дела с несправедливости. Мы боремся за вас, хотя вам кажется это странным. Мы добиваемся человеческих, достойных условий жизни для вас и ваших детей, для всех боливийцев. Мы хотим, чтобы эта земля одаривала тех, кто рождается, работает и живет на ней, а не иностранных капиталистов. Вы влачите нищенское существование: у вас нет электричества, нет дорог к городам, не хватает питьевой воды, нет хорошей школы, ваши дети не могут получить приличную профессию, даже если захотят, вы лишены медицинской и санитарной помощи в случае болезни и многого, многого другого. Всего этого мы можем для вас добиться с вашей помощью. Иметь это – ваше право, вы ведь люди, и вы добьетесь этого, если твердо пойдете к своей цели. Мы не просим вас бороться против солдат с оружием в руках, для этого существуем мы, но вы можете бороться за новую жизнь, отказывая войскам в своей помощи, – не снабжать их продуктами, не сообщать никаких сведений… – Командир на мгновение остановился. Люди слушали его молча, внешне не выражая ни одобрения, ни недовольства. Только учитель, казалось, был доволен, хотя от него мне все время было как-то не по себе, потому что я не мог сказать точно, чему именно он радуется.
Громко заплакал грудной ребенок. Мать стала судорожно укачивать его; она явно боялась привлечь к себе внимание. Женщина была молодая и миловидная. Командир улыбнулся и сказал, чтобы она покормила ребенка. Мать прикрыла грудь одеялом и стала кормить младенца.
– Мы ведем борьбу в трудных условиях, вдали от своих семей. Мы боремся не за себя, а за будущее всех вас, – снова заговорил Командир. – Мы пришли не с пустыми обещаниями. У вас будет достаточно возможностей отстранить нас, если мы их не сдержим. Мы и не угрожаем вам, у вас полная свобода выбора, но подумайте обо всем, что я сказал. Мир в наше время идет либо с Революцией, либо против нее. Революция не ограничивается передачей вам клочка земли, который вы даже не знаете, как обработать: она означает научную организацию производства, чтобы каждый получил по потребности и по своему вкладу в общее благосостояние. Революция означает гарантированное право на человеческое достоинство, чтобы не было человека, на которого бы смотрели и с которым бы по той или иной причине обращались как с существом, низшим по сравнению с другим существом. Мы все равны в рождении и смерти, мы должны быть равны и в жизни. Революция вручает человеку его собственную судьбу, делает его творцом самого себя… Я хочу закончить этот разговор, который, я уверен, многие из вас запомнят на всю жизнь, следующими словами: что бы о нас, партизанах, ни говорили, верно только одно – мы свободно взяли на себя эту историческую ответственность, не будучи в этом как-либо материально заинтересованы лично; мы несем вам надежду на новый мир, решимость покончить с отжившими системами; мы боремся не за себя самих, а за сынов нашей метисской Америки, которых, возможно, нам не суждено увидеть. Многие из нас погибнут в этой борьбе, но не забывайте никогда, что они умерли, чтобы сделать ваше существование достойным каждого, кто живет в двадцатом веке.
Командир умолк и поднес руку ко лбу, явно утомленный. Я испугался, что он потеряет сознание. Никто не пошевелился – ни восторга, ни неудовольствия. Только мы, его товарищи, находились под впечатлением речи. Молчание продолжалось несколько минут. Командир подошел к Дарио и что-то сказал ему на ухо. Тот вышел вперед и обратился к народу.
– Если у вас есть какие-нибудь вопросы, мы с удовольствием ответим. Вам нечего нас бояться. Мы вооружены не для того, чтобы стрелять в вас или защищаться от вас, но чтобы не быть застигнутыми врасплох, если появятся солдаты.
Учитель, очевидно, только и ждал этого момента, чтобы заговорить. Он вышел вперед и поднял правую руку.
– Представители армии нам сказали, что вы не революционеры, а обыкновенные захватчики, что вы явились сюда по приказу иностранных держав поработить нашу родину, вот я и хочу, чтобы вы нам это объяснили, – сказал он спокойным голосом с неопределенной, как всегда, миной на лице – то ли насмешливой, то ли презрительной, то ли дружеской.
– Сейчас отвечу, – сказал Командир. – Вы, как мне сказали, местный учитель, ведь так?
– Да, он самый.
– Хорошо. Кто отцы боливийского Отечества?
– Боливар и Сукре.
– Так. Ну, а они родились в Верхнем Перу?[22]
– Нет! Они были венесуэльцами, – не дал договорить учитель.
– Правильно. Прямо как на экзамене у вас в школе. Люди, освободившие вас от испанского владычества, были гражданами Америки, американцами. Мы все американцы. Мы все, народы Америки, должны объединиться против империализма янки и против капитализма.
Командир подождал следующего вопроса. Вышел молодой парень.
– Говорят, вы коммунисты и не верите в бога, – сказал он, побледнев.
Командир ответил не сразу. Он посмотрел в небо. Солнце поднялось высоко и стояло почти в зените прямо у нас над головами.
– В вашем селении есть священник? – спросил он, переводя глаза на парня.
– Нету, – сказал учитель, потому что юноша не решился ответить.
– Ну и что же – вы получаете ежедневную помощь от церкви или хотя бы в тех случаях, когда понадобится? Уверен, что нет. Служители церкви сидят в городах, там нет недостатка в пожертвованиях и много чистой публики, кто-нибудь нет-нет да и пригласит поужинать. Служить здесь чересчур накладно. Армия, которая расстреливает шахтеров и поддерживает бесправие народа, имеет своих капелланов, но здесь нет ни одного служителя божия. Мы думаем, что сначала нам надо бороться за лучшую долю здесь, на земле, ведь именно здесь мы по-настоящему голодны, здесь страдаем от отсутствия самого необходимого; поэтому оставим на совести каждого его отношения с небом и богом. Мы хотим гарантировать труд, хлеб и свободу всем, кто нуждается; религия – дело личной совести каждого.
На лице юноши появилось неопределенное выражение, кажется, он не был удовлетворен. Больше никто вопросов не задавал. По распоряжению Командира собрание было распущено. Мы занялись добыванием продовольствия и одежды. Когда стало смеркаться, я пошел сменить дозорного, оставленного нами на холме у въезда в селение. Он расспросил о том, что произошло за день. Я рассказал ему все в общих чертах.
На рассвете следующего дня совершенно бесшумно мы покинули селение. Никто не видел, как мы уходим.
14. Мы вышли к небольшой реке. Несколько самолетов летали над нами, так что весь день мы не могли и носу высунуть из леса. Когда спустилась ночь, на встречу с нами пришел один товарищ из группы Хосе. Группа его под натиском армейских частей отступала на север, где лес был гуще. Их предал некий Рубен, горняк, доброволец, записавшийся в отряд на шахте «Двадцатый век». У них были две стычки с войсками, и в конце концов они попали в засаду. Судя по всему, войска решительно и упорно продвигаются вперед. Товарищ, который пришел, едва не падал от усталости. Брюки его были изорваны в клочья. Ноги кровоточили, на них были одни только самодельные тряпичные сандалии. Когда он отдохнул, я подошел к нему – узнать о Хосе.
– Это парень из Кочабамбы? – спросил он.
– Да, – ответил я.
– Так его убили, – сказал он, даже не взглянув на меня.
15. Мы столкнулись на тропинке со старой женщиной и ее внучкой. У девочки очень смышленое лицо, ей лет одиннадцать. Они живут в хижине неподалеку и пасут коз. Старуху уговорили пустить Командира переночевать в хижине или хотя бы поспать там несколько часов. Мы купили у нее четырех коз, чтобы заколоть. Старуха взяла у нас деньги, не торгуясь, похоже было, что она не совсем ясно представляет себе их реальную ценность. Старуха сообщила, что солдаты где-то неподалеку. У нас было такое чувство, будто она что-то скрывает, но она была единственным существом, которому мы могли довериться за деньги. Мы все вместе обсудили наше положение и согласились, что придется перейти реку и подняться повыше в горы. Солдаты не решатся двинуться туда. Командиру было плохо как никогда, он уже не мог держаться на ногах. Мы попросили старуху достать нам мула. Она сказала, что приведет его ночью – сходит за ним к своей куме. Мы отпустили ее с некоторой неуверенностью, хотя с нами оставались девочка и стадо.
Уже глубокой ночью старуха вернулась, ведя за собой довольно приличного мула. Она посоветовала нам уйти на рассвете, так как не было никаких признаков того, что солдаты где-то поблизости. Мы попросили ее довести нас до брода. Предложили за это хорошие деньги. Она сказала, что не может быстро ходить и устала, пока ходила за мулом. Однако пообещала нам помощь своей внучки с тем условием, что мы ей заплатим вперед. Все эти переговоры вели Дарио и я, так как у Командира начался жестокий приступ лихорадки.
Я так и не смог уснуть. Написал эти строчки. И стал думать о Лауре. «Лаура, увижу ли я тебя еще когда-нибудь?» – спрашиваю я себя.
Брюшко капитана трясется от радости. Он почесывает затылок. Сдвигает за козырек фуражку со лба и заливается смехом. Старуха смотрит на него с недоумением, думая, что он спятил. Ну, держитесь, говорит капитан, сукины дети, пришел и на нашу улицу праздник. Потом запирается со старухой в лачуге, чтоб мы разговора их не подслушали. А мы просто помираем от любопытства. И не сводим глаз с закрытой двери хижины, которую капитан называет «моей штаб-квартирой». Наконец оба выходят: впереди старуха с выражением воплощенной невинности на лице. За нею наш круглолицый капитан, рот до ушей от радости. Пусть старуха спокойно возвращается домой и делает так, как сказал капитан, а у него есть один мировой парень, он нас проведет на условленное место. И палец его указывает на Камбу; старуха уходит, ни разу не оглянувшись. Всем приготовиться, снаряжение походное – даст бог, мы всыплем этим бандитам по первое число. Мы выступаем. Капитан шагает позади всех, старается не выдать распирающую его радость, не запеть. Наверное, думаю, Какаду прошел у господа бога какую там полагается обработку и ждет теперь, когда я выполню свой обет. У Камбы глаза пантеры, он отыщет тропинку, даже если на дворе ночь и не видно ни зги. Мы идем, а сами боимся, как бы опять не устроили нам какой-нибудь ловушки. Ну, если так случится, думаю я, старухе тоже живой не выбраться, так ее.
В темноте лес ощеривается черными масками, которые пугают тебя из-за каждого куста, хоть ты вовсе не собираешься раздумывать об ужасах и страхе смерти. Мы шагаем более трех часов и, когда силы наши уже на исходе от этого бесконечного марша и затаившейся то тут, то там опасности, Камба вдруг останавливается и говорит – вот она, пришли, и чтобы я доложил капитану. Я бегу, передаю капитану слова Камбы. Капитан обливается потом от усталости, но виду не подает и говорит, чтоб мы обождали и что надо переправиться через реку прямо сейчас, ночью – мол, еще разок не пожалеем себя ради блага родины и поскорее освободим ее от наглых захватчиков. Мы все настороженно прислушиваемся к тому, что для нас – лишь черная угроза, пугающая неизвестностью. Наши глаза, уже привыкшие к темноте сельвы, различают на берегу стволы деревьев; все заметнее блеск бесшумной воды, отливающей старым серебром. Никто не может сказать с уверенностью, что перед нами одни деревья. Переправа будет длительной пыткой, ожиданием того, что, может быть, стало нашей судьбой с тех пор, как пришла старуха; она тогда добралась как раз до нашего лагеря, пришла и смотрит на меня, а потом заявляет, что хочет поговорить с капитаном, и все смеются и говорят, что у капитана нет времени на таких старух и для того, чтобы войти в «штаб-квартиру», ей должно быть, по крайней мере, лет на сорок меньше; а я говорю, замолчите, сукины дети, может, мы еще спасибо скажем этой сеньоре; охота закурить, говорит Камба, выкрутив свои штаны и надевая их мокрыми; и мне тоже, думаю я. Однако приказ есть приказ, а наше желание так и остается желанием. И снова мне приходит на ум Какаду, а следом, уж конечно, и Кобылица. Какаду интересуется, как поживает его суженая; ах ты, сукин сын, думаю, и там тебе неймется? Кобылица – баба что надо, для бабского дела созданная; женщина не жадная, не то что другие в городке. Рука капитана приятным грузом ложится мне на плечо, а его похвала – «правильно, солдат» – сладким медом вливается мне в уши, будто сама Кобылица меня окликает; «если все пойдет хорошо, вам обеспечен отпуск и повышение»; горжусь, мол, вашей сообразительностью. Капитан хвалит старуху, можно сказать, до небес превозносит, что поделаешь, говорит, надо довериться ей, солдаты. Все на карту ставим, жизнью рискуем. Толстяк без устали носится туда-сюда, расставляет солдат, как ему велит его наука, которой его обучали в военном училище. Только Камба умеет уничтожать следы, но и другие пусть не зевают: один след – и всем крышка, покажут нам гады, где раки зимуют, и охнуть не успеем. Старуха-то, наверное, уже болтает с партизанами, зубы им заговаривает, а мы наготове сидим, тихо, как мыши. Смотрите у меня, чтоб ни один волосок не шелохнулся, разрешаю только моргать и мочиться в штаны, если кто не утерпит, мать вашу так, но чтоб тихо.
Командир дремлет, сидя в седле. Голова его раскачивается из стороны в сторону, в такт шагам мула. Остальные идут гуськом на расстоянии пяти – десяти шагов один от другого. Сначала девочка шла рядом с Дарио, но потом забеспокоилась и стала понемногу уходить вперед. Каждый шаг удаляет меня от тебя, Лаура. Тропинка круто поднимается вверх по склону, усеянному камнями и заросшему бурьяном, и внезапно обрывается на обширной площадке, гладкой и лишенной всякой растительности; дальше впереди поблескивает река. Еще немного, Какаду, потерпи, скоро хоть сможешь забыть о своей Кобылице. Добравшись до гребня, девочка приостановилась.
– Бабушка велела довести вас досюда и вернуться, – говорит она, уставившись на воду, бегущую далеко внизу.
– Но нам нужно знать, где брод, – объясняет ей Дарио.
Девочка смотрит вниз и молчит. Потом показывает рукой:
– Вон он брод. Там совсем мелко.
Хавьер подходит к Дарио и девочке. Вслед за ним подъезжает на муле Командир. Ну, Какаду, настал их последний час. Я видел, как они темными пятнышками появились над обрывом. Капитан говорит, пусть спустятся, я выстрелю первым. Матерь божья Копакабанская, молюсь я. Стук сердца отдается сильнее, чем слова молитвы. Хавьер улыбается девочке.
– Она говорит, что брод прямо против этого спуска. Но дальше идти не хочет.
Хавьер смотрит на Командира. Повторяет, что сказал ему Дарио.
– Хорошо, хорошо, – говорит Командир, пытаясь совладать с лихорадкой и с трудом понимая слова, слетающие с губ Хавьера.
Дарио подозрительно оглядывается по сторонам. Все спокойно. Нас немного трясет; к тому же, друг, утренний холод пронимает, да и бородачи что-то остановились и дальше не идут. «Принюхиваются, гады», – говорит капитан, но все равно шевелиться не велит.
– Ты перейдешь со мной реку, а потом вернешься к бабушке, – говорит Дарио.
– Бабушка сказала, чтобы я вернулась сразу, не переходила бы реку, – отвечает девочка, готовая расплакаться.
У Командира начинают стучать зубы. Потерпи самую малость, Какаду, ведь спустятся же они в конце концов. Долго еще нам ждать? Спорят о чем-то с девочкой, старухиной внучкой, поясняет капитан.
– Отпусти ее, пусть идет. Она и так уже достаточно сделала, – говорит Хавьер.
– Не знаю, – сомневается Дарио. – Тут что-то не так.
Чакеньо подходит ко мне поближе. «Непредвиденные осложнения», – шепчет он. «Не знаю, тут что-то не так», – повторяет Дарио и переводит взгляд на девочку. Та начинает хныкать. Я смотрю на Командира, он по-прежнему сидит в седле, его трясет. Подхожу и беру Командира за руку. Он открывает глаза, улыбается мне. Спускались бы уж, переправлялись бы скорей, так вас и так.
– Будем переправляться? – спрашиваю у Командира.
– Конечно, – отвечает он.
– Сначала перейду я с девочкой, – говорит Дарио. Девочка начинает плакать сильнее.
– Мне от бабушки попадет, – всхлипывает она.
Позабыть на минутку, где ты, и подумать о своем – все равно что глотнуть свежей родниковой воды. Свежей воды? Да так ли? Ничего похожего! Как станешь размышлять, совесть, точно ядовитая гусеница, обжигает, так и норовит наружу того беса вытянуть, который подбил меня на это дело. Да только разве она женщина, которая ждет? Не ждет она, а выжидает. Берегись! Эта баба своего не упустит, подвернется удобный случай, она тут как тут. Связаться с Кобылицей – это как в пропасть броситься; пропасть-то пропастью, а на дне журчат чистые ручьи, стелется мурава и сочится мед любви.
Небо над нами все светлей и светлей, Какаду. Мы сидим, словно каменные, – не разговариваем, не шевелимся. Я жду своего часа ради нашей с тобой крепкой дружбы, рука у меня не дрогнет. Меня прямо точит нестерпимое желание вскочить, убивать, разнести их к чертовой матери. Командир произносит несколько невнятных слов; глаза его то закрываются, то открываются вновь; он обливается потом и тут же дрожит в ознобе. Возле него копошатся какие-то яркие улыбающиеся существа. Одно протягивает что-то вроде щупальца и оправляет на нем одежду, издавая при этом утешающие звуки, которые он не может разобрать. Он пытается ответить, старательно подражал им. Два других существа обвили друг друга сверкающими щупальцами. Сделав усилие, Командир может разглядеть целых четыре странных существа, одно так мало, что напоминает крошечную улитку без раковины. Командир пытается поговорить и с нею, но, выслушав его, улитка принимается пронзительно верещать, от чего у него режет в ушах.
Близится день, обрисовывая контуры вершин; но пока видна лишь бледная узкая полоска над черным массивом хребта.
– Я подарю тебе кое-что, – уговаривает Дарио девочку и берет ее за руку.
– Иди, скажи остальным, чтоб начинали спускаться только после того, как вернется девочка, – говорит мне Дарио.
Чакеньо берет мула под уздцы и тихонько напевает песенку, популярную у него на родине. Я думаю о том, что больше не увижу тебя, Лаура, и иду выполнять поручение Дарио.
Если хорошенько прикинуть, Какаду, то больше всех, наверное, сходят с ума те трое, которых капитан поставил как раз напротив площадки, где совещаются сейчас бородачи. Ребятам наверняка виден каждый волосок в бороде, вон того, что сидит на муле, – надо думать, начальника. Начальство везде одинаковое: всегда устраивается поудобнее и понадежнее, чтобы легче было дать деру, ну да на сей раз, думаю, это не поможет; хотя я об этом так, между прочим. Капитан наш хитер, как бестия, Какаду, он мне сказал, что настал час отплатить тем, кто тебя убил. Ясное дело, до того, как привел нас сюда. Он потирал руки и улыбался; и говорил без умолку, строил планы. Старухе предложил немалые денежки. Трое солдат на верхушке холма могут различить даже всхлипывание девочки. Они держат пальцы на гашетке пулемета. Сбоку от широкой гряды, спускающейся к реке за скалами, засел еще десяток солдат. Капитан предусмотрел все до последней мелочи. Я думаю о том, что я все дальше и дальше от тебя, и отвечаю товарищам, которые спрашивают, почему мы остановились. Капитан нам разъясняет: «Сидеть всем тихо, ни под каким видом не стрелять, пока не пройдут брода». Мы начеку. Бородачи, говорит он, должны переправляться без девочки. Гибель невинного существа нам ни к чему.
Девочка упирается, не хочет идти.
– Вот эти пятьдесят песо будут твои, – говорит ей Дарио. – Купишь себе хорошенькие туфельки.
Девочка перестает плакать и берет деньги.
– Но бабушка сказала, чтобы я не шла через реку, – говорит она и начинает сходить вниз по склону.
Двое уже спускаются. Какаду. Скользят вниз. Тихо, герои, говорит капитан, терпение. Мул беспокойно перебирает ногами.
– Тсс, старый, – говорит мулу Чакеньо.
Клянусь, Кобылица, я отомщу за смерть Какаду, уложу хоть одного. Может, ты видел убийцу, видел, кто убил моего Какаду? – хлюпая носом, говорит Кобылица. Бедняжка ревет и прижимается ко мне грудью. Клянусь тебе, Какаду. Я словно каменный сначала, у меня и в мыслях ничего нет, это ведь твоя Кобылица. Но она не отступает, жмется, ластится – кого хочешь проймет. Меня пот прошиб, я ее тоже за руку беру, а она ревет и мокрым носом по моим щекам возит; Какаду, тут силы мне изменили, Кобылица ведь баба в самом соку, мягкая вся, точно губка, так и тянет пощупать; она даром что шлюха, а слаще не видел. Клянусь, хоть одного, но убью, отомщу по справедливости, Кобылица. Ты ему друг, стало быть, должен быть и моим другом. Ты ему друг, говорит, и как будто между прочим вовсю старается – хочет знать, какой из меня мужчина, и все жмется, жмется, аж голова кругом идет. И тело ее у меня под руками мягче мягкого. Двое уже на берегу.
– Бородач и девчонка, – шепчет капитан.
«А разрази вас гром, сволочи», – говорю про себя. Потому что девчонка может невзначай получить то, что предназначается другому.
Мужчина берет девочку на руки и начинает переходить реку. Вода теплее воздуха. Я оставляю ребят и возвращаюсь к Командиру и Чакеньо. Спрашиваю, переправились ли уже Дарио и девочка.
– Как раз сейчас переходят, – говорит мне Чакеньо, указывая кивком головы вниз.
– А Командир что? – интересуюсь я.
– Лихорадит его по-прежнему, – говорит Чакеньо и добавляет: – Когда заберемся повыше и поглубже в лес, он сможет отдохнуть, а мы его подлечим.
– Товарищи спокойно ждут, – говорю я.
– Тем лучше, – отвечает Чакеньо.
Дарио дошел до середины реки и остановился. Ему показалось, что с другого берега долетает какой-то шепот.
– Вам тоже страшно? – спрашивает девочка.
– Молчи, – говорит Дарио.
На другом берегу поднимаются густые плотные заросли. При слабом свете утренней зари ничего нельзя разобрать. В листве скачут и поют птицы. «Тут, может, нас поджидает вся армия», – мелькает в голове у Дарио. До ушей его не доносится никакого подозрительного шума, глаза не отмечают ни малейшего движения, которое могло бы говорить о присутствии людей. Девочка не спускает с него внимательных глаз, готовая расплакаться от страха.
– Тихо, детка, все в порядке, – говорит ей Дарио с улыбкой и двигается дальше.
Принюхивается, гад, как здорово сказал капитан. Он остановился, Какаду, еще немного и швырнул бы девчонку в воду, открыл бы стрельбу. Зря бы мы тогда здесь сидели, зря бы с капитаном дожидались, когда наша возьмет. А в голове у меня снова и снова ворочается воспоминание, не дает моей совести покоя. Потому что Кобылица – это ведь женщина настоящая, без обмана, друг Какаду; женщина она прежде всего, и что ей положено, еще как знает. Я уже и телом и душой совсем размяк, готов делать, что ей только вздумается. Она навалилась на меня, и я смотрю ей в глаза, близко-близко – ближе некуда, сил моих нет; она тоже на меня уставилась и дышит прямо в лицо. В комнате тепло, и мне так хочется отдохнуть, понежиться, пока не началась эта погоня за бандитами. Она старается и так, и эдак, вся выкладывается; а я чувствую ее тело, мягкое и податливое под моими пальцами, и терпения уже нет никакого. Ты и сам все это понимаешь, Какаду, мы ведь вместе куролесили в городе и в лагере, когда познакомились с Кобылицей. Бородач оставил девчонку на берегу и идет прямо на нас. Винтовку держит наперевес. Оглядывает кустарник, где мы сидим, но ему и в голову не приходит, что мы тут. Я кусаю себе губы, чтобы не послать его вслух подальше и не исполнить тут же обещание, которое я дал тебе, друг.
– Он отпустил девочку и идет по берегу к лесу, – сообщает Чакеньо.
– Пойду скажу товарищам, пусть спускаются, – говорит Хавьер.
– Лучше подождем сигнала. Предчувствия редко обманывают Дарио, – говорит Чакеньо.
– Хорошо, – соглашается Хавьер.
В один из этих дней я непременно вернусь. Во что бы то ни стало вернусь, Лаура. Ты не должна меня забыть.
Дарио подходит к ближайшим зарослям – они стоят плотной стеной – и кидает камень в густую листву. Потом дулом автоматической винтовки слегка раздвигает ветви. Никого. Первые лучи солнца просачиваются сквозь зелень и падают на землю бледной тоской по снегу. Дарио возвращается к девочке, которая снова принялась хныкать.
– Все в порядке, – говорит он ей, – возвращайся к бабушке. Я никогда не забуду, как ты помогла мне, дружок, – добавляет он, ласково взяв ее за подбородок. Девочка отворачивается и быстро переходит реку назад. Дарио делает знак партизанам, ожидающим наверху. Чакеньо начинает спускаться, ведя под уздцы мула. Вслед за ним двигаются остальные.
Все чуть было не пропало. Бородач стоял и смотрел прямо на нас, не знал, есть мы тут или нет. Он был в каких-нибудь двух шагах. Какаду, я видел его лицо и бороду. Мне пришлось губы в кровь искусать, чтобы не выпустить в него пулю. Никто пикнуть не смел. Капитан, верно, тоже не то, что моргать – дышать боялся. Сейчас бородач, стоя на берегу, делает знаки своим, чтобы спускались. Вот появляется первый, тащит за узду мула. Мул слегка оскальзывается. Командиру чудится, будто он летит на дно пропасти. Он с усилием открывает глаза. Свет занимающегося утра безжалостно терзает его. Сверкающее существо, видное ему словно сквозь дымку, поворачивает свою бесформенную голову и растягивает огромный рот в дружеской улыбке. Одно из его щупалец тянется к кораблю, на котором Командир уплывает. Он не чувствует ни малейшего страха от столь необычного общества, порукой его безопасности – дружеское расположение странных существ.
Двое уже одолели половину пути. Кажется, сердца у нас лопнут, если они не поторопятся. Подожди, Какаду, доверься пресвятой деве Копакабанской, я уберу, по крайней мере, двоих из бандитов, которые отправили тебя на тот свет.
Мы снова трогаемся в путь. Дарио убедился, что опасности нет. Если нам удастся уйти в горы, в лес, который начинается на том берегу прямо у воды и тянется до самой Амазонки, им никогда не схватить нас. Мне приходит в голову мысль написать тебе, Лаура: разумеется, только для себя самого. Я на минутку останавливаюсь, чтобы вытащить из вещевого мешка тетрадь. Буду на ходу сочинять письмо и на первом же привале напишу. Это письмо дойдет до тебя не раньше, чем мы снова увидимся. Я уверен, что как только мы доберемся до берега, все образуется и мой путь снова приведет меня к тебе. Тот берег – как лик надежды, Лаура, любимая.
Любить ее? Нет, ни за что! Не хочу, не могу даже думать об этом. Одиночество, проклятая война, мальчишеская удаль и всякие там мечты о будущем – вот в чем причина. Нет, любовь – это когда и не помышляешь о дурном, это чистая ласковая улыбка девушки, которая не прячется по углам с мужчинами. Ну… а если? Долой, прочь даже помыслы!
Люди медленно спускаются по крутому каменистому склону. Вдалеке сияет солнце, его диск выглядывает из-за ломаной линии гор. Чакеньо уже у воды. Мул вытягивает шею и принимается пить. Чакеньо торопит нас. Я вхожу обеими ногами в воду и чувствую ласкающее тепло, которое поднимается все выше и выше, по мере того как я продвигаюсь вперед. Я вижу, что Дарио продолжает внимательно изучать песчаный берег на той стороне. Все мы уже на середине реки. Командир движется теперь в центре колонны – мул его понемногу отстает.
Девочка останавливается, увидев троих солдат, – они велят ей бежать домой. Солдаты залегли на высоком каменистом выступе и ждут, глядя, как оседает пыль на склоне.
Дарио все ходит и ходит по берегу. Непонятный след на песке заставляет его насторожиться. След ведет к дуплу в огромном подгнившем стволе. Дарио наводит на дупло винтовку и оглядывается: растянувшись по широкому броду, партизаны переходят реку. Выше, на вершине холма внимательный взгляд Дарио улавливает короткий блеск. В какую-то долю секунды Дарио все понимает.
– Назад, назад! – кричит он и стреляет по дуплу.
Командир вздрагивает от свиста пуль. Он видит, как у его ног ныряют в воду и всплывают хромированные существа. От их металлических длинных щупалец отрываются какие-то светящиеся юркие блики. Существа окружают его, с необъяснимым отчаянием пытаются что-то сообщить. Все кружится в световом вихре, из него возникают гибкие щупальца и стараются утянуть его корабль подальше от сверкающего смерча.
Стреляем без роздыха, чтоб их. И я стреляю. Убиваю. Наконец-то дождался я своего часа; не зря, значит, столько времени просидел, не шевелясь. Отсюда мне хорошо видно, как бородач, ведущий под уздцы мула, на котором сидит их начальник, начинает метаться, что-то кричит и стреляет куда попало. Прицеливаюсь в него, не торопясь, – ведь я действую наверняка – и он падает в воду. Я бью их яростно и без промаха, как можно бить из засады. Так вам и надо, собаки, радуется капитан. Все кричат и палят, никем не считанные гильзы устилают землю. Смерть предателям-капиталистам, кричат бородачи и, крутясь волчком, стараются вырваться, а уйти некуда. Сверху наши поливают реку из пулеметов. Хорошо смотреть на это, Какаду; вовек не забуду, как пули поднимали брызги, раскалывали камни и того лучше – впивались в тела, а из них хлестала кровь, и вода в реке делалась красной. Раненый мул пронзительно кричит, а человек на нем словно очнулся от сна: глядит по сторонам и поднимает руки – хочет снять с себя какой-то груз, нам не видать, какой. Взять этого живым, кричит капитан, он – главный, а тот падает замертво, ведь ребята на скале не слыхали и все палили, не помня себя от радости и восторга.
Раздается последний выстрел, уже ненужный. Солдаты сидят еще какое-то время в укрытии. Утренний ветерок уносит запах пороха. Наступает полная тишина, ее лишь слегка нарушает плеск воды, омывающей трупы и полоску прибрежной земли.
Мы вздрагиваем от громкого голоса – капитан дает команду: велит нам подобрать трупы. Лезем в воду. Я тащу тело бородача с изуродованным пулями лицом и простреленной грудью.
Солдаты подбирают трупы партизан и укладывают их на песке в один ряд, лицом в небо. Капитан принимается считать.
– Четырнадцать! – говорит он.
– Значит, одного не хватает, – говорит сержант.
– Будем искать. Берите шестерку солдат и отправляйтесь по берегу вниз, пока его не обнаружите. Необходимо ликвидировать всех до одного. Тогда у нации перестанет болеть голова, – говорит капитан, потирая руки.
Человек шевелит головой. Он лежит, прижавшись щекой к песку. Приоткрыв глаза, человек смотрит, как вода, ударяя о скалу, взбивает зеленоватую пену. Он пытается встать, но острая боль в плече мешает ему поднять свое тело. «Я ранен», – мелькает у него в голове.
Трое солдат бредут вдоль одного берега; трое солдат и сержант вдоль другого. Они движутся медленно, тщательно оглядывая спокойную гладь реки и прибрежный песок. Кажется, что вода и не бежит вовсе, что она остановилась. Чуть поодаль от солдат низко над водой кружатся птицы-рыболовы. Один солдат останавливается и подбирает с песка какой-то черный мокрый предмет. Показывает его сержанту.
– Это тетрадь, – говорит сержант, пытаясь перелистать размокшие странички, но они рвутся при малейшем прикосновении. На некоторых страницах чернила расплылись настолько, что прочесть запись уже невозможно.
Хочу пошевелить пальцами, но они мне не повинуются. Напрягаю все силы, чтобы перебраться в тень. Слишком печет солнце, невозможно лежать здесь, на раскаленном песке. С величайшим трудом, превозмогая боль, устанавливаю, что пуля угодила мне в плечо, раздробила кость. Кровотечение не унимается. Когда мне, наконец, удается дотащиться до тени, я делаю маленькую передышку и сажусь. Рука свисает, как лишний кусок мяса, как ветка, едва держащаяся на стволе, готовая вот-вот отвалиться. Я уже потерял много крови, а она все течет и течет. Оборачиваюсь и вижу красный след, который тянется от реки до моего убежища. «Если придут солдаты, они тут же со мной расправятся», – думаю я, стягивая с себя рубаху, чтобы наложить жгут и остановить или хотя бы уменьшить кровотечение.
Сержант усаживается на камень и принимается читать тетрадь. Я думаю о тебе, Какаду, и о Кобылице тоже. Обоим я поклялся исполнить долг друга и не подвел вас, но я хочу отдать свой долг с лихвой, Какаду. Меня всего колотит от радости, эта лихорадка забралась мне в жилы, и по ним разливается приятное тепло, согревая мне сердце. Я хочу во что бы то ни стало сам отправить на тот свет человека, которого мы ищем. Тогда моя совесть успокоится, я расквитаюсь и за то, что было у меня с Кобылицей; хотя я ведь такой же мужчина, как ты, Какаду, и все другие; да и Кобылица – женщина, которая этим живет, ей тоже не понравится, если мы, мужчины, позабудем, что ее дело ублажать нас. Сержант радуется, как любящий отец, которого жена осчастливила двойней, и говорит, что есть, есть кое-какие следы и надо сообразить, как действовать дальше.
Ткань рубахи пропитывается кровью. Мои силы немножко восстановились. Доползаю до воды и смачиваю рубаху. Делаю себе жгут. Постепенно кровь останавливается. Веткой пытаюсь замести следы, брызги крови на песке. Устал страшно. Возвращаюсь в свое убежище. Кружится голова. Чувствую, что теряю сознание. Добираюсь до убежища и валюсь в тень.
Четверо солдат заметили в воде какой-то предмет; один из солдат бросается в реку, скинув одежду на берегу; другие делают знаки солдатам на противоположной стороне.
– Что это там? – кричит сержант.
– Не знаю, сержант; вроде бы вещевой мешок, – отвечает солдат.
Пловец возвращается на берег. В руках у него мокрый рюкзак.
– Вещевой мешок, сержант, – говорит он.
– Ну-ка, несите его сюда, – распоряжается сержант.
Любовь? Что ж, значит, так. Ведь любви без сомнений не бывает. Да и без усталости тоже. Тут уж, думаю я, приходится терпеть и радость, и страх. Только ради чего-нибудь стоящего! Ради чего-то такого, что завоевало, заслужило твою любовь. Нет, не хочу. А вот из головы все это никак не идет. Ну что ж, Кобылица – женщина, а любовь выбирает женщину для мужчины. Вот и все. Угрызения совести? Не со стороны об этом судить. Чужая душа – потемки.
Я вспоминаю, как мы попали в засаду. Передо мной встает пылающее в лихорадке лицо Командира, который, преодолевая жар, силится понять, что происходит вокруг. Я кидаюсь к нему, хочу заставить окунуться в воду; когда до Командира остается всего несколько шагов, руки его взлетают в воздух, кажется, что они достают до неба, и вдруг исчезают в реке. Я останавливаюсь в полном смятении, а пули свистят вокруг, и крики солдат сотрясают воздух. Стреляю по берегу и приседаю, опуская голову в воду, но винтовку держу над водой. Когда становится нечем дышать, поднимаюсь, хочу выстрелить, но голова кружится, меня ведет куда-то в сторону, тянет в бездонную темную глубину. «Боже мой, я погиб!» – говорю я себе.
Сержант раскрывает мешок и вынимает оттуда вещи, раскладывая их рядком на песке. Среди старых, грязных тряпок ему попадается ладанка. Сержант поднимает ее повыше, чтобы видели солдаты, и смеется.
– А, сволочь, в бога и святую деву верует, – говорит он.
С другого берега раздаются крики солдат. Сержант встает и приставляет ладонь к уху:
– Что? Не слышу!
– Кажется, это их винтовка, сержант, и еще, сержант, наверное, пулеметная лента. А сержант мне в ответ, – мол, приятно слышать, музыка это, можно сказать, райское пение, ведь так? По мне – точно так, даже больше того. Гляжу я на реку, Какаду, мутная она, как сама жизнь, – не светлая и не черная, как сажа.
Мне удалось вновь подняться. Кровь больше не течет. Думаю, что смогу идти. Наконец-то попробую скрыться. Невозможно не оставить никаких следов. Буду спускаться вниз по реке. Не знаю, удастся ли мне отойти на достаточное расстояние прежде, чем тут появятся солдаты, которые, конечно, рыщут в поисках партизан, уцелевших после побоища. Не может быть, чтобы остался в живых кто-нибудь еще. Как ужасно одиночество в этих дебрях.
– Здесь кровь, сержант, – говорит солдат.
– Смотрите, ее старались стереть. Кровь совсем высохла, – говорит сержант.
Солдаты осторожно продвигаются вперед. Сержант велит солдатам с другого берега перебраться к ним. Брод близко.
– Сержант! – зовет солдат и протягивает ему клочок окровавленной материи.
– Где? – спрашивает сержант.
– Вот здесь. – Солдат показывает на дупло.
Ну, гад, бородач, говорит сержант, погоди, поплачешь ты у меня кровавыми слезами. И улыбается своей злорадной улыбочкой, точно дьявол, который слов на ветер не бросает, – знаю, мол, куда можно дойти этой дорогой. Туг рукой подать, говорю, сержант, до тропинки, по которой… Ясное дело, отвечает, так перетак; и глазки у него сверкают, как горящие угли, даже страшно делается и весело до жути, знаешь ведь, что не зря он там все обмозговывает; дает он мне тетрадку, читай, говорит, эту страничку и смекай, если воображение есть; а я гляжу и глазам не верю, имя-то написано черным по белому, и от радости кровь у меня рвется из жил. Сержант интересуется, нет ли тут тропинки покороче, чтоб побыстрей добраться до хижины, которую подозреваем. Есть, говорит Камба. Три лиги всего; если же берегом идти вниз по течению, вдвое дольше будет, сержант. А сержант – так, говорит, и перетак, и смеется, и подмигивает. Ну, твое счастье, говорит, выпал тебе случай за друга отомстить!
Река поворачивает под прямым углом. За поворотом она раздается вширь и образует неглубокий брод. Тропинка спускается из лесу прямо к броду.
Теперь и дальше так. Так? Ректор поднимается со своего места и говорит мне, что отныне я волен поступать, как мне угодно. Я бегу, Марито за мной. Мы одну разбили. О боже. Я должен добраться до ночи. Скачут лошади, и мы бежим. Это я разбил, мама. Ректор смотрит на меня и говорит, что больше ему ничего не остается делать. «Ты сам выбрал… дело твоей жизни…» – говорит он. Одна лошадь почти черная, она вот-вот нас нагонит; Марито смеется и плачет; мы больше не в силах бежать; черная лошадь прыгает на нас. Ректор спешит нам на помощь. Солнце еще не зашло, но уже не такое яростное. Боже мой.
Ну, говори же, Камба, сукин сын, где это, я бегом домчусь. Чувствую, как солнце резво катится к горизонту. Камба удивляется, бес в тебе, что ли, сидит. Какой там бес, просто месть меня гонит, торжественный обет дал другу перед богом и святой девой. Убили Какаду, и за убийство я должен отомстить, пролить их кровь – так мне велит сердце. Да разве Камбе это понять, до него такое не доходит, не знает он, что значит дружба и верность тому, чем был для меня Какаду, когда мы жили как братья. Пот прошибает и дышать трудно, хотя из-за горизонта уже виднеется только половинка солнечного диска. «Вот мы и добрались наконец, друг», – говорит Камба. Отсюда будет виден брод и тропинка. Хижина на другом берегу, вокруг нее банановые деревья и громадные каштаны, поясняет Камба. Он сопит за моей спиной, совсем выбившись из сил. Пот, так его, подло заливает глаза.
Из-за поворота показывается лодка, замедляя ход на широкой части русла. Человек старается направить ее к берегу.
– Вижу, Камба.
А ректор смеется и обнимает моего отца, и все согласны, что так лучше. «На твоем месте мы поступили бы точно так же», – говорят оба одновременно. Мы с Марито переглядываемся. Лошади быстро скачут через луг прямо к нам; копыта их высекают искры, когда под ноги попадаются камни. Солнце вот-вот скроется. Боже мой. Скорее, скорее, я не хочу, чтобы лошади меня затоптали. Хуана тоже пронзительно кричит. Мама смотрит на лошадей и протягивает руки. Ничего не понимаю. Это конец. Вот тропинка, вот она, там. Хуана и Карлос смотрят, как я играю с деревянными лошадками, и тоже хотят играть. «Каждый человек оправдывает свою жизнь своими поступками», – говорит преподаватель богословия.
– Я должен дойти, прежде чем стемнеет.
– Да вот там, пониже. Это лодка.
Теперь Лаура одна, ждет, как всегда, в своей хижине. Жар понемногу отпускает меня, слава богу. Я доберусь. А лошади? Это просто какой-то… какая-то…
– Черт возьми, да в лодке же человек.
– Да, правда, там кто-то есть.
«Отец ректор, я пришел, чтобы…» – «Проходи, проходи, милый Хавьер».
– Ранен, гад. Не может управлять.
– Ну, Какаду, все. Час настал.
Солдат снимает фуражку и обтирает лицо грязным платком.
– Я обожду его на тропинке. А ты иди к хижине и задержи старика с дочерью. Сержант дойдет берегом попозже.
«Этой ночью так же, как всегда, Лаура».
Другой солдат останавливается в нерешительности.
– Ты слишком злой. Лучше бы взять его живым. Так мне кажется.
«Хуана, этой ночью ты должна прийти, потому что…»
– Иди к хижине! – выкрикивает солдат и с вызовом хватается за винтовку.
«Я говорю тебе, что больше ничего не чувствую, когда иду к мессе или преклоняю колена перед образом Христа. На всем такая холодность, Карлос».
– Но ведь он раненый. Это уже не война.
«Я вернусь, Лаура. Клянусь. Я…»
– А… иди ты. Я имею право отомстить.
«Бог в прямодушии и в справедливости, полагаю я…»
Камба выходит на тропинку и неохотно пускается в путь. Через несколько шагов он останавливается и оборачивается.
– Это преступление, – говорит он громко.
– Да провались ты! Они тоже поубивали немало наших, – цедит солдат и угрожающе вскидывает винтовку.
«Я так устал, Лаура… Я прошел всю сельву и…»
Белая лошадь для тебя, Карлос; черная для Лауры; третья для… Человек выбирается из лодки. Невыносимая боль пронзает все его тело, когда он ступает на землю. Он часто дышит. «Я, кажется, брежу», – говорит себе Хавьер и смачивает голову водой. Я жду тебя здесь один, вот так же спрятался, как ты, когда убивал моего Какаду, проклятый бородач. Жду, потому что должен отплатить своим друзьям за любовь, – и Какаду, и Кобылице, ведь эта женщина околдовала мое сердце. Сердце! А… будь оно все проклято! Кобылица делает так, как хочет тот, кто приносит, приносил ей денежки… она была, кем была; но этому уже конец, ну и что? Теперь не время испытывать судьбу – мою или чью еще, а то, что я принял о ней решение, хоть и запоздалое, это судьба человека, который имел и взял то, что она ему хотела дать.
«Конец всему?» – спрашивает себя человек, волоча свое тело по узкой тропинке, вверх по склону.
Хавьер:
«Всему конец?» – спросишь ты себя еще один, два, три раза, волоча вверх по тропинке свое тело, точно обессилевшее, грузное пресмыкающееся. Жар и бред оставят тебя в наступившей тишине. Повязка, жгут, который ты сделал себе, ослабеет, и кровь снова начнет течь ручьями. У тебя уже даже не будет сил выкрикнуть се имя, имя Лауры; к тому же тебя остановит страх привлечь внимание солдат, которые – подумаешь ты – идут за тобой по пятам. Усталость, слабость и волнение заставят тебя на мгновение задержаться. Ты повернешь лицо, чтобы оглядеть след, оставленный твоим телом и странно заметный во тьме, которая уже воцарилась кругом. Посреди тропинки твоя свежая кровь, перемешавшись с землей, проложит извивающийся ручеек, поблескивающий мрачно и печально: ты подумаешь, что истоки этого ручья находятся в тебе, но что ты питаешь его самим собой, прекращая существовать, чтобы превратиться понемногу (как в античных мифах) в зыбкий плеск прохладной воды. Ты протянешь свою руку и притронешься к жидкой кашице, замешанной на твоей крови; этот «прах» ты ощутишь как тот, в который ты превращаешься, как глину, которая уже есть ты. И подумаешь (в этот свой миг, не отмеченный хронометрами) о Карлосе, о семинарии, о своих родителях, о единственной соблазненной тобой девушке – Хуане, о великом идеале, приведшем тебя в эти далекие и неприветливые места; отдаваясь на волю последнего головокружения, ты подумаешь также о своем Командире, этом большом человеке, которого уже нет на земле. Ты приладишься поудобнее и твои руки вновь уцепятся за траву, чтобы тащить твое тело дальше. Тебе придется прикрыть глаза, потому что ты не сможешь приподнять лицо и будешь все время ударяться головой о землю. Добравшись доверху, ты снова откроешь глаза и увидишь, что на тебя надвигается какое-то пятно (ты теперь видишь только пятна), и тебе захочется улыбнуться, ты подумаешь – боже мой, это Лаура. Но улыбка твоя застынет, превратится в гримасу удивления, потому что пятно остановится возле тебя, держа какой-то металлический предмет. Ты необыкновенно отчетливо увидишь карабин; тебе даже покажется, что это коллаж, выполненный на сумеречном сером фоне каким-то талантливым мастером. Ты закроешь глаза и представишь себе, что услышишь сначала разрыв шрапнели, а потом почувствуешь, как пуля уводит тебя из жизни. Ты еще молча заплачешь по Лауре, по её одиночеству, по миру, который ты покидаешь; но до слуха твоего донесется не выстрел, а только рыдания какого-то человека, который скажет в слезах: «Брат, бедный мой брат», не зная, что ты уже не сможешь его услышать. Хавьер, ты уже не сможешь услышать.
Лаура:
Ты станешь успокаивать отца, пока солдат будет тебе советовать уходить как можно скорее в горы, говоря, что он и так рискует головой. Ты спросишь – и вся твоя жизнь будет в этом вопросе – остался ли кто-нибудь в живых. Солдат скажет, что все погибли и что сержант со взводом солдат идет сюда берегом реки, чтобы сжечь хижину и увести старика с дочерью. Твой отец попытается остаться, говоря, что он стар и ни в чем не виноват. Солдат скажет ему, что рассчитывать на милосердие не приходится и что в опасности окажется и твоя честь, Лаура. Ты возьмешь узелок с двумя-тремя платьями, которые у тебя есть, и, поблагодарив солдата, выйдешь из дому. Отец поспешит за тобой, прося обождать. Проходя садом, ты поднесешь руку к животу и подумаешь, что Хавьер, единственный мужчина, которого ты любила, не умер, что жизнь его бьется в твоих жилах, что пройдет немного времени – и ты будешь питать его своим молоком, одевать и учить всему, чему сумеешь; этому «своему Хавьеру» ты расскажешь – подумаешь ты, пробираясь по лесу, – о Хавьере, о его доброте, о том, чем он был. Ты смеешься, и плачешь, и торопишься дальше, держа в одной руке узелок с платьем, а другой ощущая, как в чреве твоем, трепеща, зарождается радость.
Солдат:
Ты будешь стоять неподвижно в темноте, пока Камба не исчезнет из виду. Тогда ты помолишься святой деве, прося ее придать тебе силы, чтоб ты мог убить убийцу своего друга. Ты подумаешь, не спуская глаз с тропинки, все больше и больше растворяющейся во мраке, о Какаду и о Кобылице. Тебе захочется уговорить себя, что ты был добрым другом. Ты усомнишься, хорошо ли поступил, спутавшись с Кобылицей; она была, как ни говори, невестой твоего друга. Ты будешь кусать губы, уверяя себя, что все пройдет, как только ты убьешь бородача, который поднимается по тропинке и которого – подумаешь ты – что-то слишком долго нет. Ты будешь почти убежден, что там, на небесах, Какаду забудет про твои дела с Кобылицей. Он не попомнит зла, ведь ты исполнишь свой дружеский долг. Тебе захочется спуститься навстречу врагу и покончить разом со всяким ожиданием; но нечто, не дающее тебе покоя, удержит тебя в твоем укрытии. Ты станешь доискиваться, что мешает твоему счастью как раз сейчас, когда ты исполняешь свой дружеский долг, клятву, которую ты дал. Не выяснив истины, ты примешься думать о девушке из хижины. И даже тихонько скажешь вслух, пытаясь прогнать ее образ, что она обыкновенная партизанская шлюха, но потом не очень уверенно предположишь в ней возлюбленную того человека, что поднимается сейчас по тропе. Это покажется тебе убедительнее. Ты будешь предаваться своим мыслям, когда послышится долгий и громкий звук. Сначала трудно будет определить, что это такое, наконец, он покажется тебе прерывистым, болезненным стоном. Все в тебе сожмется от этого стона. Ты выйдешь на тропинку со своим карабином и приготовишься выстрелить в человека, которого поджидаешь. Но человек придет не так, как ты ждал – качаясь и цепляясь за стволы деревьев; нет, он будет ползти по земле и стонать, продвигаясь вперед миллиметр за миллиметром. И тогда ты поймешь, почему он так задержался. Ты подойдешь, направив на него оружие и думая о Какаду, о его смерти. В двух-трех шагах от него ты остановишься и, увидав на его лице слабую улыбку, улыбку умирающего, опустишь свой карабин. И сколько бы ты ни старался, ты уже не сможешь думать ни о Какаду, ни о Кобылице, ты даже не сможешь помолиться святой деве Копакабанской. Ты все будешь стоять возле него, пока не угаснет его улыбка, пока не опустит он голову и не произнесет имя девушки; и тогда, солдат, ты склонишься над ним и скажешь, что хочешь спасти его, перевязать его рану. Ты притронешься к его лицу, оно будет холодным и испачканным в земле. Ты приложишь ухо к его груди и услышишь лишь холодное молчание, которое пронзит твой слух и дойдет до глубины души. Ты поднимешься обескураженный, не зная, что делать. К тебе подойдет Камба и скажет, что хижина пуста, все ушли. Откуда-то из глубины леса, снизу, ты услышишь шаги своих товарищей, поднимающихся по тропинке вместе с сержантом. Камба повторит, что все ушли. «Слава богу», – скажешь ты и разрыдаешься, протянешь к нему руки, а он обнимет тебя с горячностью и дружеским пониманием.
8 октября. 14.30. Бездонная глубина ущелья Юро
Едкий запах порохового дыма сгустился в расщелине. Он не давал Че Геваре дышать. Спина откинулась на выступ, усеянный стреляными гильзами. Лёгкие вталкивали внутрь вдох за вдохом – в голос, с усилием, как тяжеленные мешки на погрузке.
Полы синей куртки разошлись следом за грязно-оливковой формой с оторванными пуговицами. Обнажилась костлявая, изможденная грудь. Неестественно белая, она вздымалась и опускалась, будто жила помимо остального тела, своей мучительной жизнью.
Пули секли камни вокруг. Кто-то жуткий, тысячерукий с дьявольской лихостью вытанцовывал, выщелкивая своими мерзкими каменными пальцами. Эти же каменные пальцы все теснее сдавливали кадык командира.
Чуть поодаль, забившись в расщелину, сжался в комок и сдавил руками своё окровавленное лицо несчастный Чанг. Не зря его прозвали в отряде Невезунчиком. Осколок базальта, отколотый пулеметной очередью, полоснул ему по глазам. Постанывая от боли, он вжимал свои маленькие ладони в залитые кровью глаза, как будто пытался заткнуть ладошками сочащиеся красным пробоины.
Че задыхался. Лицо его, почти невидимое из-за косматой, рыже-черной бороды и спутанных волос, закинулось кверху. Туловище выгнулось дугой, будто спина упиралась в рюкзак. Или в крылья… Судорога толкала его туда, к глотку чистого воздуха.
Дым вился вокруг, и Вилли мерещилось, что неясная темная тень пляшет вокруг, да так хитро, неуловимо, не давая себя застать, ускользая из поля зрения. Вилли отер пот, заливающий глаза, и, не высовываясь из-за валуна, дал еще очередь – наугад, вверх, туда, откуда сыпался танцующий стальной дождь. Край огромного базальтового скола тут же словно стесало огненным языком, и раскаленные каменные брызги больно впились Вилли в правую щеку.
– Командир, уходите! – неистово зашептал Вилли и в следующий миг сделал то, на что никогда бы не решился в любой другой ситуации. Не дожидаясь разрешения, он схватил командира за руку… И чуть не упал вместе с ним, задыхающимся, от неожиданности: истощенное, истерзанное астмой тело его оказалось легким, почти невесомым.
– Уходите, пока они совсем не отрезали нам дорогу… – как умалишенный, твердил Вилли. – Я вас доведу до того валуна. Видите?.. Оттуда вы сами, а я прикрою… Мы с Чангом вырвемся…
Какое-то подобие ветерка разметало ядовитую пелену, и Вилли натолкнулся на взор командира.
– Мы прорвемся все вместе, – прохрипел командир, как-то странно мотнув головой. Его грудь жадно и сипло втянула воздух, словно хищница, получившая, наконец, порцию свежего мяса.
– Слушай… мой приказ, Вилли. Слушай, доблестный Симон Куба. Ты будешь моим Симоном Петром, но ты не предашь меня, кто бы там и сколько раз ни встретил зарю…
– Никогда, командир, – прошептал Вилли. Волна необъяснимого волнения вдруг захлестнула его.
– Ты молодец, Вилли…
Командир умолк. Но взгляд его словно дошептывал что-то недосказанное. Ладно… – одышка мешала Че говорить, но он упорно выплевывал из себя слова. – Ты… не подведешь, Куба… Ты вернешься за Чангом… Я вас прикрою.
С этими словами он с неведомо откуда вдруг проснувшейся силой оттолкнул Вилли, и, поднявшись в полный рост из-за валуна, стал очередями поливать отроги ущелья из своей «М-2».
Оглушенный пальбой, Симон Куба поначалу зажмурился и присел на корточки, но уже через миг он тормошил и тащил упиравшегося и мотавшего головой Чанга. Всё лицо у того было залито кровью. Пуля, наверное, лишь оцарапала щёку, но разбила очки, и осколки злосчастных стекол впились в кожу и повредили глаза. Чанг совсем ничего не видел, лишь беспомощно и суматошно размахивал руками и всё время отталкивал Кубу, видимо, не соображая, кто и зачем его куда-то тащит.
– Чанг!.. Это я, это я… – твердил Куба, сам себя не слыша. Не обращая внимания на отбивавшегося, Симон крепко, как капризного ребенка, схватил товарища под мышки и потащил по каменистому склону, помогая сам себе криком и командами.
Голос его то нырял в оглушительную пальбу винтовки командира и грохот ответных очередей, то вдруг звонко вырывался, будто из ниоткуда, из малюсеньких прорезей тишины, неведомо как возникавших в этой дьявольской канонаде.
И вдруг смолкло… Командир лежал, распластавшись на валуне, словно его распяли прямо на камне железными гвоздями. Как страшно свистела его грудь в сгустившемся вдруг безмолвии. Симону опять показалось, что она пытается жить сама по себе, настолько движение грудной клетки отличалось от безжизненно-неподвижного тела командира.
Дыхание? Трудно подобрать слово для
На выцветшей правой штанине командира, выше колена, выпросталась из зияющей дырки бурая орхидея. Она всё цвела, и нижние лепестки всё тянулись к колену и дальше, и бледная кожа под выгоревшей, порыжевшей от слепого солнца Боливии бородой на глазах становилась белой, как мел. Но насколько спокойным было его лицо!
Куба осторожно прислонил Чанга к выступу, сунул болтавшуюся на ремне винтовку за патронташ и подскочил к командиру. Необъяснимый страх секундой полыхнул в нем. Так умиротворенно у командира были сомкнуты веки, что Вилли побоялся тревожить его отдых. Но тут же, в сумасшедшей горячке, обругал себя за безумные мысли.
Командир словно ждал его. Он с готовностью протянул правую руку, и Куба, перекинув её через плечи, помог командиру подняться. Немая гримаса боли выдала, каких тому это стоило усилий. Второй рукой он опирался на свою винтовку, как на костыль. Вилли заметил, что затвор у нее разворочен прямым попаданием пули.
Сначала они пробовали идти рядом, но командиру становилось всё хуже, и тогда Симон Куба взвалил его на себя и начал карабкаться по крутому подъему. Этот склон, нескончаемый, гладкий, казался Симону отрогом самой Анкоумы. Казалось, что с каждым шагом гора тоже росла, и она нескончаема, и не кончится до самого неба. «Что ж, мы взберемся на неё…» – думал Вилли, совершая свое отчаянное восхождение с драгоценной ношей на плечах. Впрочем, «думал» вряд ли подходило к той лихорадочной пляске и чехарде, которой сопровождалось его карабканье вверх. «Мы… взберемся… на самый верх… Мы…»
– Эй, вы… Стоять! Сдавайтесь!
Пот заливал глаза, и соль не давала осмотреться.
– Сдавайтесь!..
Симон Куба, покачиваясь, но изо всех сил стараясь устоять на ногах со своей ношей, очень осторожно вытер лицо болтавшейся возле уха полой командирской куртки. Трое в армейской форме, присев по периметру, нацеливали на него, на них свои винтовки.
– Положи его на землю, черт возьми! И винтовку! – снова крикнул тот, что в центре. На нем были капральские лычки. Судя по голосу, он явно терял терпение. Но Куба не пошевелился.
– Черт возьми… – начал он и не узнал свой голос, доносившийся словно из подземелья. Или долетавший с далекой, заснеженной вершины. Вилли собрался.
– Это Че, понимаете? Это майор Гевара. Проявляйте хоть какое-нибудь уважение! Черт возьми…
9 октября. 13.05. Ла-Игуэрра. 2400 метров над уровнем моря
Сержант входит в классную комнату, белый, как облупившаяся со стен штукатурка. Он трясётся всем своим коротеньким, грузным телом, словно его заставили ступить в клетку с ягуаром.
Пленный со связанными руками сидит, прислонившись к стене. Он как будто дремлет, опустив на тяжело сипящую грудь косматую, со спутанными волосами, голову. Увидев его, беспомощного, сержант берет себя в руки.
Пленный реагирует на звук шагов. Он поднимает глаза. Вошедшего снова начинает трясти. Он беспомощно вскидывает винтовку, словно защищаясь от зеленого пламени устремленных на него глаз. Он не в силах унять эту дрожь, и дуло винтовки скачет перед ним.
Грохот, словно картонку, разрывает мозги, ударяя, как обрезком трубы по стеклу, по взвинченным нервам сержанта. Это винтовка Уанки… В соседней комнате, за фанерной перегородкой тот в упор расстреливает двух партизан: один похож на ребенка-китайца, с залитыми кровью глазницами, и второй, который тащил на плечах партизанского командира.
Вот он сидит и смотрит так… словно видит всё твоё прошлое и будущее…
– Ты волнуешься? – вдруг произносит он, и слова его звучат невыносимее, чем очереди и крики там, за перегородкой. – Ты же пришел убить меня…
– Ну, ты сделал?!..
– Не могу… не могу…
– Ты баба… Никой не солдат… Он прикончил твоих товарищей, а ты пускаешь тут слюни…
– Не могу… Он так смотрит. Я не могу выстрелить в эти глаза…
– Выполнять приказ, главный сержант Теран! Мать твою… Утри сопли…
Вновь эта дверь, эта комната… Черная доска, и что-то написано белым мелом… Скамейка, на которой сидит
Сержант начинает что-то бормотать, но слышит голос:
– Успокойся. Ты всего лишь убьёшь человека…
Словно на невидимую стену, натолкнувшись на этот голос, сержант отступает назад и, закрыв глаза, выпускает длинную очередь. Оглушенный, распахнув глаза, он видит, как пленный корчится на полу. Голени его перебиты, и из них на замызганный пол льется красная, густая, будто сургуч, кровь.
«Успокойся. Ты всего лишь убьешь… человека…» В сержантских висках, тяжелых, как чугунные наковальни, стучат молотки этих слов. «Успокойся… всего лишь убьешь»… Человека? Ствол винтовки замирает, и сержант нажимает на спусковой крючок.
Ты представить не можешь, чем это закончится, но точно знаешь, с чего всё началось.
Её взгляд. Хищный, как бездонная пасть зеленой сельвы… Неужели именно
Пот течет градом, и трясет озноб. Похоже, что лихорадка – у тебя. Надо попросту совладать с волнением и успокоиться. Забавно будет подхватить лихорадку в сытой утробе этого города – глянцевого торжища готового платья и законченной философии. Грандиозная пошивочная, где в угоду ветреным вкусам с одинаковым шиком перекраивают идеи и ткани. Сартр[24] под ручку с Коко[25]– вот будущее человека с берегов Сены a-la Paris. Этакий «сеннский близнец», мало чем лучше сиамского.
И ты такой же урод. Пора бы себе в этом признаться. Ха-ха-ха. Он перекроил и тебя, этот ласковый ветерок из Люксембургского сада. Кому-то до колик в наметившемся брюшке хотелось вновь поиграть в героя. Сбросить, так сказать, балласт благоразумия.
Что ж, похоже, игра складывается более чем удачно: вместо героя ты превратился в шута. В трусливого паяца. Вот от чего тебя лихорадит! Не от клещей и тропических ливней, и даже не от сквозняка в вагоне метро. Ха-ха. Ты попросту трусишь. Все милые радости, которые ты запасливо, будто подкожный жир, накопил за годы тихой размеренной жизни, вдруг заходили внутри ходуном, холодным, липким студнем.
Бросает в пот от одной мысли: вот она посмотрит тебе в глаза и поймет
Или уже поняла?.. Нет, лучше сквозняки… турникеты станции «Порт-Рояль» оказались контрольно-следовой полосой, отделяющей… От чего? Еще поднимаясь из чрева метро, ты смутно предчувствовал это. А вернее, ты всё уже знал. Сначала этот нежный салатовый флёр платанов в саду Марко Поло, которые с площади святого Юлиана смотрелись, как понатыканные пучки петрушки. А следом зазывно, плотоядной алчущей пастью раскрылась изумрудная зелень Люксембургского сада.
Да, да, сначала был
А потом, с улицы Августа повернув на респектабельную Гинемэ, ты уперся в глаза этого типа напротив.
Ну и тип… Он еще подозрительнее, чем тот, в метро… Но тот хотя бы закрывался для виду газетой. Постоянно встряхивал ею, тщетно пытаясь выбить из захламленных буковками страниц осевшую там тысячелетнюю пыль. Неужели они пустили за ним «хвост» от самого посольства?.. Вряд ли. Хотя секретарь вел себя очень странно. Продержал его на пороге всё время, пока задавал свои дурацкие вопросы. Темно-коричневая, волосатая рука на ручке посольской двери, чуть приоткрывая её – тяжелую, темно-коричневого, коньячного цвета. «Рука палача», – почему-то сразу подумал ты. И лицо… изрытое оспинами, цвета сигарного окурка, с выражением какой-то природной насупленности. Да, колоритного помощника подобрал себе генерал…
«Рукопись при вас? Да. Давайте, господин Сентено её посмотрит… Никаких «но», таково условие господина посла… А вы не родственник генерала Буша? Внучатый племянник? Интересно… Нет, не мне, это просил разузнать у вас господин Сентено… Когда? Перезвоните… через три дня… Нет, раньше нельзя, так просил передать господин посол…»
После того разговора крепыш Альдо стал слишком мнителен. На тебя напала немотивированная трясучка, коктейль из озноба с противной холодной испариной. Ты стал не таким уже толстокожим деревянным человечком, от которого все невзгоды отскакивали, как бобы от стенки.
Раньше за тобой такого не замечалось, не так ли, Альдо, он же внучатый племянник и полный тезка знаменитого Германа Буша?.. Неужто ты стал стареть? Или это дело рук (и других частей тела, умопомрачительного тела!) Ульрики. Всего-то за несколько бессонных ночей неистовая валькирия выпарила из тебя лишние кило жира, накопленного в берлинских аудиториях, а заодно согнала весь твой преподавательский лоск.
Скорее всего, ты попросту взялся не за своё дело. Ты никак не можешь себе в этом признаться, глупое ты говорящее полено. Сидел бы в своем берлинском гнездышке, слушал воркование Флоры, её смех, неизменно радостный и неизменно волнующий, любил бы её тогда, когда тебя застанет желание, превращая серые будни в нескончаемый медовый месяц… Ведь Флоре, твоей нежной мулаточке, так нравилась эта внезапность, заставлявшая её отдаваться тебе с такой жертвенной, радостной страстью… Неужели ты сразу не понял, что скрестить университетского червя и наследника гремучей диктаторской крови в одном лице невозможно?! Тут уж одно из двух: или ты так и останешься червяком, или вырастешь в хвостатого огнедышащего дракона. Или, или, Альдо… третьего не дано…
Но ты уже потихоньку свыкаешься со своей легендой. Нет, ты попросту сросся с новой личиной. И разве, ступив на платформу Северного вокзала[26], с первой секунды ты не делаешь всё возможное, чтобы и телом, и душой врасти в свою роль? Или случилось и того проще: ни в кого ты не врастал. Оно само выросло, вывернулось из тебя наружу, всё твоё чертово латиноамериканское нутро, вся эта огненная, на соусе чили замешанная начинка, от которой ты тщетно пытался избавиться здесь, в пресной, безвкусной Европе, разом вдруг вылезла при первом же удобном случае… Потому ты и вёл себя так естественно, недобитый внучатый ублюдок «того самого Буша», путеводной звезды луженых генеральских сердец многострадальной Боливии.
Да, Ульрика сумела подобрать ключик к бронированному сейфу под названием «сердце генерала». Нет, каково! «Это просил разузнать у вас господин Сентено»!
Рендидо при первой же встрече своим невнятным, тоску нагоняющим голосом пробубнил, что это была идея валькирии: воплотить его в племянника знаменитого Буша, «боливийского Цезаря». Потомок идола и кумира всех вояк-солдафонов, этих потомственных «хунтистов», которых хлебом не корми, а дай пустить кровь каким-нибудь левакам, демократам и прочим во имя спасения нации, или поиграть в войнушку, при этом непременно позвякивая пустопорожней погремушкой замшелого патриотизма.
Да, да, Альдо, ты попал пальцем в небо, а, вернее, отмычкой – в скважину, открывающую потаённую дверцу. Сейчас шкатулка сеньора генерала откроется. Тебе даже слышится звон музыкального механизма. Трень… трам-пам-пам. Теперь Ульрике только и остается, что подтрунивать над твоей шпиономанией.
Она зовёт тебя Германом, и все остальные. «Так лучше, – говорит Рендидо, когда вы прощаетесь. – Так каждому легче вжиться в свою легенду». И он, получается, на самом деле никакой не Рендидо. И Торрес, и Ульрика, и Рубио, и Мария…
И он – никакой не Альдо, а этот вот тип, который только и делает, что пялится на него… просто верх наглости! И главное, делает вид, что ему хоть бы что. И не думает прятаться: не отстаёт ни на шаг, обезьянничает, повторяя малейшее движение.
Неужели это
А тебе остается одно – день за днем превращаться в макаку, и кожа твоя прорастает звериной шерстью, а душа – животными инстинктами. Обратный отсчет, Альдо… Как деревянный дурачок Пиноккио, по глупости и незнанию примеривший шкуру осла.
А шкура прирастает намертво, так, что от нее не избавиться. Пробуй, пытайся,
Захватывающий променад! Где уж тут тягаться серфингу по лазурным волнам вблизи золотых пляжей Ривьеры!.. Этаким пёрышком по стеклу, а, скорее, мартышкой, порхающей по непролазным лианам.
Но легкость скольжения, как и всё в этом мире, имеет свою плату: отражение то и дело сливается с ряжеными чучелами, рождая причудливые суммы в духе «Капричос».[27] Пожалуй, не Гойя… Ближе к Пикассо. Его «Сюита Воллара»[28], где художник, разыгрывая бой быков, в неистовой тавромахии сливается со своей жертвой и становится Минотавром. Или «Герника», прореха в пространстве и времени, прободение в холсте бытия, дыра, кричащая в кромешные корчи ада. Там, именно там самое место твоему жалкому, мерзким, холодным потом залитому облику, который то и дело искажается в мишуре роскоши, дробится и комкается в кривых зеркалах витрин шикарных магазинов улицы Гинемэ.
Или всё от воздуха, отравленного весной и угарным газом? Он плавится, как над раскаленной жаровней, изгибается в пыльной духоте набитой машинами улицы. Как тело Ульрики в миг, обозначенный порциями дрожи. Её плечи, покатые плечи пловчихи, ослепительно белые, как нордический лед, арктический наст, под которым таится арийский огонь обжигающего исступления, откидываются назад – словно сведенные судорогой или неодолимой рукой палача, – разом выставляя груди, тяжелые и упругие, будто вдавленные сверху. Они, и так широко посаженные, расходятся еще больше, и росинки любовной испарины, дрожавшие в ложбинке слева от сердца, в маленьком озерце вокруг серебряного нательного перекрестья, тают, разом обращаются в ручеек, текущий из ступней распятого в жизнь вечную…
Казалось, она задыхается… Как эта улица, втиснутая небывалой для апрельского Парижа жарой в нагретый асфальт, задыхается от выхлопных газов, под саваном смога, осевшего над тротуарами, среди молодой листвы платанов, уже в зародыше отравленной пылью и вонью из тысяч и тысяч выхлопных труб, нескончаемой процессией, под несмолкающий «Stabat Mater»[29] клаксонов и рычащих моторов, курящих свой ядовитый фимиам.
Или это задыхается сердце, не в силах перекачивать загустевшую от холодного выпота, вязкую кровь? И ниточка, связывающая тебя с тем, скользящим в витринах, истончается вдруг до предела, до диаметра нервного окончания где-нибудь в мизинце левой руки. А что, как несчастному Коллоди уготовано испариться, тут, прямо посреди этой чертовой застекленной, оранжерейной теплицы – улицы Гинемэ? Останется от него мокрое место. Да ослиная шкура. Все возможности превратиться, так сказать, в барабан революции. Не зря, не зря так страдал и мучился обращенный в осла Пиноккио. У хозяина послушнейших осликов – бывших доверчивых ребятишек – то и дело получались чудные барабаны, громкие, звучные, ходовой товар из шкур превосходного качества. Уж на что был дурачок, да еще из полена, и то понимал, как легок путь от осла к барабану, и как тернист – к человеку, пусть даже с маленькой, самой маленькой буковки.
Тут стеклянный колпак бутиков Гинемэ вдребезги оборвался, и с улицы Вавин в лицо ударил порыв свежего, ветра, смяв липкое, вязкое безвоздушие и швырнув его прочь, как скомканную вчерашнюю газету. Порыв ветра… Самого настоящего, весеннего, который продувает насквозь жалкие, забитые потом и пылью поры. И страхом? Признайся, признайся себе. Наберись мужества.
Признайся себе во всём… В том, что ты захотел её в ту же секунду, как увидел на перроне Северного вокзала. «Герман?», – спрашивает она, а ты стоишь, как осел, не в силах вымолвить слово, онемев, а в глупой твоей башке мелькает: Брунгильда[30]… валькирия… Каким-то тевтонским напором, кумулятивными порциями впечатлений она вторглась в твою душу. Высокая… рыжая… ни следа косметики… зеленое пламя в глазах, то разгорающееся нестерпимо, то гаснущее до непроницаемости.
И голос её – низкий, грудной, из самой глубины груди, обтянутой приталенной клетчатой «ковбойкой». Пущенная навыпуск, она вместе с джинсами откровенно выставляет напоказ объем и симметрию сильного, налитого неутомимой энергией тела спортсменки. Ворот рубашки, расстегнутый на три пуговицы, открывает шею – высокую и гордую, словно башню слоновой кости, без единой морщины и складки, и дальше вниз, из белейшей впадины – пологое и неудержимое начало живых, теснимых и сдавленных рубашкой выпуклостей. И там, в бездонной белизне этого начала – католический крестик на черной бечевке: серебряные перекладинки с намертво припаянной фигуркой.
И сходу, как в омут, затянутый в этот хаос симметрий, ты чувствуешь себя Зигфридом – наливаешься силой и волей, готовой на всё, лишь бы смять, сорвать эти джинсы и эти ненужные пуговицы. И вдруг опомнившись, ты наталкиваешься на её взгляд. Ледовитая, бездонная Балтика, плещущая и мерцающая темно-зелеными волнами. «Verde olivo»[31] … Насмешка сквозит в её взоре, и ты страшно смущаешься, как студент-первокурсник на твоём же экзамене, и с пунцовеющим лицом и сладостной истомой внизу живота ощущаешь, что она всё почувствовала. Насквозь увидела, что в тебе проросло. «Зеленая олива»… И вся твоя университетская спесь и магистерская рефлексия в тот же миг, на перроне Северного вокзала, превращаются в гору пыльного хлама, груду чемоданов, которые мимо проносит носильщик, услужливо семеня вслед за напомаженной и аляповато разодетой дряхлой старухой.
Только тут до ослиного твоего нутра доходит: она уже дважды произнесла пароль. Нетерпеливо, как породистая кобылица, поведя своей статной шеей, бесшабашно тряхнув своей стриженой, словно в огненно-золотую шапочку для плаванья одетой головой, Ульрика вновь смотрит на тебя в упор с высоты своей стройной и статной башни. Ни тревоги, ни малейшего опасения, и от этого ты краснеешь еще необратимей. «Oliva… roha»[32], – сдавленно сипишь ты в ответ. И она вдруг улыбается своим широким, полногубым ртом голливудской дивы, и ряды ровных, сахарно-белых зубов окончательно лишают тебя дара зрения. «Roha… еще как roha!..» – смеется она, как-то обезоруживающе открыто,
И вы смеетесь уже в унисон, и ты продолжаешь выкидывать глупость за глупостью. «Красная олива!.. Ох-ох! Красная…» – придушенный смехом, колотишь ты в ослиный свой барабан. И ты, трусливая, паршивая ослятина, принимаешься тараторить, словно пытаешься сам себя вознаградить за окончательно расшатавшиеся в поезде нервы, за перенесенные тобой на границе, совершенно ребяческие, из пальца высосанные страхи. «Красная!.. Обхохочешься! – несешь ты околесицу, и ничто уже не в силах тебя осадить. – И кому пришло на ум выкрасить оливку в красный цвет? Да еще в пароль закатать? Она, видно, тоже смутилась до невозможности!..»
А Ульрика разом вдруг перестает смеяться. Ледниковая шапка воцаряется на невозмутимо возвысившемся, ставшем недостижимым её лице, и ты понимаешь, что сморозил какую-то чушь. Но она не вдается в подробности. Лицо её совершенно меняется. Оглядываясь по сторонам с индейским прищуром, она машинально берет пальцами левой руки свой серебряный крестик и теребит его указательным и большим пальцами. «Идём», – сухо произносит она и, не дожидаясь тебя, стремительно направляется в здание вокзала.
И ты, еле поспевая за ней со своей дорожной сумкой, понимаешь, что страхи твои вовсе не ребяческие. Ребячество осталось там, за спиной, в канувшем за вагонным окном Берлине, в университетских аудиториях, пропитанных мелом и запахом юности, замешанном на духах и перебродившем гормонами поте. Оно утонуло в бездонно-любовном немом беззаветном укоре заплаканных карих глаз покинутой Флоры…
Флора… Нежная преданность, моя ты мулаточка, какао со сливками – «как ты любишь, любимый, – чуть сахара и немного остывший»… Иная Бразилия вдруг проснулась в тебе, и уже не какао и сливки, а терпкий, одуряюще горький матэ[33] проникает в твою застоялую кровь. Так-то, Альдо… Наивный, ты думал, они благополучно атрофировались. Вещая с университетской кафедры, ты и не чаял обнаружить их внутри. А они все это время ждали, как ягуар, что крадется по непроходимой сельве, до поры неразличимо сливаясь с безумно-запутанным изумрудным рисунком веток и листьев.
Ты ответил Ульрике: «Красная олива», и ощущение опасности, забытое еще с допотопных времен Сан-Паулу и похищения Элдрика, вдруг помчалось по венам, как поезд метро, окатило тебя ушатом адреналина. Неудержимая волна выплеснулась наружу и понеслась в мелькании лиц и фигур, в галдеже пассажиров и даже в исполненном неги и шарма голосе из вокзальных динамиков, объявившем о прибытии Венского экспресса. Вслед за стремительно удалявшимся факелом – огненно-рыжей Ульрикой…
«Verde Olivo» – это журнал…» – монотонно, словно «Stabat Mater» с амвона, бормочет Рендидо. Он никак не откликнулся на твою историю с паролем и Ульрикой. Другое дело Торрес. Этот на все лады начал играть и переигрывать ситуацию, которую коротко изложила Ульрика. И к чему она это? Или осмеяние – у них что-то вместо обряда посвящения? А Рендидо, с ножницами в руках, не обращая внимания на хохот и шуточки Торреса, терпеливо даёт информацию. «Кубинцы выпускали его… Конечно,
Что ж, ты прекрасно знал Карлоса, и не считаешь нужным сходу что-то кому-то доказывать. «Они и так должны знать. А если не знают, то нечего и объяснять», – подумал ты.
Этот Рендидо, прыщавый зануда, который у них в коммуне, видимо, вместо пугала или громоотвода, притягивающего на себя все насмешки, словно прочел твои мысли. «Не бойся. У тебя надежные рекомендации. Участвовать с Маригеллой в городской герилье…» – сказал он, и густая кровь доброжелательности наполнила облатку его пустопорожнего голоса. «Я и не боюсь…» – несколько запальчиво парируешь ты и добавляешь уже спокойно, но с пафосом: «Карлос был вожаком по природе… Многих из нас он вывел на освещенную дорогу». Какого черта ты скатываешься до этого дешевого пафоса? Неужели ты, мифотворец чертов, стремишься произвести впечатление на этих юнцов?
Зануда всё также сидел, замерев и прикрыв веки. «Природа… что мы знаем о природе идущих впереди?» – прозвучал наполненный страстью голос Ульрики. Если бы в них не плескалось столько страсти, слова её могли бы показаться сухой риторикой: «Жмурясь, сетуя и жалуясь, мы, смертные, бредем за путеводной звездой, освещающей нам путь. Много ты можешь сказать о природе звезды?» Последний вопрос она задала, точно щелкнула бичом, широко распахнув свои глаза-изумруды и уперев их тебе прямо в душу. Напряжение этого взгляда передалось тебе, и ответ готов был уже прозвучать. Но зануда обесточил возникшее электричество. «И насчет украденного гринго знаем. Отлично знаем». Торрес совсем повеселел. «История с Элдриком наделала много шума», – откликнулся он. – Помню, мне не давала покоя мысль: одного его выкрали или с супругой. Газеты писали, что у американского посла жена-красавица, бывшая «мисс» какого-то штата…» Ты слушаешь его нескончаемую болтовню и внутри нарастает неясное беспокойство. Когда же они отведут тебя к главному?
Но к индейцу ты в первый раз так и не попал. Он у них, видимо, что-то вроде гуру или шейха в ордене дервишей. И охраняют его почище золотого Будды. «Не гогочи, Торрес! Алехандро работает! И, вообще, хорошо бы тебе хоть на минуту заткнуться!..» И ни на секунду не умолкающий Торрес, перуанец с покрытым шрамами лицом тореадора и с подростковым, бесшабашным весельем в глазах, покорнейше повинуется шиканью Ульрики, и… нет, не смолкает, но на несколько минут делает свой «громкоговоритель» потише. «А когда же мы с тобой поработаем, Ульрика?», – откровенным взором провожая её фигуру, с масленой интонацией бросает Торрес ей вслед, встряхивая своими засаленными, черными как смоль волосами. И ты еле сдерживаешься, чтобы не дать ему… нет, не в зубы, а подзатыльник, как нашкодившему школьнику. «Не в этой жизни, Морено, – ничуть не смущаясь, парирует Ульрика. – Твой язык работает за двоих, так что вряд ли тебе нужна партнерша». Под дружный хохот Торрес на миг умолкает, но довольная улыбка не покидает его неунывающее лицо. А ведь они ненамного младше тебя, Альдо. Да уж, старина Альдо! Неужели любовная патока Флоры обернулась непролазной трясиной жира? Да, ты всегда умел находить виноватых. Кому ты сейчас отвел роль несчастного папы Карло?
Ты нетерпеливо оглядываешься вокруг, стараясь избегать настырного взгляда Рендидо. «Так сегодня мы с Алехандро не увидимся?» – спрашиваешь ты, еле скрывая досаду. «Нет», – отвечает Ульрика. – «Герман, с ним ты увидишься завтра. На сегодня с тебя и так достаточно». Голос её струится неожиданно мягко и доброжелательно.
«Алехандро работает…» Что он там, смешивает коктейль Молотова? Из-за двери, которая уже стала для тебя заветной, не доносится ни звука. И в воздухе – ни намека на солярку и керосин. Уж ты-то никогда не забудешь, как готовят коктейль Молотова… Рендидо словно читает твои мысли. Ты вдруг раздосадовано ловишь себя на ощущении, что с самого твоего появления на пороге этой квартиры, больше напоминающей зал ожидания на вокзале, он испытующе тебя изучает. Ну и противный же у него взгляд! И голос какой-то дребезжащий, надтреснутый, словно скрывающий точащую его немочь.
«Хроника», – с пиететом, который кажется тебе излишним, произносит зануда. «Хроника», – вдруг, прервав свой поток балагурства, совершенно серьезным эхом вторит Торрес. Ты усилием воли сдерживаешь порыв любопытства. От тебя вопросов они не услышат. В конце концов, с тебя на сегодня действительно хватит. Или, может, Ульрика сказала больше, чем все услышали? Ведь
И Рендидо, и Торрес сидят на матрацах прямо на полу, обложившись немыслимым ворохом газет и журналов. Повсюду разбросаны обрезки бумаги. В руках у них ножницы, которыми они одну за другой кромсают страницы.
«Проходи, Герман, располагайся. Любой свободный тюфяк – в твоем полном распоряжении. И не обращай на нас внимания. Мы грубые, неотесанные мачетерос. У нас тут сезон уборки сахарного тростника», – панибратски откликается Торрес. «Смотрите, Герман, небось, удивлен. Наверно, ломает себе голову, что за бумажной ерундой они тут так заняты?» «Когда язык без костей, его не сломаешь. Вот челюстям и приходится отдуваться», – отвечаешь ты, может быть, излишне жестко. Но Торрес начинает заливисто хохотать, потряхивая своими черносмольными прядями. «А ты – парень не промах», – сквозь смех выводит он и многозначительно подмигивает: «То-то, смотрю, Ульрика примчалась с вокзала такая взбудораженная, такая…» «Морено!.. – окрик Ульрики доносится из другой комнаты. – Герман еще не привык к твоим шуточкам, поэтому как бы тебе не схлопотать с непривычки». «Умолкаю! Умолкаю!..» – добродушно пошел на попятный Торрес, не переставая посмеиваться.
Вчитываясь в заголовки, ты понимаешь, что здесь собраны практически все французские издания. По первой полосе «Пари-матч» становится ясно, что газеты сегодняшние. Возле Рендидо рассыпана еще стопка испанских изданий.
Ульрика возвращается в комнату с новой охапкой и вываливает её на единственный стоящий посреди просторной комнаты стол. Ты подбираешь одну из них, упавшую на пол. «Корьере делла сера?»[34] – удивленно спрашиваешь ты. Ульрика и остальные, прекратив щелкать ножницами, на миг замирают, устремив на тебя недоумевающие взоры. «Только не говори, что ты знаешь итальянский…» – покачивает головой Морено. Немой вопрос сквозит на лицах Ульрики и Рендидо. «Мой бразильский желудок лучше всего переваривает пасту. Особенно, если запить её рюмкой граппы. Это наследственное…», – отвечаешь ты. «Ты слышала, Ульрика? Он произнес волшебное слово «граппа», – причмокивая, подхватил Торрес. «Да, Герман… Теперь ты по уши вляпался в «Хронику». Я же предупреждал, ни в коем случае не признавайся, что знаешь итальянский…» Ульрика, пристально глядя тебе в глаза, серьезным тоном переспросила: «Ты говоришь по-итальянски?» «Иногда даже думаю, Ульрика. Мой отец эмигрировал из Италии…» «Интересно, о чем сейчас думает Герман? – не унимался Торрес. – Наверное: Ульрика, amore mio[35]…» Твоя рука, минуя запреты рассудка, стремительно выбрасывается вперед, но рука Ульрики оказывается стремительней. Её ладонь с неожиданной силой перехватывает твою кисть. У самого лица Торреса, которое даже не дрогнуло, ни капли не расплескало своей развеселости. «Ну, ладно, ладно. Ну, всё, всё, увлекся, понесло меня. Прости меня, Герман, я нес ерунду», – Торрес так добродушно смотрит на тебя, протягивая руку в знак примирения. Ты держишь паузу. «Прости меня, Герман. И ты, немочка. Такой напарник, как Рендидо, нагонит скуку на кого угодно. Что это за мачетерос? С кем ты поставила меня на уборку сахарного тростника, жестокосердная Ульрика? Надо же как-то себя развлечь? Простите… Я нес ерунду». «Полную. И тебе следовало бы начистить твою перуанскую вывеску», – без тени обиды уточняет Ульрика. Ты жмешь его руку, которая тут же одевает кольца ножниц. «Видишь, Ульрика, у Германа руки тянутся к делу. Так дай же ему мачете в руки, пусть кромсает итальянскую плантацию». «Какая плантация, какая «Хроника»?» – непонимающе спрашиваешь ты. «Морено это так называет – уборка сахарного тростника. Мы делаем вырезки, из газет, из журналов. Для «Хроники». Алехандро её составляет… Вот тебе мачете», – она протягивает ножницы. «Вырезки? Какие вырезки?» «Сейчас объясню тебе, Герман…»
Ульрика… С выражением бесстрашной воительницы на бесстрастно-прекрасном лице она кивнула тебе в сторону двери. Жест, лаконично означавший: «Пора». Попрощавшись с тобой, они тут же погружаются в свою бумажную
Снова её улыбка из тростникового сахара. Она назвала тебя Рохо, и пока ты шел к метро и спускался на эскалаторе, ты думал об этом, о её сильном, молодом теле, внушающем страсть, о предстоящем вечере. А потом, когда поезд накатил и смял платформу, снова вернулось то, ради чего ты приехал, то, из-за чего ты плохо спал и постоянно оглядывался на улицах. Твой консультант…
О таком рецензенте нельзя было и мечтать. Впрочем, что такое «нельзя» и что такое «было»? В миг (годы тому назад, но для тебя это – по-прежнему дымящееся, неостывшее «сегодня»!), когда Альдо и его товарищи выволокли из дипломатического «Мерседеса» со звездно-полосатыми флажками трясущегося, смертельно бледного господина посла и втолкнули его потное тело в свой грузовой фургончик, когда взверещали скаты фургончика, рванувшего с места, ты явственно ощутил, что отныне не знаешь слова «нельзя», и не сможешь объяснить его смысла. Теперь ты знаешь одно:
Прошло уже семь лет с похищения Элбрика. От того безрассудного вечера тебя отделяет невозвратная прорва лет и пространство бездонной Атлантики… Но вот ты стоишь, держась за поручень парижского метро, и с шумом несущегося по тоннелю поезда в открытую форточку вагона врываются шампанские брызги адреналина, неистовый шепот товарищей и жалобные, просящие стоны мертвенно бледного гринго, именем Иисуса заклинающего о пощаде. И что такое тогда это «было», как не фикция, пшик, придуманный теми, кто так никогда и не узнает солоноватый привкус того, что именуется осуществлением?
«До встречи, Герман Рохо»… Привкус красной оливы, черт побери. Плод, который не по зубам кабинетным глупцам… Уж не себя ли, университетскую крысу, ты имеешь в виду, деревянный шалунишка Альдо? «Verde Olivo»… Каким изумрудным огнем полыхнул её взгляд, когда её алые полные губы произнесли пароль. Вот какие оливки тебе предстоит вкусить. Тогда и посмотрим, на что ты способен. Потому что, если «нельзя» и «было» не для тебя, это
Да, о таком рецензенте нельзя было и мечтать. Вернее, можно. И мечтал. Он уже стал твоей навязчивой идеей, Герман Буш «джуниор». Вряд ли ты смог бы найти во всем Старом Свете кого-нибудь, кто был бы настолько «в теме». Правда, «да, я просмотрел вашу рукопись…» Портье недоуменно и с видимым беспокойством то и дело посматривает в твою сторону, но ты не замечаешь ничего вокруг. Рука стиснула телефонную трубку гостиничного аппарата, пот заливает твое побелевшее лицо и ты еле различаешь сквозь гул крови в висках и стук сердца долетающие в ухо слова. «…Вы, действительно, внук генерала Буша? Внучатый племянник? Видимо, ваши родители дали вам верное воспитание. Да, ваш материал – тому подтверждение…» Голос спокойный, словно в замшу, завернутый в обертоны доброжелательного юмора. Так именное оружие для сохранности заворачивают в промасленную ветошь. И ни намека на казарменные замашки… Деликатность и такт. «Где вы планируете публикацию? В Мадриде? Интересно… Издание будет посвящено армиям Латинской Америки? Генералу Франко[37] понадобился наш опыт? Впрочем… Хорошо, Герман Буш младший, я жду вас завтра, в 16.00. Не опаздывайте…»
«Боливийская армия: между олигархией и революцией»
Сентено. 15.47. Улица Кеннеди
Ворота, ажурные кованые решетки на окнах. Дверь боливийского посольства, тяжелая, странного – густого и темного, будто венозная кровь – бордового цвета. Тот же секретарь, сухо-предупредительный. «Проходите…» Тут уже никаких заминок. Он движется деловито и быстро, и ты еле поспеваешь за ним по коридору, а потом по лестнице, выдержанным в помпезном колониальном стиле. Вы проходите сквозь анфиладу двух комнат, где царит тот же стиль, и упираетесь в белую, плотно закрытую дверь. Секретарь замер на миг, точно прислушался к тому, что происходило по ту сторону двери. Ни звука не доносилось. Тогда он уверенно постучал.
«Господин генерал, Герман Буш младший…» Ни звука ты не услышал в ответ. Видимо, секретарю, доложившему с четкостью адъютанта, подан был знак. Торжественно, как камердинер, он сделал рукой приглашающий жест. «Проходите»…
Пытаясь унять сердцебиение, ты входишь в небольшой кабинет. Свет апрельского дня из окна приглушен занавесками с густым рисунком. Пол-окна закрыто плотной гардиной, набрасывающей сумрак на всю левую сторону комнаты, стены которой под самый потолок заставлены книжными полками. С этой же стороны, ближе к окну, почти у самой гардины ты видишь фигуру сидящего за столом. Черты лица и детали костюма размыты густой тенью от гардины, он сидит над кипой каких-то бумаг, аккуратно разложенных в две стопки среди письменных приборов и других горок листов, папок и книг, распределенных с такой же аккуратностью, даже, можно сказать, с педантичной расчетливостью, которая сразу бросалась в глаза. И ты понимаешь, что гардина и игра теней тоже входят в этот расчет. Зона света, не сдерживаемого гардиной, полновластно накрывает практически всю поверхность стола, еще неразличимее кутая пологом тени фигуру сидящего. Он по-прежнему не произносит ни звука, и ты чувствуешь на себе, как на блюдечке, выставленном под юпитеры апрельского дня, пристальный изучающий взгляд. И тут ты различаешь почерк на листах.
– Вы как раз читали мою рукопись, господин генерал?
– У вас хорошее зрение, Герман Буш младший…
Тот же голос, обернутый в промасленную холстину. Понемногу, как на фотографическом снимке, проступают черты говорящей головы, и ты понимаешь, что причина нечеткости не только в сумраке, но и в самом лице – невыразительном, ничем не примечательном лице чиновника предпенсионного возраста.
– Кстати, для глаз очень полезно читать при естественном освещении. Молодости не свойственно обращать внимание на подобные пустяки. А я стараюсь максимально использовать для этих целей световой день. Для ночи довольно своих занятий, не так ли, Герман Буш младший? Когда это знать, как не в вашем возрасте…
Смешок, который ты вдруг со странным испугом расцениваешь как конкретный намек. Это абсурд, Альдо. Ты просто не выспался, вот теперь тебе мерещится всякая инфернальность и метафизика. Но ты сам себя ловишь на мысли, что стараешься даже мысленно не произносить имя той, которая не давала тебе сегодня спать. Ерунда, Альдо, соберись и займись тем, ради чего ты здесь. Не демонизируй его. Никакой он не телепат. Ты прекрасно знаешь, кто он, трусливо спрятавшийся в тень, и чем он ценен истории.
– Зовите меня Герман, господин генерал.
– Хорошо. А вы можете звать меня сеньор Сентено. Всё-таки, коньяк – это одно, а «мусье» – совсем другое. Не говоря уже о «мистере»… Почему вы обратились ко мне по-армейски? Здесь у меня совершенно гражданская должность.
– Ваш помощник так к вам обратился, сеньор Сентено.
– А вы наблюдательны, Герман. Мигель никак не избавится от своих армейских замашек. В его случае это, кажется, уже безнадежно. Впрочем, именно поэтому он и работает здесь, под моим началом. Армия для мужчины – лучшая школа жизни и патриотизма, мой друг. Я буду называть вас по имени, хотя, признаюсь, мне доставляет огромное удовольствие лишний раз произнести полностью: «Герман Буш». Ваш дед был великим человеком. Присаживайтесь. Сигару?..
– Нет, спасибо.
– Виски, коньяк?
– Не откажусь от коньяка.
– И правильно делаете. Здесь пьют только настоящий французский коньяк, не бренди. А что же еще пить в дипломатической миссии, расположенной в Париже?
– Действительно…
– Хотя, если на миг представить безумную ситуацию, что коньячное производство открылось, к примеру, в Ла-Пасе… – на непримечательном лице мелькает еле различимая улыбка. – Первый боливийский коньяк стоило бы назвать не иначе, как «Герман Буш».
– Представить, действительно, трудно… Но спасибо за то, что вы бережно… – с глупым смущением начинаешь ты.
– Не стоит благодарности, юноша… – какие-то металлические нотки вдруг звякнули в его перебившем, разом обесцветившемся голосе. То самое, завернутое в промасленную холстину. – Для всех, кто истинно предан Боливии, образ государственной мысли, стиль правления Германа Буша остаются руководством по патриотизму.
– К сожалению, таких единицы … – сокрушенно откликаешься ты. – На порядок больше других. Тех, кто и сейчас называют его диктатором.
– Диктатор… – словно принимая отпасованный мяч, с еле уловимым раздражением повторяет господин генерал. – Единственной его целью было благо Боливии. Не это ли высшая цель? Да, он вел свою страну по пути реформ крепкой рукой… Твердой рукой. Это всё равно, что вести судно в десятибалльный шторм в узком проходе, где с одной стороны скалы, а с другой – подводные рифы. И ведь Боливию не за красивые глазки прозвали «страной ста переворотов». С одной стороны – денежные мешки, продавшие янки душу и кишки, сосущие из страны её соки и кровь – нефть и олово в угоду дядюшке Сэму. А с другой – чертовы кубинцы со своими безумными бородами и не менее безумными идеями. Они, видите ли, хотят перекрасить в красный цвет всю Латинскую Америку! Скажите, где здесь чаяния простых боливийских крестьян, забота о боливийском народе?..
Задав этот вопрос, он подался вперед и облокотился о стол, сунув свою голову в поле света. Неподвижный взгляд коричневых, как сухой табачный лист, зрачков пробуравливает тебя насквозь. Лишь на миг выглянув из своей маскировочной тени, генерал вновь, словно осознав допущенную оплошность, откинулся назад.
– У вашей статьи, Герман, хороший заголовок. Очень хороший. «Боливийская армия: между олигархией и революцией». Очень верно! Олигархи, которым лишь бы набить брюхо и мошну… революционеры, для которых страна и народ – что-то наподобие дров, которыми они растапливают костер своей революции. Вот подводные рифы, грозящие нашему кораблю! Армия… Заветное слово! Здесь истоки спасения нашей родины. Армия и только армия способна исполнить божественную миссию – вытащить свой народ из нищеты и прозябания, дать достойный отпор хищным гринго и красной ереси. Вы улыбаетесь, Герман? Мои слова для вас слишком пафосны?
– По поводу божественной миссии…
– Почему же не назвать всё своими именами? В конце концов, вспомните Будду, Христа… Мессия всегда происходил из рода всадников, говоря современным языком, – был потомком военных династий. Поэтому если и можно рассчитывать на какой-то реальный успех преобразований в Боливии, то только посредством постепенных реформ, проводимых истинными патриотами. Это воплощал в жизнь ваш дед. Это прекрасно понимал и генерал Овандо, под началом которого мне выпала честь служить.
– Но разве правление президента Баррьентоса можно сравнить с политикой Германа Буша?
Генерал откинулся на спинку кресла, и из его затененного логова раздался скрипучий смех.
– Вы сами ответили на свой вопрос, молодой человек. Баррьентос был марионеткой, янки дергали за ниточки, а он плясал. Да, Овандо был соправителем. Но что вы можете сделать, когда против вас все боливийские политиканы, а за их спинами ЦРУ в обнимку с Пентагоном. А тут еще Че Геваре вздумалось избрать Боливию в качестве Голгофы…
– Геваре?!..
Ты предпринимаешь неимоверное усилие, чтобы сохранить самообладание, но это имя невольно срывается с твоих губ и гримаса проходит волной по лицу. Но генерал не замечает (или делает вид, что не замечает) твоей непроизвольной реакции. Он увлечен своими доводами.
– Да, Геваре… Мы с Овандо хотели далеко пойти… И могли. Это был шанс преобразить Боливию. Но, как всегда, армия оказалась между молотом и наковальней. В общем, как сказал Леннон: «Жизнь – это то, что с нами происходит, пока мы строим совсем другие планы». И разве не в том же суть вашей статьи?
– Леннон, действительно, так сказал?
– Да, в интервью. Я недавно прочел.
– Вот вы слушаете Леннона…
– Я не слушаю Леннона, молодой человек. Я просто читал его интервью. В деталях надо быть точным. Потому что, как сказал философ, «Бог – в деталях».
– Я слышал версию с точностью до наоборот: «Дьявол – в деталях».
– А вы видите большую разницу? В конце концов, это всё равно, что выбирать между олигархией и революцией…
– Но позвольте…
– Нет, это вы позвольте, Герман… Позвольте напомнить вам ваши же выводы: никакими «человеческими» усилиями боливийский народ из болота не вытащить. Потуги смешны и жалки. Или я неправильно понял суть вашего труда? Не бойтесь себе сами в этом признаться. Между строк в вас угадывается сознание истинного католика. Ведь вы верующий? Молчите? Ну, ладно, ладно, внуку Германа Буша такой вопрос можно было бы и не задавать… А вы знаете, Герман… я вам скажу…
Он снова подался вперед, и ты увидел вдруг совершенно другое лицо. Покрытый испариной лоб и испуг в заблестевших, забегавших по сторонам глазах. Голос его задрожал и перешел на шепот.
– Раз уж мы вспомнили… Ведь Че… Он ведь тоже так считал. Я говорил с ним тогда… За несколько часов до автоматной очереди, выпущенной дураком Тераном.
– То есть, вы хотите сказать, что Гевара не верил в исход затеянной им герильи? – откликнулся ты. Излишне запальчиво откликнулся. Спокойнее, Альдо, держи себя в руках, не дай господину послу себя раскусить. Хотя тот ведет себя не менее странно. Такое впечатление, что у него сейчас начнется приступ малярии.
– «Не верил»… «Исход»… – с паузой, с отрешенной задумчивостью произнес генерал. – Он верил… Только какой исход для своей герильи он готовил? Неужели вы настолько наивны, что наделяете такой же ребячьей наивностью Гевару, умнейшего из тех, с кем мне доводилось сталкиваться в жизни? А вы знаете, Герман, что Кастро подготовил план эвакуации его отряда? Еще в сентябре 67-го, когда стало ясно, что они уже в бутылке и пробка вот-вот закупорится… А вы знаете, что сделал Гевара? Вы молчите…
Ты молчишь, остолбенело глядя на его покрытое потом лицо, на его дрожащие руки. Но он словно ничего не замечает.
– Он отказался… – уже почти бормочет генерал и вдруг добавляет, с необъяснимой досадой обманутого:
– А ведь он всё рассчитал. Не зря он так любил шахматы… Он всё рассчитал… В такой дальновидности есть, конечно же, своя прелесть. Этакое, знаете ли, до глубины души трогающее сопливых потомков прозрение. Но есть и огромнейший минус: всякого рода пророчество усыпляет инициативу накоротке, не позволяет адекватно оценивать текущую ситуацию, и, как следствие, живо реагировать на спасительные соломинки, протягиваемые насущным бытием. Проигрыш… Так и случилось с Геварой…
– Вы считаете, что он проиграл?
– А вы нет? Проигрыш… Вот в чем самый досадный недостаток долговременного расчета. Если, к несчастью, ты в это уверовал, как в «Отче наш»… Всё, пиши пропало. Остается лишь умывать руки…
Тут генерал, точно опомнившись, откинулся на спинку кресла. Несколько секунд он сидел неподвижно, точно пытался взять себя в руки, потом достал из нагрудного кармана пиджака батистовый платок, шумно и тяжело выдохнул.
– Никогда, молодой человек, не загадывайте на будущее. Живите настоящим, и оно вас не подведёт… А теперь мы беседу закончим, – голос его вновь звякнул металлом, и ты уже мысленно распрощался с надеждой увидеться вновь.
– На сегодня хватит, – произнес посол, вытирая лицо платком, распространившим по кабинету аромат дорогого одеколона. – Продолжим завтра, в это же время. Прощайте…
Лента новостей (По сообщению агентства Reuter. Киншаса. 08.00. 18.05.1997)
Грудь поднимается и опадает, как тяжелый морской вал и на нижней точке этой амплитуды проступают настойчивые толчки сердечной мышцы. Ты пытаешься отдышаться, но воздуха, затхлого воздуха, которым заполнен дешевый номер парижского отеля, по-прежнему не хватает. А рядом лежит она, на животе. Она, в голос рычавшая еще несколько секунд назад, теперь расслабленно-неподвижна, как большая сытая кошка.
Пума или самка ягуара, проглотившая ягненка. Её веки блаженно закрыты, лицо неподвижно, как маска, а указательный и большой пальцы её изящных рук зажали в изысканные тиски перекладинки нательного крестика. Еще вот только что он танцевал на цепочке между её грудей, то и дело ударяясь в твоё лицо.
Руки особенно выдают в ней породу. Совсем не такие у Флоры – чуть припухлые, грубоватые ладони домохозяйки. И эта граница, где встречались шоколадная тень тыльной стороны и свет мягких подушечек внутренней… Она так умиляла тебя, когда ты брал её безропотную и доверчивую кисть в свои ладони и целовал её в эти подушечки, приговаривая: «Моя мулаточка». Каким внутренним светом расцветали бездонные карие глаза Флоры…
Веки Ульрики дрогнули, но так и не отворили своих изумрудных тайников. Она потянулась всё с той же грацией пресытившейся хищницы. Словно прочитав твои мысли, отпустила свой крестик. Мраморная белизна потянулась к тебе, и пальцы – утонченное орудие пианистки – полновластно расправились на ходившей вверх и вниз груди. Словно белый спрут, всплывший на поверхность из пучины океана.
– Запыхался? – голос её прозвучал отчетливо, без намека на то, что ей нужно отдышаться. И почти без романтики.
– Тебе надо заняться своей физической подготовкой. Бегай по утрам. Хотя бы пресс, отжимания…
Романтикой, как выяснилось, вовсе не пахло. Она давала инструкции. Понемногу дыхание приходит в порядок.
– Ульрика, есть способ получше. Мы просто будем заниматься этим чаще…
Попытка отшутиться не увенчалась успехом. Нет, ей, действительно, не до шуток.
– Как ты думаешь с такой утомляемостью преодолевать маршевый переход по сельве, да еще в полной боевой выкладке?
Ульрика приподнялась на локте с таким неподвижным взглядом, что ты невольно отводишь глаза.
– А разве мы уже выступаем? И где намечаются наши партизанские действия? В Булонском лесу или в Люксембургском саду? – бормочешь ты, беря со своей груди длинную белизну ладони и пытаясь её поцеловать.
Она выдергивает руку из твоих ладоней, недовольно фыркнув, поднимает своё сильное, без единой жиринки, тело – тело олимпийской чемпионки, и стремительно направляется в ванную. Ты, на миг забыв обо всём, следишь, как изгибы струящихся линий, сотканных в формы, преодолевают прогалины света и тени, веером вытянувшиеся из полузашторенного окна комнаты.
– Ульрика!.. – твой извинительный оклик соскальзывает с нее, как неудачно брошенное лассо. Вздумал же ты с веревкой охотиться на самку ягуара! Что ж, она по праву может сказать: «Во мне течет олимпийская кровь!». Дочка такого папаши. Ханс Эртль, собственной персоной. Любимое око фюрера, оператор, снимавший фашистскую Олимпиаду-36 под началом самой Лени Рифеншталь[38]. Интересно, сколько раз он здоровался с Гитлером за руку? А сколько раз он трепал волосы своих любимых дочерей – старшей Моники и младшенькой Ульрики? Запах этих волос так дурманит тебя, и ты гладишь их рыжий хмель, конечно же, более страстно, вот уже несколько дней и ночей теряя от них голову.
Полно, Альдо, ведь её сестра – Моника. Та самая Моника Эртль, которая застрелила в Гамбурге Кинтанилью и участвовала в герилье в Теопонте. Та самая, которая намеревалась привести в исполнение приговор нацисту Барбье и поплатилась за это своей собственной, целомудренной жизнью. Она так и не стала женой своего жениха Инти Передо.
Интересно, как на это отреагировал её папаша, задушевный друг «лионского мясника», как раз немало похлопотавший, чтоб обустроить своему закадычному другу Клаусу Барбье логово в Боливии. Интересно, снимал на камеру Ганс Эртль похороны своей дочери? Это могло бы стать очередным шедевром кинодокументалистики…
А ведь герилья в Теапонте пришлась как раз на правление Овандо, того самого, о котором Сентено отзывался хоть с какой-то толикой уважения. Хотя амбиции у господина посла выпячивались явно не посольские. Сквозили во всем – и в словах, и в жестах. Как минимум, Его Владычество Прокуратор Боливии.
И ведь Ульрика там, в Теопонте, была вместе со своей старшей сестрой. Вместе с Чато, младшим из братьев Передо, и Нестором Пасом Саморой. Почему у нее так загорелись глаза, когда ты сказал, что знал Нестора? Догадайся с трех раз, Альдо. Уж не ревнуешь ли ты? На конгрессе левых сил в Рио, в 68-м Нестор Пас Самора представлял радикальное крыло левых католиков. Вспомни, как тебя воодушевили его вдохновенные речи, в которых языки пламени костра революции неразрывно переплелись с огнем аутодафе. В тот день ты впервые после долгого перерыва зашел в собор Святого Павла и в светотени, знакомой тебе с самого раннего детства, молился, молился, молился и бормотал цитаты молодого католика из речей Че Гевары, и другие, повторенные Нестором слова Всевышнего: «Не мир я вам принес, но меч».
Да, он сумел тебя воспламенить. Что тогда говорить о сердцах юных экзальтированных девиц, воспитанных в атмосфере махрового немецкого католицизма, неведомо где, но навечно подцепивших бациллу революционного реформаторства?
«Вы любили друг друга?» Этот вопрос так и не слетел с твоего языка, словно ты испугался быть рассеченным надвое обоюдоострым мечом её взгляда. Ты испугался её лезвия и, может быть, зря. Тогда бы ты, наконец, как созревшая тыква, распался на две половинки. Свет и тьму, добро и зло… Герман и Альдо. Флора и Ульрика…
Ульрика?.. Похоже, это заходит всё дальше. Вот и она… Зачем всё рассказала, про отца и сестру? Хотя, может, ты видишь тут значения, смыслы, символы. Дурная привычка несостоявшегося литератора, подрабатывающего литконсультантом.
Для Ульрики, для биографии этой рыжей боливийско-немецкой бестии, этой неистовой католической революционерки, высокой и гладкой, как обоюдоострый клинок тевтонского меча, это лишь факты её личного крестового похода. Клинок Ульрики Эртль холоден, как арктический лед. И в сиянии этого лезвия не отыщешь пятен сомнений и глупой рефлексии, а есть лишь две, как бритва, заточенных стороны: кровавая сила добра и зло, татуированное в звездно-полосатый узор.
По крайней мере, голос её выказывал олимпийское спокойствие… И когда она задала свой вопрос, тот, скованный льдами невозмутимости, не дал ни одной трещины. Да, трещина прошла лишь при упоминании о Несторе и о герилье в Теопонте. Бедняга, он был тогда застрелен. Как и многие другие. «Пресенсия» писала, что
Только не надо юлить, Альдо. Приступ тошнотного малодушия, нестерпимый до судорог сартровского Рокантена[39], у тебя вызвал её вопрос, прямой и безжалостный, как взмах обоюдоострого меча. И ты испугался.
Внутри тебя всё задрожало, как у смертника, вроде бы свыкшегося с приговором, но не могущего совладать с физиологическими рефлексами страха в тот момент, когда к нему в камеру вошли палачи. Ты испугался своего молчания и того, что она увидела тебя насквозь, твоё жалкое, набитое рефлексией нутро. Вчера… нет, сегодня ночью, бессонной парижской ночью, в промежутках между вашими хищными схватками, между теми фотовспышками времени, когда вы засыпали и просыпались, с новыми силами и тем же желанием… Ты выдал себя с потрохами, трусишка Пиноккио.
Она недвусмысленно намекнула на герилью. Нет, не так… она предложила, четко и однозначно, одним порывом, как вынимают меч из ножен. «Ты поедешь в Боливию?» – произнесла она. И после паузы: «С нами…». А он молчал, весь во власти услышанных слов. И сердце стучало так гулко, а ему слышался гул барабана, сделанного из его же ослиной кожи. И рой вопросов-детей, рожденных её нестерпимым зеленым пламенем, мельтешил и галдел в бессонной, гулкой его голове. «Зачем?», «Кто это
Она так и не повторила тогда вопрос, а ответил ты только теперь. И ответ выродился в глупую шутку. Или ты попросту ищешь себе оправдание, Альдо? Алиби, Альдо!.. Для твоей жалкой, трясущейся душонки, заласканной до поросячьего визга любящими пальчиками Флоры…
Ульрика вышла из ванной в белоснежном гостиничном полотенце, будто в снегах недосягаемой вершины.
– Завтра ты переедешь к нам. «Хвоста» за тобой ребята не нашли, а снимать номер очень дорого…
– А за мной следили? – с излишней взволнованностью откликнулся ты, удивленный и тем, что в голосе Ульрики ты не заметил ни грана ожидавшейся насмешки или осуждения.
– Конечно, – деловито ответила Ульрика и тряхнула мокрым золотом своих роскошных волос. – Торрес все эти дни «вел» тебя. У посольства и до отеля.
– Тогда он должен знать про нас…
– У отеля я его сменяла. Впрочем… – она пожала оголившимися плечами и равнодушно хмыкнула. – А что это меняет?
Настает твоя очередь пожимать плечами.
– Ну… Он бы с большим удовольствием последил за тобой. Ты ему нравишься…
Ульрика совершенно искренне рассмеялась, не прекращая одеваться.
– Торрес? Ему нравится любая юбка. Такие они, перуанцы, – и внезапно зло и жестко проговорила: – …Но нет человека более надежного в деле, чем Торрес. Он работал с Уго Бланко, с Бехаром… Он много чего знает о том, что такое пикана…
– Пикана…
– Ладно, Герман, о пикане поговорим после… – она мельком глянула на себя в зеркало. Действительно, косметика ей совершенно не требовалась. Тут она, словно вспомнив, повернулась к нему – ослепительная, манящая…
– Сядешь в метро, сделай две пересадки. Доедешь до Сорбонны. Выйдешь к Нотр-Дам-де-Пари. Там будет ждать Рендидо, у главного входа. Серо-зеленая куртка, в кармане номер «Пари-матч». Подойдёшь прикурить, он даст тебе адрес…
– Адрес? Но я же…
– Не перебивай, Герман, – по-учительски осадила его Ульрика. – Так ничего не запомнишь. Сегодня они должны сняться с якоря. Перебраться на новое место. У отеля «Де Виль» сядешь на 47-й автобус. Доедешь до конечной. Там тебя встретит Торрес.
– Почему ты сейчас не скажешь мне адреса?
Она опять смотрит на тебя, как преподаватель на студента.
– Потому что я сама его еще не знаю. Квартира где-то в районе Иври, возле кладбища…
– Кладбища?
– Почему бы и нет? Тебя это смущает?
– Нет, но…
– Поверь, Альдо, есть места пострашнее кладбищ. Полицейское управление Ла-Паса, к примеру… Если возьмешься писать книгу для «бума», спросишь у Торреса или у Марии. Они много могут рассказать.
– У Марии?
– Это женщина Алехандро…
– Ты назвала меня Альдо. Ты знаешь моё настоящее имя?
– Знаю. Только я и Алехандро… – она направилась к двери номера, но застыла на пороге, взявшись за ручку, как Афина Паллада в джинсах. – У тебя, действительно, итальянские корни?
– Говорят, мой прадед – Карло Коллоди… Я особо не верю, ведь это псевдоним.
– Тот самый? Автор Пиноккио? Так вот откуда твоя тяга к филологии.
– И к симпатичным немочкам… У тебя неплохие познания в итальянской литературе. Откуда ты знаешь о «буме»?
– Знаю… Мы все знаем. Ты действительно в нем участвовал?
– Как тебе сказать, Ульрика… Я организовал их встречу. Связался с Маркесом и Кортасаром, потом с остальными. У меня прекрасное алиби: ведь я преподаю в университете латиноамериканскую литературу и консультирую одно западноберлинское издательство.
– И они и вправду все согласились?
– Все. Но каждый по-своему. Не мог же, например, Варгас Льоса согласиться так же, как Сабато[40], – произносишь ты, улыбаясь. Тебе льстит её придыхание, и ты чувствуешь, что любишь её, и готов идти за ней в самую гущу сельвы и партизанской войны.
– Расскажешь мне?.. Потом, всё-всё про «бум»? – глаза её светятся, и голос становится таким же взволнованным, как тогда, когда она говорила о Теопонте.
– Расскажу, Ульрика, обязательно расскажу.
– Увидимся… – совсем по-свойски говорит она. – Будь осмотрительным, мой итальянский мачо. И помни – сегодня ты увидишься с Алехандро…
– Ульрика!
Ты окликаешь её на пороге, уже нажавшую на ручку двери.
– Я просто хотел, чтоб ты знала… Не думаю, что полицейское управление Сан-Паулу сильно отличается от того, что в Ла-Пасе… Наверняка, электропроводка там – один к одному. Я знаю, что такое пикана…
Хроника
Весь жар от свежезаваренного матэ вбирали в себя округлые бока тыковки. Оставалось лишь горячее, не обжигающее тепло для ладоней и аромат свежей коры и легкого древесного дыма костра, разведенного где-нибудь в глубине непроходимой сельвы. Лакированный узор почти везде облупился, обнажая серую, потрескавшуюся и истертую воловью кожу. Было приятно держать в руках ее тяжеловатую плоть – благоухающую, словно живую от осязания горячей кожи и удобной овальной формы, подобной человеческому сердцу.
Сто лет я уже не пил матэ. Да еще из калебасы, с настоящей металлической трубочкой – бомбильей. Передав мне ее, Алехандро снова сел на матрас и оперся спиной и затылком о голую стену. Но взгляд его был все также прикован к тыковке, зажатой в моих ладонях. Он точно жалел, что опрометчиво доверил ее чужаку.
Летучий, едва уловимо курившийся из горлышка калебасы пар теперь взлетал и рассеивался перед самым моим носом. А я-то вначале подумал, что он изучает свои скрещенные на животе руки – коричневые до кофейного, с полноватыми, как и вся его фигура, пальцами и кистями, – или джинсы – затертые, в коленях уже уподобившиеся цветом серым стенкам сосуда для матэ. Нет, теперь, когда калебаса, источавшая аромат вечной весны, перекочевала ко мне, всё стало ясно. Взгляд его, напряженно-завороженный, был прикован к пару от напитка.
Вдыхая неуловимо-летучую зыбь из узкого горлышка, я втянул в себя очередную порцию бескрайнего свежего леса. И зелень Люксембургского сада, по аллеям которого я шел к месту, назначенному Ульрикой, шелест платанов вновь окатили волной, унося всю усталость прочь из этой душной, закупоренной, как бутылка, комнаты, где не было ничего, кроме света серого дня на голых стенах, стола и трех матрасов, на один из которых он жестом предложил мне сесть. Даже свет от задвинутых светло-зеленых гардин превращался здесь в бутылочный.
– Вкусный матэ, – проговорил я, еще раз приложившись к трубочке. Алехандро не отозвался. Его черные, как угли, глаза, утопленные глубоко в индейском прищуре смуглых век, так неотрывно следили за моим питьем, что стало не по себе.
Вдруг, словно почувствовав мою реакцию, Алехандро произнес:
– Я всегда думаю об этом, когда пью из нее. И в другое время тоже… Но, когда держу ее… в руках… постоянно…
Сильный акцент испанского Алехандро выдавал в нем коренного боливийца. В нескольких фразах, которыми он обменялся со своей смуглокожей подругой, угадывался диалект индейцев кечуа.
Впрочем, весь его облик без слов говорил о крови, текущей в его жилах, о происхождении. Всё выдавало в нем кечуа[41]: неподвижность, скупость движений, приземистая, грузноватая фигура, и такое же лицо – не полное, а словно отекшее, широкое, в редких, но глубоких складках морщин; его смуглость словно становилась еще гуще от тени черных до блеска волос, густых, топорщащихся, как перья на вывихнутом крыле ворона, и таких же бровей – смоляных и косматых, скрывающих взгляд в узком, индейском прищуре.
– О чем? – вопрос мой прозвучал для Алехандро, как эхо. Во всяком случае, он его словно не услышал.
– Когда держишь сам, это труднее представить… – продолжал Алехандро. – Но вот так… со стороны… я словно вижу его…
– Кого?
– Это всё из-за рук… Он как-то по-особому держал свою калебасу. Словно трубку курил, но трубку… с чем-то божественным. У него всё получалось по-особому… Знаешь,
И «нет» вдруг застряло в горле, словно нечто глупое и никчемное. Что-то почти мальчишеское с дрожью мелькнуло внутри: я, конечно же, знаю,
И я решился. И уже собрался произнести
– Он сам дал мне ее… В последнюю ночь, перед боем в Юро… – произнес Алехандро и вновь посмотрел на меня. Взгляд его стал непроглядно глубоким, и голос зазвучал неожиданно глухо, словно долетал из бездонных глубин ущелья.
– Его руки… Они держали эту тыковку в ту, последнюю ночь. Ньято, как всегда заваривал кофе. Неутомимый Ньято, наш повар и интендант… Ему удавалось сварить бодрящий, крепкий напиток из протухшей грязной воды и вчерашней кофейной гущи… Он вообще был очень удачливым. Я поначалу даже принял его за кубинца – такой он был смуглый, подвижный и ловкий, к тому же весельчак, всегда балагурил… Только очень любил поесть. Отсутствие пищи, по-моему, мучило его даже больше, чем нехватка воды… Но в тот день вода у нас была. Мы набрали ее накануне, в низине, у источника, орошавшего картофельные грядки крестьян. Мы здорово наследили тогда на этих проклятых грядках…
Кофе командиру всегда наливали первому. Но должность тут не при чем. Просто все пили кофе с сахаром, а он – без… И вот Ньято уже собрался сделать ему, как всегда, без сахара. Хотя и сахара у нас почти не осталось… И вдруг Фернандо просит его: «Завари мне матэ». В темноте его почти не было видно, но все слышали, как надсадно сипела его больная грудь, все чувствовали, как ему больно и трудно, как он мучается и не может заснуть. Удивительно, я до сих пор не могу понять… Даже в кромешной тьме каждый из нас чувствовал его присутствие, словно видел его. Я спрашивал у других: у Адриасолы, у братьев Передо и у кубинцев… Наверху – ни звездочки, хоть глаз выколи, а все, кто не спит из отряда, затаив дыхание, «видят»: вот он, тяжело дыша и покашливая, стоит, навалившись грудью на ствол дерева, и, обхватив его, точно обнявшись со старым боевым товарищем, замирает так на минуту, две…
Время в лагере в бессонные, беззвездные ночи тянулось бесконечно долго… Тех, кому после перехода, рухнув замертво, удавалось тут же заснуть, мы считали везунчиками. После бессонных ночных переходов и караулов без пищи и, особенно, без воды, от нечеловеческого напряжения заснуть бывало очень трудно. Болели ноги, искусанные москитами и клещами, покрытые расчесанными, гноящимися ранами, распухшие, разбитые от камней, бесконечных подъемов и спусков. Болела спина от ремней рюкзака, от винтовки, от этой проклятой поклажи, которая с каждым шагом перехода становилась все тяжелее, пока, уже на грани обморока, не начинало казаться, что ты тащишь на плечах свинцовые плиты, какое-то чудовищное, несправедливо наложенное на тебя проклятие. И потом, на коротком привале, такой же свинцовой, чудовищной тяжестью набухала голова, и в воспаленном от бесконечного напряжения мозгу вместо целительного сна громоздились каньоны и горы, и без остановки запутывались и запутывались в вязкую, лихорадочную паутину мыслей махрово-зеленые, ядовито лоснящиеся кустарники и лианы. Когда ты лежишь на холодной, каменистой земле в таком состоянии, и нервы, как натянутая струна, любой посторонний звук – как пилой по струнам… А командир боролся с астмой. Это было жутко. Будто действительно кто-то, невидимый нам, но совершенно материальный для командира, тяжело садился на его грудь и душил, душил… Никто не мог ему помочь, и от этого становилось еще невыносимее… А он боролся там, в темноте, с ней в одиночку. А когда становилось уже невмоготу, он подползал к ближайшему дереву, карабкался и, встав на ноги, обнимал его ствол, прижавшись к коре изболевшейся грудью. Он считал, что такая поза помогает бороться с астмой… Он почти не ел в последние недели… И не спал… Такие ночи изматывали не меньше, чем дневной переход.
И вот эта дьявольская скала… И в темноте было видно, чего стоило ему восхождение. Ведь он совершил невозможное – вскарабкался на нее первым, у нас на глазах. А мы – жуткие, друг другу противные подобия человеков, кто стоя, кто сидя, а самые обессиленные, раненые и больные, – распластавшись на каменных выступах, мы оцепенело следили, как он с молчаливым неистовством, движение за движением вгрызается в тело скалы…
Фернандо очень любил матэ. В рюкзаке Ньято хранился большой сверток с парагвайским чаем – неприкосновенный запас команданте. Заваривали только по его личному приказу, в котелке Ньято. И оттуда разливали в свои котелки. И в калебасу Фернандо… Она была только у него. Для него матэ могли приготовить отдельно, в калебасе… Но надо знать Фернандо. За все месяцы похода он пользовался лишь двумя привилегиями: носил в своем рюкзаке термос с кофе и не участвовал в ночном дозоре. Всю провизию делили поровну и порции на привале получали по порядковым номерам, так же, как шли на марше. У Фернандо – номер 14…
Запасы матэ мы расходовали бережно, когда силы покидали, казалось, окончательно, а напиток всегда возвращал нам бодрость, утолял голод и жажду. «Он, как юная индеанка, которая своими нежными пальчиками укладывает тебе на лоб прохладный компресс, – шутил Фернандо. – Но не давайте ему чересчур настояться, а то юная дева превратится в ядовитую, горькую мегеру, которая напялит на вас терновый венец». Не знаю теперь, что имел он в виду – перестоявший матэ или проклятую сельву, которая с каждым днем всё глубже заглатывала нас в свою ядовито-зеленую трясину?..
Он попросил приготовить матэ и своими бледными, изможденными руками достал калебасу из своего рюкзака. Белизна его рук проступала в кромешной темноте ущелья, где отряд стал лагерем. Для всех уже приготовили кофе, и Ньято, посовещавшись с Инти, нашим комиссаром, заварил для него матэ прямо в калебасе. Фернандо не спорил. Видимо, у него совсем не осталось сил.
Мы валялись вповалку, недвижно, и все никак не могли отдышаться после штурма адской скалы. Странно… Как мы смогли одолеть это адское препятствие, влезть на нее? Это из-за Фернандо… Помню, как мне хотелось есть и пить, и горели разодранные до крови руки и опухшие ноги. Но жажда, эта страшная, ни на секунду не утихавшая сушь, мучила сильнее боли.
Это был вечер 7 октября, накануне последнего боя… Мы уперлись в отвесную скалу, метров двенадцать высотой, почти не имевшую выступов. Она выросла перед нами, как судьба, безнадежно глухая к мольбам, как отчаяние, тупое, незрячее в своей черноте. Невозможно было удержать руку на ее гладком базальтовом теле, так накалилась на солнце ее поверхность.
Трудно сейчас описать охватившее нас состояние… За нашими спинами, истонченными, стертыми до лопаток и позвоночных столбов хроническим недоеданием и недосыпанием, бесконечными переходами, ремнями рюкзаков и винтовок, пролегли нескончаемые месяцы мук и страданий. Наших товарищей – тридцать смертей – мы оставили там, позади. Но остальное тащили с собой: пустоту одиночества, отсутствие контактов с внешним миром, предательство и недоверие крестьян, голод и жажду, бесконечные километры пути, вырванные с кровью у сельвы, тропы, протоптанные нашими ступнями, помертвевшими от ежесекундной боли и ран, оглашаемые стонами и мольбой, пропитанные потом, кровавым поносом и рвотой…
Одиннадцать месяцев нашей войны… Ни дня из этой свинцовой поклажи нельзя было выбросить, избавиться по пути. Как скупые нищие, мы тащили весь этот мучительный, неподъемный скарб на своих плечах. Тяжесть страданий извела нас совершенно, до невесомости, превратила в призраков, в бестелесные оболочки, и мы уже пугались друг друга и озлоблялись, то и дело ссорились, срываясь, ненавидя по пустякам… Нет, неверно… «Пугаться», «ненавидеть» – это эмоции, чувства, а в наших обтянутых кожей скелетах, обряженных в грязные, выгоревшие, в заскорузлых соленых разводах, дурно пахнущие лохмотья, не осталось места для чувств. Солнце, омерзительная сельва, жажда и голод выпарили эти излишки, как ненужный балласт, вместе с последними каплями жировых запасов и пота. В последние недели, несмотря на жару и непрерывный морок движения, мы почти не потели… На изнуряющем марше надо избавляться от лишнего, и между винтовкой и чувствами выбирать не приходится…
А вот жирная сельва, цепляясь, царапаясь колючками, хлеща ветками по лицам, ползла по пятам, шевелилась мириадами насекомых, москитов и клещей-гаррапатос, армейских патрулей и натасканных янки рейнджеров… Мы ощущали своими затылками ее омерзительное дыхание, дыхание смерти. А перед нами – стена, глухой, неотвратимый тупик…
Помню, я не выдержал. Тяжесть рюкзака перевесила, и я повалился вперед, больно ударившись коленями о каменистую поверхность. Так и лежал я, уткнувшись в пыльные камни лицом, ловя ртом воздух и стараясь удержаться на истерзанной грани сознания. И тогда я отчетливо понял, что все безнадежно, все напрасно, и любые наши усилия обречены так же, как безнадежно пытаться влезть на эту стену.
Отчаялись даже самые стойкие: Инти, само воплощение несгибаемого духа Боливии, гордый и неприступный, как хребты поднебесных Анд, жизнерадостный Ньято, изгонявший уныние одним своим видом, Бениньо, которого мы называли «железным». Вынося Передо из боя, он был ранен пулей, убившей доблестного Коко, и теперь нес в себе его пулю – пулю своего кровного брата… Пачо поначалу цеплялся за скалу, но вдруг в бессилии сполз на камни, и, скорчившись, заплакал, почти заскулил, как ребенок или ушибленный щенок. Невозможно было слышать его плач, но никто не мог его остановить. Беспросветная жуть нависла над нами. Отчаяние, безраздельное и отвесное, как скала на нашем пути, сквозило во взглядах каждого из семнадцати.
Окрик, безжалостный крик командира заставил несчастного проглотить свои слезы. Фернандо, не в силах подняться, отчитывал и стыдил его полулежа. Слова, острые, словно лезвие его швейцарского «золингена», безжалостные, словно плеть, хлестали всех нас, и оттого, что командир полулежал, становилось еще жутче. Для каждого в отряде ничего не было страшнее гнева командира. Он умел выбирать такие слова, едкие и разящие в самое сердце, произносил их с таким сарказмом, что легче было в открытую выйти на винтовки солдат, чем слышать всё это… В последние дни он часто срывался… Поводов было достаточно: мы все очень ссорились в последние дни…
Вспышка обессилела его окончательно. Мы готовы были разорвать несчастного Пачунгу за это, за те силы, которые он отнял у командира из-за своей слабости. Хотя каждый из нас готов был плакать рядом с ним. Также, за слезы, Фернандо отчитывал и Адриасолу. Тот вместе с Мануэлем снова пробовал пить мочу. А вслед за ними и Чино. Их вырвало буро-зеленой слизью, а потом все трое начали мучиться от дикой боли в животе. Они стонали и корчились на камнях, и Давид не выдержал и заплакал. Это было в конце августа, за пару дней до гибели Хоакина и Тани, и всего их отряда. Тогда нам казалось, что хуже быть уже не может… Даже Фернандо называл эти дни «черными». Но мы, следуя за высотометром, еще не испили чашу до дна. Тогда еще были живы Коко и Мигель, и еще не сбежал Антонио… Девятый круг ада был еще впереди…
Когда неудержимо стремишься к пределу, то рано или поздно его настигаешь. И вот мы, подавленные, сидели у подножья скалы в молчании и тишине, разбавляемой лишь стонами Чино и доктора, которые были совсем плохи. Мы сидели там, словно жалкие осколки толстых линз близорукого Чино, втоптанные в камни. Последние наши надежды разбились об эту проклятую стену…
Чино, маленький перуанец, за два предыдущих дня превратился для нас в настоящую обузу. Из-за него мы так медлили и топтались на месте. Мы не могли из-за Чино идти быстро. И из-за других… Больных и раненых… Но из-за Чино стало совсем худо… Маленький, с какой-то по-мальчишески восторженной душой, с добродушным, открытым лицом учителя, и глаза в узких прорезях век, увеличенных толстенными стеклами, все время улыбались. Он был слаб физически, поход почти изначально был не для него… Он очень страдал, но старался не быть в отряде обузой. Не помню, чтобы он хоть раз с кем-нибудь ссорился… От голода под конец он совсем исхудал, весь как-то сжался, скукожился… Как подросток… А в глаза ему невозможно было смотреть. Толстенные линзы увеличивали нескончаемую муку и мольбу, и этот, увеличенный очками немой крик души невозможно было вынести… Он стал совсем плох еще накануне, то и дело начинал бормотать себе что-то под нос: что-то про Лиму, повстанцев, что он поведет их на штурм, потом про какую-то девочку. Он все время твердил ее имя: Анхелика, Анхелика. Точно призывал на помощь своего ангела-хранителя… Фернандо говорил, что у перуанца есть дочка. Он поддерживал его как мог, как каждого из нас… И вот Чино споткнулся о камень, уронил очки и по инерции, в полубредовом состоянии, наступил на оправу. Линзы лопнули – одна рассыпалась вдребезги, а вторая покрылась сетью трещин. Так он и брел, придерживая рукой поломанную оправу с одной, безнадежно истрескавшейся линзой. Он стал совершенно беспомощен, наш доблестный «вьетконговский генерал». Так мы в шутку дразнили Чино, когда у нас еще были силы шутить. Это Фернандо прозвал его «вьетконговцем». Вслед за радио. Когда Пеладо, угодив вместе с Французом в плен, после допросов и пыток согласился нарисовать портреты партизан, все радиостанции передали, что в отряде Фернандо есть вьетконговские советники. Чино был перуанцем, но у него были китайские корни. А Пеладо был хорошим художником. Думаю, если бы он увидел нас там, у подножья той дьявольской скалы, он бы не захотел рисовать нас. Я назвал бы эту картину «Голгофа». Только мне тоже не хотелось бы смотреть на эту картину…
Она и так у меня перед глазами. Каждый день, каждую бессонную ночь я мазок за мазком восстанавливаю полотно…
В сельве – неестественная тишина. Ни щебета птиц, ни звуков, издаваемых зверьем – обычного гама живых джунглей. Лишь мертвенная, неестественная тишина, как дыхание неотступно преследующей смерти. Во время перехода, под звон котелков и шарканье подошв, она была не так настойчива, но всей своей жутью наваливалась на привале. Казалось, что мы наяву видим кошмарный сон, и сельва вокруг нас – это вакуум, пустота, ничто. Также было и там, под скалой.
И вдруг пустоту разрывает человеческий голос. «Сегодня у нас юбилей! – вдруг произносит Фернандо. Он на миг подавил в себе непрекращающийся приступ астмы и сквозь сипенье и хрип сумел произнести это. Но как! Голос его величав, полон эмоций и жизни. Мы превратились в слух, мы впитываем его слова каждой клеточкой наших обезвоженных, обезжиренных, обезжизненных тел.
«Сегодня у нас праздник – ровно одиннадцать месяцев начала похода, – продолжает он, и вдруг… заглушив подступивший приступ удушья, он улыбнулся своей неземной, лучистой улыбкой, и произнес: «Конечно, Рождество мы справлять не будем…» Всегда в самую трудную минуту он извлекал сверкающие на солнце шутки и они озаряли наше беспросветное настоящее. Откуда он брал их? Там, где он их черпал, нас ожидала лишь каменистая пыль и иссохшая пустота…
Раздался смех. Да, да! Мне показалось это чудом. Кто-то даже смеялся. Конечно же, Ньято. Многие улыбнулись…
– Но какое же Рождество без подарков… – продолжал командир. – Мы сами себе должны его сделать…
Смех умолк. Все будто почувствовали, что он и не думал шутить. И тут Фернандо произнес, тихо, но твердо: «Нам надо на нее взобраться…».
Он выглядел хуже всех: косматый, с густой бородой, порыжевшей от солнца, он полулежал, прислоненный к скале. Руки его, красивые, благородные руки с бледными кистями, к которым не приставал загар, с удлинёнными пальцами аристократа или пианиста, обессилено лежали, раскинувшись, на земле – будто беспомощные, никчемные на суше крылья альбатроса, и была видна черная грязь, забившаяся под его нестриженые ногти.
«Нам надо туда взобраться…» – как заклинание, как молитву, твердил он. Но можно ли было взобраться выше? Так думал каждый из нас. Высотометр командира показывал самую высокую точку за все одиннадцать месяцев. 2290 метров… Это было одно из его любимых занятий, он по нескольку раз на день замерял высоту, словно бы досадуя на то, что мы еще слишком низко… Вот и сейчас я все время думаю: может быть, в этом была истинная цель нашего похода. Может быть, он искал высшую точку? Ту, где перестает действовать сила притяжения и руки уже ни к чему? И, наконец, можно расправить крылья?
И каждый день мы карабкались все выше и выше… Полторы тысячи, 1600. Отчетливо помню, как в Пикачо, перед тем, как Коко, Мануэль и Марио попали в засаду, его высотометр показывал две тысячи метров… А мне казалось, мы спускаемся в ад. В полубреду, обессиленные, похожие на скелеты в лохмотьях, как в жутком, непрерывном сне, мы карабкались по каменистой, непролазной и пустой сельве. Даже птичьего щебета я не помню. Ядовито-зеленые, с жирным отблеском листьев, дремучие заросли джунглей казались хищной утробой, что все глубже засасывает нас в себя. И ни звука вокруг, только одуряющий звон подвешенных к рюкзакам котелков, стоны больных и раненых и сипящее, хватавшее воздух дыхание командира…
Уже которую неделю повторялось одно и то же: во время перехода, преодолевая нескончаемую боль в ногах, муторный голод и жажду, ты карабкался и ступал лишь с одной навязчивой мыслью – привал, привал, когда же привал. И цеплялся взглядом за рюкзак идущего впереди. А нескончаемый перезвон железной посуды, словно пытка «музыкальной шкатулкой», неустанной пилой ходил по взвинченным нервам.
Как только объявлялся привал, мы валились с ног и лежали, как трупы, не в силах пошевелиться. Бессчетное количество раз я говорил себе – может быть, бормотал вслух, бессвязно, как умалишенный, распухшим, не слушающимся языком, растрескавшимися губами – ни за что, никогда не поднимусь снова… Не смогу. Но голос Фернандо – стальной и непреклонный – назначал заступающих в патруль, и названные подымались. Будто восставали из мертвых. Он сам так не раз шутил, когда мы, на волосок от гибели, избегали засады и смерти от солдатских пуль: «Мы снова воскресли. Можете звать меня Лазарем». Но мы его звали Фернандо. Таков был приказ. После того, как Француза и аргентинца Пеладо взяли в плен… Француз на допросах сознался, что нами руководит Рамон, и рассказал, кто скрывается за этим прозвищем, и по всем радиостанциям передали об этом… Фернандо… Таков был приказ, а других приказов не поступало… до сих пор…
Когда приходило время выступать, голос Фернандо, словно серебряная труба, звучал откуда-то сверху, звал за собой.
А тогда, у подножия адской скалы, казалось, и серебра не осталось в его голосе, вернее, оно потускнело до неуловимости, и никто из нас уже не мог его расслышать. На его форме – когда-то оливковой, а теперь выцветшей, посеревшей от грязи – не осталось пуговиц, и было видно, как тяжело вздымается, с сипеньем и хрипами, его изможденная, обтянутая бледной, истончившейся кожей грудная клетка. «Это невозможно», – отозвался Аларкон. И это говорил он, «железный» рубщик, наш неутомимый мачетеро, который, когда остальные валились с ног, падали в обморок, плечом к плечу с Инти и Тамайо мог часами, как заведенный, прокладывать путь для отряда в непроходимых зарослях сельвы. Тот, который вынес с поля боя Коко Передо, весь в крови – своей и Коко, доблестного Роберто, и несший теперь в себе его пулю… Но для каждого человека есть свой предел. Так думал каждый из нас в те дни – все, кроме одного. Кроме Фернандо. Шкала его высотометра, словно издеваясь, застыла на отметке «2290 метров». «Нам надо… влезть… на нее», – произнес он в очередной раз с трудом. Воздух с шумом, как из кузнечных мехов, выходил из него после каждого слова. Никто не пошевелился. И тогда он поднялся. Мне никогда не забыть этот взгляд… Взгляд его зеленых лучистых глаз, которым он обвел нас. А потом он начал карабкаться. И только ожесточенные сипение и хрипы из его груди оглашали обезумевшую тишину. Мы словно остолбенели, наблюдая, как он возносится все выше вверх по скале, как болтается на ремне за спиной его карабин «М-1», как цепляются за неуловимые глазу выступы его ступни в абарках – мокасинах из шкуры козленка, перетянутых проволокой, и из них торчит верхняя – синяя пара его шерстяных носков, под которой были еще две – коричневые и в полоску. Абарки Ньято сшил для командира, когда, почти месяц назад, он потерял ботинки во время переправы через Рио-Гранде и, чтобы не сбить ноги, Фернандо пришлось надевать и запасные носки, все три пары. Так он и делал на каждом привале – вначале коричневые, потом в черную полоску, и, наконец, синие. Хотя вскоре они стали практически одного цвета…
Оцепенение продолжалось еще несколько минут, и все это время Фернандо карабкался. Вот он, пластаясь, добрался уже до середины, вот его пальцы подтягивают хрипящее, но не издающее ни стонов, ни криков тело все выше и выше…
И тогда Инти с каким-то звериным ревом, как на ягуара, кинулся на стену и полез следом. За ним, один за другим, – остальные. До сих пор не могу объяснить себе, как мы взобрались на эту скалу. Я карабкался в полубреду, как во сне. Что нас тянуло вверх, словно незримый страховочный фол? Его взгляд оттуда, сверху…
Больных, рюкзаки втащили на веревках. Помню, как мы стояли там, на вершине скалы, и, несмотря на неимоверную усталость, никто не упал, не повалился. Прилив какой-то небывалой энергии захлестнул нас. Послышались смех, шутки. А Инти, который за последние недели стал суров, словно кремень, чьи слезы мы не увидели даже после смерти его брата Коко… Инти вдруг улыбнулся и сказал: «Мы взобрались выше самой Анкоумы!». А Фернандо… Никогда не забуду его взгляд там, на скале. Так мог смотреть на своих неразумных детей отец. Когда он сердился, никто не мог вынести его взгляда… Но, когда гнев остывал, из бездонных глубин его безмерно уставших зеленых глаз, словно утреннее солнце, проступало добро, инкрустированное лучами лучистой лукавинки… Небо над его головой было бескрайнее, синее, а он стоял и улыбался каждому из нас. Пока мы возились на склоне, он успел раскурить свою трубку и теперь молча пускал клубы дыма, словно нарочно путая их в своей косматой бороде. Он внимательно, пристально всматривался в каждого из нас, и улыбка не сходила с его изможденного, осунувшегося лица. Он смотрел так, точно хотел запомнить каждого из нас, словно уже чувствовал, что вплотную подобрался «к новой зоне». Такое бескрайнее синее небо раскинулось в тот вечер над нашими головами!.. А сельва, еще несколько минут назад жуткая хищница, теперь бескрайним зеленым ковром выстилалась до самых отрогов Анд, как ручная зверушка, ластилась к нашим опухшим, покрытым язвами и гнойниками ногам. И мы веселились, как дети, дурачились, шутили. Со стороны, наверное, это выглядело довольно странно: на каменистом, открытом всем ветрам пятачке сгрудились семнадцать человек, которых и людьми-то назвать язык не поворачивается. Скорее, какие-то полусумасшедшие дикари: обросшие, покрытые язвами и лохмотьями, еле стоящие на ногах, опираясь на свои винтовки и карабины. Кто-то, не удержавшись, уселся на свой рюкзак. Непонятно, как мы вообще могли стоять на ногах, но нам было весело. Шутка Инти раззадорила нас, вызвала волну неудержимого смеха. «Мы взобрались выше самой Анкоумы!» Возможно, для кого-то этот смех – порог сумасшествия.
Оло уже не единожды мерещились окружавшие нас солдаты, и Фернандо, видя, что тот на грани срыва, нагнал его прямо во время перехода и что-то тихо ему говорил. Тот не выдержал и разрыдался, и мы все услышали его всхлипы, и у нас все сжалось внутри в ожидании гнева Фернандо. Но вместо этого он положил свою белую, грязную руку, с закатанным до локтя рукавом синей куртки-дождевика, на плечо Оло Пантохи – словно спрятал от нас его недостойные слезы. И что-то проговорил ему, как отец малышу. Еще тише, так, чтобы больше никто не услышал. Словно накрыл того большим белым крылом… Оло везло, ведь он шел впереди командира, тринадцатым по счету.
Также, строго под своим порядковым номером, мы получали и пищу… Но двое последних суток мы не могли сделать привал, чтобы поесть или хотя бы поспать. Потому что солдаты не были лишь миражами несчастного Оло. Они кишели повсюду. Казалось, они плодятся в этой проклятой сельве, как москиты и гаррапатос. Они наводнили джунгли и выдавили нас сначала из зоны Лагунильяса – нашей материнской зоны. Теперь они сжимали свою удавку вокруг отряда в зоне реки Масикури, словно астма – свои тяжелые лапы вокруг горла нашего командира. По радио постоянно передавали, что партизан удалось запереть в бутылку и горлышко вот-вот закупорится. Солдаты наводнили всё вокруг, и за каждым кустом нам мерещились стволы их винтовок…
Давид Адриасоля – такой же могучий и неутомимый, как и беспечный Дарио – вместе с Инти все время ходили в разведку и натыкались на армейские патрули. Лишь одиннадцать месяцев жизни в джунглях помогали им избежать столкновения. Иногда мне казалось, что наша цепочка окончательно превратилась в призрачных духов и растворяется в сельве. Шествуя не по земле, а по воздуху. Честное слово, подойди мы тогда к Рио-Гранде или к Масикури, я не стал бы дожидаться, пока сколотят плот, а предложил бы командиру перейти реку прямо так, по поверхности. Проклятая сельва… Она проникла в душу и в сердце каждого из нас, опутала всё своими ядовито-зелеными лианами и по капле высасывала силы и жизнь … И винтовки солдат, мерещившиеся за каждым стволом… Фернандо стал особенно молчалив в последние дни. Казалось, у него не хватало ни воздуха, чтобы дышать, ни сил на разговоры. Единственное, что он скупо произносил, касалось «новых зон».
В последние недели похода, после того, как погиб отряд Хоакина и бездонные воды брода Йесо сомкнулись над изрешеченным пулями телом Тани, после того, как из-за подонков-предателей были разгромлены все наши тайники – с запасами продовольствия и оружия, документами и фотопленками, с лекарствами от астмы Фернандо, он постоянно говорил об одном – о новых зонах. «Они злорадствуют, что заперли нас в бутылке… – говорил он, прослушав очередное сообщение на своем транзисторе. – Хорошо… У любой бутылки есть горлышко. Мы выскользнем из него и уйдем в другие зоны… Мы найдем другие зоны…». Радиоэфир кишел армейскими сообщениями, как сельва шевелилась от кишащих в ней москитов, клещей-гаррапатос и армейских патрулей.
…Когда мы уперлись в эту неприступную стену, мне показалось: всё, наступило… бутылка наглухо закупорена пробкой, и это конец… И каждый так подумал. Слишком мучительным был переход. Мы не могли даже остановиться на привал, потому что окрестные склоны были усыпаны солдатами, и нам приходилось все время карабкаться, ползти, а Чино из-за разбитых очков совсем не мог двигаться самостоятельно, и доктор стал совсем плох, и Уанка не мог ступить на поврежденную ногу – она распухла и загноилась… И Фернандо был плох, он все время с голосом втягивал в себя воздух, словно пытался протолкнуть, запихнуть его в грудь, но это никак не получалось. Когда мы уперлись в эту стену, все подумали, что это конец… Все, кроме одного…
И вот мы на вершине, «выше самой Анкоумы», и веселы, словно дети. Ничто так не укрепляет веру, как зримое чудо. И каждый из нас только что был свидетелем чуда: Фернандо взобрался на неприступную, дьявольскую скалу, а следом и мы, влекомые необъяснимой силой. И каждый теперь безоговорочно верил, что у бутылки, в которую нас пытаются запереть, несомненно, обнаружится горлышко, и мы в него обязательно выскользнем и покинем эту треклятую зону, отнявшую столько наших друзей, и уйдем в другие зоны, новые и прекрасные… Даже Моро, наш бедный доктор, которого уложили в скудную тень чахлого кустарника, – Моро все время стонал, держась за свой неестественно раздутый от водянки живот – даже он улыбнулся.
К нему подошел Фернандо и молча тронул его за плечо. А потом поднял свой рюкзак и карабин. Вещи мы свалили в кучу возле лежащего Моро.
Наш командир… Он так и стоит перед глазами: в своем почерневшем от пота и грязи берете – там, на вершине скалы, в палящих лучах заходящего солнца. Глаза его, невыносимо огромные на осунувшемся лице, щурятся от дыма из трубки, и лучики морщинок пучками расходятся в стороны. Он молчит и с улыбкой внимательно всматривается в каждого, и этот взгляд горячо проникает в самую душу… Закатное солнце чуть подсвечивает его бледные, заросшие выгоревшей бородой щеки. Как ни странно, после нечеловеческого восхождения ему немного легче, словно он получил вожделенную порцию адреналина. Запас адреналиновых инъекций всегда выручал его в минуты тяжелых приступов. Но это было в начале похода.
«Ну, вот видите, нет ничего невозможного, – вдруг произносит он. Улыбка все так же играет в прятки в густой бороде с клубами табачного дыма. – Мы хорошо попостились… – голос его тих и прозрачен, он журчит, как родник, омывая наши выгоревшие сердца. – Давно так никто не постился, как мы. Отсюда и маленькие привилегии. Можем, к примеру, справлять Пасху в любое удобное время. И совершить вознесение. Мог ли Паблито мечтать об этом одиннадцать месяцев тому назад, поддерживая козлятиной свой жирок в Каламине? А теперь достаточно было подуть попутному ветерку, и его невесомая плоть вознеслась на скалу…» Франсиско Уанка, к которому он обратился, понимающе закивал и рассмеялся, и все, кто был в силах, рассмеялись над шуткой Фернандо. Действительно, трудно было признать в Паблито, качавшемся от усталости и ветра, того самого студента правоведения Франсиско Уанку, который появился в Каламине с людьми Мойсеса Гевары. Паблито, так его окрестили в отряде. Из-за лишнего веса ему поначалу приходилось очень трудно. Командир постоянно подтрунивал над ним и над Вило Акуньей, своим старым кубинским товарищем Хоакином, называя их «нашими толстячками». Из-за тучности Уанка был оставлен охранять Каламину на время первого разведывательного похода. Тогда утонул в Рио-Гранде его друг Бенхамин… А спустя шесть месяцев Хоакин, командир арьергарда, был изрешечен пулями в засаде у брода Йесо… Поначалу Фернандо всерьез сомневался насчет Уанки. Можно ли оставлять его в отряде? Способен ли он стать партизаном? Что ж, Паблито был среди тех, кто выдержал пост до конца и вознёсся. Вслед за своим командиром…
Он так и сказал: «Давно так никто не постился, как мы», и потом добавил про Пасху. А еще он сказал, что мы должны отдохнуть, и, так как у нас не осталось еды, то привал будет нашим разговением. А потом мы пройдем по ущелью, оставим проклятую Игуэрру по левую руку и доберемся до апельсиновой рощи, что растет на берегу Санта Элены. Правда, он называл Игуэрру Смоковницей, как местные жители. Фернандо так и сказал: «Обогнем бесплодную Смоковницу, а там рукой подать до апельсиновой рощи». Все остальные звали Игуэрру не иначе, как проклятой. Ведь там погибли Коко и Мануэль Эрнандес, и Марио, настоящие партизаны…
И когда стемнело, мы устроили привал, но мало кто спал в те последние пару часов, перед последним боем в ущелье Юро… Ньято сварил кофе, и все разбрелись с котелками, а для Фернандо заварили матэ. Тусклые блики костра бросали алые отсветы на блестящее, словно из бронзы отлитое лицо Ньято, на узловатые кисти его беспокойных, постоянно ищущих дела рук. От этого робкого пламени кромешная тьма вокруг становилась еще непрогляднее. Я, подложив рюкзак под голову, лежал у костра, чуть поодаль от командира, отчетливо слыша его тяжелое дыхание. Волна радости и эйфории, накрывшая нас на вершине скалы, схлынула, и на всех камнепадом навалилась неимоверная усталость. Мало кто спал. Воспаленные мысли барахтались в мозгу, как в непроходимых дебрях развинченных бессонницей нервов, это напряжение не оставляло в покое, заставляя переговариваться, ворчать и ворочаться, шурша изможденными телесными оболочками по остывающей каменистой почве. Больше других не унимался Пачо. Рассыпаясь проклятьями, он твердил: «Чертово место! Не зря местные говорят, что здесь вечны лишь камни!.. Чертова грязь… Я не мылся уже целый месяц». Пачо-чистюля, так мы его звали. Он больше других страдал от отсутствия мыла и средств гигиены, но чертыхаться ему все равно не следовало. Фернандо очень не любил, когда кто-нибудь из партизан чертыхался, таких ожидала словесная порка. И голос Фернандо раздался, но неожиданно тихий и терпеливый. Он словно успокаивал несмышленого приболевшего малыша: «Не ругайся, Пачунга. Уже сегодня мы доберемся до апельсиновой рощи…». От этих слов Пачо разом утихомирился, но командир продолжал. Ньято как раз принес ему калебасу. Металлическую бомбилью давно потеряли, и Ньято смастерил для командира другую, из отростка лианы. «Апельсиновая роща… Это сущие райские кущи… – говорил Фернандо тихим, скорее, слабым голосом. – Именно оттуда мы уйдем в новые, более подходящие зоны… Но прежде, дорогой Пачунга, мы войдем в воды Санта-Элены, и смоем с себя всю грязь и пыль, и усталость. Представляешь, Пачунга, каково это, окунуться в обьятья Елены Прекрасной?» Он обращался к Пачунго, но мы все слушали жадно, зная эту манеру Фернандо: он называл кого-то одного, но обращался к каждому из нас. «Ничто не сравнится с объятьями Санта-Элены. Разве что объятья Пречистой Девы… Мы хорошо отдохнем там, в апельсиновой роще, наберемся сил. И отправимся в новые, более подходящие зоны». Так он говорил…
О роще проведал Коко. Когда мы в первый раз оказались в районе бесплодной Смоковницы – Игуэрры. Коко вместе с Адриасолой вернулся из разведки. У обоих все карманы были набиты апельсинами. И спереди, оголяя грязные животы, в узлами завязанных полах курток они несли апельсины. Разведчики рассказали об апельсиновой роще. Видимо, брошенная плантация вдоль пологого берега Санта-Элены: аккуратные ряды невысоких деревьев, в прогалинах все заросло травой и кустарником, а на ветках полно зеленых плодов, которые можно спокойно достать руками. Фернандо подробно их расспросил и нанес это место на карту. Так он всегда делал с новыми данными. Апельсины были неспелые, до рези горькие. Мы ели их, морщась до зеленых кругов в глазах, а Фернандо приговаривал, что правда всегда имеет привкус горечи…
В апельсиновой роще на берегу Санта-Элены… Там Фернандо назначил нам место встречи. Перед боем в Юро… Эти несколько часов перед боем… Они уже затянули удавку вокруг нас, стянув к трём ущельям несколько полков, две тысячи до зубов вооруженных солдат. Они уже спустили с цепи целый батальон рейнджеров, натасканных спецами-янки в лагере Ла-Эсперансы… Ньято передал калебасу Фернандо со словами: «Ваш матэ, командир».
Я отчетливо помню тишину, в которой так гулко – как в пустоте – прозвучал осторожный шепот Ньято. Какая-то нереальная, сатанинская немота, такая же безраздельная, как тьма, что обступила в ту ночь нашу стоянку. Казалось, сама смерть пялится в нас своими пустыми глазницами… Последние недели она неотступно следовала за нами, изводила своей пустотой, сводила с ума. И вдруг… аромат парагвайского чая! Этот запах матэ там, в последнюю ночь, на привале, был так восхитителен!
Командир сделал пару глотков, не более. Его тут же вырвало. Организм командира уже несколько дней не принимал пищу. Накануне мы сварили похлебку из маиса и бобов, но Фернандо не смог проглотить и двух ложек…
Вслед за рвотой командира захлестнул приступ удушающего кашля. Все, кто был рядом, кинулись, чтобы помочь, но он свободной рукой оттолкнул нас. «Не надо», – только и хрипел он. Кашель постепенно утих, и он еще несколько минут недвижно лежал, приходя в себя. И вдруг тихо окликнул меня.
– Алехандро…
– Да, командир.
– Возьми…
Я увидел, как во тьме проступил белый отсвет. И тьма не объяла его. Его рука. До локтя закатанный рукав и кисть, что-то сжимавшая. Он протягивал мне сосуд.
– Но, командир…
– Держи… – настойчивее сказал он.
Я послушно принял в обе ладони из его протянутой руки горячую калебасу.
– Пей, Алехандро…
Не в силах ослушаться, я тут же жадно втянул горячую, обжигающую струю.
– Оставь ее себе. Это подарок… И не забудь почистить свою винтовку. У тебя ведь «Гаранд»? А то я не вижу, хоть глаз выколи…
– Да, командир… Только сделать это будет нелегко, потому что, действительно, ни черта не видно…
– Не ругайся, Алехандро. Делай, что должно. Потому что завтра твой «гаранд» может понадобиться. Вряд ли они так легко разрешат нам полакомиться апельсинами. Но, вот увидишь, мы попадем в апельсиновую рощу. Обязательно…
– Не знаю, командир, так пусто и страшно вокруг. Как будто…
– Что?
– Будто сама смерть стоит там, где кончаются блики костра…
– Не думай о смерти. Думать о смерти – значит, думать о поражении. Партизан должен думать о победе. Или о вкусе апельсинов, Алехандро. Я вот всё думаю: достаточно ли набрали сладости апельсины в той роще? Или это по-прежнему куча кислятины. Сочной кислятины… Завтра мы обязательно узнаем об этом, Алехандро…
Я никогда не пил такой крепкий и горький матэ, как в ту ночь. Очень горький.
Правда состоит в том, что на следующий день, примерно в полдень, Фернандо махнул нам правой рукой. Он жестом показывал, чтобы наша группа – Инти, Бени, Дарио и я – оставались на месте. В левой руке командир сжимал свой карабин. Лицо его выделялось среди камней своей бледностью и абсолютной невозмутимостью. Это был последний раз, когда мы видели командира…
Он находился сзади по левую руку, метрах примерно в двадцати от нас вниз по склону, там, где, подобно следу гигантского голубя, сходились три ущелья. А впереди наступали солдаты. Они вдруг разом появились из сельвы, словно черти из табакерки. Мне показалось, будто джунгли внезапно ожили, и топот сотен армейских ботинок заглушил громкий-громкий стук моего сердца…
Я оглянулся и увидел, как командир правой рукой махнул нам, а потом указательным пальцем несколько раз «клюнул» в сторону земли… Левая рука сжимала карабин…
Эти руки я увидел спустя три года. Это было в «Маниле»[42], такой недостижимо-манящей для нас там, в пекле боливийской сельвы.
26 июля, Гавана, годовщина штурма казарм Монкады… Фидель вышел к народу и показал руки Фернандо многотысячному морю собравшихся на площади Свободы. Я был там. Я видел, как сотни, тысячи плакали, словно осиротевшие дети. Ампутированные кисти парили в стеклянной банке, заполненной формалином. Я видел рыдающих взрослых – членов ЦК, министров, ветеранов революции, прошедших с Фернандо Сьерра-Маэстру и Эскамбрай. Сам Фидель не сдерживал слез…
Я смотрел на стеклянную банку и чувствовал, что мои глаза ничего не прибавят к этому соленому морю. Я вспоминал слова, которые произнес Инти Передо после гибели брата Коко. Он сказал: «Я не видел его мертвым, и не обронил слезы. Я обнаружил, что в том состоянии, в котором я нахожусь, плакать трудно». А еще, когда я смотрел на стеклянную банку, в которой парили отрезанные кисти Фернандо, я вспоминал, как он взбирался на скалу накануне последнего боя, и как он потом перепрыгнул через расщелину… В стремлении выбраться в более подходящие зоны он уже, видимо, не испытывал такой потребности в своих руках. И мы, те, кто стоял в остолбенении у подножия, пока он, карабкаясь, возносился наверх, видимо, попросту не разглядели нечто иное, у него за спиной, под карабином, под болтавшейся синей курткой… Нечто, более пригодное для новых зон…
В том состоянии, в котором я нахожусь, единственное, что меня мучает, лишает сна и покоя: я так и не выполнил приказ Фернандо и не попробовал вкус созревших плодов в апельсиновой роще. В назначенном месте встречи, откуда мы уйдем искать новые, более подходящие зоны…
На этот раз никаких лишних вопросов и формальностей. «Вы пришли? Здравствуйте… Идёмте». Ты еще не успел нажать на звонок, а дверь с готовностью распахнулась. Бесшумной лисьей походкой скользя в полумраке коридоров дипмиссии, он ведет тебя к господину послу, а тебя не покидает ощущение, что он поджидал за дверью с самого утра. Или с вечера…
– Сеньор Сентено…
– Здравствуйте, здравствуйте, Герман… Вы не представляете, как приятно здесь, в самом сердце Европы, услышать родное «сеньор»…
Вот уж, действительно, неслыханная предупредительность… А куда подевалась вельможная спесь и размеренно-плавные движения аристократа? Такое ощущение, что сеньор провел бессонную ночь: глаза воспаленные, суетливо и почти затравленно бегают в стороны, лицо как будто постарело за минувшие сутки, плечи ссутулились… Эти штрихи ты ловишь на лету, краем глаза, усаживаясь на свой стул в весеннем прожекторе оконного проема.
Но следом Сентено скрывается в своей теневой полосе, пуская вдобавок непроглядно курящийся занавес сигарного дыма.
«Спасибо, Мигель. До четырех пусть никто нас не беспокоит. Нет, я сам справлюсь…»
А потом повисает пауза. Ты настороженно сидишь, почему-то боясь шелохнуться, словно страшась хоть малейшим шорохом нарушить набухающую пустотой тишину. Кажется, что вот-вот ты услышишь некое звуковое сопровождение дыму, который причудливо изгибается в сиреневых арабесках напротив, возносясь к потолку.
И еще… Ты чувствуешь, что этот стремительно надувающийся пузырь пустоты почему-то боится нарушить и тот, кто сидит напротив, за никотиновым пологом.
«Боливийская армия: между олигархией и революцией»
– Вы знаете… – вдруг произносит посол, и ты поневоле вздрагиваешь, тут же смущаясь своей реакции.
– Знаете, Герман… По поводу вашей статьи… – повторяет он, и голос его заметно твердеет. – Теоретически она интересна. Глубока, свежа в выводах. Но…
Он делает паузу. Судя по голосу, он словно совсем освоился, стряхнул с себя неведомое наваждение.
– …Ведь на самом-то деле благие намерения почти всегда выходят боком. И разве история нашей многострадальной Боливии – не самое яркое тому подтверждение? И какая, в принципе, разница – олигархия или революция? Не потому ли армия и не может выбрать, как вы сами совершенно справедливо отмечаете в вашей статье…
– Вы считаете, сеньор Сентено, что выбор бессмыслен?
– Просто в каждом конкретном случае существует огромная дистанция. А она-то в итоге и оказывается фактом истории. Д и с т а н ц и я! Непонятно? Попробую пояснить… Ну, любое противостояние, антитеза, к примеру, ваши «олигархия» и «революция»… Или, говоря юридическим языком, – сторона защиты и сторона обвинения… Ведь дистанция, отделяющая адвоката от прокурора, рано или поздно становится пропастью, непреодолимой пропастью…
– Я понял вашу мысль, сеньор Сентено. Ваш пример из судебной практики…
– А, наглядно получилось? – самодовольно откликнулся голос из тени. – Да… ведь у меня, молодой человек, юридическое образование. Начинал я в адвокатуре…
– В какой-то степени оба призвания созвучны. И солдат, и адвокат защищают…
– Браво, браво. Не могу удержаться от комплимента в адрес Буша-младшего… Да, вы совершенно правы… Охранительные функции. Защита народа. И не важно, от чего – от красных бацилл или от ненасытных янки – от любой ереси, которая стремится нажить себе капитал за счет нашей родины.
– Всё-таки левых трудно обвинить в погоне за дивидендами. Вот и вы в прошлый раз говорили о каком-то расчете…
– А, вы запомнили!.. – голос Сентено разом вдруг потерял всё по крупицам собранное спокойствие. С каким-то заполошным восклицанием посол вынырнул из своего убежища и вперился в тебя лихорадочным взором. – Да, я говорил о расчете… Он всё рассчитал. Да-да… Дивиденды… Еще какой расчет! Этим гринго с их изъеденными «фаст-фудом» мозгами и не снились такие дивиденды. Где уж им… не доросли эти скауты в коротеньких штанишках… Вы еще слишком молоды, Герман, чтобы понять это… Это такая игра, в которой на кон ставится нечто большее, чем
Ты молча слушаешь, боясь вклиниться в этот горячечный монолог.
– Да, Игуэрра… – гримаса видимой боли перекосила его лицо, когда он произнес это слово. Посол сделал паузу, словно приходя в себя после болевого шока, а потом продолжил:
– Уж кто-кто, а Гевара… – он, словно поперхнувшись сигарным глотком, закашлялся, но, отдышавшись, с усилием сказал:
– Он знал о дистанции всё. Он знал, что это единственный путь… Единственная возможность достичь пустоты – самому её сделать. Создать её. Собственными руками. Потому он и не придавал словам большого значения. «Лучший способ сказать – это сделать». Знаете, чьи это слова? Да, это мог сказать только он.
– Но позвольте, сеньор Сентено… Где же тут прозорливость и пророческий дар?.. Трудно подобрать более яркий пример абсурда и нерасчетливости, чем боливийский поход Че Гевары…
– Ха-ха-ха… абсурдность… – нервный, почти болезненный смех прорвал неровную пелену дыма над столом. – Повсюду, повсюду, повсюду… Вы говорите «абсурдно»… Здесь, на родине Сартра и Камю, я бы советовал вам деликатнее обходиться с этим понятием. Понятием… Понтием…
– Сеньор Сентено… Сеньор…
– Ах да, о чем мы?.. Да, так вот, об абсурде… Вы, наверное, слышали о «Проклятии Че»? Вот оно уже добралось и до Торреса…
– «Оно»? Вы имеете в виду убийство в Буэнос-Айресе? Похоже, что никакой метафизикой здесь не пахнет. Красные экстремисты, которых науськивают кубинцы…
– Не торопитесь с выводами. Ведь были еще Барриентос и Кинтанилья, был страшный конец Селича… А гибель лейтенанта Уэрты? Красными там и не пахло. Красным был его труп, разбившийся на автомобиле в лепешку… А как вы объясните астму, которая вдруг принялась душить по ночам бедолагу Родригеса. Как он торжествовал тогда, в Игуэрре. Его прямо-таки распирало от ощущения победы. Он никак не мог угомониться, ругался с солдатами, а когда притащили ослепшего партизана-перуанца, принялся колоть его штыком. А потом он взялся за Че: орал на него, таскал за бороду и грозился пристрелить. Какими смешными, наверное, казались Че эти угрозы!.. Он всё рассчитал. И торжествовали они недолго. Глупец Родригес… Он думал, что надежно укрылся в своем неприступном Майами. Представляю, как он сидит там, в своем роскошном особняке на берегу океана, и в холодном поту ожидает прихода бессонной ночи, в обнимку с которой придет и она и начнет снова и снова душить его…
Пузырь пустоты вновь стал заполнять онемевшую комнату.
– Что-то в горле пересохло, – произнес, наконец, Сентено, таким глухим и, действительно, иссохшим голосом, точно он доносился из склепа. – Предлагаю смочить голосовые связки коньяком.
– У вас отменный коньяк, сеньор посол.
– А что вы скажете по поводу засухи, которая опустошила окрестности Вальегранде в тот год? – на треть наполнив «тюльпанные» бокалы, генерал взял свою стеклянную сферу с янтарной жидкостью и устало откинулся на спинку кресла. – Вряд ли такое по зубам кубинцам, даже если бы Кастро вывел всю Кубу на митинг и заставил молиться о ниспослании засухи, глада и мора на головы грешных боливийцев… Ведь подумать только:
У тебя тоже пересохло во рту, и глоток коньяка, душистой ванильной субстанции, обволакивает нёбо спасительной росой, а язык, избавляясь от одеревенения, оживает для того вопроса, который ты никак не дерзнешь задать.
– Сеньор генерал… Вы в это верите?..
– Верю ли я?.. – он умолк, сделав еще один глоток из бокала. – Не знаю, можно ли это понять тому, кто там не был… Мы приземлились в Игуэрре в шесть тридцать утра – я и Феликс Родригес. Этот глупец еле дотерпел до посадки. Казалось, что он выпрыгнет из вертолета, чтобы как можно быстрее добраться до своей добычи. А ведь он торопился навстречу своему проклятию…
– Но вы тоже
– Да… да, я тоже… – Сентено залпом осушил коньяк и, придвинув к себе графин, наполнил бокал до половины. – Это армия, молодой человек. Это приказ… Приговор вынес Барриентос. Он не отходил от телефона, каждые десять минут звонил послу Хендерсону, а тот в Вашингтон. Янки, они приказали Барриентосу… А я всего лишь передал приказ. Мне поручили. Меня даже не было на совещании в Мирафлорес, в кабинете Овандо, где они одобрили депешу из Вашингтона. Мне поручили. Мы вели войну… И Че прекрасно это понимал.
– Понимал?
– Его взгляд… Он говорил больше, чем слова. Этот зеленый взгляд. Он смотрел в каждого из нас… Он
Сентено умолк и посмотрел на дверь своего кабинета, и ты невольно оглянулся и вздрогнул. Он смотрел таким взглядом, будто знал, что сейчас кто-то вот-вот нажмет на ручку двери и войдет внутрь.
– Этот разговор… Там к стене, прямо у порога, был прибит умывальник… Наверное, школьников заставляли мыть руки перед входом в школу. В Игуэрре сплошная пыль. Такое впечатление, что туда намело весь тысячелетний прах. Сущая дыра мира. Бездонная дыра… Когда вертолет садился, мы подняли целые тучи пыли. Нечем было дышать. Мы перхали и кашляли, вся эта новозаветная пыль покрыла нас толстым слоем. Но Родригесу не терпелось скорее увидеть пленного Че, и я не успел привести себя в порядок. Пыль скрипела на зубах, набилась в нос и глотку, и за ворот, в глаза… Я вышел на порог школы, точно в беспамятстве. Дверь закрылась… Я подошел к умывальнику и принялся тереть лицо и руки… Вода была теплая, и никакой свежести и облегчения не приносила. Даже ночью вода не остывала. Ночи были душными. Как в Майами… ха-ха… Да, мне ничего больше не оставалось… Умыть руки…
Сентено положил свои руки на стол и посмотрел на них. А потом на тебя. Языки лихорадочного пламени танцевали в его взгляде, точно маленькие человечки, которые корчились от электрического прикосновения пиканы.
– Почему я это сделал? Я подошел к умывальнику и принялся тереть руки. Словно в беспамятстве…
Он посмотрел на тебя таким беспомощным молящим взглядом, словно ты мог дать ответ на его вопрос, затушить это пламя, повернуть рубильник и обесточить электропроводку. А затем его странно остекленевший взгляд вновь перешел на дверь.
– И когда я умылся, я… передал приказ.
Лента новостей
(Международная служба новостей (ICN). Ла-Пас. 12:47. 19.12.2005)
Чай, наверное, совсем остыл. Пар из калебасы уже не курился. Теперь она отвечала безмолвием, словно кратер потухшего вулкана. Кроме тех двух глотков, я так больше и не отпил ни разу, но продолжал держать калебасу. Теперь ее бока грелись теплом моих ладоней. Вдруг дверь кухни неожиданно открылась, со скрипом, от которого я вздрогнул.
На пороге появилась женщина, маленькая, с тонкими, чуть неправильными чертами лица – открытого, исполненного какой-то внутренней решимости. Сквозившая в ее взгляде решимость в сочетании с неуловимой дисгармонией в области губ и носа делали ее лицо необъяснимо привлекательным. Волосы, такие же черные, как у Алехандро, стянутые в тугой клубок на затылке, словно обтягивали верх ее аккуратной головки сделанной из винила шапочкой, разделенной посередине пробором. Эта прическа очень шла ей, как, впрочем, и футболка с короткими рукавами и джинсы – к ее маленькой, но правильной, женственной, будто точеной фигуре.
Молча кивнув нам в знак приветствия, она, ни на миг не замедлившись, по-хозяйски прошла к нашим матрасам. В руке, такой же тонкой и смуглой, как и лицо, она держала дымящийся чайник. Замерев, она выжидающе остановила на мне взгляд и держала его до тех пор, пока я, спохватившись и бормоча извинения, не протянул ей тыковку. Тогда она перехватила другую руку и, взяв калебасу, аккуратно влила внутрь горячую воду.
Я содрогнулся: тыльная сторона левой ладони, почти до самого локтя, была вся обезображена круглыми точками ожогов. Следы от потушенных сигарет?! И ногти. На правой и на левой руках, некоторые из кончиков пальцев, тонких и изящных, словно пустые глазницы, зияли отсутствием ногтей. Впрочем, на оставшихся маникюра у женщины не было.
Всё это время Алехандро неотрывно смотрел на нее. Вернее, это следовало назвать любованием. Уже несколько минут перед ее появлением мы сидели в томительной тишине. Алехандро, будто забыв обо мне, молчал о чем-то своем, такой же потухший, как калебаса в моих руках.
Теперь он преобразился, глаза его вновь заблестели, как родники, что наполнились живой освежающей водой. Направляя дымящееся серебро тонкой струи точно в горлышко, женщина несколько раз оглянулась на Алехандро. Удивительно: струя, льющаяся из длинного носика чайника при этом ни разу не дрогнула, не задела обитые металлом края калебасы. Этот немой разговор двух взоров под журчание воды лучше всего говорил об их отношениях.
– Познакомьтесь, это Мария, – произнес Алехандро после того, как женщина поставила тяжелый чайник прямо на пол. Она с готовностью и открытой улыбкой протянула руку, ту самую, которой наливала воду. Тонкая, сухая и твердая ладонь решительно пожала мою. Умные, выразительные, лишенные малейшей косметики глаза оказались такие же нежно-зеленые, как изумруды весенних каштанов. На женщине не было никаких украшений.
Так же, как появилась, не промолвив ни слова, она удалилась, провожаемая нашими взглядами. И оставила тишину. Но молчали мы совсем по-другому. Калебаса на полу рядом с чайником дымилась, источая оживший аромат матэ.
– Боливия… Тогда, у истоков герильи, вся она казалась нам апельсиновой рощей, – проговорил Алехандро. – А, вернее, Каламина… Питомник райских деревьев, откуда мы хотели рассадить саженцы по всей Латинской Америке. Мы очень хотели этого, и многое готовы были за это отдать…
– Руки… У Марии… – вырвалось у меня.
– А-а… ты заметил, – голос Алехандро почти не изменился. Только стал чуть-чуть глуше. И взгляд потемнел.
– Её нежные, волшебные руки… – на секунду он умолк, и словно стряхнув с себя что-то, продолжил: – Ты не видел ее спину и грудь… Они пытали ее: прижигали сигаретами кожу на руках и груди, вырывали ногти, избивали коваными офицерскими сапогами, без воды и хлеба держали в карцере… Мария никогда не сможет иметь детей… Она была членом подпольной городской организации в Ла-Пасе. Той самой, куда входила Лойола Гусман. Вся сеть оказалась разгромлена. Подпольщиков арестовали, жестоко издевались над ними, выбивая признания. Лойола Гусман выпрыгнула из окна жандармерии, с третьего этажа, пытаясь покончить с собой. Чудом осталась жива… В августе 67-го…
В тот самый месяц, когда мы без воды и пищи, доведенные непрерывным преследованием солдат и болезнями, барахтались на границе сумасшествия… Мы каждую минуту готовились встретить смерть. Как избавление. Тот самый месяц, который сам Фернандо назвал «черным»…
Мы блуждали по «Красной зоне», как лунатики. Казалось, последние силы покинули нас, но голос командира снова и снова поднимал нас, подгоняя, как непослушное стадо. Нас влекла единственная цель: отыскать тыловой отряд Хоакина. На две группы мы разделились еще в апреле. Фернандо – тогда он еще был Рамоном – во что бы то ни стало хотел вывести из окруженной войсками «красной зоны» Француза – Дебре и Пеладо – Сиро Бустоса.
Вернее, эти двое очень хотели. Просто до ужаса, до стенаний и плача желали спасти свои драгоценные шкуры. Начались бои, сельву стали бомбить и поливать напалмом, эта парочка чуть не каждый день принялась закатывать Рамону истерику, требуя вывести их из зоны. Конечно, они нужнее всего Материнскому фронту там, в сытом Париже и беззаботном Буэнос-Айресе…
Еще в лагере, после первых бомбёжек Рамон назвал эти налеты «проверкой на партизана». Психологически падающие бомбы и взрывы очень легко нагоняли страх. И сразу было видно, кто как себя вел: как мужчина, или как мерзкий койот. Вот тогда Камба, Чинголо и другие подонки впервые показали своё омерзительное нутро «кандидатов в бойцы». Эусебио и Чинголо во время первого налета наложили в штаны и обмочились. А Таня, которая вела себя бесстрашно, успокаивала их потом, как старшая сестра, и стирала запачканные говном штаны этих подонков. Француза еле отыскали: он забился под корягу метрах в трехстах, в глубине сельвы и не хотел выходить.
Француз и Пеладо не давали Рамону покоя. На каждом привале они как клещи-гаррапатос, буквально впивались в него, не давая отдохнуть, лихорадочно приводя свои трусливые доводы. Рамон почти с ними не спорил, лишь молча глядел им в глаза. Сколько правды о том, что он о них думает, говорил этот взгляд! Я бы после такого, честное слово, пустил себе пулю в лоб. Но их драгоценные шкуры выдержали и это.
И тогда он принял окончательное решение. Он последовал непреложному для себя закону – закону человечности…
Отряд разделился на две группы. В первую – группу авангарда во главе с самим Рамоном – вошли наиболее выносливые и боеспособные. Нам предписывалось без остановок двигаться к северу и, проскользнув сквозь армейские патрули, вывести парочку в район Кочабамбы.
Во второй – тыловой – группе оставались обессиленные и больные. И «кандидаты в бойцы», как их называл Рамон. А по сути – «кандидаты в предатели», «камбы», слизняки-переростки…
Приказ о разделении, словно мачете, рассек наш отряд пополам. Это произошло неподалёку от Белла-Висты – нескольких убогих хижин с до смерти перепуганными крестьянами, на берегу небольшой речушки Икиры. Мы молча обнялись со своими боевыми товарищами и тронулись в путь. Только Фернандо и Таня замешкались чуть поодаль…
Он держал под уздцы свою лошадь, и тяжело навьюченное животное скрывало их от любопытных глаз. Казалось, они о чем-то беседуют. Но, проходя мимо, я невольно обратил внимание на молчание, ядовито-зеленым саваном нависшее над ними. И оглянувшись, увидел…
Словно вспышка фотокамеры, мимолетный взгляд навсегда запечатлел этот моментальный снимок в моем сердце. Лицом к лицу, на расстоянии меньше вытянутой женской руки, они молча смотрели друг другу в глаза. Фернандо стоял вполоборота спиной, и лицо его скрывали пряди выбивавшихся из-под берета косматых волос и курчавившейся бороды.
А Таня… Нельзя было смотреть на нее без боли… Всё тело ее колотила крупная дрожь. На ее прекрасном лице, запрокинутом вверх, к нему, пылал яркий болезненный румянец и крупная испарина покрывала потный лоб с прилипшими белыми прядями… Уже несколько дней ее лихорадило, по ночам она бредила и металась в своем гамаке, словно связанная, непрерывно бормоча что-то о том, чтобы ее зачислили в отряд полноценным бойцом и дали винтовку.
Фредди Маймура, вступивший к нам добровольцем, днем и ночью за ней ухаживал. Придя в отряд, он имел за плечами диплом медика, молодость и уйму прочитанных о революции книг. «Бумажные представления», – как шутил командир. Что ж, бумага хорошо горит, и он постоянно вспыхивал, споря о судьбах мирового марксизма. Именно так, не иначе, как во вселенском масштабе. У него еще только начинала пробиваться борода…
Действительно, спорить у Маймуры не получалось: каждый приводимый им довод шипел, будто его, раскаленный докрасна, только что вынули из кузнечного горна. И вот так, с горячностью, он их выпаливал, один за другим, чуть что – обижался, а потом мог целыми днями не разговаривать.
Фредди очень дружил с Просфорой – Антонио Хименесом – одним из лидеров боливийского комсомола. Тот тоже добровольно примкнул к отряду. Как только узнал о партизанском движении, сам разыскал Коко. И не испугался анафемы боливийской компартии. Впрочем, мы все получили отлучение от епархии Монхе… А эти двое – Просфора и Маймура – их убеждения, на самом деле, были замешаны на святом тесте. Их убеждения – вера в справедливость и истину – натянутые, как струны на гитару максимализма, звонко звенели при малейшем прикосновении.
Потому и Таня их так отмечала. Их души жаждали гармонии, а ее зоркое сердце обладало способностью разглядеть, еще в скорлупе, живой комочек цыплячьего солнышка – будущего нового человека. Хотя ее отношение – эту горячую смесь материнства и заботы старшей сестры – как теплый, уютный охранительный покров Пречистой Девы, ощущал на себе каждый из нас…
А Фредди Маймура… Его отношение к Тане напоминало молитвенное обожание. Как рыцарь-странник в услужении у своей госпожи, совершающий подвиги во имя Прекрасной Дамы…
Хотя все мы, пожалуй, тогда пребывали в состоянии влюбленности в Таню. В ее взглядах и повседневных заботах о каждом – ведь она обстирывала нас и обшивала нашу одежду, неотвратимо превращавшуюся в обноски – брезжили проблески той любви, которую каждый оставил дома и по которой теперь тосковал.
Тоска, ноющая и навязчивая, как фантомная боль в ампутированной конечности… Это началось еще в Каламине, и чем дальше, тем тяжелей и мрачнее…
Тоска по дому, по родным, по любимым преследовала нас по пятам, обретая реальные черты в наших воспаленных мозгах, неотступно дыша в затылок, пока мы продирались сквозь нескончаемые заросли. Но тогда мы еще были отрядом, одним целым…
Многие, особенно кубинцы, переняли у своего командира привычку вести дневник. Позже это вышло нам боком, но поначалу Рамон приветствовал, когда на привале бойцы доставали свои блокноты и принимались что-то записывать. Он говорил, что дневник полезен для анализа ситуации и самодисциплины. Исподволь дневниковые «десятиминутки» превращались в любовные монологи в адрес дома. Покачиваясь в своих гамаках, не замечая тучи назойливых москитов, они корпели с отрешенными взглядами, с карандашами и ручками в почерневших, истресканных пальцах, бормоча под нос, словно в бреду, драгоценные имена. Пачо постоянно твердил о своей ненаглядной Тэрри, Вильегас покрывал нескончаемыми поцелуями Гарри и Кусти.
Сан-Луис – малыш Роландо, как с теплотой величал его командир, который всем нам, даже боливийцам, казался воплощенным духом первобытной индейской сельвы, бесшумный и хищный, как молодой ягуар, Сан-Луис не давал себе ни минуты отдыха, пытаясь утопить в беспрерывном физическом действии – в разведывательных вылазках, охоте и рубке мачете – свою тоску по любимой жене и маленькому Элисето.
Тума привычки вести дневник так и не заимел, хотя со времен Сьерра-Маэстры, когда он четырнадцатилетним подростком, как Сан-Луис, Вильегас и многие другие, примкнул к повстанческой колонне Че Гевары, неотступно, в течение нескольких лет везде следовал за своим командиром, став его охранительной тенью. Во время привала Коэльо тут же принимался вслух мечтать о том, как он возьмет на руки своего сына, Коэльо-младшего. Он каждому показывал фотографию сына. Я прекрасно помню этот попорченный влагой и потом, плохо проявленный снимок с расплывчатым изображением младенца. Фотографию привезла Таня еще в Каламину, в свой первый приезд. Тогда нам казалось, что в лагерь приехала добрая фея: для каждого у белокурой красавицы были подарки и письма из дома. А мне она передала привет от Марии…
Для Тумы дом становился навязчивой идеей, и Рамон, с особой, отеческой заботой пекшийся о нем, о Роландо, Вильегасе, с тревогой советовал Коэльо следовать примеру товарищей, не превращать ностальгию в ежедневную пытку, и поверять свои мысли бумаге, а не бездушным джунглям. Первенец Тумы, Коэльо-младший появился на свет уже после отъезда отца в Боливию…
Но и сам Рамон не всё поверял своей записной книжке в шикарном кожаном переплете. Иногда, когда Ньято заваривал матэ из неприкосновенного запаса, когда дурманящий кисло-сладкий аромат проникал в наши ноздри, командир вспоминал об Алейде, о детях, о родных, живущих в Аргентине. Он снова и снова просил Таню рассказать ему, как выглядел отец во время их встречи, о чем говорил Роберто, как похорошела Пототина и как там Беатрис. Командир переспрашивал и уточнял какие-то малоприметные, никчемные, на первый взгляд, подробности.
Таня ездила в Аргентину в феврале, по личному поручению Рамона, как раз тогда, когда мы, как мухи в липкой паутине, судорожно бились в непроходимой сельве во время нашей первой, тренировочной вылазки.
Она вновь и вновь, слово в слово, старательно пересказывала командиру приветы и напутствия от тети Элисии, которыми та сопроводила свою посылку для племянника. Плодами этой посылки из Буэнос-Айреса теперь пользовался весь отряд. Неприкосновенный запас матэ, к которому мы то и дело прикасались с благословения командира…
Таня, самозабвенно заботившаяся о нас, становилась единственным воплощением того, недоступного мира, которым так ароматно пах для нас налитый в котелки парагвайский чай. Подсознательно, исподволь мы словно укутывали эту мужественную женщину в плащаницу острой мучительной ностальгии по своим семьям, наделяя ее чертами своих возлюбленных, оставшихся в недосягаемой дали кубинских и боливийских «Манил».
Мы отчаянно, судорожно пытались зацепиться в памяти за что-то незыблемое и светлое и, зацепившись, держались уже до последнего, не поддаваясь мрачному мороку засасывающей нас зеленой трясины.
Сопротивлялись из последних сил… Монотонно позвякивающий котелком рюкзак шедшего впереди в твоем сознании вдруг заслоняют картины общения с матерью и отцом, твоих игр с братьями и мальчишками из соседней деревни. Они наплывают одна за другой, как огромные белые птицы, заслоняя бред повседневности своими широкими крыльями…
Я до мелочей, на которые раньше не обращал никакого внимания, восстанавливал в памяти повседневную жизнь в своем доме. Теперь, в джунглях ее окутывал какой-то необъяснимо волшебный свет. Мы с отцом затемно поднимались, чтобы пораньше начать прополку маиса или полив. Вспоминалось, как младшие сестры приносили нам в поле еду, и нежная сестринская любовь и забота отчетливо проступали в плавных и сосредоточенных движениях их маленьких пухленьких ручек, расставлявших кувшин с молоком и мисочки с тамили на куске холста, расстеленного прямо на кукурузных стеблях… Вспоминались их невинные расспросы по любому поводу, которые меня так раздражали, их испуганные милые личики и надувшиеся от обиды пухленькие губки, когда я непростительно грубо им отвечал… И я ощущал, со всей обнаженной зримостью откровения, доступной лишь после нескольких суток нескончаемого недоедания и недосыпания, как нежно и глубоко они меня любят. И сестры, и родители. И как я их люблю. И именно ради них я сейчас иду с винтовкой по сельве. И тогда, весь во власти этого откровения, словно пытаясь загладить вину и наверстать невозвратно упущенное, я начинал разговаривать с ними: с сестрами, с отцом, с матерью. Про себя, как мне казалось. Но тут, не сбавляя шага, ко мне тяжело разворачивался лопоухий Чапако – Хаиме Арана, шедший впереди, и раздраженно просил, чтобы я прекратил бубнить себе под нос, так как ему это действует на нервы…
И еще я представлял Марию. Но совсем по-другому. Во мне звучал ее голос, с жаром говоривший о смысле национальной революции и о борьбе с догмой, борьбе, символом которой стал команданте Че. И тогда палящее марево влажного, вязкого воздуха, сквозь который мы продирались, как через заросли, превращалось в ее горячее дыхание, опалявшее мое лицо. Ее глаза, горящие, сверкающие ослепительно-ярким светом идеи, захватывали меня без остатка. И я наяву переживал уже другую картину, где глаза Марии оставались такими же страстными и горящими, но она – совсем другой. Без своей воздушной маечки, без потертых джинсов… Мы уже не сидели под желтым абажуром с бархатными колокольцами, разделенные кухонным столом. Ее завораживающий голос шептал совсем другие слова, а тело, обжигающе-горячее, обнаженное, сплеталось с моим также неистово, как нескончаемо совокуплялись бесстыдно-голые, сверкающие гладкой зелёной кожей лианы и ветви вокруг…
Фредди Маймура… Как-то он принес Тане цветы: несколько зеленых стеблей со свисающими, как колокольчики, светло-розовыми и белыми бутонами. Ее уже мучила лихорадка. Она сильно страдала, но изо всех сил старалась держаться. И только немая мука, застывшая на ее лице, без слов и стонов говорила, чего ей это стоило. Но лицо! Весь ее облик уже мало напоминали ту белокурую фею, божественно-завораживающую Таню-партизанку, которая встречала нас на пороге своей квартиры в Ла-Пасе.
На привале она полулежала, прислонившись мокрой спиной к дереву, сложив свои белые, тонкие руки на часто-часто вздымавшемся животе. Она взвалила на себя непосильный груз. Что ж, каждый служение идее понимает по-своему. Она понимала идею так, как ее командир:
На протяжении полутора месяцев ее нежные, белые руки, созданные для гитарных струн и клавиш аккордеона, для исполнения чарующих балетных па, стирали нашу одежду, штопали дырки на наших изодранных колючками брюках, накладывали компрессы и отирали пот и испарину со лбов мечущихся в лихорадке. Но колючие заросли, враги, голод, болезни с остервенением, с новой, неистощимой злобой рвали на клочья нашу одежду, наши тела и души.
И вот ее руки, безжизненные, словно из воска вылепленные, покоятся на ее часто-часто вздымающемся животе, и вся она, безжизненно-бледная, как-то скрючена. Как надорванная струна… И Фредди молча, торопливо и крадучись подходит к ней и бережно кладет на эти руки цветы… Все, несмотря на то, что смертельно устали, невольно улыбнулись, увидев, как засияло лицо Тани. И Фернандо тогда не сдержал улыбки…
Она и Густаво Мачин по прозвищу Алехандро на подходе к реке Икири стали совсем плохи. Плелись, еле переставляя ноги, в самом хвосте отряда. И многим приходилось несладко. Хоакин совсем изнемог от усталости и своей полноты, которую не брали ни утомительные переходы, ни хроническое недоедание. Почти все страдали животом, а у Мойсеса Гевары начался кровавый понос. «Язва открылась», – осмотрев его, констатировал Рамон.
Порой Мойсеса мучили такие резкие боли, что он с криком, схватившись рукой за живот, замирал прямо на марше. Он стоял так несколько минут, пережидая приступ, не в силах сдвинуться и освободить проход по тропинке, согнувшись под тяжестью рюкзака, с искаженным мукой лицом. А шедшие следом обходили его. Кто молча, а кто-то – раздраженно ворча.
И странное дело, больше всех недовольными оказывались те самые «кандидаты в бойцы», которых Мойсес Гевара и привел в отряд. «Порченые», по выражению командира…
Рамон на каждом привале справлялся о состоянии Тани, впрочем, как и о самочувствии остальных больных. С непроницаемым лицом выслушивал новости и становился всё мрачнее. Он не выдержал, когда у Мачина температура оказалась 38, а у Тани – перевалила за 39…
Когда отряд разделился, Рамон доверил Маймуре следить за ее здоровьем. Таня, словно в горячке, твердила, что она сможет идти с авангардом… Впрочем, температуру сбить не удавалось…
Они расставались, чтобы больше никогда не увидеться. В этой жизни… Она смотрела на него снизу вверх. Немой вопль страдания звучал в ее воспаленном взоре. Казалось, никакая сила не заставит ее отвести хоть на миг взгляд от его лица. Трудно обозначить каким-то одним словом необъятную гамму чувств и эмоций, которые, словно океанские волны, гряда за грядой, накатывая вместе со слезами, туманили воспаленный, но все равно невыразимо прекрасный взор ее изумрудно-лазурных глаз. Обожание и мольба, восторг и обреченность… Весь ее взгляд воплощал какую-то невысказанную просьбу, накалом ожидания напоминая последнее желание приговоренного.
Но Рамон в этом желании отказал. Он положил свою руку ей на плечо (до этого он бережно поддерживал ее под локоть).
– Это невозможно. Прощай… – глухо долетел до меня его баритон.
«Это невозможно»… О чем безмолвно молила его Таня? Конечно, о том, чтобы он взял ее с собой…
Расставанье отразилось очень болезненно на каждом – от командира до рядового. Мы словно чувствовали, что больше никогда не увидимся. В этой жизни… Поначалу, в спешке, мы не очень на этом зацикливались. Француз и Пеладо очень спешили поскорее покинуть отряд, поторапливали командира. Рамон даже однажды сорвался, после утомительного марша: накричал на Француза, когда тот в очередной раз привязался к нему со своими разговорами…
Командиром арьергарда Рамон назначил Хоакина. Хоакин – Вило Акунья… Ни до, ни после похода мне не приходилось встречать более неразговорчивого человека. Своей молчаливостью и сетью глубоких морщин на лице – лице нестарого, но бывалого человека – он напоминал гранитную глыбу. Эти неподвижные морщины казались складками каменной породы. Он умел прятать в них боль страдания. А страдать Акунье приходилось почти с самого начала – сперва от своей тучности. Во время тренировочного февральского похода он постоянно плелся в хвосте нашей цепочки. Тогда нам казалось, что командир намеренно тянет эту цепочку между каменистым молотом сельвы и наковальней страданий. Чтобы сразу закалить нашу цепь, протащив ее по всем девяти кругам ада. И ропот многих из нас, особенно боливийцев, останавливало лишь то, что скрепляющим, главным звеном этой цепи был Рамон, и так же, как все, закалялся в адском горниле…
А Хоакин… Он, которому было хуже многих, может быть, хуже всех… Он не роптал. Со временем его полнота перешла в нездоровую одутловатость. Опухшие ноги, брюшные стенки живота, болтающиеся, как мешок с остатками зерна. И неодолимая жажда, которой он начал мучиться намного раньше остальных… Рамон подозревал у него сахарный диабет… Но никто не мог ему помочь. Лекарства отсутствовали. Только таблетки от поноса, от простуды и температуры.
Вило Акунья отказывался от таблеток и уповал на свою волю борца. Лишь благодаря ей он не давал себе превратиться в развалину. Не зря Фернандо назначил Хоакина своим военным заместителем, начальником штаба, а потом – командиром тыловой группы…
Мы уходили, а они оставались там, сгрудившись на обрывистом берегу Икири. Приказ командира, как всегда, врезался в память лаконичностью отточенного лезвия мачете: проявить свое пребывание в районе, чтобы отвлечь силы карателей от авангарда. По истечении трех дней Хоакину предписывалось оставаться в «Красной зоне» и не вести никаких боевых действий. Просто дожидаться возвращения Рамона.
«Просто дожидаться нашего возвращения»… Так сказал Рамон, уже на ходу, обернувшись. А джунгли полнились треском цикад, щебетом и трелями птиц, звуками леса, шумливо напоминая о жизни, спрятанной за окружавшими нас отрешенно-зелеными стенами.
Гранитные складки лица Хоакина, лучи солнца, горящие золотым огнем в уложенных (аккуратно и женственно, несмотря… вопреки…) локонах Тани, немногословный гигант Браулио, чья черная кожа на фоне обескровленных товарищей становилась еще черней, и блестела в солнечных бликах, словно облитая нефтью…
Неподвижно стоящие, сидящие на земле и на корточках, прислонившись к стволам деревьев; тощие, в грязно-серой одежде, с измученными, мертвенно-бледными лицами… Они совершенно не вписывались в окружавшее их буйство красок и сочной зелени. Речушка за их спинами торопливо и живо несла свои воды, пуская в глаза отсветы солнечных бликов. И мы, вслед за ней, чувствуя на себе их неотрывные взгляды, несли рюкзаки. Следом за своим командиром, торопливо, не оборачиваясь. Будто, обернувшись, ты мог увидеть, нет, услышать их отчаянные немые оклики, которые в одночасье, без слов, рассказали бы, нет, прокричали всю черно-белую правду о трагической невозможности нашего расставания…
Странно… В испанском проточная вода – agua corriente – означает то же, что и вода живая – agua viva. А стоячая? Разве не называют её еще мертвой водой – agua muerta?
Мы – группа авангарда – спешили вслед за течением реки, словно нас кто-то подталкивал прочь – туда, к спасительному северу «Красной зоны». А они оставались на берегу, неподвижные, обреченные…
Кто знает, может быть, перед ними уже расстилалось непроглядное зеркало брода Йесо – безъязыкое, леденящее своей тьмой. Такое же, как мертвая гладь озера Пириренда.
Что ж, отряд Хоакина выполнил приказ. Они
Они проявили себя… Да так, что душегуб Баррьентос приказал бросить на истребление арьергарда отборные части рейнджеров – полк Манчего и более полусотни солдат и офицеров из других армейских частей. Как бойцовских псов, инструкторы из Пентагона и ЦРУ натаскивали их на запах партизан в течение нескольких месяцев. Овчарня, которую они гордо именовали тренировочным лагерем, расположилась в «Эсперансе», на бывшем сахарном заводе. В пятидесяти милях к северу от Санта-Круса, недалеко от моей деревни…
Там разместили они свою учебную псарню, там бульдоги-янки с налитыми кровью глазами орали на бессловесных тварей в армейской форме, пинали их, изрыгая потоки своих fuck, ускоренно обучая брать след партизан, рвать клыками на клочья партизанское мясо…
А след уже взяли. Пустота начала сочиться из джунглей… Операцию по истреблению партизанского арьергарда, возглавляемого Хоакином, уже обглодали, обсосали до косточки, до костного мозга. Баррьентос, этот слезливый кайман-душегуб, даже дал операции название «Синтия» – в честь своей пятилетней дочери. Он сделал это по совету сентиментальнейших янки, этих ягнят с глазами стервятников. Он уступил их лирической просьбе. Ведь у них есть слабость: устраивая очередное изуверство с реками крови и без вины истерзанными женщинами и детьми, мальчиками и девочками до пяти лет и старше, – давать своей резне, или ковровому бомбометанию, или прочему зверству исполненное поэзии и лиризма название.
А может быть, слезливый кайман послушался другого своего задушевного военного советника – «лионского мясника» Барбье[43]? Этот маньяк, пахнущий протухшими задворками скотобойни, с глазами, покрытыми кафелем морга, добросовестно снабжал нового хозяина своими профессиональными советами палача-умельца на всем протяжении войны с Национально-освободительной армией Боливии.
– Надежда умирает последней, – как-то заметила Таня.
Она сказала это как раз после нашего возвращения из тренировочного похода. Зверского похода, как окрестил его командир. Сельва, встретившая нас поначалу райскими картинками разноцветных бабочек, порхающих среди буйной растительности, пенистых водопадов и журчащих родников, вдруг раскрыла свой зев. Мы заглянули в самую его глубину. Оттуда тянуло сыростью трясины и могильным холодом пустоты, способным лишить любой надежды. Двое сгинули в этой трясине – несчастный Бенхамин Коронадо и Карлос, Лорхио Вака, с которым мы делили горсть маиса в Альто-Бени, один из лучших партизан-боливийцев, по словам командира… Уже тогда пустота проникла в наши души, уже тогда Рамон впервые вслух произнес: «В «Красной зоне» нам вряд ли «светит» успех…»
Мы, как потерпевшие кораблекрушение – на свет маяка, брели к лагерю в Ньянкауасу, надеясь избавиться от жажды и голода, неотступно, как стая гиен, шедших за нами по пятам в течение всего Зверского похода. Однако то, что ожидало нас, оказалось страшнее наших «гиен», которых мы привели в Медвежий лагерь на хвосте.
Полицейские подняли над Каламиной свой флаг… В наше отсутствие из лагеря дезертировали Рокабадо и Барреро. Они пришли с Мойсесом Геварой. Но лучше бы они не приходили. Лучше бы они остались догуливать свой карнавал, допивать свою чичу в Катави, тиская заляпанные шахтерской сажей задницы своих подружек…
Гиены предали всех. Высунув языки из своих зловонных пастей, они еще в Каламине скумекали, что к чему и при первой возможности сбежали. Они приползли в Камири на брюхе и выложили там всё, что запомнили. А запомнили их гиеньи мозги достаточно. Похотливые твари в подробностях, мельчайших и сочных, описали белокурую партизанку, а также рассказали о джипе, на котором она привезла их в Камири. Джип тут же обнаружили, вместе с оставленной в нем Таниной записной книжкой. Вскоре ищейки нагрянули в Мирафлорес – фешенебельный район боливийской столицы. Здесь, в квартире с прекрасным видом на Котловину и заснеженную Ильимани, проживала Лаура Гуттьерес Бауэр, хозяйка обнаруженной в Камири машины. Тупоголовым посланцам каймана Баррьентоса за компанию со своими наставниками-янки пришлось прослушать километры бабинных кассет – около сорока часов магнитофонных записей. Но, кроме песен живущих в высокогорьях индейцев гуарани и аймара, они ничего не нашли. Что ж, горское пение, подобное парению кондора, звучащую душу Боливии эти клещи-гаррапатос приняли за шум ветра.
Больший эффект дала найденная фотография, запечатлевшая белокурую собирательницу фольклора в компании сеньоров сопрезидентов – Баррьентоса и Овандо. Как же вытянулись собачьи морды ищеек, когда предатели опознали в знакомой главнокомандующих сеньоров, их досточтимых боссов, террористку и революционерку, «правую руку» Рамона. Таня-партизанка!
– Потеряно два года хорошей, терпеливой работы, – сказал нам Рамон после известий о предательстве и переданного по коммерческому каналу радиосообщения о разгроме городской подпольной сети.
Он выключил свой транзистор. Лицо его стало еще более непроницаемым, а взгляд – пронзительным. Мы стояли, будто остолбенев. Казалось, из радиоприемника вылетела молния и поразила всех нас. У меня из головы не выходила Мария. Что с ней? Жива ли она?
Мойсес Гевара замкнулся и ходил в одиночестве по кромке Медвежьего лагеря, возле самой сельвы – почерневший, как перепаханное маисовое поле. Это он привел подонков в лагерь, и теперь во всём винил себя. Тогда Мойсес и начал впервые жаловаться на боли в животе…
А Таня… Сложно определить ее тогдашнее состояние. Она очень тревожилась о судьбе оставшихся в Ла-Пасе товарищей, особенно о Лойоле Гусман и Марии. И в то же время… просто светилась от счастья. Ведь отныне она вынуждена оставаться рядом с командиром.
– Надежда умирает последней, – говорила Таня.
А Рамон ответил ей тогда:
– Надежда не умирает никогда…
Четыре месяца отряд Хоакина блуждал по сельве. Они выполняли приказ, не покидая «Красную зону». Они до последнего верили, что дождутся своего командира. Отходя от Ньянкауасу на юг, они подобрались почти к самой границе. На горизонте, в синей дымке и золотистом свете лучей тонули отроги аргентинских Анд. Родина Рамона и Тани манила к себе, обозначая путь к спасению и надежде… Звонкое эхо шепотом гор отражалось в горячечном сознании больных, обессиленных партизан. И каждый невольно повторял вослед своими потрескавшимися, опухшими губами: «Приди… приди… отдохни на моей материнской груди… Приди… приди…»
Но отряд Хоакина повернул обратно. Они снова направились в глубь «Красной зоны». Там для них брезжила единственная надежда, единственное спасение – в воссоединении со своим авангардом. «Вновь увидеть товарищей, вновь услышать своего командира…». А зона тем временем, действительно, краснела, напитываясь кровью, сочащейся из изодранных, стесанных, исцарапанных ног, из незаживающих ран.
След уже взяли, пустота сочилась из джунглей. Всё из-за этих гиен, будь они прокляты… Чинголо и Эусебио… Уже тогда с ними почти никто из отряда не разговаривал и не общался. Словно боялись. Боялись, что трусостью можно заразиться. Как чумой. Но и между собой они вели себя, как гиены. Ссорились постоянно, в основном из-за еды. Из-за пищи они, казалось, были готовы вцепиться друг другу в глотки. Они на глазах превращались в животных…
Но, когда делили на всех скудные порции кукурузных зерен или остатки лапши, или кусочки вяленой конины с кишащими в ней червями, то делили и на них, вместе с Хоакином и Таней, вместе с Маймурой… Они рвали на крошки между собой пайку Пинареса, безрассудного команданте, накликавшего столько бед на отряд неумением себя контролировать, бесстрашного до безрассудства, пайку Касильдо Кондори, деревенского парня из окрестностей Вальягранде, который сумел стать истинным партизаном и надежным товарищем. И доказал это с винтовкой в руках, один против десятков солдат, прикрывая отход остальных…
Гиены делили между собой и святой хлеб Просфоры[44], который в одиночку, во весь рост пошел на солдат, отвлекая внимание от остальных, скрывшихся в джунглях по приказу Хоакина. Все они погибли, а гиены – Кастильо, Чинголо, Эусебио Тапиа – продолжали жить и намеревались спасти свои смердящие шкуры любой ценой, даже заплатив жизнями своих боевых товарищей…
На одном из привалов Карлос Коэльо рассказал нам эпизод из его, как он сам сказал, «приключений в Африке»… Там он, как и здесь, как и в Сьерра-Маэстре, выполнял свою миссию «неотступной охранительной тени Фернандо». Его голос, даже когда он говорил почти шепотом, звучал по-мальчишески резко и звонко, а между деревьев покачивались гамаки командира и других бойцов – тех, кто повалился спать, не в силах дождаться, пока приготовится пища.
Ньято вместе с Коко, только что сменившиеся из патруля, взялись готовить тамили – острое блюдо боливийской глубинки – толченые зерна маиса с перцем и мясом. В качестве мяса Ньято использовал вяленую конину – остатки лошади командира. Её по приказу Фернандо мы прикончили неделю назад. Все эти дни мы кружили вокруг Белла-Висты. В маршрутах наших передвижений, выбираемых командиром, сквозило отчаянное стремление отыскать тыловую группу Вило Акуньи. Мы дважды спускались к Масикури, прочесывали русло реки Юке, плутали вокруг озера Пириренда. Но всё тщетно. Ни в одном из условленных мест дозоры не обнаружили даже следов пребывания наших товарищей. Пустота начинала сочиться из джунглей…
К тому времени мы уже вывели к Муюпампе Француза и Бустоса. И еще одного гринго. Тот ослепительно улыбался своим белозубым «чи-изом», назывался Россом и выдавал себя за журналиста, обещал опубликовать в прессе наше воззвание. Но его по-лисьи прищуренные глазки метались по сторонам, как пойманные зверьки в клетке у торговца передвижной лавки. «Для бескорыстного журналиста у него слишком холеная морда, – сказал о нем Рамон. – Он пришел торговать нашими душами».
Тогда, на привале, мы уже знали, что Француз и Пеладо арестованы, и что они стали давать показания. Тогда командир уже приказал называть его Фернандо, так как из-за признаний Француза и Бустоса властям стало известно, что отрядом командует некто Рамон. Об этом ежедневно на все голоса трезвонили радиостанции.
Конечно, тогда мы не могли знать, что их подвергли пыткам, избивали, имитировали расстрел, засовывая в рот дуло пистолета… Слишком хотели они поскорее выбраться, поскорее вытащить свои шкуры из пропахшей кровью «Красной зоны»…
Француз разболтал им о континентальном охвате герильи, и о том, кто стоит во главе Материнского Фронта. А Бустос Пеладо даже нарисовал наши портреты. Но он выполнил главный приказ Рамона: ни за что не выдавать главную цель Материнского Фронта, тот горизонт, к которому устремлялись все помыслы командира. Бустос ничего не сказал об Аргентине, о подпольной сети в Буэнос-Айросе и в северных провинциях. Среди хруста ломаемых пальцев, среди глухих, отбивающих почки, рвущих внутренности ударов кованных сапогов он попытался сберечь сокровенную тайну своего командира… Ковчег завета Рамона…
В конине копошились черви, и Ньято шутки ради предложил червей не счищать. «Больше мяса получится». На что Адриасоль громко и мрачно ответил: «Можешь наскрести их как раз на свою порцию». Они всё время ссорились из-за еды. И тогда Карлос Коэльо, Тума, пришикнул на них, знаком показав на гамак командира.
Фернандо только что с помощью ингалятора погасил приступ кашля, и теперь из его гамака, обтянутого москитной сеткой, доносилось глубокое, ровное дыхание спящего. Сидевшие у костра все как один облегченно вздохнули.
А Тума добавил: «Мы же не гиены, чтобы ссориться из-за червей». И рассказал, что в Африке, когда они передвигались по ночам, первое время он никак не мог привыкнуть к преследовавшим их по пятам странным звукам. Возня и сопение, жуткие, похожие на лай и хохот, и плач ребенка звуки. А местные объяснили: это гиены. Их привлекает запах крови раненых бойцов, запах их воспаленных ран. Потом Туме доводилось видеть этих тварей, в конец обнаглевших, и днем. Вид их был еще омерзительней, чем издаваемые ими звуки, рассказывал Тума и его передергивало – даже воспоминание о них вызывало у Коэльо дрожь… Гиены не чурались ничего… Любые остатки еды, даже обрывки окровавленных бинтов, даже фекалии партизан… «Частенько, не выдерживая, я пристреливал одну или две штуки, – признавался Тума. – Так остальные тут же набрасывались на еще не остывшие трупы сородичей, и начиналась жуткая свалка. Они рвали друг дружку на части. И мы принимались палить в самую кучу, которая копошилась бурой пятнистой шерстью и кровавым мясом … Тогда эти твари на пару дней исчезали…»
Это черным по белому проступило на их гиеньих мордах еще там, в Каламине и Медвежьей пещере, после первых вылазок и переходов. «Мы сбежим при первой возможности»…
Их мерзкие физиономии, как лужи с протухшей водой, отражали их пакостное нутро трусов и предателей. После дезертирства Рокабадо и Барреро, после первой стычки с войсками, в которой погиб Блондин, мы хотели расправы. Пинарес и Фредди Маймура требовали расстрелять солдат, взятых в плен. Чтобы они не привели армейские патрули по нашему следу. Но Фернандо приказал всех отпустить. И так мы поступали. Всегда. И тогда Инти поддержал командира.
Но когда в этих «камбах», наконец, окончательно вызрел предатель, Инти сам стал настаивать: «С ними надо что-то сделать!..» И многие его поддерживали. Кто-то, тот же Маймура, Антонио Хименес по прозвищу Просфора, вслух говорили о том, что лучше их расстрелять, чем тратить на них еду.
Но Фернандо был против. Один. «Они идут с нами…» – эти слова командира тогда перевесили всё, в горячности произнесенное нами. И ответ командира на запальчивые доводы Маймуры был спокойно-категоричным:
– У каждого из нас своя дорога. Ходи своими путями и не спеши прерывать чужой путь. Делай, что должно, а время покажет, суждено ли тебе превозмочь и стать человеком…
Они шли с нами в одной цепочке, делили с нами еду и тепло у костра. Но черви уже точили изнутри их гнилые души…
Они остались там, в отряде Хоакина, чтобы сделать свое черное дело. Уго Сильва, по прозвищу Чинголо, и Эусебио Тапиа, две гиены, ночью, украдкой покинувшие своих обреченных товарищей. Они безоглядно ломились сквозь джунгли, но запах больной человеческой плоти неотступно преследовал, гнался за ними по пятам, заставляя трепетать их звериные ноздри… А потом они визжали под коваными сапогами полковника Реке Терана, покрывая деревянные полы следственных кабинетов кровавой пеной. И они пообещали. И то, с каким сладостным старанием они взялись выполнять обещанное, свидетельствовало об одном: кованые сапоги Терана всего лишь «помогли» этим признаниям вырваться из самых глубин их нутра, зловонного и гнилого.
И они вернулись. И привели с собой солдат и рейнджеров, натасканных янки на поиск окровавленных партизанских следов. Сильва привел эту свору к пещерам. Ко всем четырем, где мы так старательно и надежно укрыли боеприпасы, оружие и консервы. Там были спрятаны лекарства, в том числе ампулы и таблетки против астмы Фернандо. Там лежали документы, пленки и фотографии членов отряда. И снимки Фернандо.
Мне никогда не забыть тот день, когда мы слушали по радио новость об этом. Мы ничего не ели в тот день. И не пили. «Черный день», – прохрипел Фернандо, выключив транзистор. Каково ему было сознавать, что теперь он остается один на один с болезнью, которая уже сомкнула у него на горле свои костлявые пальцы? Но мы не догадывались, что у черного бывают оттенки, и что крайняя степень черного – пустота…
А пустота уже начала сочиться. Они уже взяли след, и сельва всё теснее сжимала свои удушающие тиски вокруг отряда Хоакина.
Онорато, пожалуй, был одним из немногих крестьян в «Красной зоне», чье расположение мы заслужили. За всё время пребывания там. А ведь именно на кампесинос и рассчитывал Фернандо. В первую очередь. Наша герилья призвана была зажечь их сердца, заставить проснуться их погруженное в сон сознание. Но сплошным, непроницаемым для свежего воздуха одеялом покрывала их головы душная сельва. Наш призыв, нам казалось, тонет в этой зеленой трясине, не рождая ни эха, ни отзвука. Так нам казалось тогда. Но фантомы и призраки не есть что-то сверхъестественное для не спавших, не евших, не пивших на протяжении нескольких суток подряд…
Но Онорато можно было доверять. Так мы думали. Так нам казалось. И деваться нам было некуда. В первый раз мы с ним повстречались еще в начале тренировочного похода. Мы тогда под проливным ливнем, не прекращающимся вторую неделю, сумели переправиться через Рио-Гранде. Командир тогда очень радовался.
– Мы, наконец-то, пересекли Иордан, – смеялся он, мокрый до нитки, но не унывающий.
Тогда еще все были живы… Сан-Луис, Пачо, Бенхамин и Карлос… Мы смеялись вместе со своим командиром: еще бы, мы выдержали первое серьезное испытание, преодолев эту жуткую реку – неукротимые массы глинисто-бурой воды, несущей в своих бурунах вырванные с корнем деревья и туши животных… Тогда, между Рио-Гранде и Масикури мы и повстречали хижину Рохаса. Дождь лил, не переставая, и командир сказал нам:
– А, может, мы вышли из вод всемирного потопа? А этот крестьянин – голубь с веткой в клюве.
На нем была простая рубаха из грубого полотна, чистая и свежая. И он, действительно, напомнил мне голубя. Такой же безразлично-воркующий. От порога на нас с оскаленными пастями кинулись лохматые злобные псы. Все приостановились, и Коэльо вскинул винтовку. И только Фернандо, шедший впереди всех, и впереди Онорато, не сбавил шаг.
Как ни в чем не бывало, он подошел к собакам, а они уже виляли хвостами. Наклонившись, он потрепал их по загривку – сначала одну, а потом вторую. Удивительно, как животные любили Фернандо…
Признаюсь, эта сцена произвела на всех сильное впечатление. А больше других – на крестьянина. Не только бесстрашие командира. Вовсе нет… Еще что-то…
Моро дал его младшему сыну, совсем еще малышу, порошок от глистов. А старший, рахитичный подросток, мучился от гноящейся раны – следа от удара лошадиным копытом. Доктор обработал ее дезинфицирующим раствором и сделал мальчику перевязку. Мы купили у Рохаса продукты и мясо, и он проводил нас и показал тропинку в сторону Масикури. И согласился и впредь помогать нам.
Уже потом, когда Баррьентос выпустил в джунгли своих цепных псов, натасканных инструкторами-янки, всех крестьян, проживавших в «Красной зоне», без разбора, подвергли допросам. Их избивали, под пытками требуя рассказать о сотрудничестве с партизанами. Всех, без разбора. В их числе – и Онорато. Через него несколько раз пропускали электрический ток, и его белая полотняная рубаха стала красной от крови, без остановки текшей из разбитого рта и носа. Но Рохас ничего не сказал армейским полковникам о том дождливом февральском дне, когда к нему в дом пришел высокий бородатый человек и злые косматые псы Рохаса ластились к армейским ботинкам этого человека, словно двухмесячные щенки. Он молчал и лишь отрицательно мотал головой.
И тогда в одиночную камеру избитого, забитого кампесино пришел человек. В начале Рохас принял его за ангела – так он был чисто одет и так от него душисто пахло. Ногти его сияли чистотой и ни одна соринка не смела коснуться его блестящих от бриолина, зачесанных назад иссиня-черных волос. Назвался Феликсом Родригесом, говорил с кубинским акцентом, но оказался неизмеримо всесильнее ангела.
Он был янки. Речь его походила на его ногти – такая же гладкая, блестящая, без единой царапинки. И лилась она сладко, как мед. Никто и никогда не обещал Онорато такого. Янки положил свою белую, холеную ладонь прямо на окровавленное плечо крестьянина и, глядя ему прямо в глаза, предложил три тысячи долларов США. И еще он предложил ранчо в Штатах, во Флориде. И Онорато сможет выехать туда вместе с семьей.
Если бы только деньги. Но это «ранчо… Флорида… вместе с семьей» неотступным эхом звучало в оглохших от собственных воплей ушах Рохаса. И он согласился…
Вило Акунья приказал остановиться и сделать привал. Хотя вряд ли кто-нибудь из девяти оставшихся в арьергарде расслышал приказ командира. Слишком слабо прозвучал его голос. За бесконечные недели переходов по джунглям они научились без слов определять, когда Хоакин окончательно выбивался из сил. Это и означало привал.
Фредди Маймура, будто и не чувствуя страшной усталости, тут же с готовностью помог Тане снять рюкзак и, усадив девушку на свой вещмешок, принялся натягивать ее гамак. Таня, будто забытая под деревом тряпичная кукла, так и застыла в том положении, в котором оставили ее бережные руки Маймуры. Они не говорили ни слова, будто экономили силы. И над всем отрядом повисла привычная тягучая пелена мертвой тишины. Наконец Хоакин собрал в себе силы, чтобы произнести:
– До хижины Рохаса рукой подать. Мы дошли… Теперь всё будет хорошо…
Он повторил это «теперь всё будет хорошо» несколько раз подряд и, наконец, словно очнувшись, закончил:
– Надо выйти в разведку. Одолеть эти чертовы пятьсот метров…
– Не поминай черта, Хоакин, – откликнулся Густаво Мачин.
Хоакин не ответил. У него не осталось сил на пререкания. В дозор вызвались пойти Мачин и Фредди Маймура…
Онорато Рохас встретил их невдалеке от своей хижины. На его лице – выдубленном ветром и солнцем, испещренном морщинами до цвета жареного кофе – цвела улыбка. На его сухое, жилистое тело была надета белая полотняная рубаха. Он дал Мачину еду и согласился утром отвести отряд к близлежащему броду. «Там перейдете реку, как посуху», – улыбнувшись, произнес Онорато.
Брод Йесо… По нему Рио-Гранде можно было перейти, как посуху.
Мачин и Маймура не стали заходить в дом. Псы остервенело кидались на партизан, грозя сорваться с привязи. «А помнишь, как эти зверюги ластились к командиру?» – горько усмехнувшись, сказал Мачин своему товарищу, кивая на пасти, брызжущие злобной пеной. Маймура как-то странно взглянул на него. Как затравленный зверь. «Но сейчас с нами нет командира…» – произнес он.
А в хижине, затаив дыхание, сжимая винтовки и глядя широко распахнутыми глазами в такие же, округлившиеся от ужаса зрачки детишек Рохаса, сидели солдаты из армейского патруля… Так сидели они, окаменев от страха, до тех пор, пока партизаны не удалились. И всё это время колокольными звонами в их барабанных перепонках отдавался неистовый лай собак.
Когда Онорато явился в лагерь, гамаки еще не свернули. В предутренних сумерках его белая рубашка мелькала в чаще, словно мертвенно-бледная тень призрака. Но в лагере его встретили, как спасителя. Даже несколько окликов – радостных, но слабых и приглушенных, – прозвучало в ответ на приветствие кампесино.
– Мир вам! – произнес Онорато.
Почти никто не спал. Несмотря на страшную усталость, свалившую всех накануне. Малярия, босые ноги, покрытые незаживающими кроваво-гнойными ранами, простудная лихорадка, истощение, жажда терзали партизан, не давали уснуть. Почти каждый мучился животом после горячей пищи, приготовленной на ужин из принесенных Густаво Мачином и Фредди Маймурой продуктов.
К партизанской стоянке друга-проводника привел Исраэль Рейес. «Вставайте! Вставайте! – приговаривал темнокожий гигант, не скрывая радости. – Вставайте, Онорато пришел!» Он как раз стоял на часах в предутреннее время. Это он заметил мелькавшее среди черных стволов белесое пятно, это он окликнул идущего тихим шёпотом, от которого лицо кампесино стало таким же белым, как его рубаха. Крестьянин увидел, как черный ствол дерева разделился надвое и заговорил. «Вот духи леса пришли наказать меня за предательство», – подумал крестьянин, и рубаха его вмиг стала мокрой от холодного пота. Но тут белозубая улыбка, ослепительная даже в предутренней полумгле, прорезала черный ствол. И кампесино, перекрестившись, понял, что это всего лишь один из партизан – высокий, чернокожий. «Идем», – добродушно произнес он с каким-то странным, похожим на бразильский, акцентом.
Рохас простодушно улыбался, стоя среди партизан. Он как раз вспоминал, как только что его напугал этот здоровенный негр.
Партизаны, кто со стоном, кто с ворчанием, кто с немой гримасой боли, выбирались из своих гамаков-колыбелей. Вся фигура проводника, одетого в белую рубаху, выражала терпение и готовность помочь, и стоны сменились бодрыми возгласами и репликами. Партизанам казалось, что улыбка на простодушном лице кампесино – это луч спасения, которое ждет их впереди, на том берегу Рио-Гранде. Это отсвет другой, лучезарной улыбки, принадлежащей их командиру. И там, на том берегу, они обязательно встретятся, и снова станут единым целым – ядром Национально-освободительной армии Боливии под командованием Фернандо…
Неуловимая перемена произошла в сельве. Поначалу еле заметный, но, чем далее, тем более настойчивый и густой, солнечный свет просочился сквозь заросли, потек по глянцу листвы, вспыхивая розовато-оранжевыми отблесками. Солнце вставало!
Рассветные патрули, пробившись к поляне золотыми косыми лучами, как по мановению волшебной палочки, всколыхнули в партизанах новый прилив тихой, подсознательной радости.
– Разбудите Кастильо! Он дрыхнет, как младенец!
– Да, Рейес, этому только соски не достает…
– Помогите Тане.
– Не надо, я сама…
Белокурая женщина попыталась самостоятельно поставить ноги на землю, но чуть не вывалилась из гамака. Если бы ее не подхватил бросившийся на помощь партизан. Тот молодой герильеро с редкой, чуть пробившейся бородой, что вчера приходил к Рохасу вместе с кубинцем. Никогда Онорато не видел такой красивой женщины. Понятно, почему этот юнец кинулся к ней, сломя голову. Но до чего же она была худа! Как тростинка. И лицо изжелта-белое, как пленка в горшке, наполненном козьим молоком.
А как бережно он поставил ее на землю! И всё не отнимал руку, поддерживал ее за локоть. Да, лучше бы ей не вылезать из своего гамака. Выглядела она совсем плохо: собиралась с силами, чтобы сделать первый шаг, и на лице ее, каком-то открытом и небывало прекрасном, отразилось так явственно, чего стоили ей передвижения по земле. И Рохас вспомнил, как с таким же трудом поднимался с кровати его сын, когда мерин чуть не проломил грудную клетку ребенка своим копытом. А потом, когда к нему впервые пришли партизаны и тот, высокий, с невыносимо-пронзительным взором, которого все называли командир Рамон, осмотрел его сына, старший пошел на поправку.
Рохас снова вспомнил взгляд этого человека. Внутри у него всё дрожало, и с губ его чуть не сорвался крик: «Не ходите! Ни за что не ходите к броду Йесо!». Да, если бы Рамон был с ними, он так бы и сделал. Он бы еще там, у хижины, предупредил их. У него такой взгляд, что ему невозможно сказать неправду.
Но командира с ними не было. А к хижине вчера пришли эти двое: молодой герильеро и кубинец, который никак не может развязать узел веревки своего гамака. Он заросший и грязный, и очень больной и усталый на вид. Как и все остальные. Рохас подошел к нему и помог справиться с узлом.
– Спасибо, – благодарность светилась в его взгляде, и Онорато поспешно отвернулся от этого света, который так мучительно обжигал всё внутри.
– Не стоит благодарности, – пробурчал он, возвращаясь на своё прежнее место, возле сгнившего и переломившегося у основания ствола дерева хагуэй.
Да, Рамону он бы всё рассказал. Предупредил бы их. Но теперь…
Теперь в голове Рохаса вновь звучал голос янки – сладкий, как мёд диких пчел, вкрадчивый, как скольженье змеи. И три тысячи долларов, и ранчо в Штатах заслонили для кампесино, одетого в белую рубаху, эту жалкую кучку обреченных.
Он шел быстро. Слишком быстро. Рейес, чернокожий гигант, который шел сразу за проводником, то и дело окликом просил его остановиться, подождать, пока люди подтянутся. И белая рубаха замирала и терпеливо ожидала. Так Рохас сделал и на берегу Рио-Гранде, у кромки брода Йесо. Он повернулся к воде спиной, словно боялся глянуть в ровное мглисто-зеленое зеркало воды, скрывавшее под собой бездонную бездну. Крупная дрожь сотрясала всё внутри него, и он, чертыхаясь про себя, мысленно поторапливал эту «кучку прокаженных». По уговору, как только они подойдут к реке, он должен был удалиться. И теперь они невыносимо задерживали его. Его, спешащего к семье, к мирной, обеспеченной жизни на ранчо во Флориде…
Индейская цепочка, в которую растянулась группа из девяти человек, действительно, грозила вот-вот порваться. Отставание начиналось уже с Хоакина, шедшего следом. За ним – Мойсес Гевара, с застывшей маской мученика на лице и рукой, словно прилипшей к животу, который беспрестанно болел, словно из него торчит мачете, всаженный по самую рукоять. И так, звено за звеном, каждое из которых, казалось, сейчас может разомкнуться. Мачин Оед, Поло – Аполинар Акино, Вальтер Арансибия, Пако – Чавес Кастильо. Он намеревался удрать из отряда вместе с Чинголо и Эусебио, но трусость не позволила ему сделать даже этого. Но цепочка не разрывалась, словно сцепление обеспечивалось не физической силой и крепостью материала, а чем-то иным – залогом той встречи, что ждет их на том берегу…
Замыкали процессию Таня и Фредди Маймура. Таня-партизанка шла уже без чужой помощи. Месяцы, проведенные в джунглях, заставили осунуться ее лицо, истощили тело. Но тяжелый рюкзак так и не смог изменить ее статную осанку балерины, горделивый размах ее женственных плеч, а рука, сжимавшая винтовку «М-1», истончившись от голода, стала лишь еще нежней и белее.
Как всегда, Таня сумела привести себя в порядок перед маленьким зеркальцем, прикрепленным к ветке дерева.
«Это дисциплинирует», – приговаривала она, одну за другой выбирая прихваченные губами шпильки.
Теперь, на марше белокурые волосы Тани были аккуратно уложены и собраны в пучок. Зеленая кофточка и армейские брюки очень шли ей, лишь подчеркивая фигуру.
Это тут же по достоинству оценили солдаты из армейского батальона, засевшего в зарослях на том берегу Рио-Гранде. В прицелы своих «гарандов» и карабинов они детально ощупывали всю ее – от волос до пяток, а лишь потом распределяли между собой взятых на мушку партизан согласно приказу капитана Варгаса Салинаса. Заросли на берегу с той стороны словно бы расступались, образуя прогалину, отчего всё пространство на подступах к броду хорошо просматривалось.
Крестьянин, одетый в белое (они так заранее договорились, чтобы солдаты издали видели «своего»), о чем-то переговорил с негром, шедшим впереди, и поспешно повернул назад. Только он удалился, как негр, высоченный, широкоплечий, ступил в воду. За ним двинулись и остальные. Холодный озноб прошел по спине каждого, кто с суеверным страхом следил, как партизаны – один за другим – ступают на водную гладь брода Йесо. Еще бы, ведь это они – вездесущие призраки, которых крестьяне прозвали «духами сельвы». А рядовые – почти все были из кампесинос…
В течение почти года партизаны наводили ужас на армейские батальоны. Вот и сейчас, когда всех их поделили между собой десятки прицелов, казалось, один неосторожный шорох, и они исчезнут, растворятся в спасительных зарослях.
Впередсмотрящий уже почти достиг середины реки, когда вся группа вошла в воду. Только тут солдаты убедились, какой он огромный и как черна его кожа. Внимательно, как ягуар, готовящийся к прыжку, он высматривал, прощупывал противоположный берег, и каждому из затаивших дыхание, намертво прижавшихся щекой к прикладу, сросшихся глазом с прицелом своей винтовки, показалось, что он смотрит прямо ему в глаза. Это был Браулио – добродушный и неутомимый гигант Исраэль Рейес. В левой руке он сжимал автомат, а в правой – мачете.
Вода подступала ему почти до пояса. Вода! Спасительная прохлада журчала вокруг, безвозвратно смывая с ног километры мучительных переходов, боль и усталость. Смывала страдание… Вода была так восхитительна, что Рейес не удержался, наклонившись, чтобы сделать несколько жадных глотков. Это и спасло его от первого шквала огня. Пули ударили отряду в лицо, как порыв огненного ветра.
Стрельбу открыли без команды. У одного из солдат сдали нервы, и следом струна оборвалась на каждом спусковом крючке… Выстреливший солдат упал, сраженный ответной очередью Браулио. Но тут же сразу несколько очередей из разных точек пересеклись на груди и животе чернокожего партизана. Ряды пуль, как стальные, пущенные со страшной скоростью тросы, впились в мускулистое тело и принялись рвать на куски человеческое мясо. А кровь под его черными, словно из отполированной бронзы отлитыми мускулами оказалась алой-преалой, а мясо и кожа, ошметками падавшие в реку, тут же окрашивали воду красным цветом. Зеркало брода дель Йесо вдруг разверзлось пучиной, раскрыв во всю ширь свою искаженную, дрожащую от нетерпения пасть. Одного за другим эта пасть заглатывала партизан, чавкая розовой пеной, брызгая и отфыркиваясь кровавой слюной, вновь и вновь пережевывая их тела молохом пулеметов, клацая челюстями винтовок.
Хоакин, Густаво Мачин, Мойсес Гевара… Один за другим, изрешеченные, изорванные пулями, они погружались в поток. Фредди Маймура рванулся вперед, чтобы заслонить собой Таню. Но в этот миг ее словно от удара чем-то тупым и тяжелым отбросило назад, на лету развернув в правую сторону. Маймуре эти мгновения показались бесконечно долгими тысячелетиями. Он отчетливо видел, как легкое, невесомое тело Тани почти воспарило, и как на лету набухала темно-красным пятном разорванная на левом плече кофточка.
Но в следующий миг над Таней сомкнулись воды Рио-Гранде. Река, которую командир окрестил Иорданом, словно вступила с Йесо в смертельную схватку за Танино тело и Танину душу. Стремительный, неудержимый поток подхватил ее и понес прочь от этого онемевшего места, контуженного предательством, и стрельбой, и муками смерти.
Маймура бросился в поток следом. Так, неодолимо, его и несло течение, вместе с Таниным телом, вместе с кровью товарищей, несколько миль, пока, наконец, он не сумел, подгребая из последних сил правой рукой, а левой подхватив под мышки легкое тело Тани, ощущая ладонью ее прохладную грудь, выкарабкаться на глинистый берег. А потом его плечи беззвучно тряслись, когда он глотал соленую влагу – то ли от слез, то ли от пропитанной кровью Таниной кофточки – такую же неудержимую, как поток, журчавший у самых ног неподвижно лежащей Тани.
А потом влага кончилась, но скорбь стала еще беспросветней, и Фредди всё так же сидел, склонившись над таким молодым и таким прекрасным лицом Тани. Она не говорила с ним, а только слушала. А он говорил, говорил… А потом он умолк, но продолжал неподвижно сидеть, склонившись над ней. А наутро он похоронил ее прямо там, на берегу Рио-Гранде, голыми руками выкопав яму на самой границе, где кончается сырая прибрежная глина и начинается сельва.
Военные сообщили, что все, за исключением сдавшегося в плен Кастильо, убиты у брода Йесо. Как обычно, они соврали. Маймура остался жив. Он таился и прятался, минуя засады и патрули. Он, действительно, превратился в призрака джунглей. Так и воскликнул крестьянин, на хижину которого он набрел три дня спустя после случившегося у брода дель Йесо. Крестьянин слышал о бойне на берегах Рио-Гранде. Он предложил Маймуре еду и питье. Но Фредди попросил только бумагу. У кампесино не оказалось бумаги. Но у него была Библия, которую ему подарил проповедник на ярмарке в Вальягранде. На форзаце книги Фредди Маймура огрызком карандаша написал, что с ними произошло у брода дель Йесо и где он похоронил Таню. Лишь спустя пять лет эта Библия попала в «Манилу»… А еще Маймура попросил у крестьянина мачете. Тот не посмел отказать и дал ему старый нож с поломанной рукоятью и проржавленным лезвием.
Маймура бродил с ним по джунглям еще три дня и всё время точил его о безмолвные камни. А потом он повстречал армейский патруль… Он выпрыгнул из-за камня и успел полоснуть одного из солдат по шее. А еще, изрешеченный несколькими автоматными очередями, он успел прохрипеть: «Это вам за… нее…»
Обещанного ранчо во Флориде Онорато Рохас так и не получил. Правда, ему выделили небольшую ферму неподалеку от Вальягранде. По личному распоряжению президента Баррьентоса.
Газеты широко осветили это знаменательное событие, заметку сопровождали фотографии, на которых сеньор президент, оголяя резцы во всю ширь своей кайманьей улыбки, пожимал руку пожилому крестьянину. Тот был одет в белую рубаху, а на лице его застыло простодушно-растерянное, виноватое выражение.
А через три года этого крестьянина нашли на собственной ферме. Он лежал, распластавшись, уткнувшись лицом в землю. С простреленным затылком…
Хроника
Каламина… Она легла первым камнем в основание Материнского Фронта, должна была стать фундаментом Храма Свободы, континентальной герильи…
Мне никогда не забыть день приезда в Каламину и эту встречу… Атмосферу, царившую там… Это впечатляло ярче и неотразимее десятков тысяч слов и прочитанных книг, это проникало в душу, наполняя ее чудесным светом. Помню, я, словно пьяный, бродил от постройки к постройке, здороваясь и знакомясь со всеми, и все было окутано какой-то особенной, словно предпраздничной, суетой. Одни были заняты делом, другие группами – по двое, по трое, по четверо – беседовали, стоя и сидя. И сердце, помню, счастливо сжималось, как у ребенка, попавшего на небывалый праздник.
Помню, отец впервые отвез меня в Камири на ярмарку, куда приехал бродячий цирк: фокусники, глотатели огня и женщина, с прекрасным телом танцовщицы, одетым в шитое золотом трико. Она бросала с земли обручи человеку в белом, а он балансировал на канате, натянутом высоко над головами торговцев… Я смотрел, задрав голову, как он идет там, высоко-высоко, и солнце слепило глаза, и сердце сжималось от страха и восторга…
А там, в Каламине… Под крышей из оцинкованной жести собрались, действительно, лучшие. И наши души были открыты навстречу друг другу, навстречу братству и всему тому новому, что можно было выразить лишь густым золотом солнечных лучей, которым пылала крыша ранчо, стоявшего в центре широкой поляны. Лучи заполняли все пространство лагеря, прорываясь через прогалины зарослей и крон деревьев, образуя золотые столбы и колонны. И люди ходили между этими колоннами, озаренные светом, словно боги, цари новой жизни – по роскошному залу дворца, стены которого – изумрудная, глянцем вспыхивающая в закатных лучах сельва. Джунгли, плотным кольцом окружавшие ферму, тогда казались нам верным союзником, надежно укрывающим наше бесценное золото от досужих глаз.
И нам с Карлосом показалось, что мы наконец-то воочию узрели то, о чем так долго мечтали: новых людей, завернутых в плащаницы братской любви. Так и было. Эта любовь окутывала воздух, неотразимо преображая все вокруг.
Каламина… Мы веселились, как дети, обустраивая наш лагерь. Никакой ругани и ссор, о разногласиях между кубинцами и боливийцами поначалу и речи не было.
До этого мы с Хименесом и Лорхио Вакой почти три месяца проторчали на ферме в Альто-Бени. Поначалу ее планировали выбрать базовым партизанским лагерем в Боливии. Несколько десятков километров джунглей до границы с Перу… Я тогда уже познакомился с Рикардо – Мартинесом Тамайо. Он приезжал несколько раз. Для чего конкретно надо готовить эту ферму, нам не говорили, но мы понимали: для чего-то очень важного. Нам стало это особенно ясно, когда в один из дней Тамайо привез ворох оружия, сложенного в три сумки из грубого брезента цвета хаки. Целый арсенал американских винтовок: тяжелые, но меткие «гаранды», полуавтоматические «М-1», несколько легких карабинов «М-2», охотничьи ружья, четыре базуки, пистолеты – «маузеры», итальянские «беретты». В отдельной сумке лежали боеприпасы к оружию и гранаты. Под оружейный склад мы вырыли специальную яму, метрах в тридцати от ранчо…
Вся работа тогда проходила под непосредственным контролем БКП и лично Монхе и второго секретаря – Хорхе Колле Куато. Для нас это были живые легенды. Шутка ли – руководители партии, наши лидеры в борьбе за свободу родины!.. Они нам казались такими же недосягаемыми, как вершина Анкоумы… У меня было по этому поводу свое мнение, потому что у меня неожиданно произошла стычка с Куато, когда я еще не знал, какая он большая «шишка» в партии. Но Камба в Альто-Бени задавал тон, воспевая их ум и доблесть, и Карлос шел у него на поводу. Камба-Хименес вел себя как начальник – больше отдавал приказы, чем работал. И мы с Вакой подчинялись, ведь для нас Хименес был старшим, более опытным товарищем. Он много болтал об операции «Сегундо Сомбра». Молодые боливийцы участвовали вместе с кубинцами в помощи перуанским партизанам. «Сам Че Гевара руководил нашей работой!» – величественным шепотом произносил Камба, так, чтобы все джунгли слышали…
От боливийской компартии к нам приехали лишь однажды – всё тот же Колле. Увидев меня, он даже не поздоровался… Зато по душам, больше часа с глазу на глаз беседовал с Хименесом. Вернее, говорил Колле, а Камба подобострастно слушал, постоянно кивая своим личиком, как у хорька… Надо было видеть, как раздулся потом от важности Камба. Точно, как болотная жаба надувает в сезон спаривания свои оранжевые пузыри. «Вы должны подчиняться. Меня тут назначили старшим», – как попугай, повторял он, расхаживая по ферме…
Но нас не надо было подгонять. Мы хорошо поработали в Альто-Бени, чтобы привести ферму в божеский вид… Думаю, Фернандо бы похвалил нас за то, как мы там здорово всё устроили. Мне и сейчас не дает покоя вопрос: чем бы всё кончилось, начнись оно в Альто-Бени, а не в Каламине, на ферме близ Ньянкауасу?
С утра до ночи мы пропадали то в джунглях, заготавливая дерево для стен и крыши, то на ферме и на хозпостройках. «Мы» – это я и Карлос – Лорхио Вака Мачетти. Уже тогда мы подружились, а в походе он стал мне верным товарищем. Несчастный Карлос, он был настоящим кампесино, «соломенной шляпой», как называл нас Фернандо, а в душе – убежденным борцом. Он погиб, так и не дождавшись боя. А он мечтал об этом больше всего. Он всё время твердил, как молитву, слова, сказанные нам Фернандо в первый день, в Каламине. Он записал их на бумажку и носил в нагрудном кармане рубашки: «Бой – вот высшая точка войны. А война – единственное средство научиться воевать». Карлос, Лорхио Вака мечтал стать настоящим партизаном… Бурный поток Рио-Гранде проглотил его в миг, как бешено извивающееся чудовище с грязно-бурой, скользкой кожей… А проклятый Камба… он говорил, что он тоже из крестьян, но он врал. Позже мы узнали, что отчим его был алькальдом… Только бы поболтать да погреться на солнышке… Лучше бы ему всё бросить тогда, уйти к своим руководителям и не вырождаться в подонка… Что ж, каждому свое. Как говорил Фернандо, «в конце концов, становится ясно: кому стать человеком, а кому суждено так и пресмыкаться «камбой»…» Так что прозвище Хименеса стало нарицательным…
Да, я из кожи вон лез, очень старался. Ведь для меня это было первое задание, и Коко поручился за меня лично. Больше всего на свете я боялся подвести Коко Передо… Он был истинным вождем. И Инти, и Рикардо, и другие… Каждый из них мог бы стать командиром… Помню, еще в Альто-Бени, мы пытались поднять балку на крышу, для перекрытия. Балка была тяжеленная – обтесанный ствол дерева хагуэй. Весь подручный материал мы добывали тут же, в зарослях сельвы… Ничего у нас не получалось: Камба стоял наверху, чтобы принять балку, и никак не мог, а попросту – не хотел, нам помочь. А мы с Карлосом корчились снизу под этой неподдающейся, неподъемной балкой.
И тут приехал Рикардо, или Папи, как его называл Фернандо. И вот он, не говоря ни звука, подбегает к нам. Мы даже слова не успели сказать, а он подхватывает бревно и закидывает наверх! Да так, что Камбу чуть не пришибло. Честное слово, лучше бы тогда раскроило ему череп, заехало этим бревном по его хитрой мордочке, так напоминающей хорька. Таким силачом был Рикардо… Настоящий кубинец: отважный и слегка безалаберный, хотя взгляд его – в окружении резких, суровых морщин и складок, напоминал скорее вождя гуарани. Хотя для индейца он был чересчур светлокожим… Но зато, когда он смеялся, то всех заражал своим весельем … И не мог никогда усидеть на месте, если рядом спорилось дело. Скидывал свой приличный пиджак господина и, засучив рукава белоснежной сорочки, принимался во всем помогать… Бывало, приедет, а в багажнике – рассада, и начнет раздавать советы: какие цветы куда посадить. Очень любил это дело: за цветами ухаживать. И еще угощать. Навезет, бывало, еды, и давай пир устраивать… Я никогда так больше не ел, ни до Альто-Бени, ни после.
Потом, в походе, получая свои половинку сардинки и три кусочка мяса – ежедневный рацион каждого в течение нескольких недель, мы вместе с Рикардо и Карлосом вслух вспоминали те дни. А Фернандо, слушая рассказы Папи, даже как-то пошутил: «Пиры Вальтасара затмили пиры Альто-Бени!» Кто знает, не сожалел ли он, что решил начать с Ньянкауасу, а не с Альто-Бени? Я всегда вспоминаю слова командира… «Когда тебя мучают сомнения, когда ты боишься сделать неверный шаг,
Суть заключается в том, что тебе и мне, и другим известна лишь малая, отмеренная временем и судьбой часть великой истины, той, что совершалась и совершается. Узреть ее целиком, во всей первозданной и грандиозной ясности нам с тобой не дано… Ведь нас с тобой не окликнули небеса: «Эй! Ты!»
Я твердо верю в одно: там, в боливийской сельве шедшие вслед за своим командиром, те, кто остался с ним до конца,
И кто знает, может быть, высшая, недоступная непосвященному взору необходимость заключалась именно в том, что теперь с нами нет ни Коко, ни Рикардо, ни Карлоса, и других, кто нес свое звание человека, этот тяжкий крест, до конца… И даже в том, что Камба, этот хорек, жив до сих пор, и, я слышал, перебрался сюда, в Европу…
В Альто-Бени мы здорово трудились, а в Каламине мы трудились, как одержимые. Ведь с нами был сам Фернандо, и все больше чего-либо страшились какой-нибудь оплошностью вызвать его неудовольствие, получить замечание. Но, всё равно, времени оставалось достаточно, и я много читал… Что и говорить, до того, работая в поле с отцом, я редко заглядывал в книги. И еще… встреча с Марией перевернула мою жизнь.
В герилью я попал благодаря Родольфо Салданье. Он был связным городской партизанской сети, создаваемой в Боливии под руководством Че. Но об этом я узнал много позже, уже в Гаване. Салданья работает теперь на радио «Абана Куба», переводчиком с кечуа.
Тогда, семнадцатилетним юнцом, я знал лишь то, что по моей матери мы с Родольфо дальние родственники. Салданья и познакомил меня с братьями Передо. Встреча, изменившая всё для меня. Как древний обряд посвящения кечуа, когда подросток переступает черту очерченного шаманом круга взрослой жизни и становится мужчиной-охотником…
Хотя не было ни костров, ни мучительных татуировок… Салданья попросил отца отпустить меня с ним в Камири, привезти продуктов на праздник. Мы подъехали к лавке и остановились возле джипа, запыленного, с налепленной на кузов и бампер грязью. Капот был поднят, и под ним, нагнувшись, копались в недрах мотора двое. Услышав звук мотора нашей машины, они выпрямились… Не было ни костров, ни шаманских бубнов, но мне послышался нарастающий гул барабанов и топот босых ног, исполняющих танец… Взоры шедших навстречу сверкали, словно отсветы бликов пламени… Их осанка, лица, словно из камня выточенные… Лица индейских вождей, ведущих свой род от андских кондоров. И их взор, исполненный снега и света отрогов Анд…
Особенно Инти… Брови, густые, иссиня-черные, простирались над угольно-черными зрачками, от длины загибаясь кверху. Словно крылья царственной птицы, парящей в ослепительной вышине, недвижно распластанные в восходящих потоках, на уровне заснеженных пиков…
– Вот, привез вам бойца, – поздоровавшись, произнес с улыбкой Родольфо. Он, видимо, рассчитывал вызвать смех, указывая на мой не бойцовский, мальчишеский возраст. Хотя я, рослый, огрубевший от постоянной работы на поле под солнцем и ветром, выглядел старше своих неполных семнадцати. Родольфо протянул руку для приветствия, но Коко показал ему ладонь, черную от блестящей на солнце моторной сажи.
– Не молчи, Алехандро. Вот Инти, это Коко, – всё так же, посмеиваясь, продолжал Родольфо. Он любил пошутить. Но лица братьев Передо хранили такое выражение, что и Салданья перестал смеяться. Их взоры, взоры индейских вождей, оставались такими же гордыми и непроницаемыми.
– Сколько тебе лет, Алехандро? – спросил Коко и взгляд его потеплел. Он был ниже ростом, чуть полнее, подвижнее своего брата. И выглядел моложе. Инти рослый, могучий, с повадками воина, больше молчал. От его пронзительных «кондорских» глаз нельзя было скрыться ни малодушию, ни опасенью и страхам. Как пугливые козы по расщелинам, в смятении прятались от неумолимо парящей тени, но всё бесполезно…
– Семнадцать… – сдавленным голосом произнес я.
– Ты слышал, Инти? – голос и взгляд Коко теплел с каждым произнесенным словом. Он поднял руку, перемазанную жирной копотью. У Инти руки тоже были черными от сажи. – А Сан-Луису было четырнадцать, когда он вступил бойцом в колонну Гевары.
– И Коэльо, ему не было и четырнадцати… – отозвался Инти.
Я не знал тогда, что братья Передо только вернулись с Кубы. Имена Сан-Луиса – Родригеса Рейеса, члена ЦК компартии Кубы, Тумы – бесстрашного Карлоса Коэльо, личного телохранителя Че – ни о чем мне не говорили. Даже имя Гевары… Но близился час, и уже вскоре провидению предстояло сплести и переплавить наши судьбы в один разящий клинок, и закалять это мачете в проливных дождях и адском пекле безжалостной сельвы…
– Давайте, я посмотрю, – произнес я, и, не дожидаясь разрешения, залез под капот. Батрача на алькальда, я здорово набил руку в этих делах, помогая трактористам в починке двигателя и хозяйского джипа. Как я и предполагал, засорился маслопровод – беда большинства машин на пыльных ухабах Боливии.
– А парень – не промах!.. – весело прокомментировал Роберто.
– Любого вылечит, – посмеивался Салданья. – У него отец ветеринар.
Мой отец, действительно, был известен в округе как лекарь животных. Знания он перенял от бабушки. По рассказам отца, она была настоящей знахаркой, дочерью шамана. Мой старик в свободное от работы в поле время иногда лечил травами и заговорами скот и домашних животных. И меня кое-чему учил, я всегда был любопытным, жадным до нового. Людей лечить отец не брался, говорил, что для этого мало умеет…
– Молодец, доктор. Ты будешь хорошим бойцом, – произнес Инти, своей широкой, словно из камня выточенной ладонью пожимая мне руку. Ведь мои ладони теперь были тоже перепачканы… Ни тени иронии не услышал я в его низком, гортанном голосе.
Так я познакомился с Гвидо и Роберто Передо, и так я получил свое прозвище – Ветеринар – которое пристало ко мне и в отряде…
Коко еще несколько раз заезжал к нам. Он умел и любил общаться с людьми, умел находить слова, доходившие до сердца простых крестьян. Отец очень уважал его, долго с ним разговаривал. Роберто умел убеждать, в его словах о справедливости всегда горело такое жаркое пламя… А любимой фразой Коко было: «Лучший способ сказать – это сделать». Он всегда повторял эту фразу в конце долгих разговоров с моим отцом. Они говорили о многом: о беспросветной кабале, в которой живут кампесинос, о торговых и промышленных компаниях ненасытных янки, этих пауках, сосущих кровь из нашей земли. А я больше помалкивал да слушал, каждое слово ловил. И всегда, когда Коко, хлопнув себя ладонями по коленям, подымался, он говорил: «Лучший способ сказать – это сделать». А потом добавлял, обращаясь ко мне: «А знаешь, чьи это слова, Алехандро? Это слова Эрнесто Гевары». От него я и услышал впервые о команданте Че, герое Кубинской революции, который пришел в этот мир, чтобы освободить нашу Латинскую Америку. Чтобы спасти…
Услышанное о Сьерра-Маэстре и взятии Санта-Клары, образы Че и его кубинских товарищей кипели во мне, как пар в закрытом наглухо чайнике, настойчиво требовали выхода. А тут предложение Роберто взяться за ответственное задание. Я дал согласие, не раздумывая.
Мы на джипе Коко выехали в Ла-Пас. Помню, всю дорогу меня трясло – не только от ухабов и выбоин боливийского бездорожья. Это была лихорадка волнения, страха, восторга перед началом первого настоящего дела. Я до сих пор благодарен Коко за то, что он, со спокойствием взиравший на всё, что со мной творилось, ни разу за всю дорогу не подтрунивал надо мной.
В Ла-Пасе мы приехали на квартиру. К власти тогда пришел Баррьентос, и против левых – от радикалов до самых умеренных социалистов – развернулись репрессии. Коко действовал крайне предусмотрительно, с невозмутимостью, поражавшей меня. «Квартира надежная, там наш человек, – растолковывал мне Коко. – Там ты дождешься задания. Не задавай лишних вопросов и наберись терпения…»
А наутро пришел Хорхе Колле, и я получил задание ехать в Альто-Бени. Признаться, меня захлестнуло разочарование. Я ожидал боев и борьбы, а вместо этого надо было работать на ферме! Раздосадовало меня и другое. Тон и манеры Колле совсем отличались от того, как вели себя, например, братья Передо. Эти постоянно бегающие глазки на его потном лице (он всё время вытирал платком щеки и шею), хихиканье через слово напоминали лавочника в Камири. Он через слово упоминал о Монхе, о «нашем вожде». Он то и дело упирал на «неоценимую роль первого секретаря» и, как попугай, повторял, что лишь указания Монхе и возглавляемого им центрального комитета партии должны являться руководством к действию для каждого преданного делу революции боливийца. А больше всего мне не понравилось, как глядел он на Марию: глазки его переставали бегать и становились маслеными, весь он замирал, как ленивец на ветке, и хихиканье становилось совершенно противным. И тогда я спросил его: «Слово «Монхе» ты произнес двадцать раз, а слово «революция» – только один. Чему и кому, по-твоему, надо быть преданным?»
Помню, он перестал хихикать и, не попрощавшись ни со мной, ни с Марией, подскочил со стула и заспешил к выходу. Даже «спасибо» за кофе не сказал. Мария варит замечательный кофе…
Партийный начальник на ходу вытирал платком свою жирную шею и бормотал себе что-то под нос, что-то о том, что братья Передо всегда подсовывают неотесанных кампесинос… А Мария так чудесно потом смеялась. И впервые коснулась меня своей нежной, волшебной рукой: она потрепала меня по затылку и среди звонкого, как серебряный колокольчик, такого лучистого смеха сказала: «А ты молодец!» Я тогда готов был в одиночку броситься на штурм столичных казарм, лишь бы еще раз услышать от нее «А ты молодец!» и ощутить на себе ее руку!
И вот я уехал в Альто-Бени – на перекладных, а со мной, угнездившись в самой глубине души, был образ Марии. И днем, и ночью перед глазами возникало ее прекрасное лицо и оголенные руки и шея, смуглые, с нежной гладкой кожей, которой хотелось коснуться, и я ощущал на затылке тепло ее маленьких пальчиков… И я поклялся себе, что стану достойным этой недосягаемой девушки. И я начал читать, и первыми моими книгами в Альто-Бени стали кубинские издания «Эпизодов революционной войны» и «Партизанской войны» Че Гевары. Их дала мне Мария. Вначале я читал по слогам, но со временем мой испанский становился всё лучше, а любовь всё сильнее…
Потом мне стало известно, что она лично знала и Таню-партизанку, и Лойолу Гусман, и через ее квартиру Таня поддерживала связь с кубинцами – Монлеоном, Папи, Пачо и другими. И с Французом, который приезжал в Боливию накануне герильи и даже успел заглянуть вместе с Рикардо к нам в Альто-Бени. Квартира Марии в Ла-Пасе была ключевым звеном городской сети, с величайшей осторожностью и риском в течение нескольких лет создаваемой в столице и других районах Боливии.
Но и много позже, узнав все подробности и поразившись масштабу грядущих событий, я и представить себе не мог всей грандиозности замысла – воздвижения в Латинской Америке Храма Освобождения. Да и сейчас, наверное, не смогу…
Ты видел Нотр-Дам-де-Пари или Кельнский собор? А теперь представь: нечто подобное, только арки – из хрусталя небесной тверди, фундамент – чистый замес духа и истины, по периметру материка, имя которому – Латинская Америка. Да, представить такое по силам не каждому. А чертеж? Разработать детально, с ювелирной отделкой, всё: анфилады и залы, фасад несущих колонн и купола до штриха барельефа. Над воплощением гениального чертежа трудились сотни людей в нескольких странах Латинской Америки, ежесекундно рискуя жизнью, расставаясь с ней без сожаления. Впрочем, спроси любого влюбленного: разве жалко расстаться с жизнью во имя Единственной Прекрасной? И разве не потому служение этой возвышенной цели становится Делом Всей Жизни?..
Такое – дух захватывающее – впечатление произвел на меня план «Материнского фронта». И ведь я услышал его из уст самого создателя, в первый вечер, там, в самом начале нашей герильи, в Каламине…
Я и сейчас задаюсь вопросом: как этот замысел, столь прекрасный, мог созреть в одной голове? Но это именно так, потому что необъяснимо, как всё, что связано с именем Че.
«Материнский Фронт» Эрнесто Гевары де ла Серна… Ясно одно: этот замысел, совершенный и прекрасный, он вынашивал всю свою яркую жизнь. Ведь для того, кого окликнуло небо, жизнь и судьба – неразделимы. Для любого из нас события жизни – ком случайных нелепостей. Для избранных случайностей не бывает. И детство, и юность – этапы пути, исполненные неотвратимых шагов. Как стрела – от натяжения тетивы, от зоркости глаза стрелка до острия наконечника – с оперением и с каждой зазубриной, хранящей души прошлых мишеней, образует единый и неделимый, разящий предмет. Материнский фронт… Когда свет идеи впервые озарил его? Когда Че бесшабашным искателем приключений взбирался на Мачу-Пикчу? А может быть, много раньше, когда он мальчишкой разыгрывал солдатиками сражения, в точности повторяя оборону Мадрида и тактику испанских республиканцев? А может, нес его в мир изначально, от рождения, впитав с материнским молоком?..
Ясно одно: источником всего было чувство любви. Этим чувством дышало каждое слово Фернандо, когда там, в Каламине, в густо наполненных золотой пылью лучах закатного солнца он рассказывал нам о создании Материнского Фронта…
– Мы не можем позволить себе мечтать о революции в одной лишь Боливии. Это будет революция-сирота. Ей нужна сестра, хотя бы в одной из соседних стран, если не вся семья, во всей Латинской Америке…
Мечтать… Действительно, подавляющее большинство из тех, кто сидел тогда в закатных лучах Каламины, жадно внимая Фернандо, вдыхая густой, напоенный золотом воздух, были мечтателями. Но такими, которые твердо решили воплотить свое самое заветное желание. И разве самая заветная мечта: увидеть Фернандо воочию и сражаться в партизанском отряде под его командой – не воплощалась в реальность? И мне всё происходившее еще казалось чудесным сном, но слова командира, безжалостные и стальные, как клацанье винтовочного затвора, доносились до меня всё настойчивее:
– Я пришел сюда, чтобы остаться, и я уйду отсюда только мертвым или же пробившись за границу…
По приезду я уже знал, кого встречу в лагере. Коко сообщил нам об этом, уже когда мы двигались из Камири в сторону Ньянкауасу. Это была большая и веселая команда – кубинцы и боливийцы, мы передвигались на двух машинах из самого Ла-Паса. В первой – Коко за рулем, Камба, Карлос и я, и два кубинца – Густаво Мачин по прозвищу Алехандро, и Бениньо – Дариэль Аларкон. Следом за нами – второй джип. Его вел Ньято Мендес. Он вез кубинцев – Рикардо, его брата Артуро – Рене Мартинеса Тамайо, доктора Моро – Октавио де ла Консепсьон. Прошел дождь, и мы с трудом продвигались на двух джипах. Но заполненные водой колдобины и буксующие колеса были нам нипочем. Когда застревала одна из машин, или обе, мы дружно высыпали прямо в грязь и, по колено в воде, выталкивали джипы «на сушу». Так шутил Густаво Мачин. Его прозвище было Алехандро, и он называл меня «тезкой». «Давай, тезка!» – зычно и весело голосил он, упираясь своими сильными руками в заднюю дверь джипа. Все кубинцы между собой и с нами обращались очень демократично, запросто, не чурались и грубой мужской шутки. Весельем и шутками мы напоминали ватагу подростков. Мне тогда и в голову не могло прийти, что мой тезка, Мачин Оед, носит звание команданте, высшее воинское звание на острове Свободы и является членом ЦК Компартии Кубы. А Артуро, который запанибрата смеется над поскользнувшимся Ньято, – начальник личной охраны сына самого Фиделя.
Эту особую, ни с чем не сравнимую атмосферу товарищества, братского духа я c восхищением ощутил еще в Ла-Пасе. Восхищение… Именно это чувство вызвала встреча с той, которая словно излучала, как свет, эту ауру. И еще… почему-то именно ее я себе представлял, когда услышал первые слова Фернандо о свободе Латинской Америки.
Таня-партизанка… Те немногие оставшиеся фотографии стройной блондинки, огромные глаза которой всегда смотрят открыто и прямо, и всегда устремлены в объектив… Что они могут рассказать об обаянии и красоте этой женщины? Что-то необъяснимо притягательное и одновременно недостижимо прекрасное окутывало каждое движение ее идеально сложенного, очень женственного и легкого тела балерины, плавных, но стремительных движений рук и поворотов головы…
С фермы в Альто-Бени нас всех забрал Коко. До столицы добирались весь световой день, так как джип два раза ломался, приходилось останавливаться и чинить его. Камба жаловался на усталость. А я, наоборот, только головой по сторонам вертел. Признаться, мне порядком надоело торчать в Альто-Бени.
И вот только к вечеру добрались до Ла-Паса. Коко доверительно сообщил нам, что сейчас мы посетим квартиру известной собирательницы индейского фольклора Лауры Гутьеррос Бауэр. И тут Передо добавляет:
– Хорошая знакомая самого Баррьентоса и его своры. И Овандо среди них.
Признаться, мы просто побелели от страха. Шутка ли – сам диктатор Баррьентос, который как верный пес служит янки. А Овандо – главнокомандующий правительственных войск…
– Какого черта нам к ней соваться? – не выдержал Карлос.
Но Коко только рассмеялся, и вдруг, разом посерьезнев, произнес:
– Вперед, там всё поймете.
Он умел вот так сразу переходить от веселого состояния к деловой сосредоточенности.
…Никогда не забуду этот момент. Она сама открыла дверь, вернее – широко и резко распахнула. В первый миг я, наверное, зажмурился: такой красивой показалась мне стоявшая на пороге. Ослепительная… Глаза: огромные, изумрудно-зеленые, показалось, они простирались почти на все ее лучезарно улыбающееся лицо с открытым лбом. Волосы у нее – густые, такой белизны, какой я никогда прежде не видел – были зачесаны назад и заколоты сзади шпильками. И вся она показалась открытой, распахнутой навстречу. Но прежде всего глаза… Как два волшебных горных озера, напоенных кристально чистой и свежей, без единой соринки, водой. Вода в них настолько чиста, что кажется, будто этой бездонной толщи вовсе и нет, и только светлые блики и тени, роясь где-то там, в глубине, выдают наполненную глубину обращенного на тебя взгляда.
Взгляд придавал всему ее облику ту отличительную черту, которую невозможно уловить объективом, объяснить физической красотой. Чистота… Да, да… Вот что меня поразило в ней больше всего, прямо там, у порога. И чем дольше я ее видел и узнавал, тем поражало сильнее…
– Привет, я – Таня… – голос ее, неожиданно хрипловатый, грудной, помноженный на фамильярный тон, окончательно нас ошеломил.
Мы растерянно переглянулись:
– Ну?! Долго топтаться будем? А ну, быстро в дом!..
Коко ободряюще поторапливал нас сзади, и мы сгрудились в тесной передней, очень близко к встречавшей нас женщине. Она, впрочем, нисколько от этого не смутилась, терпеливо ожидая, когда мы войдем, чтобы закрыть дверь.
Из комнат доносился сильный гвалт: разговоры, шаги, шум каких-то перемещений. Что там, засада? И где же та самая, обещанная мадам Лаура, которая Гутьеррес и т. д., и т. п.?
Таня без малейших стеснений, чуть не пинками загнала нас внутрь. Представшее нашему взору сделало окончательно невозможными какие-либо логические построения. Не квартира, а настоящее стойбище пастухов-гаучо. Только что табунов и костров не хватало. Люди – полулежа и сидя – где попало – на матрацах, кинутых прямо на пол, на кровати, на раскладушках, с дымящимися чашками и стаканами в руках. Когда мы вчетвером вошли, стало совсем тесно. Разговор умолк, словно ему негде было поместиться. Но лишь на миг. Мы уже узнали Рикардо, остальные окликнули Коко. Стали знакомиться.
Оказалось, что почти все здесь, кроме Ньято Мендеса, кубинцы. На кровати сидели Мартинес Тамайо и его брат Рене, на раскладушках – Густаво Мачин, мой тезка, и Октавио Ла Косепсьон – доктор Моро. На полу, развалившись, – улыбчивый Ньято и Бениньо – Дариэль Аларкон, неутомимый разведчик и рубщик-мачетеро. Как выяснилось, он воевал с Фернандо. А выяснилось это почти сразу, потому что прерванный разговор как раз и шел о Фернандо. Но тогда все называли командира Рамоном. Говорил как раз Бениньо, вернее рассказывал, как они в Сьерра-Маэстре казнили вместе с Рамоном предателя.
– Мы повели его по тропинке выше в гору. Я должен был это сделать, отомстить этой падали. Он донес, что я ушел к партизанам. И на многих еще донес… Солдаты пришли к моему дому и, не заходя внутрь, начали палить по стенам и окнам. Соседи рассказывали, что слышали крики моей жены. Лусия металась по комнатам. Ей бы спрятаться где-нибудь в уголке… или за шкафом. В комнате у нас стоял громоздкий шкаф – приданое Лусии. Помню, мы с тестем еле его затащили… Три пули угодили в нее, наверное, почти одновременно: одна в живот, вторая в лицо, и третья – в левую грудь, прямо в сердце… Я должен был это сделать, раздавить эту гадину… Он был омерзителен: от позора и грехов, наверное, тронулся в уме: всё время перечислял тех, кого он предал и сколько за каждого получил. И всё время просил: «Убейте меня!». И тогда Рамон сказал: «Надо исполнить желание этой гадины, а то он действует партизанам на нервы». И мы с командиром повели его по тропинке. И вдруг разом вокруг потемнело и разразилась гроза… Мне стало так жутко, что губы сами собой зашептали молитву. Казалось, молнии, в вихрях и громе, впиваются в землю в метре от нас. И молния высветила лицо Рамона. Судорога ужасного гнева исказила его, прошила лицевые мышцы, словно молния. Казалось, один его взор сейчас испепелит доносчика. Он закричал что-то перекошенным ртом и схватился за кобуру, но слов в грохоте и завывании ветра было не разобрать…
Бениньо замолк на секунду, словно захлебнулся переполнившими его эмоциями. Повисла напряженная тишина. И тут в комнату, прямо в центр ее вошла Таня:
– Так, хватит сказки на ночь рассказывать. У нас тут новички некормленые сидят. Они только с дороги…
Нас начали спрашивать, как добрались. Я с удивлением отметил, что Коко, кроме Рикардо, хорошо знал всех присутствующих. И тут Камба показал себя во всей красе. Он начал жаловаться на то, как он устал и как голоден. Вскоре его нытье дошло до того, какой неблизкий путь мы преодолели, выехав «аж» из Альто-Бени, с самого севера Боливии. Как только он произнес последнее, комнату сотряс такой взрыв хохота, что Тане пришлось призвать всех к тишине.
– Ты слышал, Дариэль?! Ха-ха!..
– «Неблизкий путь», нет, это здорово!..
– Как вам такое!
Надо признать, несмотря на то, что Камба нес полную ерунду, мы трое, приехавшие из Альто-Бени, не поняли, чем был вызван хохот кубинцев и поначалу восприняли это, как повод посмеяться над нами, боливийцами.
– Эх, дружище, – тепло обратился к Камбе Мартинес Тамайо. – Знал бы ты, какой «неблизкий путь» пришлось одолеть этим товарищам, чтобы сидеть тут сейчас с тобой в Ла-Пасе.
– Уж если твой путь – неблизкий, тогда я прилетел с Марса!.. – добродушно подзуживал Артуро.
Потом я узнал, как по двое, по одному, под чужими фамилиями, по поддельным паспортам добирались в Боливию будущие партизаны. Кружными путями через весь мир – Париж, Москва, Прага, затем снова Западная Европа, потом перелет в Бразилию или в Буэнос-Айрес, или в Чили, Уругвай, после – в Ла-Пас. Такими были их маршруты из Гаваны – неотступно манящей «Манилы» – в затерянный мир Ньянкауасу.
– Не иначе, как ты марсианин, – вступилась за нас Таня. – Покатался по сытой Европе в вагоне первого класса и героем себя почувствовал? Рикардо, Артуро, Моро, а ну-ка, подвиньте свои начальственные задницы, дайте ребятам присесть!
Голос ее звучал хлестко, почти вызывающе, с иронией на грани сарказма. Странно… Никто на нее не обиделся. Названные тут же потеснились и только одобрительно рассмеялись в ответ на дружный хохот остальных. В том числе и Бениньо. Он облегченно вздохнул и с благоговением, как на богиню, посмотрел на стоявшую в центре комнаты, возвышавшуюся над всеми женщину. Будто бы Таня выручила его, лишила возможности сказать то, чего говорить не следовало.
Впрочем, все смотрели на нее, как на богиню: с восхищением и небывалым терпением сносили ее грубые шутки и фамильярный тон, с готовностью выполняли приказы, которые один за другим, как бобы, сыпались из ее красивого, нежного рта.
– Что вам, мальчики? Кофе, матэ? Танцы не предлагаю: негде, да и не по справедливости: одной со всеми отдуваться… – как ни в чем не бывало, будто и не замечая дюжину очарованных мужских глаз, продолжила Таня.
– А может быть, все-таки один круг танго? – спросил Артуро. Его белозубая обаятельная улыбка еще больше оттеняла смуглую кожу лица. Удивительно, как Артуро походил чертами лица на Рикардо, и, в то же время, насколько отличались они друг от друга. Не было в Рене ни могучего телосложения старшего брата, ни веявшего от него добродушного ощущения собственной силы. Утонченный, следивший за собой, судя по гладко и аккуратно зачесанным назад волосам, он, действительно, скорее напоминал танцора танго, чем партизана.
– Потерпи, Артуро, – ответила Таня. – Скоро получишь свою «М-1». Будешь танцевать с ней сколько захочешь…
Она отвечала, глядя прямо в его белозубую улыбку, и в голосе ее лязгали такие железные нотки, что мурашки бежали по коже.
«Вот молодчина! Здорово его отшила, – с подсознательным чувством обиды и ревности думал я, неотрывно глядя на нее. – Поделом досталось танцору!» Я сам готов был в тот вечер броситься на каждого, кто посмел бы обидеть Таню. Такая это была женщина!.. Я и подумать тогда не мог, что Артуро – лейтенант Рене Мартинес Тамайо – один из самых бесстрашных воинов Сьерра-Маэстры, надежнейший боевой товарищ, возглавлявший до отъезда в Боливию личную охрану сына Фиделя Кастро.
Да что там… Каждый из семнадцати собравшихся здесь, в Боливии, был героем революции, недосягаемым образцом для нас, неоперившихся юнцов. Они совершили невозможное: победили под носом у янки, а вернее, под самым их брюхом, постоянно набитым, как утроба борова, и вечно голодным, как желудок Дональда Дака. Они победили и пользовались плодами революции. У этих людей, сидевших со мной в столичной квартире Лауры Гутьеррос, а позже – умиравших в джунглях близ Ньянкауасу, Ла-Игуэрры, в «Маниле» было
Трудно, наверное, найти более всеобъемлющее вместилище смысла этого коротенького слова, чем в той ситуации, о которой здесь идет речь. Действительно, они бросили
Но об этом я узнал позже, во время кровавых стычек и изнуряющих маршей. И эта мысль мне не давала покоя, когда я карабкался по заросшим ущельям, отталкиваясь от камней и расщелин распухшими от голода и ран ногами. Когда каждая клеточка моего обезвоженного, иссохшего тела, каждый нерв мозга молил: «Ляг, успокойся!». И я видел рядом с собой обезображенное мукой, опухшее от голода лицо Пачунги и не мог узнать в нем утонченного лирика Альберто Фернандеса де Оку, который познакомил меня с поэией – от него я услышал строки Неруды, Урондо, Гарсия Лорки…
Это он впервые прочел мне стихи Антонио Мачадо[45], посвящение генералу Листеру:
Мое слово разносится от холмов до моря.
Если бы мое перо обрело мощь твоего пистолета,
Я умер бы счастливым!..
Я бредил днем и ночью партизанской жизнью, боями и подвигами, которые совершу во имя Марии. Ладно я, зеленый, не ведавший жизни юнец из кампы… Но они, прошедшие сквозь горнило тяжелейших бов, нанюхавшиеся пороха на несколько жизней вперед, вдоволь наглядевшиеся смерти в глаза… Они-то зачем? Дома, в недосягаемой Маниле, их возили с работы домой шоферы в белоснежных короткорукавках, а у порога встречали красивые жены, с влюбленными взглядами и вкусными запахами с кухни… А здесь они пили мочу и ссорились из-за горсти маиса. Для чего? Эти мысли неотступно преследовали, кусали мой мозг, словно клещи-гаррапатос, цедили мое безволие, будто москиты, и в моем воспаленном от хронического недосыпания и переутомления мозгу рождался тот род беспокойства, к постижению которого подбираешься («подбираешься» в прямом смысле – ползя на карачках, после непрерывного многомесячного поста) лишь там, где высотометр начинает показывать 2000 метров…
А тогда, в шумной, превращенной в кочевье пастухов-скотоводов квартире Лауры Гутьеррос Бауэр, не было конца разговорам и воспоминаниям. Какие табуны перегоняли эти гаучо-памперос? Или сами они, все мы, были агнцами из стада того избранного пастуха, того гаучо, который пасет табуны ветров на бескрайних просторах небесной Патагонии…
Говорили в основном о Сьерра-Маэстре и походе на Эскамбрай, о безумной храбрости Ковбоя Кида и Камило Сьенфуэгоса[46], о том, почему доблестным именем павшего героя революции в народе называли незастегивающиеся ширинки на брюках, пошитых на кубинских фабриках.
Каждая начатая тема так или иначе сводилась к упоминанию имени Рамона, подобно тому, как маленький ручеек или речушка всё равно рано или поздно вливает свои воды в течение неукротимой Рио-Гранде.
Я-то больше помалкивал, слушал, впитывая, как губка, разговоры и дым, клубившийся в воздухе.
Трубки, сигареты и сигары (настоящие гаванские!) дымили так, что ничего не было видно, глаза слезились. Но и в табачном тумане нельзя было не заметить, как озарялось лицо Тани лучезарным зеленым огнем всякий раз, когда упоминалось имя Рамона. На Таню оно действовало, как магическое заклинание. Вся она оживлялась и будто вспыхивала, не в силах сдержать тайный зеленый огонь, отсветом каких-то никому не подвластных дум всплывавший из самой глубины ее глаз – двух бездонных горных озер.
Табачный туман… Только когда Артуро – танцор, как прозвал я его про себя – начал задыхаться и тяжело кашлять, Таня велела приоткрыть форточку. Как потом выяснилось, Артуро болел той же неизлечимой болезнью, которая так изводила Фернандо во время похода.
– Скорее… откройте форточку!
Тане, по-видимому, хорошо были знакомы симптомы этой болезни. Я оказался ближе всех к окну, и Рикардо дружелюбно попросил меня:
– Алехандро, открой, пожалуйста, форточку.
Я проворно подскочил и, подойдя к окну, исполнил просьбу Мартинеса. А он тут же за это поплатился. Таня обрушилась на Рикардо.
– Ах ты, вельможа! А самому слабо поднять свой толстый зад, а не гонять парня?! Он тебе не прислуга!
Она не кричала, не ворчала, как сварливая торговка на базаре. Ее фразы чеканно и тяжело, словно свист кожаного бича погонщика волов, опускались на голову Мартинеса Тамайо. Я испуганно замер, оглянувшись на Рикардо. И чуть не рассмеялся. Уж очень комично выглядел он в тот момент: могучий гигант, покорно втянув голову в плечи, молча, пристыженно глотал резкие, хлесткие слова.
Надо признать, что она не терпела малейшей несправедливости. Дух и уроки Фернандо. В той квартире, стены которой были увешаны костюмами боливийских индейцев, всё было пропитано этим духом. Я понял это позднее…
Из окна открывался незабываемый вид на увенчанную снеговой шапкой, как фатой, Ильимани. Гора возвышалась, нет… воспаряла над Котловиной, в которой, как жильё насекомых, лепились здания Ла-Паса. Вспышки гнева этой женщины… Она становилась божественно прекрасна. Словно ангел, неземное создание, спустившееся с той ослепительно белой, ледниковой вершины… Тогда я понял: чистота тех снегов, венчающих Ильимани – вот тот состав, из которого сотворен прекрасный облик Тани…
– Алехандро, иди сюда, поможешь мне принести кофе.
Оцепенение сковало руки и ноги. Неужели… Таня сама обращается ко мне?..
– Ну, чего стал, как вкопанный?..
Уже в следующую секунду я под ироничное цоканье языков и ободряющие комментарии, вроде «давай, давай!», «смотрите-ка, новичок делает успехи!», «Таня, осторожней там с мальчиком!» торопливо пробирался на кухню…
Поставив чашки и стаканы на два подноса, Таня кивнула мне на один из них, жестом головы показывая, чтобы я захватил его. И тут случилось то, что я буду помнить и перед гробом.
– Так ты и есть Алехандро из Альто-Бени? – произнесла вдруг Таня, когда я взялся уже за поднос. И спрашивала не меня, а словно вслух рассуждала. Ни грамма металла не ощущалось в ее воркующем, как у голубицы, голосе. Я не в силах был поднять на нее глаза, таким прямым взглядом она на меня смотрела. – Тебе просили передать привет… – сказала она. Сердце у меня подпрыгнуло, и поднос чуть не выпал из разом ослабевших рук.
– От кого?
– Зачем спрашиваешь? – голос ее журчал, как родник с ледяной и чистой водой. – Вижу, что догадался… Ладно… От Марии…
Губы ее исторгли имя, несколько звуков, а мне показалось, будто большое крыло с невесомо-волнистыми белыми перьями прошелестело над головой. Хотелось слышать и слышать, как она произносит эти волшебные звуки: «Мария, Мария…»
– Мария мне рассказала, как ты отбрил Куато. Молодчина!.. Рамону такие люди по душе… – в Танином голосе вновь проступили убийственные нотки сарказма. – Людишки Монхе… Они продались Советам и пляшут под кремлевскую дудку…
Она вдруг стала чрезвычайно взволнованна и перешла на шепот, напряженный, отрывистый:
– …Рамон. Он еще ничего об этом не знает… Если бы ему всё рассказать… Еще не поздно всё остановить.
Шепот ее вдруг захлебнулся, и взгляд, остановившись на мне, стал в то же время отсутствующим, словно вся она мысленно ушла в себя, размышляя о чем-то, что, однако, самым прямым образом касалось и меня.
– Нет… ты слишком юн… Он не станет тебя слушать… Мне бы поехать, но нельзя. Приказы и порученные задания держат надежнее кандалов. А ты счастливчик…
Голос ее вдруг стал совсем нежным и мечтательным.
– Ты скоро увидишь его… Увидишь Рамона…
Она глубоко вздохнула, отчего тонкая материя надетой навыпуск рубашки в клетку натянулась двумя упругими полушариями ее пышной груди. И вместе с выдохом будто испарились мучившие ее мысли, и открытая безоблачная улыбка засияла на ее лице. Вдруг оно сделалось непроницаемо жестким. Я почему-то подумал: «Вот лицо партизанки. Не хотел бы я оказаться против нее в бою…».
– Впрочем, попробуй… – отрывисто прошептала она. – Постарайся наедине передать Рамону, что у меня очень важная для него информация. Пусть он меня вызовет в Ньянкауасу. Это касается всего Материнского Фронта. Запомнил?..
Мне оставалось только послушно кивнуть. Все это время я держал на весу поднос, не в силах понять ничего из того, о чем говорила Таня. Что за счастье сулила мне Таня? Кто такой этот Рамон? Но об этом я не стал спрашивать, что-то внутри подсказало, что не следовало этого делать. Скоро судьба сама даст ответы на главный вопрос. А пока, воспользовавшись моментом, я спросил о том, что не давало мне покоя весь вечер.
– Таня, а эти костюмы на стенах… Чьи они?
– Чьи? – она весело рассмеялась. – Ну, я-то их не ношу. Я предпочитаю джинсы. А костюмы… Аймара, кечуа, гуарани. Тебе о чем-то говорят эти названия?
– Я сам кечуа… – обиженно пробурчал я.
– Да что ты?! – Таня рассмеялась еще громче, и потрепала меня по затылку. Совсем так, как это сделала Мария. А потом она сделала еще одно… Поцеловала меня в щеку. Ну, так… чмокнула по-товарищески. Но меня ее свежие горячие губы обожгли, словно угли. – Ну, идем же, мой верный индейский воин!
Я готов был простить ей в тот миг шутку с воином. Она произнесла это на чистом языке кечуа, без малейшего акцента… Я готов был простить ей всё, что угодно…
– Ну, идем, а то достанется нам за остывший кофе.
– А где же хозяйка квартиры, Гутьеррос Бауэр… Лаура?
– Ну, ты и любопытный… А тебе так хотелось увидеть Лауру? Лаура Гутьеррос Бауэр – это я. Идем, Петрарка…
Появление наше в комнате не прошло незамеченным. Ироничные реплики, как стрелы, посыпались со всех сторон.
– А мы уже заждались!
– Боже, неужто вспомнили и про нас…
– А мы уже думали, кофе в этом доме не дождешься!..
– Или тут особый рецепт?
– Видно, долго приходится варить, да еще и помощник необходим.
– С навыками ветеринара…
– Батюшки, да на парне лица нет.
– Алехандро, отчего ты такой красный.
– Как самый ядреный чили…
– Таня, что ты с ним сделала?
Таня терпеливо слушала, насмешливо оглядываясь вокруг. Я стоял чуть поодаль, уперев глаза в кусок грязного матраца на полу.
– Не обращай на них внимания, Алехандро, – вначале совершенно спокойно бросила она в мою сторону. И тут же властно одернула:
– Так!.. Еще одно слово… – это прозвучало так, что галдеж разом смолк. – И этот кофе, вместо того, чтобы попасть в ваши луженые желудки, окажется на ваших дубовых головах. Тогда вы, наконец, обретете подобающий вам вид – стопроцентных засранцев!
Последнее словцо вызвало целую бурю восторга. Пока все приходили в себя от смеха, мы поставили подносы с кофе прямо на пол.
– Разбирайте! – скомандовала Таня.
Рикардо, одним из первых наклонившись и взяв чашку, передал ее Камбе, сидевшему дальше, потом Карлосу.
– И всё-таки, несправедливо, – отозвался его брат, Артуро. – Ты отказалась от танго, чтобы соблюсти справедливость. И тут же уединяешься с одним, остальных оставляя с носом…
– Ладно, – улыбаясь, без тени смущения, парировала Таня. – Чтобы всё было без обид и по справедливости. Сейчас мы будем укладываться спать…
Слова ее прервал дружный рев многозначительного предвкушения.
– Тише, тише вы. А то соседи подумают, что у меня тут табун ягуаров… Так вот. Мы всё равно не поделим поровну на каждого одну кровать и две раскладушки… Чтобы было по справедливости, все будем спать на полу. Доволен, Артуро!? Завтра с утра каждый из вас сможет хвастаться, что спал с женщиной…
О том, кто такой Рамон, нам сказал Коко, там, где дорога, не доходя до Лагунильяса, сворачивала в джунгли, в сторону Каламины.
– А вот здесь Лоро чуть не перевернул джип, – произнес Коко, притормаживая возле дерева, за которым зеленел пустотой обрыв отвесного ущелья.
Рукой, оторвав ее от руля, он показал на ствол дерева, кроной свисавшего над ущельем. На коре белели высохшие и почти затянувшиеся косые параллельные полосы, словно следы от когтей огромного ягуара.
– Дерево нас и спасло. Лоро въехал лебедкой прямо в него. А то полетели бы со склона, как птицы. Надо было слышать высказывания по этому поводу Рамона. Тогда-то он и приказал, чтобы всех заранее предупреждали, кто на самом деле их командир.
– А что случилось-то? – недоумевающе спросил Карлос.
– Да всё очень просто, – продолжил Коко. – Мы так же, как сейчас, свернули с дороги на Лагунильяс. И тут Рамон сообщает Васкесу Вианье, кто он на самом деле. А Вианья, неугомонный Лоро, огорошенный этой новостью, от неожиданности и вывернул руль черти куда. Ему же и так не сидится спокойно, словно у него острый перец постоянно печет в одном месте…
– А кто Рамон на самом деле? – не выдержав, чуть не хором спросили мы трое – Карлос, Камба и я.
– Как, вам еще не сказали? – Коко машинально нажал на тормоз. Не ожидая экстренного торможения, шедший следом джип чуть не въехал нам в зад, еле успел остановиться.
Ньято, сидевший за рулем, высунулся из окна и прокричал Коко всё, что он думает о нашем джипе, о его водителе и пассажирах.
Коко, не обращая внимания на ругательства, впрочем, произнесенные с неизменной для Ньято добродушной улыбкой, махнул ему рукой.
– Погоди, Мендес, кипяться. Тут выяснилось, что ребята не в курсе, кто такой на самом деле Рамон…
– Так кому ты выговариваешь? – рассмеялся Ньято. – Ты же сам и должен был им сообщить. Быстрее говори и поехали. А то Рамон сам объяснит тебе, кто он такой…
– Да, действительно, – сокрушенно покачал головой Коко. – Это была моя обязанность. Совсем замотался…
Наша машина снова тронулась в путь, но мы уже не находили покоя. Кто же, в конце концов, этот загадочный, легендарный Рамон? Хотя мне, прочитавшему от корки до корки «Эпизоды революционной войны»[47] и слышавшему накануне столько разговоров о высадке «Гранмы», о боях в Сьерра-Маэстре и Эскамбрае, следовало догадаться. Но слишком несбыточным это казалось…
– Коко, ты так и не сказал… Кто же Рамон?
– Ах да… Рамон… В общем, это Че Гевара, ребята. Сам Че ждет нас в Каламине. Че будет командовать нами. Еще есть вопросы?..
До самого лагеря у нас, онемевших, ошеломленных новостью, вопросов больше не было…
Мы не поверили своим глазам. Это он? Легендарный Рамон, чье звонкое прозвище розовым пламенем опалило все континенты мира?
Плешивый седой человек восседал на деревянном ящике, покуривая огромную сигару. Лицо и вся его фигура, и руки – лишенные загара, неестественно бледные, до локтя выглядывавшие из закатанных рукавов серо-зеленой униформы, напоминали чем-то толстобокую сигару, дымившуюся в его зубах. Такие же грузные и полные, словно припухшие. Особенно лицо – одутловатое, болезненно-бледное, будто бы со следами усталости от бессонной ночи (в ящике, на котором дымил команданте, лежали боеприпасы. Этот ящик, как и прочее неподъемное снаряжение, уже на следующий день мы перетаскивали в базовый – Медвежий – лагерь. Место для него Рамон выбрал в глубине джунглей, в десяти километрах от Каламины).
Мы, новички, чуть-чуть приотстали, уступая дорогу остальным, с радостными возгласами кинувшимся к сидящему человеку. Он поднялся навстречу, и с каждым из окруживших его по очереди братски обнялся, не вынимая сигары изо рта.
– Ах вы, бродяги, где же вы шлялись!? – в его голосе, чистом, сильном и зычном, сверкали искры искренней радости. – Что же, опоздавшие, отправить вас сразу в марш-бросок? Почти все уже здесь! Дождемся Блондина и Антонио. Ух-х, устрою им тяжелую жизнь. Узнают, как шляться по европейским кабакам на народные деньги.
Не все из окруживших своего командира восприняли прозвучавшую угрозу как шутку. Густаво Мачин Оед, с исполненным серьезности выражением на своем и без того солидном, «профессорском» лице, в форме доклада низшего чина старшему военачальнику начал оправдывать себя и товарищей, упирая на то, что их задержка связана никак не с парижскими борделями и казино Монте-Карло, а с датой отправки из Манилы. То же касается и Оло Пантохи – Антонио и Блондина – Хесуса Гайоля.
Он так и сказал: «Манилы» … Нам еще было невдомек, что таково кодовое название кубинской столицы Гаваны. Что ж, нам еще предстоит твердить это слово, как заклинание, в бреду малярии или простудной горячки, как безнадежную мольбу о помощи…
С удивлением мы, новички, наблюдали за их общением. Конечно, всё наше внимание было приковано к командиру. Ни львиной гривы, ни знаменитой бороды «барбудос»[48], с которыми мы неразрывно связывали по фотографиям образ героического команданте. И брови не густые и черные, а тонкие и седые, оголявшие выдающиеся вперед, нависавшие над глазами бугры лобной кости…Тогда еще многое в нем оставалось от Рамона Бенитеса, тихого гражданина сытой, преисполненной пацифизма Восточной Уругвайской республики. Героический партизан еще был спрятан где-то в глубине, за ширмами чужого, маскировочного облика, который медленно, но необратимо, слой за слоем, как старые перья во время линьки, спадал с него от месяца к месяцу пребывания в сельве.
И вот он сам подошел к нам. Коко представил нас по очереди. Фернандо каждому пожимал руку. Ладонь его – большая, с длинными, будто стальными пальцами – обхватывала твою кисть твердо, но не с тупой крестьянской грубостью мужлана, желающего выказать свою силу. Рукопожатие его было прохладным и… милосердным. И его взгляд, бескрайне зеленый, как сельва вокруг, иронично-оценивающий и вдруг, за какой-то миг делающийся таким пронзительным, что невольно отводишь глаза.
– Это Алехандро. Или Ветеринар, – представил меня Коко. – Может починить машину.
– Ветеринар? – переспросил Фернандо. – Ты лечишь не только машины? Ослов, лошадей?..
Зеленое пламя в его взоре оживилось, проступив сквозь очередную порцию выпущенного, вкусно пахнущего сельвой и кофе, сигарного дыма. Разговаривая с нами, он непрестанно дымил, словно отгораживался от новичков табачной завесой.
Уже после мне стало известно, как он любит животных. Может быть, поэтому он приметил меня среди остальных боливийцев?
– Мой отец умеет… Но я об этом совсем мало знаю, командир. Я работаю в поле.
– Кампесино? – удовлетворенно вздохнул Рамон. – «Соломенная шляпа»… Вот кто делает революцию, пока горожане делят портфели… Видишь этих людей, Ветеринар?..
Он величественным полукругом, очерченным рукой, показал на окруживших его кубинцев.
– Эти латиноамериканцы – лучшие из лучших! Они сделали Кубинскую революцию … А ведь все они – из крестьян.
Тут его торжественный тон оборвался, и он, совершенно добродушно рассмеявшись, ткнул пальцем в моего тезку, Мачина Оеда, и в еще одного, невысокого, с печальным лицом Пьеро. Он, как и другие, подошел уже во время разговора.
– Прости, Густаво… Я не хотел тебя обидеть. И тебя, Пачунга!
– Да и себя, Рамон. И себя… – это произнес в общем хохоте тот, кого он назвал Пачунгой.
Печаль не исчезала из уголков его глаз – распахнутых глаз страдальца, даже когда он смеялся. А смеялся он всегда от души.
Командир, не теряя гребня волны всеобщего смеха, поддерживая самим же заданный тон веселья, замотал головой:
– Позволь не согласиться с тобой, дорогой Пачунга. По документам достославный гражданин Уругвая Рамон Бенитес является специалистом по аграрным вопросам, и не где-нибудь, а в Организации американских государств. Просто дока в сельском хозяйстве! Так что вам со мной не тягаться. Рамон – самый что ни на есть кампесино!
Тут от веселья и смеха он разом вдруг перешел на спокойный, сдержанный тон.
– Хотя, конечно, ты прав, Пачо… Тысячу раз прав…
Он умолк, словно размышляя над сказанным, и в кругу, многочисленном, незаметно дополнившемся новыми слушателями, воцарилась тишина.
– Ведь мы не спрашивали о происхождении в Сьерра-Маэстре… – произнес он и оглядел всех нас, точно слова его адресовались каждому.
– …Или когда шли на штурм Санта-Клары. Так, Бени?
– Так точно, команданте, – среди напряженного молчания отозвался Аларкон.
– …Многие становились настоящими партизанами вне зависимости от записи в метрике. В конце концов, неважно, откуда ты вышел. Важно, к чему ты придешь. Верно, Пачо?
– Да, командир…
– Помните: человек – это лишь будущее человека. Каким оно станет? Мы собрались здесь, чтобы найти
Командир выдержал паузу и сам ее и нарушил, хлопнув меня по плечу.
– Запомнил, Ветеринар? Ничего, всё уже начинается.
Он прямо по-мальчишески потер руки от удовольствия. Глаза его горели зеленым огнем радости и нетерпения.
Атмосфера вновь оживилась.
– У меня для вас сообщение… – выдавил я из себя в общем возобновившемся шуме. – От Тани… Это очень важно.
Ни тени эмоции не промелькнуло на его лице. Только взгляд стал нестерпимо пристальным.
– Говори…
– Она просила передать, что должна срочно приехать. Срочная информация. Касается всей операции… «Материнского Фронта»…
Когда я произнес последнее словосочетание, взор его полыхнул, как костер, в который плеснули жидкого топлива.
– Что-то подробнее знаешь?..
– Нет, что-то по поводу боливийской компартии. По поводу «троицы»… А больше не знаю…
– Хорошо, Алехандро, – произнес он. Голос его долетел откуда-то из недосягаемого далека, из самой глубины его дум. – Будь достойным своего имени…
Погруженный в свои мысли, он отделился от всех и медленно, с потухшей сигарой во рту, направился в сторону сельвы. Чуть поодаль от его одинокой фигуры неотступно следовали Тума и Помбо, верные телохранители Рамона еще со времен Сьерра-Маэстры. Смешливый и неунывающий, юркий, как каучуковый шарик, Карлос Коэльо. И Гарри Вильегас – полная противоположность своего боевого товарища, невозмутимый, словно из стали выкованный молчун. Прозвища свои оба носили, как шаманские амулеты: они получили их, воюя в Конго, в самом сердце Африки, бок о бок со своим команданте…
А я остался стоять как вкопанный посреди затерянной в джунглях Ньянкауасу фермы, единственная более-менее крепкая постройка которой была крыта оцинкованной жестью. Сам Че только что говорил со мной. Моя ладонь еще хранила прохладу его рукопожатия, а плечо гудело от дружеского хлопка командира.
И еще эти странные слова, произнесенные им в конце. Они не давали мне покоя. Не решаясь спросить самого команданте, я отозвал в сторону Мачина Оеда, носившего прозвище Алехандро. Уж он-то, наверняка, должен знать, что почем…
– Чего тебе, тезка?
– Рамон… Он сказал мне: «Будь достойным своего имени». Что он имел в виду?
Густые, тронутые взаправдашней сединой брови Мачина сосредоточенно сошлись на переносице, отражая усиленную работу мысли.
– Не знаю… Трудно угадать ход мыслей Фернандо, – задумчиво произнес он. – Они струятся, как лесной ручей, неуловимый и прозрачный.
На миг он смолк, потом продолжил:
– Но еще труднее обнаружить исток этого родника. Слишком глубоко он запрятан… Не знаю, что тебе сказать, Алехандро. Я это прозвище взял вслед за Фиделем. Во время высадки с «Гранмы» и первых дней на острове, казавшихся нашими последними днями на родной Кубе… У Фиделя тогда было боевое прозвище Алехандро. Ты не знал об этом?
Теперь я об этом знал…
Мне не забыть один разговор… Это случилось уже после так называемого тренировочного похода. Таким он был задуман. А оказался зверским… Так мы его прозвали. Он унес жизни Бенхамина и Карлоса…. Мы уже завершали рытье последней пещеры. Командир прозвал ее Обезьяньей. В кронах чащи, скрывающих пещеру, жила стая небольших обезьянок. Постепенно они пообвыклись с нашим соседством, стали почти ручными. В особенности привечали Туму.
Тот любил их подкармливать. Подойдет, бывало, к ротанговой пальме, у вершины которой, словно большие коричневые орехи, висят несколько любопытных, уморительных мордочек, и дразнит их кусочком маисовой лепешки. Наконец, одна из обезьянок не выдерживает и спускается вниз, ловко выхватывая протянутый ломтик. Командир, обычно сурово следивший за расходом нашей скудной провизии, своему телохранителю не препятствовал, сам иногда шутливо общался с «дальними родственниками».
А те с любопытством глазели с ветвей, как мы хозяйничаем в джунглях. Но потом подкармливать их стало нечем, и «родичи» сами стали нашим кормом. Ньято умудрялся утушивать жесткое, постное обезьянье мясо до стадии неплохого жаркого. В качестве специй он добавлял какие-то только ему ведомые травки. Так ленивцы и перевелись возле лагеря. Те, кто не стал нашей добычей, покинули эти места, оставив в напоминание лишь название лагеря – Обезьяний. Как сказал мне недавно один венесуэльский партизан, после победы революции надо будет поставить в центре сельвы памятник неизвестной обезьяне, нашей спасительнице от голодной смерти. Уже тогда я ощущал непрерывно сосущую в животе пустоту голода. Ее прекрасно описал Кнут Гамсун в своем романе «Голод», однако голодать на природе во сто крат тяжелее, чем в джунглях больших городов.
Нас тогда клещами держал «железный», изматывающий распорядок, продуманный командиром. Так он пытался погасить растущее между кубинцами и боливийцами напряжение: обморочные марш-броски по зарослям, непрерывные караулы, многочасовые занятия по боевой подготовке, по истории Латинской Америки, испанскому языку, языкам гуарани и кечуа. Зачастую это стремление приводило к обратному: уставшие, недосыпавшие и недоедавшие люди делались раздражительнее, ссорились по пустякам. И это тут же проявлялось, чуть только командир оказывался поодаль. При нем бойцы не смели вступать в открытые перепалки. Должен признать, что мне такой режим приходился по вкусу: духовная пища почти заглушала нехватку сна и еды, в особенности, книги, которые можно было взять у командира. Те дни в Обезьяньем лагере стали моим настоящим университетом…
Рамон дал почитать мне одну из своих книг. Я попросил. У него их много хранилось в Каламине… Книгу написал американец Марк Твен, и называлась она «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Что ж, название говорило само за себя, но мне книга понравилась. Особенно, как король вместе с рыцарями сидел за круглым столом. Чтобы все были равны. Совсем, как у нас в Каламине… Помню, я сказал об этом Рамону. Он рассмеялся в ответ.
– Вот увидишь, Алехандро, наступит день, когда все люди будут именно так восседать на нашей планете, – произнес он, набивая табаком одну из своих трубок. Их у него было две. – Ведь земля круглая, как стол короля Артура.
Раскурив трубку головешкой из костра, командир спросил, что еще запомнилось и понравилось мне в этой книге. Я пересказал ему эпизод, который врезался в память: когда янки из револьвера расстреливает скачущих на него рыцарей. И хотя все они скакали в доспехах и латах, на лошадях и с тяжелыми копьями, а янки стоял один и в сюртуке, когда я читал эту сцену, мне казалось, что это какой-то маньяк стреляет по беззащитным детям, играющим в рыцарей. Мне так и виделись эти суровые воины, которые на всем скаку с грохотом валятся оземь, сраженные дьявольской машинкой звездно-полосатого мистера Кольта.
– Это мне хорошо запомнилось. Но совсем не понравилось, – сказал я тогда Рамону.
– Да, – с усмешкой кивнул Рамон. – Это совсем в духе янки…
– Жалко рыцарей. Они так служили своей королеве. Благородно и преданно… Так, наверное, надо служить и своей родине.
– Они слишком любили свою королеву, потому так легко принимали смерть, – задумчиво произнес Рамон и посмотрел на Таню.
Она находилась у его ног, самозабвенно усевшись прямо на холодную землю, внимая ему. Белокурая и прекрасная, она выглядела воплощением той мечты, за которую нам предстояло бороться, о чем говорил Фернандо. Любовь сквозила в ее блистающем взоре…
– Когда действительно любишь, умереть не страшно, – сказал Рамон. – Запомни, Алехандро: намного страшнее терять тех, кого любишь. Тогда на смену любви приходит ненависть. Нет, неверно… Любовь – это и есть ненависть, обращенная на твоих врагов.
Любовь и ненависть… Да, она права, тысячу раз права: для
Только не для Ульрики. Как взъярилась она, когда сюда позвонила Флора. Нет, ее припадком двигала не ревность. Вот это тебя и смутило. Будто бы иссушило источник твоих хаотичных метаний, развеяло пороховую пелену, затянувшую здесь, в Париже, твое смятенное всем этим калейдоскопом событий и разговоров сознание. «Альдо, я беременна…» «Алло, алло! Плохо слышно!.. Повтори…» «У нас будет ребенок, Альдо. Будет малыш» «Откуда она узнала телефон?!
Да, герилья… Вот единственное, о чем она думает. Нет, даже не так: вот что питает её существо, наполняет его до краев, до самых кончиков её огненно-рыжих волос. И его она оценивала не как мужчину или любовника, а в той только степени, насколько он вынослив и неутомим, насколько он будет полезен как партизан в боливийской сельве. Чертова стерва.
Она кричала ему в лицо, а он ее словно не видел. Действительно, в ушах еще звучал нежный, показавшийся таким родным голос Флоры. Теплый. Как кофе с молоком, который Флора подавала ему в постель светлыми субботними утрами в их гнездышке на Дюссельдорфштрассе. Да… Флора, ребенок. Его ребенок… Вот когда впервые ему открылось, с такой убийственной ясностью, какая дистанция отделяет то, что он слышал по телефону, от того, в чем он участвует здесь, в Париже.
Дистанция, расстояние. Впрочем, есть одно «но», такое еле заметное. Мостик, пролегший между двумя отвесными склонами, над бездонной пропастью. Альдо Коллоди, собственной персоной…
Шаткий, надо признать мостик. Флора там, в Берлине, и их будущий ребенок. А он здесь, с Ульрикой и Алехандро, и всё то, что происходит, как мальмстрём, необратимо, в гибельном восторге кружась и утягивая туда, в мглисто-зеленую, как глаза Ульрики, пучину герильи.
Неужели этот звонок и теплый голос Флоры – та рука Господа, которая протянулась, чтобы вытащить его из этого низвержения? Или вознесения? В конце концов, как говорит Сентено, разницы почти никакой. Посему хватайся, Альдо, и не раздумывай.
Вот, ты уже начал цитировать генерала… То ли еще будет, пока ты скинешь ослиную шкуру. Неужели ты всё же спасешься? Как глупый деревянный человечек, угодивший в утробу гигантской рыбины… Да, попросту делай, что должно, а там будь что будет. Так тебе говорил когда-то твой отец, Альдо. И разве встретил бы Пиноккио своего папашу, несчастного Карло, не проглоти его морское чудище? Тебе суждено это, Коллоди, а посему – делай, что должно…
Ульрика… Посмотри, она уже совсем взяла себя в руки. Вот это выдержка. Боливийский огненно-рыжий пламень и арктический лед, сковавший скулы. Не зря у ее отца так получались горные съемки, все эти сверкающие на ослепительном солнце снежные склоны. Фюрер был просто в восторге. Ее старшая сестра застрелила Кинтанилью. Она просто зашла в консульство в Гамбурге. «Я гражданка Германии… Хочу получить боливийскую визу… Что? Нет, боливийскую визу… Будьте добры, позовите господина консула… Сеньор Кинтанилья?» Громкий хлопок, грудь господина консула расцвела обнаженным мясом. Еще один хлопок и еще одна кровавая роза на груди. Гражданка Германии поворачивается и спокойно выходит… Моника готовилась к убийству Клауса Барбье, «лионского мясника». Близкого друга собственного отца. Разве нет в этом отзвука отцеубийства, отсвета наливающейся багряной зари? Впрочем, вряд ли она различала эти оттенки. Вот и Ульрика… Исступленная экстремистка с затаившимся между грудей католическим распятием. Мир расколот на два цвета – черный и белый. Никаких недомолвок и недоговоренностей, никаких оттенков и цветовых гамм. Воистину, арийская прямолинейность! Такая же черно-белая, как горные съемки Эртля-старшего, или знаменитая кинолента «Триумф духа», в которой именно он увековечил идеи Рифеншталь, жуткую и величественную неоготику Третьего рейха. А еще папаша Эртль хлопотал за шкуру своего друга Барбье, который с редкостным рвением отправлял на смерть тысячи невинных душ.
А дочери Эртля с исполненным католического экстаза самозабвением ищут смерти врагов справедливости. Вот и Ульрика… Она идет в герилью, как христианка первого века – в яму, наполненную львами, как фанатично преданная своей ереси – на средневековый костер. Да, да, зеленое пламя боливийских джунглей, которое пылает в ее взоре – это пламя аутодафе.
«У нас будет ребенок, Альдо. Будет малыш»… Ты продолжишься, Коллоди. Разве не меркнут в сравнении с этим отсветы любых костров? Бушующее море огня превращается в капельку света, горячий зубчик свечи, что, прорезавшись, наливается жизнью и… растет. Ты не можешь собраться с мыслями, осознать. «Будет малыш»… Но ты всё почувствовал. Всего какой-то миг, но он озарил твое набитое рефлексией нутро каким-то новым неведомым светом. И Ульрика, увидев твое лицо, на секунду умолкла. Наверное, что-то поняла своим женским чутьем.
Всего лишь какая-то доля мгновения… Ты вдруг увидел себя совершенно чужим в этой квартире, превращенной в зал ожидания на вокзале, среди этих людей, с которыми тебя связывали общая родина и общие цели. Цели… Цели у вас, действительно, общие. А средства? Странно… Ты впервые так ясно осознал это в разговоре с Сентено, который всё время рядился в тогу Пилата и себя выгораживал…
Случайно ли разговор от Че повернулся к Сорелю и Грамши[49]? Да, здесь и только здесь оно кроется – торжество, единственно возможное и необратимое. Торжество духа. Та самая, по Грамши, высшая гегемония – победа в умах. Ее не добиться никакими герильями и прямыми действиями. Да, одна книга, вобравшая дух Че Гевары, равна килотоннам тротила. Взрывайтесь, умы! Пространство мировой души, расчищайся для грандиозной постройки – Триумфальной арки Справедливости. И ты, именно ты станешь архитектором этой арки. Вас будет немного, избранных, посвященных. Вы создадите тексты, которые станут величественными кирпичами в этой кладке победы. Вы возведете арку, такую, что дух захватит. Дух…
И Че, «всё рассчитавший»… Разве не в этом был его конечный расчет? И разве Христос, взошедший на крест, призвал всех идти на Голгофу? Нет, он взял всю тяжесть страдания и искупления на себя и тем самым открыл врата в Царство Божие. В царство Духа. Распятие породило Евангелие – Слово о Распятии. Оно и стало ключом, открывшим эти врата. Слово и Крест… Та самая перекладинка, что хранится между упругих грудей Ульрики. Та самая, которую индеец то и дело прячет за ворот своей майки болотного цвета.
Алехандро, выживший там, где все должны были умереть, остался в этом мире беспомощным сиротой. Там, в джунглях Ньянкауасу, среди смерти, страданий и голода, для него мир был
И разве апостолы не остались после вознесения учителя стадом без пастуха, сирыми сиротами, обреченными на страдание в опустевшем миру? И ведь остальных заткнувшим за пояс, самым ретивым и деятельным из них всех оказался новообращенный Павел, при земной жизни Христа не свидетельствовавший. Вот кто с энергией созидания взялся за строительство мирского тела апостольской церкви, возводя её делом. И Словом.
Те двенадцать – живые свидетели – слишком страдали от пустоты, слишком жаждали благодати, вознесшейся от них на небеса. Мех, до краев полный отцовской любовью. Потому и шли на смерть, принимая ее, как избавление. От пустоты.
А как с пустотой будешь бороться ты, Альдо?..
Это борьба, а в борьбе то и дело это случается… Око за око, зуб за зуб, твои стреляные гильзы – в ответ на их пули… Они убивают дорогих тебе людей. А ты убиваешь их. Обмен, достойный настоящего воина.
Это слова Рамона. Он произнес их над телом Хесуса Гайоля. В отряде его звали – Блондин. Кубинец, первым погибший от солдатской пули в джунглях возле Ньянкауасу, что в переводе с языка гуарани означает «водный источник».
Так начался счет кровавым жертвам нашей герильи, нашей Национально-освободительной армии Боливии. Что такое НОАБ? Это песня… Ты слышал клекот кондора, парящего выше Анд, выше снежных вершин Анкоумы? Не слышал? Тогда вряд ли ты сможешь понять это…
Первая кровь, пролитая в этой сельве, – кровь кубинца. Таковы были последние слова командира перед тем, как мы закопали тело Блондина в мягкую и теплую, точно распаренную, жирную от перегноя, как масло какао, землю, на самой окраине Медвежьего лагеря. Перед тем, как зарыть его в черную до блеска яму, Рикардо положил Хесусу на грудь гаванскую сигару. Блондин очень любил их, постоянно ходил, дымя, как паровоз, зажав широкий окурок между двумя рядами белых, как тростниковый сахар, зубов…Уже потом Тума сказал мне, что сигара нужна еще и для того, чтобы солдаты не обнаружили труп. Чуткие носы их овчарок на дух не переносят аромат отстоявшегося табака с кубинских плантаций.
Мы славно начали нашу герилью. Но их псы-ищейки уже шли по нашему следу. Потом выяснилось, что использовать собак для поисков партизан подсказал кайману-Баррьентосу его друг и душевный советник – «лионский мясник» Клаус Барбье.
Что ж, он имел по этой части богатейший опыт: тысячи пленных солдат, бойцов Сопротивления и невинных гражданских людей – взрослые, старики и дети – были растерзаны клыкастыми питомцами овчарен «багрового лионца» в годы оккупации Франции. Этот жуткий сон становился реальностью здесь и сейчас, в боливийской сельве.
Наверное, потому-то мы и начали славно, что нам уже было за кого мстить. Уже целый список был выведен в наших душах. Буквы этого списка наливались красным, багровым плеском моря вопящих душ – жертв «лионского мясника», они горели, как раскаленные прутья, которые палачи в Ла-Пасе с ухмылками прикладывали к нежной, словно лунным светом облитой, коже Лойолы Гусман. Буквы эти вспыхивали, как огоньки сигарет, которые они тушили о живот и ладони Марии. Они взывали к нам, сочась кровью, как из вырванных ногтей Марии. Что ж, она никогда не жалела, что ей не сделать себе маникюр…
Ненависть… Мы проходили е6 школу урок за уроком, вчитывались в ее учебник параграф за параграфом. И с каждым шагом ее нестерпимое пламя жгло нас изнутри всё сильнее. И тогда уже мы чувствовали, что чем жарче огонь внутри, тем морознее становится пустота джунглей вокруг нас. Джунглей, которые уже проглотили Бенхамина и Лорхио Ваку, а потом и Блондина, и которые были
О Карлосе, о Лорхио Ваке – моем лучшем и самом близком друге со времен Альто-Бени – думал я, когда высматривал в прицел «гаранда» своего первого солдата. Сан-Луис, Дариэль Аларкон и мы, шестеро боливийцев, затаив дыхание, следили, как солдаты шли вдоль берега Ньянкауасу. Беспорядочно, не выслав дозорных, без фланговых охранений. Им, видимо, казалось, что это прогулка по девственным чащам сельвы в увольнении… Что ж, мы готовились превратить эту прогулку в незабываемое воспоминание. Для тех, кто останется в живых.
Всего неделю назад эти воды проглотили Лорхио Ваку, и он успел только нелепо, совсем по-мальчишески «ойкнуть»… Мне казалось, что стук моего сердца разносится по округе. Меня колотил озноб. Я впервые видел врага так, прямо перед собой.
Потерю Карлоса я перенес очень тяжело. В Зверском походе мы шли с ним порознь: я – в базовой группе, вместе с командиром, а Вака – в тыловом охранении. До сих пор мне не дает покоя мысль: будь я с ним рядом, на том треклятом плоту, этого бы не случилось… Он бы не утонул так нелепо, в самом конце похода, когда мы уже подобрались вплотную к «нашему дому».
Наш дом… Так, только так называли мы Каламину на спасительных привалах. Впрочем, иногда я думаю и по-другому. Может, и хорошо, что его поглотили мутные воды Ньянкауасу. Он ушел от нас в самом начале кошмара. Кто знает, что суждено было бы ему испытать, не перевернись этот треклятый плот во время переправы? Может, он канул бы в омуте Йесо? Кто знает…
Где-то в глубине сердца я успокаиваю себя тем, что Лорхио удалось избежать горших мук. Тех, которые для нас только начинались.
Казалось бы, должно было стать легче: ведь, несмотря ни на что, мы вернулись. Домой. Так мы думали. Слишком много сил и надежды вложили мы в обустройство Каламины. Но дом наш оказался разорен. Эти псы полицейские уже вовсю хозяйничали на ферме. Они подняли над Каламиной свой флаг. Ориентир для вертолетов.
Они изгадили всё, что создавали мы с такой любовью и старанием. Они взяли в плен Салюстио Чоке, который остался в Каламине, они пытали его, избивая до полусмерти.
Каламина пропала для нас безвозвратно. Эта мысль угнетала каждого из нас. А больше всех – командира.
Странно… Он словно почувствовал что-то… Еще раньше. Как раз в тот день, когда утонул Лорхио. Тогда Рамон впервые обронил эту фразу… Тогда мы еще не догадывались, что эта фраза – пророчество. Одно из многих пророчеств командира. Он сказал:
Вместе с Карлосом на плоту плыл Браулио. Вдруг прямо перед ними возникла жуткая, сверкающая, словно слизь, воронка. Водоворот… Река будто разинула свою мутную пасть. Туда затянуло плот, шесть рюкзаков с провизией, со всеми вещами и патронами. И Карлоса. Плот перевернулся несколько раз. Лорхио Ваке удалось вырваться из мертвящей хватки водоворота. Браулио – чернокожий гигант – чудом избежал смерти. Он усилием воли, на последнем дыхании добрался до берега. Он видел только, как Карлоса уносит вниз по течению. Тот даже не сопротивлялся… Браулио рассказал, как перед самым отплытием плота, устанавливая рюкзаки на стянутые бечевками стволы деревьев, Карлос бормотал себе под нос: «Я устал до смерти…»
Командир близко воспринял смерть Карлоса. Он считал Лорхио Ваку одним из лучших бойцов-боливийцев. Но сколько смертей нам готовила сельва! А по возвращении нас ждала еще одна черная весть – о потере Каламины.
Гиены уже принялись за свое гнусное дело. Это началось с двух из них, наверное, самых мерзких: Рокабадо и Пастора Барреры. Они прибыли к нам в группе Мойсеса. Явились для того, чтобы предать. Еще когда они шли к нам в отряд, в их мерзком нутре созревало предательство. Разрасталось, как метастазы, в их слизком, вонючем нутре… Об этом слизняк Рокабадо с пеной у рта вопил, ползая возле армейских ботинок.
Рокабадо выдал расположение нашего ранчо, назвал имена большинства партизан, выложил всё, что ему было известно, и даже больше – о находившихся в отряде аргентинцах, перуанцах, французе и о «большом начальнике». Это его показания помогли раскрыть Таню и привели к разгрому подпольной сети Ла-Паса, к пыткам Лойолы и Марии…
В базовом лагере царила паника. Оло Пантоха, оставшийся дома за главного, только бледнел и покрывался потом. Его лицо, на котором отражалось смятение, постоянно было покрыто испариной. Он потел от растерянности.
Когда он доложил командиру, что из отряда дезертировали двое, что район наводнен армейскими патрулями, тот чуть не сломал свою «М-2» о голову несчастного Оло. Еще больше взбесило Рамона известие о том, что в отряде находится Таня. Нам всем тогда здорово досталось. Словно мечом изо льда и замерзшей стали, командир одним взмахом разрубил невесомые, как солнечные паутинки, лучи атмосферы, которая окутывала наше ранчо в золотые дни прибытия в Каламину. Рамон превратился в безжалостного командира, чьи приказы оглушали своей беспрекословностью, хлестали, словно плеть погонщика-гаучо. Надо признать, что безжалостней всех он бичевал самого себя…
В жизни, а вернее, в выживании отряда наступила иная эпоха. На смену вечной, цветущей весне Каламины разом пришла лютая зима вьюжных боев и морозных пустот от потерь товарищей. Началось наше восхождение, и чем выше мы поднимались, тем больше ледников нас окружало. Тем больше командир укреплялся в своем
Что ж, было и еще одно… И, наверное, оно перевешивало всё остальное. Можно сейчас рассуждать и глубокомысленно философствовать о том, что переполняло каждого из нас, и, в особенности, командира в те дни безысходности, потери Каламины, смертельной усталости после зверского похода, после первого столкновения с «жуткой до смерти» пустотой сельвой… Но мы пришли туда, чтобы с оружием в руках биться за свободу. Любой другой бы сдался. Но наш командир и здесь был последователен: он принял единственно правильное решение – дать бой.
Это случилось в 7 утра, 23 марта. Мы начали нашу войну… Хотя, когда накануне ночью наша группа из восьми человек выдвинулась к руслу реки Ньянкауасу, мы об этом и не догадывались. Мы – это шестеро боливийцев, в том числе Хулио Веласка и Адриасоль. Сан-Луис и Аларкон – главные группы разведки – уже получили инструкции от командира. Для остальных это был всего лишь очередной из выходов в дозор в нескончаемой изматывающей череде. В том числе и для Серафина… Это с его выстрела НОАБ начала боевые действия. Да… Молчун Серафин… он дал старт нашей битве.
Мы заняли очень удобную позицию, взяв тропинку, вившуюся вдоль реки, в полукружье, как в клещи. Аларкон лично выбрал это место: почти у самого берега, прямо перед нами густые заросли кустарника прерывались, образуя свободное пространство около десяти квадратных метров в периметре. Тем, кто мог идти нам навстречу, деваться было некуда. Я, Серафин и Веласка вместе с Сан-Луисом расположились справа, возле речки, остальные – по левую руку тропинки. Аларкон и Сан-Луис были в самом центре.
И вот, когда уже стало светать, когда утренняя роса, словно святая вода, окропила прибрежные джунгли, прибив к листве порхающих бабочек, Сан-Луис вдруг передал по цепочке, что если мы встретим солдат, мы дадим бой. Эта новость привела боливийцев в смятение. Веласку стал трясти крупный озноб, и капли трусливого пота покрыли его вытянутое, и без того бледное лицо. Нам всем стало страшно, но другие пытались хоть как-то совладать со своим страхом. Я вдруг подумал: «Хорошо, что Сан-Луис сказал это только сейчас… А то к утру мы бы все перегорели от волнения…»
Не прошло и десяти минут после новости Сан-Луиса, как впереди послышался шум ломавшихся веток, потом голоса – громкие человеческие голоса вперемешку со смехом. Они совсем не таились, беспечные, они шли по джунглям, как хозяева, и даже не думали скрываться. Особенно выделялся один – балагуристый, звонкий, молодой. Он всё жаловался (но шутя, с прибаутками), что сигнал тревоги застал его в аккурат на толстухе из продуктовой лавки.
«Это которая, Челита?..» – раздался другой голос, хриплый, будто простуженный. «Она и есть…» – отвечал первый. «Да, Пеласио, на ней уже полказармы перебывало…»
Нам было отчетливо слышно всё, что они говорили. А тот, что был Пеласио, не унимался. Он без умолку тараторил о том, как условился с ней в полночь встретиться возле амбаров, где те вплотную примыкают к заборам казармы, и как в начале она ломалась, а когда он подарил ей бусы, дело пошло, как по маслу, и какая у нее шикарная задница, и как она боялась щекотки, когда он хватал её за колени, и как белели изнутри ее гладкие ляжки… Этот Пеласио… оказалось, он шел впереди колонны. Винтовка беспечно закинута за спину, болтается на ремне, и он болтает без умолку, то и дело оборачиваясь к товарищам. Чтобы они не упустили ни слова.
Дело в том, что Сан-Луис приказал не стрелять без команды. Выпустить на поляну как можно больше солдат – в этом был его план. Мы сидели, застыв от напряжения, слушая, какие штуки этот обреченный вытворял со своей Челитой на сеновале за забором казармы. Что ж, он хоть что-то успел в своей жизни. Потому что тут у Серафина сдали нервы. Его палец нарушил приказ Сан-Луиса и дернул за спусковой крючок «М-1». Его выстрел показался мне громом.
Очередь оглушительным треском порвала тишину джунглей, и в тот же миг я увидел: то, что было смеющимся лицом, с надвинутым на глаза козырьком солдатской кепки, вдруг лопнуло, словно бычий пузырь, набитый густой кровью. Тело солдата с чем-то страшным вместо головы, смотревшимся, как зияющее-красный бутон на стебле шеи, как в замедленной съемке, с плеском повалилось в воду.
Через вечность (хотя на самом деле, всё случилось почти одновременно, а весь бой длился не более пяти минут) раздалась матерная брань. Это Сан-Луис, хрипя, словно чужим голосом, выругался. И для всех, кто был в засаде, это прозвучало, как команда «Огонь!»
Шквал пунктирных трассеров, словно молниеносно выплюнутый клубок стальных плетей, прошил все пространство впереди нас. Очереди одна за другой хлестали по фигурам шедших, по их рукам, животам, рвали их ноги и лица. Секлись вперемешку с ошметками веток и листьев, щепками от стволов, брызгами крови и человеческого мяса.
Я с остекленевшими от ужаса глазами, в грохоте винтовочной стрельбы, словно в беспамятстве жал и жал на курок своего «Гаранда» до тех пор, пока затрещина не привела меня в чувство. В искаженном гримасой лице я с трудом признал нашего добряка Бениньо.
Наша атака навела на них такой ужас, что они даже не сообразили выстрелить в ответ. Как стадо напуганных диких свиней, солдаты сквозь чащу бросились врассыпную. А семеро из них остались лежать на поляне и в зарослях на подступах к ней. Два трупа скатились в воду. Четверых раненых мы взяли в плен. Бледные, они испуганно озирались, с ужасом глядя на нас. У двоих штаны намокли от мочи. Только двое из них старались сохранить самообладание – один из них был капитаном, а другой майором. Хотя удавалось им это с трудом. Их трясло, как в ознобе, и майор никак не мог засунуть трясущимися руками себе в рот сигарету, которой его угостил Бениньо.
Сан-Луис попросил меня перевести пленным, что им ничего не сделают. Потом мы построили их в цепь и отвели в лагерь.
Командир сам говорил с ними. Он говорил о революции и о свободе. Инти переводил им. Но вряд ли они что-либо понимали. Они всё никак не могли унять свою трясучку. «Они всё время думают, что сейчас мы их расстреляем», – сказал, наконец, наш комиссар, перекинувшись парой слов с капитаном. Капитан держался молодцом. Выяснилось, что он симпатизирует латиноамериканской революции и что у него брат учится на Кубе. Таня осмотрела их раны и сделала перевязки. Раны оказались пустяшными – скользящие царапины. Когда их подлечили, они, кажется, поверили, в конце концов, что их не убьют.
– Мы вас отпускаем, – сказал Рамон. – Переведи им, Инти. Надо только забрать у них всю пригодную для нас одежду. Кроме этой пары обоссанных штанов, – с усмешкой заметил командир, кивая в сторону двух других жалких «воинов». Они выглядели совсем еще детьми. Наверное, и не брились ни разу…
Это же надо: семерых мы уложили наповал, а остальные получили только легкие царапины. Что ж, военная удача всегда была на стороне Рамона. Особенно в начале нашей герильи. Фортуна любила командира.
Поэтому он считал необходимым проявлять великодушие. После той первой вылазки мы все почувствовали, где-то на подсознании, нюхом, что ли, учуяли, что это такое – вкус победы. К этому вкусу, настоянному на прогорклой вони нестиранной одежды и густой влажной прелости джунглей, примешивался соленый привкус пота и сладковатый аромат крови, приправленный запахом пороха и горячих стреляных гильз. Этот вкус пьянил нас, смывая былые страхи, пробуждая в каждом что-то хищное, первобытное. И только блестящий, как сталь, взор командира действовал на нас отрезвляюще. Командир неустанно растил в нас воинов революции.
Мы отпустили пленных. Великодушие Рамона нас поражало. Некоторые даже осмеливались спорить с ним. «Это против правил ведения войны», – жарко доказывал «железный» Инти. Рамон смеялся в ответ. «Что ты можешь сказать о правилах человеку, который написал учебник по ведению герильи?» – дымя сигарой, сквозь смех спрашивал его Рамон. Но в смехе его уже не было всепоглощающей доброты. Он звучал холодно и отрезвляюще и отсекал любые попытки продолжать спор резко, словно взмах отточенного мачете.
Мы узнали о планах врага и начали действовать. Армейские колонны намеревались обойти нас по обе стороны реки Ньянкауасу и зажать в клещи.
– Что ж, план неплох, – так прокомментировал его командир. – Мы его только чуточку откорректируем.
Рамон разделил тыловое охранение на две группы. Мы под руководством Сан-Луиса засели на левом берегу Ньянкауасу. Вторая группа во главе с Инти вброд перешла на правый берег. В тот день река напоминала скорее прирученный ручей, манящий своим ласковым, прохладным журчанием. И не верилось, что этот домашний пушистый зверек почти месяц назад был бушующим, неукротимым драконом, поглотившим своей пучиной Лорхио Ваку.
Полковники, командовавшие армейскими подразделениями, эти тупоголовые кайманы, думали, что мы после стычки постараемся скрыться, замести следы. Что ж, так рассуждать было логично. Ведь логике военных операций их обучали советники из Пентагона. Янки уже отправляли в Боливию один борт за другим, каждый из которых был напичкан американским оружием и снаряжением для натасканных ими же рейнджеров. А после первой стычки каймана Баррьентоса и его прихлебал, и звездно-полосатых друзей – их всех охватила паника. Как, партизаны в джунглях Боливии? Освободительная война в самом сердце Латинской Америки?
Вот лишь когда вступил в действие заветный план командира. В чем он заключался? Всё очень просто: создать один, два, десять «новых Вьетнамов». Для того чтобы отвлечь армаду ненасытных янки от Вьетнамского фронта, дать хоть иллюзию передышки нашим вьетнамским братьям по оружию.
Так говорил командир. А ведь его кредо: лучший способ сказать – это сделать. И мы это сделали. Мы – горстка партизан, герильерос Боливийской национально-освободительной армии – отвлекли на себя налитое лютой злобой око дядюшки Сэма. Мы приняли удар на себя. Этих хитрых янки было не так-то просто убедить в неустрашимой мощи нашей герильи, но мы взялись за дело.
После первой стычки Рамон непрерывно слушал радио. Довольная улыбка не сходила с его губ. Все радиостанции взахлеб вещали о призраках-герильерос, наводнивших джунгли, о том, что сеньор президент настойчиво взывает к помощи сердечного друга – Соединенных Штатов Америки. Видимо, это были именно те новости, которые Рамон хотел бы услышать.
На каждом привале он устраивал радиотрансляцию для всего отряда.
– Что скажешь, Инти? – этим вопросом командир прокомментировал очередное сообщение. Передавали, что свежие армейские части выдвинуты в район предполагаемого местонахождения партизан.
Командир попыхивал сигарой возле приемника, который для него настраивал Рене Мартинес, его винтовка «М-2» покоилась тут же, упираясь стволом в его колено. В руке Рамон держал колпачок от своего термоса, наполненный кофе, и получалось, что дуло винтовки нацеливалось прямехонько в этот колпачок.
Инти, невозмутимый и неподвижный, стоявший возле, в отличие от всех остальных, сидящих и полулежащих, использовавших эти минуты для отдыха, после короткой паузы раздумий ответил:
– Армейские очень напуганы. И мы знаем их планы. Мы могли бы напугать их еще больше…
Рамон молчал. Тут из полукружья, которым бойцы нашего отряда окаймляли сидящего на поваленном стволе дерева командира, раздался голос. Голос принадлежал одному из переростков. Так их называл командир. Это был Уго Сильва. Своим трескучим, словно бы ноющим голосом он простонал, что, мол, надо отступать глубже в джунгли, потому что войска уже знают, где мы, и обязательно придут сюда. Они уже идут.
– Война – единственное средство научиться воевать, – прервал его нытье командир. – Да, они идут сюда и рассуждают так же, как этот досточтимый «кандидат в бойцы»…
Смех партизан прервал речь командира. Устало улыбнувшись, Рамон продолжил:
– Мы будем рассуждать по-другому. Мы будем действовать как истинные герильерос. Мы не отступим, а выдвинемся вперед…
Мы вместе с Инти и врачом-перуанцем, осторожно ступая, пробирались вдоль берега, вверх по Ньянкауасу. Тропинка вилась рядом, буквально метрах в двух от нас. Мы с врачом поначалу попытались облегчить себе путь и следовать по тропинке, но Инти, старший группы, настрого запретил идти по ней. «Она протоптана солдатами», – прошептал он. Шепот этот скорее был похож на шелест гремучей змеи, и глаза его горели таким неистовым огнем, что спорить с комиссаром не хотелось.
Вот уже часа полтора, как мы находились в дозоре. Кусты постоянно цеплялись колючками за штаны и куртку, за шиворот то и дело сыпались древесная труха и насекомые. Прохладный поначалу воздух утра постепенно превращался в горячий и влажный пар, пахнущий прелой листвой и зелеными стеблями.
Что ж, за время, проведенное в сельве, мы кое-чему научились. Слившись с листвой, ни шорохом, ни разговором не нарушая утренний шум просыпавшейся сельвы, мы крались по зарослям вдоль реки, словно призраки. Хотя переносить зуд от попавшего под одежду гаррапатос и строгий запрет разговаривать было не так-то легко. Вдруг в ровный, обыденный фон птичьего щебета вклинился тревожный клекот какой-то пичужки. Знаком этой тревоги стала рука Инти, резко вскинутая вверх. По этой немой команде мы замерли.
Вот и причина… Донеслась негромкая волна голосов. Конечно, это уже не было раскатистое бахвальство застреленного нами Пеласио. Но армейский патруль, шедший нам навстречу, еще не воспринял преподанный нами урок осторожности. Голоса шли прямо на нас. Взвинченный, как струна, я машинально потянул свою винтовку вверх, но резкий жест Инти дал понять: замереть и не делать никаких движений.
Так, застыв, как воплотившиеся духи леса, спрятав глаза под козырьки своих картузов цвета хаки, мы пропустили мимо себя армейский патруль. Они, все пятнадцать, прошли рядом, буквально в нескольких шагах от нас. Густая тень и листва надежно нас укрывали, но все равно топот их армейских ботинок сливался с неистовым стуком сердца, который становился громче, лишь только в прищур глаза попадал солнечный зайчик со стволов их начищенных карабинов и полуавтоматических винтовок.
Тогда, в самом начале войны они еще были слишком беззаботны. Они еще считали себя хозяевами…
Лишь только топот и голоса затихли, Инти приказал доктору в обход берега добраться до временного лагеря и доложить командиру о том, что мы видели.
Доктор, размахивая мачете, исчез в чаще сельвы, а мы с Инти остались ждать. Мы дали патрулю полчаса, а потом, выйдя на тропинку, направились следом.
Солдаты сделали привал прямо у речки спустя два часа непрерывного движения. Мы крадучись подобрались к ним, насколько возможно. Они уже почти вплотную подошли к засаде Сан-Луиса. Мы должны были предупредить его, и тогда Инти решил, что мы обойдём патруль справа. Пришлось сделать крюк почти в километр, а заросли здесь были сущим адом – перевитые в сплошной частокол колючие ветви кустарников кишели клещами и мерзкими сороконожками. Зато птиц почти не было, поэтому наше присутствие выдать никто не мог. Я все время боялся, что мы проскочим засаду Сан-Луиса, но Инти, следуя только ему понятным приметам, держал направление до тех пор, пока нас не окликнул веселый голос.
– Бабочек ловим? – негромко, но четко и, главное, неожиданно и чуть ли не над самым ухом произнес он. Голос принадлежал Хесусу Суаресу Гайолю, или попросту Блондину. Так его, своего боевого товарища на протяжении нескольких лет, всегда окликал командир, так звали его все в отряде. Странно, почему именно он нас встретил тогда? И эта фраза про бабочек…
Признаться, я чуть в штаны не наложил. Как это он так замаскировался, черт побери?
– Не бабочек, а клещей… – устало ответил Гайолю Инти.
Тут же, словно по заклинанию колдуна, из-за деревьев и кустов возникли и другие партизаны из тылового дозора. Вторая его часть, во главе с Вило Акуньей, затаилась на том берегу. Сан-Луис, худой и смуглый, словно ветка «железного» дерева, обряженная в оливковую униформу, подошел к нам своей кошачьей, бесшумной походкой.
– Солдаты… – начал Инти. – Они идут прямо на нас.
Но в засаде уже знали про армейский патруль. Оказалось, что доктор быстро добрался до лагеря командира. Хотя это стоило ему куртки. Моро изорвал ее в клочья, продираясь сквозь заросли. Выслушав его донесение, Рамон послал Туму, своего верного телохранителя Коэльо предупредить о приближении патруля.
Тогда мы еще не знали, что другой отряд, намного более многочисленный, двигался параллельно руслу реки по тому берегу, приближаясь к засаде Вило Акуньи…
Из зарослей возник солдат, следом второй. Они шли уже не так беспечно, как те, первые, что угодили под наши пули. Но, всё равно, не похоже было, что это дозорные или патруль, обшаривающий местность в поисках партизан. Впрочем, искать нас не требовалось. Мы сами нашлись в нужный момент.
Браулио открыл огонь первым. Его «М-2» выстрелила одиночным. Шедшему впереди солдату разнесло ключицу. Будто целый фонтан вырвался у него из плеча, и он со стоном, роняя из раненой руки винтовку, повалился на землю. Это и спасло ему жизнь, потому что пули, пущенные очередями и одиночными выстрелами из нескольких укрытых в кустах точек, прошили воздух, впиваясь в тех, кто шел следом. И здесь «паника лесных свиней», как назвал ее Ньято, повторилась. Вместо того, чтобы залечь и ответить нам, солдаты бросились врассыпную.
И вдруг с фланга раздался окрик. Сан-Луис, с винтовкой наперевес, стреляя в упор, вклинился сбоку в самую гущу спешно отступающих солдат. Бежавшие сзади, в ужасе бросив винтовки, вскинули руки вверх. Казалось, Сан-Луис обезумел. Он метался среди сдавшихся в плен и валявшихся в пыли, ползающих и катающихся от боли раненых. Винтовка в его руках, казалось, жила сама по себе. Ее черное дымящееся дуло то и дело срывалось с одной живой мишени на другую. Он не стрелял, но вот-вот, казалось, его «М-2» перестанет его слушаться. «Стоять!.. Всем стоять!..» – только и выкрикивал он.
Мы, с оружием наперевес, забыв обо всем, выбирались из своих укрытий.
– Сан-Луис! Роландо?! В чем дело? – окликнул его Инти, подойдя к валявшимся на земле солдатам. Один из них был мертв, трое остальных – ранены. В том числе и тот, первый. Выстрелом Браулио ему раздробило ключицу.
– В чем дело… ты спрашиваешь, в чем дело?.. – все так же, как безумный, кружил по поляне Сан-Луис.
Неистовое напряжение боя понемногу сходило на нет, оставляя после себя уже знакомое подрагивание в мышцах и затихающий стук сердца. Всех нас охватила эйфория победы. Наш противник, жалкий, залитый кровью, валялся в траве, взывая о помощи. Один только Сан-Луис никак не мог успокоиться.
– Сан-Луис, всё уже позади. Ведь они бежали… как стадо диких свиней… – с нотками ожившего веселья в голосе окликнул его Ньято.
– Да, позади… – каким-то потухшим вдруг голосом произнес Роландо. – А Гайоль?..
Только тут мы, вдруг спохватившись, увидели, что среди нас нет Блондина – Хесуса Суареса Гайоля. Он, шагах в двадцати от Сан-Луиса, прикрывал вместе с ним левый фланг.
Там, на своем боевом месте он и лежал, как-то неестественно завернувшись на спину. Во лбу у Блондина чернела аккуратная, словно просверленная, дырочка, из которой сочилась густая, словно кисель, темно-красная кровь. Сзади вместо затылка кричала в глаза страшная, пульсирующая кровавой слизью медуза. У Гайоля заклинило винтовку. Его «Гаранд» с перекошенным в ложе патроном валялся тут же. А возле руки Блондина лежала граната с выдернутой чекой. Видимо, бежавшие в панике выскочили прямо на него. Можно было представить, что он чувствовал, когда на него неслась целая орава солдат, а винтовка отказалась стрелять. Что ж, он действовал, как истинный воин. Блондин выхватил гранату. Он успел выдернуть чеку. Но она не взорвалась. А они успели сделать свой выстрел.
Сан-Луис закрыл ему глаза. Роландо уже взял себя в руки, но всё равно он выглядел мрачно. Никогда еще мы не видели его таким подавленным. Мы стояли над трупом Хесуса, не зная, что делать, куда себя девать. Говорил один Сан-Луис.
– Он крикнул: «Роландо! Патрон заклинило!..». И всё… Я бросился к нему, а он… лежит.
Весть о гибели Блондина наползла на лицо Рамона, как грозовая туча. Он долго и тяжело глядел на пленных, не говоря ни слова. Мы думали, что сейчас он их прикажет прикончить. Но он молчал, и тяжесть этого скорбного молчания ощущали все – и партизаны, и пленные солдаты. Наконец, он произнес:
– Отпустите их…
Сан-Луис хотел что-то возразить в ответ, но гневный окрик Рамона прервал его на полуслове.
– Отпустить!..
Не в правилах командира было мстить безоружным, беззащитным. Пленные солдаты, действительно, выглядели жалко. Они словно и не обрадовались этой вести и понуро, как стадо заблудившихся овец, побрели прямо в чащу. Они еще находились в состоянии шока, обрушившегося на них. Этим шоком были мы – партизаны НОАБ.
Инти сообщил Рамону, что они застрелили офицера.
– За трупом лейтенанта они наверняка вернутся… – сквозь зубы прошептал командир. – Что ж, это не рядовые, которых они держат за пушечное мясо, как падаль, скармливая их сельве.
Командир намекал на трупы тех семерых солдат, что остались лежать на берегу Ньянкауасу после нашего первого боя. Армейское командование, эти кайманы, так и не удосужились забрать трупы павших. Еще несколько дней мы издали отмечали место той первой стычки по грифам, с жадным клекотом кружившим по спирали над кромкой деревьев. Бениньо, через неделю сделавший вылазку в том направлении, обнаружил лишь семь начисто обглоданных белых скелетов. «Хоть в школе используй, на уроке анатомии», – мрачно шутил Дариэль Аларкон. А Рамон лишь качал головой. «Эти генералы и полковники, эти кайманьи морды… – вдруг, не сдерживая гнева, заговорил командир. – Им не ведома очистительная святость праведной войны. Им неведома праведность воинского духа и честной битвы. Они – падальщики, и в друзьях у них гиены и грифы. Сам Барбье, лионский мясник, пропахший, насквозь пропитавшийся кровью тысяч загубленных душ, ходит у них в советниках… Что ж, они способные ученики. Они приносят сельве в жертву своих солдат, чтобы задобрить ее ненасытную утробу. Нет, она не брезгует падалью, она жрет молодое мясо с душком, и входит во вкус, и ей хочется еще и еще…»
Вместо того, чтобы спешно отступить после стычки, Рамон вновь прибегнул к партизанской тактике. «Лучшая оборона – это наступление».
Мы прежними силами выдвинулись к месту прошедшего боя, но засаду командир приказал устроить выше по реке, метрах в пятистах от прошлой перестрелки. Впереди меня шел Пачо. Как и я, как и все остальные, он замедлил шаг, когда мы проходили мимо этого места. Трава и глинистая земля в нескольких местах были покрыты бурыми пятнами, а у куста, в той же неестественно расслабленной позе, иксом раскинув руки и ноги, лежал на спине убитый лейтенант. Мухи роем кружили над раной, зиявшей на животе, в его набрякшей от крови гимнастерке, черно-красным раскрытым бутоном. И над его лицом, неестественно, до боли в глазах, ослепляюще-белым на фоне жирно блестящей зелени. Как и каждый из нас, проходивших с оружием наперевес мимо него, я не смог удержаться и заглянул в его мертвое лицо совсем еще молодого человека. Морозная дрожь пробежала по телу. Я отчетливо запомнил его еще не остывшее лицо тогда, утром, после боя. Он умер не сразу, несколько минут мучительно корчась и хрипя, хватаясь грязными окровавленными руками за разорванный живот.
Его лицо… тогда оно было чисто, до блеска выбрито. А сейчас… Черная, точечная поросль щетины покрыла его щеки и подбородок…
Мы шагали вверх вдоль реки еще около часа. Мы шли быстро, так как почти все двигались налегке. Наконец, я узнал ствол дерева, поваленный наискось, с торчащими в сторону русла черными, растопыренными корнями. От этого дерева рано утром мы с Инти и повернули в чащу. Теперь, когда я смотрел на перекрученные, всклокоченные ветки корневища, мне казалось, что всё это – преследование армейского патруля, засада и бой – случилось в прошлой жизни. Я посылал в них пулю за пулей, а потом эта безумная вылазка Сан-Луиса… А потом – остекленевший, остановившийся взор Блондина и аккуратное, словно от сверла, отверстие в его восковом лбе. Я так и не узнал, почему ему дали такое странное прозвище. Волосы и, особенно, борода достались ему на редкость чернявые. Он, по примеру командира и большинства кубинцев, с началом походной жизни сразу взялся отращивать бороду. Каждый из них с разной скоростью превращался в истинного барбудо. Для Рамона это даже становилось предметом систематических шуток – то, как медленно отрастает его борода. «Так же, как набирает силу наше революционное движение…» – посмеивался командир. «Вот бы дела у нас шли, как у твоей бороды, Блондин». Действительно, Хесус превращался в барбудо не по дням, а по часам…
Когда он лежал там, на левом фланге, у самого дерева, запрокинув свою простреленную голову, его борода казалась особенно черной. Иссиня-черная, всклокоченная, она торчала, вздымаясь к зеленым кронам, к синему знойному небу. Точно как это вывороченное ураганом или потоком воды корневище…
Этот майор… Странно, почему он полез вперед? Хотя как раз там-то для него и оказалось самое безопасное место. Посреди железного смерча, как в слепом окне урагана, он и остался в живых. На переднем крае атаки, среди тех, кто первым принял порцию нашего шквального огня. Санчес. Да, так его звали…
На войне всегда так: думал отсидеться где-то за спинами товарищей, в глубине позиции, за тем вот, таким неохватным, надежным стволом дерева, или в ложбинке, которая мнится ему уютной и безопасной, как материнская колыбель… Мы не раз находили армейских в таких
Так говорил командир. Рамон говорил это, когда мы находили солдат в их безопасных убежищах с аккуратными дырочками в головах, в грудных клетках на сердечной стороне или в животах. Шальная пуля, залётный осколок гранаты. Аккуратная дырочка – последняя дверца для души, превратившейся в сгусток страха. Через такую дверцу душа не покидает тело. Через такую дверь входит смерть…
Слова Рамона обращались большей частью к тем четверым «кандидатам в бойцы». Он еще лелеял надежду, что слова его достучатся до сердец Чинголо, Эусебио, Пако и Пепе раньше, чем страх окончательно их поглотит, превратив из людей в слизняков и гиен.
Что ж, в этом походе каждый сделал свой выбор. Поход превращений… Так его можно назвать. Никто из вступивших под флагом НОАБ в борьбу за свободу Латинской Америки не остался таким, каким он пришел в Каламину…
Поистине, это был поход превращений. Одним судьба уготовила вознесение к заснеженным пикам
Троих, шедших перед майором, отбросило в стороны, словно они напоролись на высоковольтную линию. Пули, выпущенные из наших винтовок, вспороли их армейские куртки, забрызгав их кровью. Слишком тяжелую порцию свинца выпустили мы по ним, и удар получился наотмашь.
Шедший рядом с офицером тащил на спине миномет. Клонившееся к закату солнце блестело на его потном лице. Пот просто ручьями лил по загорелому, усталому крестьянскому лицу этого парня. Он даже не успел избавиться от своей смертоносной ноши. Выстрел угодил ему в грудь и он, как шел, по инерции повалился лицом вперед и даже в грохоте выстрелов боя все услышали, как с силой ударился тяжелый ствол миномета о его затылок. Тяжеленная штука. 60-миллиметровый. Так сказал мне Сан-Луис, потом, когда мы несли его в лагерь.
Офицер должен был упасть следующим. Мы, уже распознав по нашивкам в нем главного, выцеливали его. И он, словно остолбенев от происходящего, вместо того, чтобы спрятаться или ответить нам, стоял во весь рост, ошалело глядя на упавшего только что минометчика.
Наверное, все в нашей засаде в этот момент открыли огонь только по нему. И тут случилось необъяснимое. Майор так и остался стоять на месте, а на землю, сраженные нашими пулями, посыпались напиравшие сзади него. Задняя часть армейской колонны попробовала было развернуться в цепь. Их офицер, словно очнувшись, выхватил ракетницу и выпустил в синее небо ослепительно-белый сгусток света, оставлявший за собой пушистый, словно из пара, след. Видимо, это был условный сигнал. Тут же раздался приглушенный рокот моторов. Он становился все сильнее, заполняя окрестные джунгли, пока, наконец, не накрыл своим ревом шум боя. Огромная, как мне показалось, тень, накрыла наши позиции.
Я зажмурился, но Инти, находившийся метрах в двух левее и впереди, подобравшись, дружески толкнул меня в плечо и зашептал:
– Не дрейфь, Ветеринар. Это не твой ангел смерти. Это всего лишь самолет. Всё, что они могут, – побрызгать на нас напалмом… Хотя вряд ли пойдут на это – слишком узкая линия фронта. Сейчас она вовсе исчезнет…
Растормошив меня, комиссар ползком вернулся на свое место и еще пару раз глянул в мою сторону, словно подбадривая.
Что ж, «Сесна» с напалмом на борту была ненамного радостнее ангела смерти. Огонь с небес… Рождественский подарок радушнейших янки, улыбчивых во все шесть рядов своих акульих «чи-и-изов», для своих боливийских широкобрюхих друзей-кайманов. Напалм, вьетнамский дождь смерти… Теперь он шел и в Боливии.
Странно, но когда армейские самолеты совершили свой первый напалмовый налет на Каламину и ранчо сгорело дотла, Рамон даже обрадовался.
Он увидел в этом первый, огненный знак того, что сбывается его предсказание. Его затаенная цель: прийти на помощь братьям-вьетнамцам, оттянуть от растерзанного американцами Ханоя, от спаленной дотла ковровыми бомбардировками и напалмом земли хотя бы часть ненасытных стервятников. Об этом мечтал Рамон, там, под залитой солнцем жестяной крышей Каламины: «Вьетнам дорого обойдется американцам. Мы создадим для них пять, десять «новых Вьетнамов» по всему миру. Земля будет гореть у них под ногами».
И первый «новый Вьетнам» полыхнул там, в самом сердце боливийской сельвы, возле русла реки Ньнкауасу, что в переводе с гуарани[50] означает «чистый исток»…
Инти прополз еще дальше, почти к самой границе колючих кустов, туда, где сверкала залитая солнцем трава. Я, пунцовый от стыда за накативший на меня приступ страха, полез следом за комиссаром. Он, заметив мое движение, а скорее, услышав шорох ползущего тела, обернулся и знаком показал, чтобы я принял левее. Действительно, над местом боя вдруг нависла тишина. Выстрелы как-то разом смолкли. До чего же она была неестественной, непривычной. Тогда мы впервые услышали ее – тишину пустоты. Птицы, звери исчезли, напуганные грохотом боя. Тишина, жуткая. Немое молчание сельвы.
– Сдавайтесь, – вдруг разорвал пустоту сильный гортанный голос Инти. – Выходите с поднятыми руками.
Крик комиссара, словно клич, подхватили другие.
– Сдавайтесь!.. Сдавайтесь!.. – словно сухие, отрывистые выстрелы, посыпалось с нашей стороны.
Вместо ответа несколько пуль просвистели в нашу сторону, срезав, словно невидимыми мачете, ветки кустарников и деревьев. Они стреляли не прицельно, на звук голосов, поэтому пули летели во все стороны. Срезанные ветви падали медленно, словно перья пролетевшего ангела смерти. Стыд – вот что сильнее страха жгло меня изнутри. Так испугаться самолета! Именно стыд выжег остатки страха в моей душе.
Дальше по флангу, левее, за бугорком прятался Фредди Маймура, еще левее, на своей позиции левого крайнего – Сан-Луис. Это Рамон, планируя операцию, распределяя для каждого его маневр в бою, шутливо использовал футбольные термины. Его соратники-кубинцы рассказывали, что командир любил погонять на досуге в футбол. Но в последние годы досуга у него не было, и даже в Гаване, в свободное от основной работы время он со своими замами из министерства промышленности или из национального банка отправлялся на рубку тростника. Ни разу не играли в футбол мы и в Каламине. На ранчо у нас тоже досуг отсутствовал.
Я очень боялся, что Маймура оказался свидетелем моего малодушия. Почему-то перед Инти не было стыдно. Он, как отец, как старший брат, который, если ты оступился, молча подставит плечо.
А Маймура… Он, конечно, не стал бы высмеивать меня… Просто он, убежденный борец, не знал компромиссов. Он был горяч. Он горел революцией, и не признавал никакого иного пламени. Вот почему огонь стыда сжигал мои щеки…
Вдруг Фредди окликнул меня. «Вот… сейчас он скажет, упрекнет меня со своей нестерпимой усмешкой», – внутри словно кипятком ошпарило.
– Ветеринар, эй, Алехандро… – настойчивым шепотом звал он меня. В лице его не было никакой усмешки. Он знаками несколько раз показал, чтобы я следовал за ним и тут же, не дождавшись моих вопросов, ловко и быстро пополз по-пластунски в сторону позиции Сан-Луиса.
Тот ждал нас метрах в десяти выше. Сан-Луис, сохраняя молчание, жестом указал предстоящий нам маршрут, и мне тут же стала понятна задумка Роландо. Нам предстояло с левого фланга обойти позицию засевших солдат и зайти к ним с тыла. Нашему маневру помогало то, что береговая возвышенность, отступая в сельву, давала уклон и, чем дальше в глубь зарослей, тем сильнее, укрывая нас от любых взглядов со стороны реки.
Вскоре крики Инти и ответные выстрелы стали глуше. Осторожно, однако, не мешкая, мы цепочкой продирались по склону, заросшему молодыми деревьями и цепким, низкорослым кустарником. Впереди, прорубая дорогу мачете, двигался Сан-Луис, за ним Маймура, а я следом.
Никто не предполагал, что это может произойти. Там, где заросли кустарника неожиданно обрывались и уклон делался еще круче, два высоких дерева, переплетаясь кронами, образовывали словно бы арку.
Сан-Луис, сделав последние два маха мачете, окончательно расчистивших нам дальнейший путь, повернулся к нам со вздохом облегчения.
Он поднес руку с ножом ко лбу, чтобы вытереть пот, и в тот же миг что-то бурое упало сверху, из кроны деревьев, прямо на него. В следующий миг мы с Маймурой разглядели, что по склону в охапку с Роландо катится вниз, ломая кусты, солдат. Лицо его, разрисованное полосками черной и зеленой краски, перекосила гримаса отчаянной борьбы. Мы, сперва отскочив от неожиданности, тут же бросились следом, на выручку Роландо. Но, когда подоспели, всё уже было кончено.
Сан-Луис, тяжело дыша, взгромоздившись прямо на живот здоровенного детины, вытирал лезвие мачете о его военную форму. Тот лежал неподвижно. Было видно, как его разукрашенное, как у попугая, лицо постепенно освобождалось от застывшей маски отчаяния. Мы с Маймурой стояли над ними и всё никак не могли перевести дух. Казалось, что Сан-Луис даже и не запыхался, будто он тут уже с час сидит. Капрал – звание мы определили по нашивкам на форме, о которую Роландо вытирал свой нож. Маймура, недоучившийся медик, попытался нащупать у лежащего пульс.
– Готов, – буднично, но с какой-то дрожью в голосе словно пояснил Роландо не понимающему момента Маймуре.
– Здоровый, ну и отъелся же, гад, – как-то даже дружелюбно продолжил Сан-Луис. – Вначале мелькнуло – ягуар. Сбил меня, я словно под поезд попал… Катились, пока в дерево не уперлись. Он навалился и давай меня за горло, ручищами, как тисками, сдавил. А у меня мачете в руке. Так его и не выпустил…
Роландо поднял свою правую руку, всё так же держащую длинный стальной нож, по лезвию которого размазалась кровь с налипшей на нее травой и грязью. И рука, сжимавшая рукоять, вся была залита кровью. Сан-Луис отрешенно смотрел на свое мачете, словно на образ Христа. Кто знает, может быть, он в этот миг молился широкому стальному лезвию? Вот и командир, после привала или короткой передышки, перед тем, как отправиться в очередной бесконечный переход, всегда осматривал свою винтовку «М-2». С винтовкой в руках он поднимался и после команды «Подымайтесь, в поход!», всегда добавлял: «Не мир несу, но меч…» Что имел он в виду, цитируя Спасителя? И разве не шел сам он на смерть, спасая всех нас?..
Мы зашли с тыла. Мы крались, как лесные кошки, как призраки, истончившиеся до наших заштопанных, латаных-перелатаных форм. Поэтому мы передвигались так бесшумно.
Самолет, сделав еще один круг, так больше и не появился. Солдаты, видимо, рассчитывали на его помощь, потому что они пустили вверх ракету. Она выпрыгнула белым сгустком огня прямо у нас перед носом, метрах в тридцати, из густого сплетения лиан и высоких мангровых зарослей. По ракете мы и вычислили, где они находились. Впрочем, солдаты и не прятались. Когда они поняли, что самолет их бросил, и никакого напалма с небес не будет, они принялись беспорядочно палить по нашим позициям. Роландо – старший в нашей группе – знаком приказал остановиться. Он замер и весь напрягся, вслушиваясь в какофонию выстрелов. Видимо, он пытался разобрать, сколько их. Что ж, патронов они не экономили, видимо, располагая приличным запасом. Отчетливо слышалось тяжелое уханье «гаранда», сухое «щелканье» очередями и одиночными – скорее всего, автоматическая винтовка, – и еще один, непривычно гулкий и резкий звук, словно злобный лай. Маймура спросил о нем Сан-Луиса. «Скорее всего, пистолет», – прошептал Роландо, тут же добавив:
– Тот офицерик… Живучий.
Наши отвечали лишь изредка, больше работы давая голосовым связкам. Звонкий голос Инти и еще чей-то – более глухой и хриплый, скорее всего, Ньято, – то и дело призывали солдат сдаться.
Но они не сдавались. Мы сделали бы наше дело намного раньше, но тут плохую шутку с нами сыграла горячность Маймуры. Пока Роландо оценивал обстановку, решая, как действовать дальше, Фредди, всё высматривая то место, откуда примерно велась стрельба, вдруг громко прошептал: «Я засек его!». Тут же он резко вскинул свою винтовку и выстрелил. Он чудом успел упасть на землю, пребольно угодив мне в плечо подошвой своих стоптанных ботинок. Пули, как рой диких пчел, прожужжали над нашими головами. Роландо, пересыпая слова кубинскими ругательствами, спешно приказал нам расползтись в стороны, и, следом, вторая очередь прошумела вверху, сорвав нам на головы несколько веток.
– Сдавайтесь, вы окружены! – крикнул Сан-Луис, даже и не пытаясь приподняться. Вместо ответа снова в нашу сторону одна за другой посыпались автоматные очереди.
Маймура посмотрел на нас и вдруг по-пластунски пополз вперед. Мы с Роландо все поняли по его горящим, как два выброшенных из горнила угля, глазам. Чувствуя, что допустил промах, он по всем признакам отважился собственноручно провести работу над ошибками. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним. Роландо рукой показал мне зайти справа от Маймуры, а сам пополз прикрывать левый от студента фланг. Тот полз вперед, как ошалелый. Он был похож на огромную игуану, юркую и бесшумную, извивающуюся между корней, стволов и стеблей. Он, видимо, всерьез решил искупить свою вину и разобраться с солдатами в одиночку.
Такой это был человек… Действительно, он сделал всё практически сам. Не успели мы с Роландо подтянуться с флангов, как Маймура напал на солдат.
Они и сами потом говорили, что приняли его за дух джунглей – так неожиданно и бесшумно появился он прямо в центре их позиций, словно вырос из земли.
Солдат, стрелявший в нашу сторону, как раз перезаряжал свою винтовку и сидел к нам спиной. Остальные двое – офицер и еще один, рядовой, – палили по нашим позициям. Офицер, действительно, стрелял из короткоствольного револьвера 38-го калибра, который при каждом нажатии курка по-бульдожьи вскидывался и оглушительно лаял. Они заняли позицию грамотно, как по учебнику: на самой макушке берегового возвышения, в ложбинке, обросшей деревьями и кустарником. Эта возвышенность с деревьями и сыграла с армейскими злую шутку: обеспечивая хороший обзор на расстоянии от десяти метров и дальше, высота совсем скрадывала то, что происходило под самым носом. Позиция, выбранная по всем правилам армейских учебников, совсем не годилась против герильерос. Маймура использовал эту мертвую зону обзора, подкравшись к самой кромке ложбины. Он затаился за широченным основанием старой ротондовой пальмы, дожидаясь, когда прекратится стрельба револьвера.
Но вот оголтелый лай смолк, и Фредди… Нет, он не прыгнул, не бросился на них. Он спокойно, как на прогулке, встал и ступил в самый центр их позиций. Офицер в этот миг был весь поглощен тем, что заталкивал в барабан револьвера новые патроны. Двое остальных просто остолбенели, застыв в немом ужасе.
Маймура уперся офицеру коленом в пятно от пота, черневшее во всю спину на его униформе. Руки его, мертвенно-бледные, цепкие и сильные руки доктора, ухватили сзади офицера за подбородок и резко, со всей силы вывернули ему голову. Послышался хруст. На счастье майора позже выяснилось, что хрустнули не шейные позвонки, а его челюсть.
О том, что это майор, мы узнали сразу. Те двое рядовых, что были с ним, очнувшись от столбняка, закричали в один голос:
– Не убивайте его, это майор! Это господин майор!..
Не зря майор Санчес воспринял это, как знак свыше. Командир сказал ему об этом, перед тем, как его отпустить.
– Господин майор? – переспросил командир, когда к нему подвели пленного офицера и еще двух бывших с ним, напуганных до смерти парней, одетых в солдатскую, словно на вырост, форму. – «Господин майор», хм… А ведь мы с тобой в одном воинском звании, Санчес[51].
Командир, с кем бы ни говорил, был ли он старым товарищем или они впервые виделись, ко всем обращался на «ты». Здесь не было фамильярности, что-то другое… Необъяснимое, может быть, дуновение благодати?.. То, что ощущал каждый, к кому обращался Рамон. К примеру, этот вот офицер, самолюбивый гордец, который корчил из себя героя, не хотел отдавать револьвер и так вывел из себя Сан-Луиса, что тот чуть не оставил лежать «господина майора» по пути, в непроходимом сплетении ветвей и лиан, со своим драгоценным револьвером и с дыркой в затылке. В конце концов, Инти нашел компромисс: у майора забрали все патроны, выпотрошили барабан его револьвера. Этот револьвер, как висельник – свечу перед казнью, как свою последнюю надежду, свою никелированную соломинку, и сжимал теперь истово майор, понуро стоя перед Рамоном.
И вот на наших глазах творится чудо, и все мы, восковые и бледные, его свидетельствуем. Мы только вернулись из вылазки. С раннего утра на ногах, давшие один за другим два боя, и напряжение битвы, державшее наши не выспавшиеся, изведенные голодом тела, уже схлынуло вместе с эйфорией победы, оставив нас один на один со смертельной усталостью. И вот, разговор, свидетельство о котором прогоняет усталость…
– Только вот незадача… – с какой-то лучистой иронией продолжал командир. – Мне-то «расти» уже некуда: ведь я майор кубинской революции, а на Кубе это высшее воинское звание. А у тебя, майор Санчес, всё еще впереди. Куда прорастешь? Для тебя, Санчес, восхождение только начинается. Помни только о первом, самом простом и потому самом сложном законе горных восхождений, законе, мимо которого не пройти: подниматься легче, чем спускаться. Иди с Богом, Санчес…
И Санчес побрел, как оглушенный, как контуженный после взрыва, а следом за ним – его двое солдат. И револьвер болтался в его бессильной руке, как никчемная безделушка…
Уже там, по ту сторону сельвы, Санчес начал свое восхождение. Он прошел через несколько волн тяжелейших допросов и сумел сохранить и передать в «Пренсу Либре» – газету, выходившую в Кочабамбе, – обращение партизан к народу Боливии, составленное Рамоном. Спустя четыре года он возглавил военный переворот, с группой военных-единомышленников провозгласив идеи, сформулированные в том самом, написанном рукой Рамона обращении…
Уже тогда майор уходил от нас другим человеком. Скорее всего, он даже еще и не знал об этом, и никто из нас не догадывался. Лишь Рамон, наш командир, команданте революции… Откуда? Вот вопрос, на который не дано найти ответ человеку. Но искать следует. Санчес уже начал движение по пути восхождения. Это он спас Француза в Камири. Солдаты пытали его, щелкали в висок незаряженным пистолетом. Только он в тот момент не знал, что пистолет не заряжен. Они брали молоток и почти без замаха, чтоб не сделать дырку в черепе, били его по лбу. Они выбивали из рафинированного социалиста признания. «Кто стоит во главе партизан? Неужто сам Че Гевара?» Что ж, оставить без ответа вопрос, который вбивают в тебя молотком, способен не каждый. Они хотели добить его, и Санчес спас ему жизнь. Как ему спас жизнь наш командир…
А ведь многие – Роландо, и Коко, и Маймура, и другие – не хотели, чтобы пленных отпускали живыми. И Лоро – Хорхе Васкес Вианья, бесшабашный, отчаянный Лоро.
А Че терпеливо убеждал нас, что именно милосердие – истинный меч революции. «Да, не мир, но меч. Но… В ножнах из чистых помыслов», – говорил он со свойственным ему будничным пафосом.
Тогда, когда наша война уже началась, слова командира звучали сухо и отрывисто, как взмахи стального мачете. Он уже не приправлял обильно истину язвительным юмором, как это бывало раньше.
Так чаще бывало, когда он отчитывал Лоро. Раз, еще в Каламине, он застукал того вернувшимся с очередного свидания. Лоро умудрился и в аскетических буднях партизанской войны завести себе в Лагунильясе деваху. На все руки мастер, он решал в своих вылазках вопросы обеспечения отряда провизией и целую массу прочих. Заодно и мял в амбаре дочку одного из зажиточных крестьян. Надо признать, до сих пор отчетливо помню его сочные, одуряющие рассказы в мелькающем свете пламени ночного костра: о том, какая у его ненаглядной Пресенсии упругая грудь, какая роскошная попка, какая она гибкая и ненасытная, жадная до неистовой ласки, словно черная пума… Он был мастер рассказывать, Васкес Вианья… бесшабашный, отчаянный Лоро…
С того дня, как он пропал, отряду перестало везти. Так твердил Камба, точно каркал, предрекая нам новые трудности. Они втроем – Камба, Лоро и Дариэль Аларкон – шли впереди, прорубая остальным дорогу своими мачете. Мачетерос обычно выдвигались метров на тридцать вперед арьергарда. Так было и в тот день, когда мы совершали очередной нескончаемый переход, по шагам отсчитывая время до привала. Его время вот-вот должно было подойти.
Вдруг раздались истошные крики, потом выстрелы. Наша цепочка, действуя по давно отработанной схеме, тут же затаилась, залегла там, где кого застал переполох. Помню это исчезновение, не раз, словно по волшебству, происходившее на моих глазах. Вот наша цепь, как нескончаемая, громоздкая гусеница, из последних сил ползет и ползет вперед, монотонно оглашая путь звоном котелков и чашек, как караван в пустыне. И вдруг… сигнал дозорного, или выстрел, или еще что-нибудь и… Тишина. Ты лежишь, вжавшись в устланную, словно зеленым ковром из листьев и веток, землю, а вокруг только зелень травы и кустов и покрытых мхами деревьев, и никого. Только муравьи и клещи ползают по твоему потному, грязному лицу.
Так случилось и в этот раз. Мы затаились и ждали. Минут через десять, показавшихся нам бесконечными часами, оттуда, где слышались крики и выстрелы, показался Камба, чуть позже – Бениньо. Они оба молчали, не глядя друг другу в глаза.
– А Лоро? – спросил их Мигель. Рамон назначил его командующим авангардом, вместо смещенного разгильдяя Пинареса.
– Лоро шел первым, – наконец, начал Бениньо. – Мы прорубились к поляне. Надо бы выждать, осмотреться. Но вы же знаете Лоро. Ему не сидится. У него будто перец в одном месте… Мы еще были по эту сторону поляны, а он почти пересек ее, шел по открытому месту. А навстречу солдаты, не менее десяти. Нам с Камбой и с тридцати шагов было видно, как у них у всех челюсть отпала: партизан, посреди леса, и прет прямо на них, как ни в чем ни бывало.
– Да, это в духе Васкеса Вианьи, – в восхищении цокнул, перекладывая винтовку в руках, Анисето.
– Лоро… Он, видимо, сразу смекнул, что к чему. Так же, вальяжно, с опущенной винтовкой, как на прогулке по джунглям, идя прямо на них, он вдруг вскинул свою «М-1» и, пустив в солдат пулю, с истошным криком бросился в левую сторону. Они все присели от неожиданности, а один, стоявший по центру, повалился, так больше и не поднявшись. Лишь после секундного замешательства все они скопом бросились следом за Лоро…
– Он сразу во всем разобрался и решил увести солдат подальше от нас, от отряда, – произнес Коко.
Но никто и не думал, что больше мы никогда не увидим нашего Лоро. Честное слово, он больше походил на кубинца: такой же внешне безалаберный, бесшабашно-веселый, с трудом втискивающий свою кипучую энергию в рамки строгих предписаний командира. Но перед Рамоном он благоговел, и в сердце своем он был предан нашему общему делу, как, наверное, мало кто из боливийцев в отряде.
А ведь Лоро был одним из самых опытных, старых бойцов нашей герильи. Он участвовал в подготовке подпольной сети Ла-Паса вместе с Таней, Рикардо и братьями Передо.
– Вот увидите, как Вианья обведет этих олухов вокруг пальца, – не унывая, заметил вечно улыбающийся Ньято.
– Да уж, Лоро голыми руками не возьмешь…
Все наперебой начали вспоминать, из каких передряг выбирался везунчик Лоро. И, конечно же, своя порция воспоминаний досталась и незабвенной Пресенсии, со слов самого Васкеса Вианьи смачными красками запечатленной в нашем сознании.
«Только прикажите, командир», – бывало, говорил он, и в прозрачной глубине его веселых глаз плескалось такое озорное бесстрашие, что все понимали: какой бы невыполнимый приказ не отдал Рамон – хоть захватить Баррьентоса или завоевать Вашингтон – Лоро его обязательно выполнит.
А командир, стоя чуть поодаль, в сумрачной тени непроглядного полога из лиан и листвы, молча дымил своей трубкой.
Кто знает, может, он уже предвидел страшный, героический конец нашего Лоро? Неужели он предчувствовал, что Васкес Вианья уже стал на тропу своего восхождения, уже устремился на ту недосягаемую высоту, где он вступит в полное владение самим собой? Или он, герильеро, выполнял сверхсложный приказ своего командира? Кто знает…
Он брел по тропинке. Вернее, продирался, помогая себе мачете, по некоему подобию прохода в непролазных дебрях. Винтовка болталась за спиной бесполезным грузом, который с каждым шагом становился всё тяжелее. Патронов у него не было. Последний он потратил вчера перед самым закатом солнца, когда попытался застрелить обезьяну. Но та без единой царапины скрылась в листве недосягаемой кроны, оставив его без еды и боеприпасов.
Лоро поклялся себе, что не оставит винтовку. Собственно, непрерывное произнесение клятвы в разных ее вариантах и заполняло сознание Васкеса Вианьи.
Винтовку вам?! А этого не желаете? То-то же… не дождетесь. Вам не достанется этот чертов неподъемный кусок железа, который отбил уже все лопатки… Лоро не сразу обнаружил, что говорит это вслух, будто бы призывая собственный голос себе же в товарищи. Практически каждую фразу он сопровождал очередным взмахом мачете, словно разившим воображаемых и реальных врагов. Все они были воплощены сейчас для Лоро в этих гнусных зарослях, которые, как ползучие гады, тянули к нему свои колючие ветки.
Вот вам. Ишь ты, винтовочку им захотелось. Мою милую, за которой ухаживал бережнее и нежнее, чем за любой из девушек. А вот… вот так получите… Ведь именно с его подачи партизаны приспособились смазывать оружие жиром от раздавленных личинок «боро». Периодически то один, то другой из партизан становился обладателем целых залежей оружейной смазки. Кровососущая муха «боро» по ночам в обмен на кровь партизан оставляла у них под кожей свои личинки.
Товарищи ухохатывались, когда Лоро вопил, словно продавец в сельской лавке: «Чистый белок! Кому отличное оружейное масло?!»
Командир тоже улыбался, шутливо комментируя изобретение Лоро. Вот, говорил он, настоящий натуральный обмен и факт прямой поддержки революции самими джунглями: кровь в обмен на безотказное оружие. Личинок, белых, растущих как на дрожжах, они выковыривали и собирали в жестяную коробочку, предоставленную доктором Моро, а потом с помощью гильзы от патрона превращали их в масло, которое делалось прозрачным и отвратительно пахло. Если не смазывать винтовку, она моментально покрывалась ржавчиной – сначала тонким, еле заметным слоем, который быстро становился бурым, как засохшая кровь. Так случилось у «переростков», еще в самом начале, пока Рамон не приказал отобрать у них оружие…
И чтобы теперь он, Хорхе Васкес Вианья, собственноручно бросил свой «гаранд»? Не-ет! Вот вам, вот, а не мой «гаранд»!..
Разве можно будет потом объяснить командиру причину, по которой он это сделал: оставил винтовку на съедение сельве? Гневный зеленый огонь его зрачков прожигает насквозь, и кому, как не Лоро, знать холодное пламя этого взгляда. При одном воспоминании об это взгляде мурашки пробегали по исцарапанной, слоем грязи и пота покрытой коже Лоро. «На мне такой слой жира, – вслух рассуждал Вианья, – что и для винтовки сгодится, заместо личинок «боро».
Не-ет, он будет тащить эту чертову винтовку, пока снова не выйдет к своим. Почва стала более каменистой, и заросли уже не сплетались в сплошную, непроходимую стену. Два последних дня его мучило нечто более тяжелое, чем ствол за спиной: жажда и рана в ноге. С голодом он понемногу боролся, отрезая полоску за полоской от покрытого червями куска вяленой конины. А вот без воды стало совсем тяжело. Но даже и сейчас, с дыркой в правом бедре, походка Лоро сохраняла подобие расслабленной беззаботности. Ему повезло, что пуля прошла навылет. Да, тем двум раззявам, на которых он натолкнулся под Таперильяс, повезло значительно меньше. Так что нечего пенять на судьбу: его дырка в ноге против двух аккуратных смертельных дырочек в их тушах – это чистая лотерея. И кровотечение прекратилось достаточно быстро. Не зря тебя кличут везунчиком, Васкес Вианья. Не зря бабы так и липнут к тебе. Врешь, проклятая сельва, от Вианьи уныния не дождешься.
Вчера, когда он почувствовал, что от жажды, ранения и голода мозги его начинают заплетаться в этих чертовых ядовито-зеленых хитросплетениях, чтобы подбодрить себя, он стал разговаривать с этой проклятой сельвой.
Что ж, дело пошло на лад. Сельва, глупая, безмозглая хищница, выслушала всю правду, горькую, как матэ командира, о себе и о чертовых армейских патрулях, когда он набрел на источник. Он чуть не прошел мимо. Хорошо, что голос его ослабел, и поток ругательств, которые он шептал, стиснув зубы, не заглушил еле слышного, драгоценного журчания под большим валуном. Ага! Ха-ха-ха… Он растянулся прямо возле источника, маленького серебряного ключика, и так и лежал, припав к ледяной, сводившей зубы и морозившей глотку воде, не мог оторваться от вкуснейшей родниковой влаги. Вкус у этого серебряного ключика – как у лимонада, шипящего желтыми пузырьками в стакане из толстого запотевшего стекла, с трещиной наискосок.
Этот стакан купил ему, пятилетнему мальчугану, отец в баре Кочабамбы. На пыльной, прожаренной солнцем улице колом стоял одуряющий зной, а он боялся попросить у отца пить. Отец был строг с маленьким Васкесом и со всеми его братьями и сестрами. Он как сейчас помнил широкую, заскорузлую, словно покрытую изнутри лаком, ладонь отца, натруженную работой ладонь, в которой лежала его маленькая ладошка. И вдруг отец остановил его посреди этого пыльного, убитого зноем города, и спросил: «Хочешь воды, сынок?» Странно, почему теперь взгляд отца так напоминал взор командира. Это Рамон смотрел ему прямо в глаза и спрашивал одними глазами: «Хочешь воды, сынок?» Нет, взрослому не понять… Нельзя большими словами передать восторга и счастья детского сердца от ощущенья внезапной прохлады просторного бара и взгляда прекрасной улыбающейся женщины. Удивительно, как она походила на Таню… И голос отца: «Дайте нам лимонаду…» И запотевший стакан, протянутый через стойку обнаженной, красивой, белой и полной рукой, унизанной кольцами и браслетом. Он принял стакан и чуть не выронил его от неожиданности: таким он показался холодным. Как кусок льда с самой макушки заснеженной Анкоумы. «Пей по чуть-чуть. Он холодный», – совсем не строго произнес отец. А ладонь женщины провела по его вихрастой макушке. Многих женщин знал в жизни Лоро, но, как ни искал, так и не нашел ни у одной из них таких рук – белых, прекрасных…
Когда Лоро очнулся, уже стемнело. Оказывается, он заснул прямо возле источника. Лоро никуда не спешил. Он умыл лицо и растерся ледяной водой до пояса, снова припал к роднику и неторопливо, глубокими глотками напился, наполнил флягу и лишь после этого тронулся дальше. «Теперь-то я быстро выберусь к нашим», – говорил сам себе вслух, бодро ковыляя по каменистой расщелине.
Лоро не сразу понял, что случилось. Ему показалось, что его собственная винтовка ударила его прикладом в затылок. Это, действительно, был приклад, но автомата «М-2». Принадлежал он, видимо, солдату в этих стоптанных ботинках, которые почти упирались в глаза поверженному на землю ударом Лоро. Удар получился сильным, но пришелся вскользь и не лишил Лоро сознания. Поэтому он, не мешкая и не особо вникая в обстановку, прямо так, из положения лежа, ударил мачете по этой ноге, прямо поверх ботинка. С визгливым криком фигура в хаки стала валиться на землю, и Лоро неожиданно резко, даже для себя, вскочив на ноги, всадил свое лезвие в живот падающего. Рядом стоял еще один солдат. От неожиданности он растерялся, и лицо его, с округлившимися от страха глазами, даже не изменило своего выражения, когда Лоро наискось, наотмашь, полоснул его своим мачете аккурат по горлу. Он даже сам в душе удивился и похвалил себя, насколько быстро и ловко у него это вышло. Он нашинковал их точно, как лианы и ветки, мешавшие ему возвращаться к своим. Это была последняя мысль, посетившая Лоро перед тем, как ядовито-зеленый мрак накрыл его с головой…
Очнулся Васкес Вианья от боли, рвавшей на части все его тело. Шея с трудом повернулась. Он лежал в сыром, закрытом, слабо освещенном помещении. Солнечные лучики тонкими соломинками проникали в полумрак через узкое зарешеченное окошко.
Сколько времени он был без сознания? Достаточно долго, чтобы из сердца сельвы перенестись сюда. Неожиданно – будто яркие вспышки осветили его изнутри – он вспомнил произошедшее.
Солдат на тропинке оказалось слишком много. Первый подскочивший со всей силы ткнул его прикладом в ухо, и на этот раз удар пришелся в точку. Потом Лоро, упавшего рядом с зарезанными им солдатами, били, топтали армейскими ботинками, валяли и терзали его бесчувственное тело по земле, но он уже этого не ощущал.
Вся та боль разом захлестнула его теперь, когда он очнулся. Горело и ныло всё тело и особенно лицо, заплывшее, превратившееся в сплошной кровоподтек, который еле-еле пропускал капельки тусклого света в прорези глаз.
Раздался резкий и неожиданный скрип распахивающейся двери. Несколько темных фигур, надвинувшись, нависли над лежащим Лоро.
– Да, здорово его отделали ваши ребята, господин полковник, – произнес один из них, скрипящий, как не знавшие ваксы офицерские сапоги.
– Поздравляю с уловом, полковник Сентено, – раздался голос третьего, до тошноты подобострастный, скользкий, ужом извивающийся. – Командование и сеньор президент, наверняка, увидели наглядное подтверждение правильности сделанных назначений. В вашем лице 8-я дивизия обрела преданного патриота и бесстрашного полководца. Не успели вы, господин полковник, возглавить дивизию, и сразу такая удача…
– Перестаньте, Кинтанилья, лить вашу патоку… – вдруг прервал его другой голос, почти окрик, невыносимо резкий, как щелчки бича из воловьей кожи. – О какой удаче вы говорите? Мерзавец, пока его взяли, изловчился зарезать двоих моих парней. Этот оборванец, кожа да кости, как свиней на бойне, прикончил двух лучших в разведроте, согласно представленному капитаном Реке рапорту. Почему наши солдаты не дерутся как львы? Почему какая-то горстка заморышей наводит страх на целую армию? Я вас спрашиваю, черт побери!.. Разные слухи ходят по поводу их главаря. Вы слышали, что передают независимые радиостанции. А газеты? Вы читали «Пресенсию»? Откуда эти писаки раздобыли воззвание этой чертовой
– Да, полковник Сентено, это будет крупная рыба… – вновь принялся извиваться скользкий. – А кто у них главный, мы узнаем у этого оборвыша… Правда, доблестный герильеро?..
Резкий удар пронзил лежащего Лоро справа. Кованый носок сапога пришелся по почке, и как Лоро не стискивал, до скрежета, зубы, сквозь них прорвался, из самого нутра, тяжкий стон.
– Ага, нравится?!
Тут же, без паузы, последовал второй удар, потом третий…
– Прекратите, Кинтанилья… – снова раздался щелчок хлыста. – У него нога прострелена. Где ему могут сделать операцию? Нужно непременно под наркозом. Я должен знать наверняка, против кого мы воюем в этих чертовых джунглях…
– Ближайшая анестезия – здесь, в Камири, в больнице государственной нефтяной корпорации…
– Отправьте его туда. Срочно…
Еле ощутимое дуновение, проникающее сквозь щель в дверном косяке, создавало иллюзию прохлады. Они кормили его сильно перченой едой всухомятку и только вечером приносили чашку. Так было вчера и позавчера, и… Лоро потерял счет дням. Они все превратились для него в одну нескончаемую пытку.
Вытянувшись, раскинув руки и ноги, Васкес Вианья неподвижно лежал на земляном полу. Ни кровати, ни какой-то другой мебели здесь не было. Ему казалось, что он распластан не на полу казармы, а на тлеющих углях, которые медленно его поджаривают. Но у него уже не было сил, чтобы подняться и подобраться к узкому зарешеченному окошку.
Горела и страшно зудела рана под бинтами. Горело внутри, и этот мучительный жар растекался по всему телу, достигая мозга, полыхая там неотступными воспаленными мыслями о воде. Тот источник, к которому он припадал перед самым пленом…
Его журчание теперь неотвязно преследовало Васкеса Вианью. Этот звук сочился в уши, выжигая всё изнутри, до самой боли, до крика и стона.
Так же он сорвался, когда ему делали операцию. Лоро наотрез отказался от наркоза. Он понял сразу, чего они добивались: они думали, что, надышавшись эфира, он выболтает о своем командире. Дудки!.. Эскулапы из нефтяной компании скрутили его ремнями, когда доставали из раны пулю. И его мышцы, выворачиваясь на кушетке от дикой боли, больше напоминали перекрученные ремни. И ему так и не удалось удержать в себе крик. Он крепился, до крови закусив себе губы, пока эти коновалы ковырялись в его ране.
И еще этот слизняк, который называл себя доктором… «Зови меня доктор Гонсалес». С зализанными назад бриолином, блестящими, словно слизь, черными волосами и такими же черными, мерзкими усиками под носом, он удивительно напоминал Кинтанилью – мерзкую полицейскую ищейку, который сопровождал его до казарм, а потом в больницу… Доктор Гонсалес всё время проторчал возле операционного стола, и даже не надел операционную маску. Так не терпелось ему услышать заветное имя. Ха-ха… Ну и пусть… Пусть они услышали его стон. Но им никогда не услышать имени командира. Они ведь не знают его тайны. Лоро обрел эту тайну там, возле маленького родничка, журчащего из-под каменной глыбы в окрестностях…
Взгляд командира… Его зеленое пламя теперь неотступно следовало вместе с Лоро. Это его целебные отсветы заменили ему наркоз на операционном столе, это оно освещало Лоро внутренним оберегающим светом все бесконечные часы нескончаемых допросов, которые устроил ему после операции доктор Гонсалес. О, нет, он не бил и не дрался. Он обещал райскую жизнь, виллу, женщин и роскошь на берегу Флориды. В обмен на «ма-аленькую» информацию. Слащавая патока лилась из его надушенного рта таким нескончаемым потоком, что Лоро несколько раз выворачивало прямо на пол. Этот лощеный сеньор с явным кубинским акцентом и замашками янки с театральным участием и заботой спросил его: «Тебе плохо?» И тогда Лоро выцедил прямо в гладко выбритую, сверкающую и благоухающую физиономию сеньора доктора: «Как только выблевал всё твое дерьмо про Флориды и виллы, сразу полегчало. Просто заново родился…»
Доктор попытался изобразить подобие улыбки, но желваки ходуном заходили, натягивая на щеках его надушенную, гладко выбритую кожу, и мелкие бисеринки пота выступили на его блестящем лбу. Доктор сдержался, он ушел, так и не тронув пальцем Лоро. Видимо, он чурался грязной работы. Но «рецепт лечения» оставил своему подручному Кинтанилье – исполнительному сотруднику министерства внутренних дел с повадками слизняка. Действительно, каждое порученное ему дело Кинтанилья исполнял как свое собственное, «внутреннее» дело. А никудышних дел ему – признанному виртуозу в своей области – не поручали. Он основательно набил руку в выбивании показаний, проводя «ковровые» допросы крестьян в районах Ньянкауасу и к югу Карагуатаренды. «Ковровыми» их прозвали армейские друзья Кинтанильи, по аналогии с «ковровыми» бомбардировками американцев во Вьетнаме. Бомбардировщики янки размечали карту Вьетконга на квадраты и затем с методичной старательностью ткали свои «ковры смерти», в многокилометровой канве которых не оставалось ничего живого – ни джунглей, ни партизанских баз, ни рисовых полей, ни деревень с живущими в них стариками, женщинами, детьми.
Такой же принцип взял за правило и Кинтанилья. Сам он называл свой подход «методом китового уса» и втолковывал его своим подручным на пальцах: «Олухи, и на что вы только годитесь! Всё гениальное просто: если в этом районе завелись партизаны, если они орудуют вовсю, значит, кто-то их поддерживает. Так или нет? Та-ак. А как мы узнаем, кто из крестьян пособничает красным? Как? Разве у нас есть время на сбор агентурных сведений, когда гибнут храбрые солдаты доблестной боливийской армии? Нету у нас времени. Поэтому мы побеседуем с каждым, да так побеседуем, «по душам», что те, кому есть что сказать, обязательно сознаются». Это сам Кинтанилья так называл свою работу – «собеседование по душам». Во время этих «бесед» сознавались и те, кому сказать было совершенно нечего. Уж очень душещипательно вел свои собеседования сеньор Кинтанилья.
А вот с Лоро не заладилось. Сначала слизняк применил рецепт доктора Гонсалеса. Этот рецепт очень понравился Кинтанилье. Он им восхищался! Ну и хитер же был этот американский чертик с явным кубинским акцентом. И как он ловко придумал сейчас с этим несговорчивым партизаном!
Кинтанилья вошел в камеру к Лоро, словно в гости к старому другу. Добродушнейшая улыбка растекалась по его обслюнявленным, точно слизью покрытым губам. Васкес Вианья, увидев вошедшего, попытался принять сидячее положение. Удалось ему это с превеликим трудом.
– Ты молодчина, – облизнувшись, начал Кинтанилья. – Ты принял правильное решение.
Лоро почувствовал, что этот мерзкий тип готовит ему какой-то подвох. С чего это он заслужил вдруг похвалу этой двигающейся слизи? Нет, лучше молчать.
– Нет, нет, ты же умный парень. У тебя же есть мозги в голове. А доктор Гонсалес очень ценит таких людей. Уж поверь мне…
Кинтанилья умолк, словно желая удостовериться, достигают ли его слова своей цели. Лоро продолжал молчать. И тогда слизняк продолжил:
– Ведь мы кое-что знаем. Мы знаем, что ты помогал создавать городскую подпольную сеть. Мы много о тебе знаем… Но чуть меньше, чем знаешь ты. Понимаешь, в этом всё дело… Но ты сделал правильный выбор.
– Не понимаю, о чем вы… – наконец, произнес Лоро.
Его голос прозвучал глуше, чем ему хотелось, и Лоро откашлялся. То немногое, что он скажет этим слизнякам, прозвучит четко и твердо.
– Ну, ну… К чему эта секретность… – Кинтанилья достал из кармана рубашки магнитофонную кассету и, словно дразня, помахал ею перед самым носом Лоро.
– Здесь всё записано. Твое чистосердечное признание сеньору доктору. Ты молодчина, в самом деле… Теперь ты ответишь еще на несколько вопросов. Всего пару вопросов, для уточнения кое-каких деталей: конспиративные квартиры вашей сети и имя твоего командира. А потом мы сделаем всё, как обещал доктор. Мы имитируем твое бегство. Ни одна душа не узнает, что ты помог нам. Ты так и останешься в истории героем Лоро, хе-хе… А сам будешь припеваючи жить-поживать себе в Мюнхене. Или в Бонне. Мы поможем тебе переправиться в Германию. Это обещание доктора Гонсалеса. Ты знаешь доктора?.. Да-а, ты успел с ним познакомиться. Для него нет ничего невозможного. Ведь за ним – сама Америка, а она сильнее самого дьявола… Ты будешь как сыр в масле жить в своей Германии, доктор Гонсалес обещал дать тебе адреса молодых красивых немок. Ты знаешь, как они стонут и что они вытворяют в постели? Нигде в Боливии ты не встретишь такое за всю свою жизнь. Я сам видел: доктор Гонсалес любезно подарил нашему отделу несколько интереснейших европейских фильмов… Ха-ха. Я искренне тебе завидую, Лоро. Повезло же тебе… Я сам бы хотел оказаться на твоем месте…
Лоро, несмотря на сильную слабость и жажду, не мог сдержать смеха. Смеха, сверкающего изумрудными искрами.
– Я ни в чем вашему доктору не признавался…
Слюнявая физиономия Кинтанильи изобразила крайнюю степень досады.
– Ну, а я-то думал, у нас душевный разговор… А мы в кошки-мышки играем, да? Зря ты так развеселился. Думаю, придется тебе горько плакать…
Лицо его вдруг разом изменилось. Слюнявый рот Кинтанильи омерзительно ощерился, глазены прищурились, и из пасти его с шипением воздуха вышло:
– Ты признался во всём, как последняя, трусливая мразь. И мы обнародуем эту пленку. И все твои товарищи узнают, что славный Васкес Вианья – их надежнейший друг, несгибаемый борец за свободу и справедливость – оказался последним трусом, который дрожа за свою шкуру, сдал конспиративные квартиры в Ла-Пасе, и в Кочабамбе, и в Камири… Да, да, Лоро. Это сделал именно ты и не под пытками, а добровольно, по собственной воле… Именно так об этом напишут газеты. А главное…
Сказав это, Кинтанилья, как дешевый актер, закатил глаза и, передернувшись, перешел на шепот:
– Б-р-р… Даже произносить страшно. Ты назвал настоящее имя вашего ко-ман-ди-ра… Коротенькое такое. Всего-то один слог. А позора на века. Ведь так, доблестный Васкес Вианья. Именно тебя, как гнусного труса и предателя, будут проклинать твои товарищи по оружию, и их дети, и дети их детей…
Дрожь сотрясала иссушенное тело Лоро. Пламя гнева и отчаяния жгло его изнутри. И тогда Лоро закрыл глаза и взор, изумрудно-зеленый, как весенняя сельва, предстал перед ним. Это Он взирал сейчас в душу своего бойца, своего бесшабашного, верного Васкеса Вианьи. И Лоро успокоился.
– Вы очень заботливы, – тихо вымолвил он. – Вы рассказываете мне сказку, наверное, чтобы я лучше спал. Придумай еще сотню сказок вроде этой. Но тебе ни-ко-гда не услышать от меня имени моего командира…
Лоро перевел дыхание и продолжил еще спокойнее:
– Вы морите меня жаждой… Как бы хотелось мне сейчас выпить стакан чистой холодной воды… Но не из-за жажды… – он сделал паузу и собрался, как перед броском. – А чтоб наскрести хоть чуточку влаги для того, чтобы плюнуть в твою похабную рожу!..
Последние слова Лоро, собрав все силы, выкрикнул во весь голос, подавшись вперед, так, что Кинтанилья, не сдержав испуга, отшатнулся.
– Так кто из нас гнусный трус? А, сеньор слизняк?..
Ответные меры Кинтанильи в отношении Лоро состояли в следующем: сначала он сломал ему правую руку – перебил пополам лучевую кость. В качестве подручного инструмента он использовал свой «китовый ус» – обрезок трубы, полость которой для основательности была залита свинцом. Затем он выложил левую руку Лоро на два кирпича, специально доставленных в камеру «олухами» по приказу начальника. Левая рука Васкеса Вианьи далась не сразу. Упрямые мышцы, жгутами укрывшие кости предплечья, сопротивлялись кованому каблуку Кинтанильи до последнего. Тому пришлось несколько раз с силой прыгнуть ногой на руку, прежде чем он услышал вожделенный хруст. Беспомощно волоча перебитые руки по полу камеры, как альбатрос – свои крылья по палубе, Лоро слабо пытался увернуться от беспорядочных ударов руками, ногами, которыми осыпали его Кинтанилья и его ошалевшие от происходящего подчиненные. Скорее эти попытки инстинктивно предпринимало его тело, а сознание, практически не воспринимая боли, балансировало на грани света и тени, озаряемое изумрудно-зелеными всполохами. Эти всполохи и поддерживали его, заботливо, бережно, не давая окончательно кануть в немую тьму…
– Так, ну всё… Ему объяснили доходчиво. Теперь тащите его на плац, к вертолету. Только перед тем, как грузить в вертолет, окатите его водой. Пусть очухается. И грязь эту смойте. Партизан полетит с самим доктором Гонсалесом, а тот страх как не любит неряшливых. Поняли, олухи?! А ну, поживее…
Лоро очнулся от боли, пронизывающей его словно непрерывными разрядами высоковольтного напряжения. И от необъяснимого грохота, разрывающего голову в клочья. Постепенно взгляд его прояснился. И необъяснимое волнение захлестнуло его, притупив на секунду напряжение боли. Бескрайнее море изумрудной зелени, той самой, что заполняла всё у него внутри, расстилалось теперь перед ним, насколько хватало взора.
– Он очнулся, сеньор доктор!.. – сквозь рокот и шум прорвался к слуху Лоро чей-то голос. Только теперь он сообразил, что лежит в вертолете, у самой кромки проема армейской американской «вертушки». Впрочем, для него это уже не имело значения. Глаза жадно впитывали в себя волнующееся пространство необъятной зелени. Вот оно! Они хотели узнать Его имя! Насекомые… Им, букашкам, и невдомек, что тот, кого им так хочется заполучить живым или мертвым, вот он, здесь, взирает на них своим всепрощающим взглядом. Имя… Вы еще будете в конвульсиях корчиться, умолять свои револьверы избавить ваши жалкие мозги от этого имени. Да, оно будет молотом стучать изнутри по вашим вискам, как по наковальням… Но и потом, когда ваши мозги разбрызгаются по вашим кабинетам, оно будет преследовать вас там, откуда нет возврата… Всего лишь один слог. Как оклик, которым небо окликнуло человечество… Эй! Вот и Лоро ясно услышал оклик. Он донесся оттуда, из самого сердца изумрудного моря, раскинувшегося внизу…
– Что, сеньор доктор? Что вы сказали?!..
– Черт меня возьми! Да прочисти же уши!.. Поверните его ко мне. Черт! Вы из него отбивную сделали… Мясники… А впрочем, неважно… Он меня слышит?
– Не сомневайтесь, сеньор доктор. Слышит и прекрасно понимает.
– Лоро, ты меня слышишь? Смотри, какую прогулку мы организовали. Специально для тебя. Ты укажешь нам сердце вашей «Красной зоны». Будь молодцом! Помоги нам – поможешь себе… Давай, посмотри внимательно… Что?! Черт возьми, он что-то бормочет. Эй, ты, наклонись к нему, узнай, что он говорит…
– Ничего не разобрать, сеньор доктор…
– А ты разбери, а то из тебя сделаю отбивную. Черт, черт побери…
– Ага, что-то о том…
– Ну?!
– Что нам… что вам всем гореть в аду… И что его зовет изумрудное море…
– Проклятье… Этот Кинтанилья, мерзавец, всё испортил. Он теперь ни на что не годен. Куда мне теперь девать эту отбивную? Проклятье, проклятье… Только зря потратили время и горючее этого чертова вертолета… Какая у нас высота?!
– 600 метров, сеньор доктор!..
– Черт… Говорите, зовет его изумрудное море?.. Ну, так пусть летит… покупается!. Давайте, столкните его вниз!.. Что вылупились!? Черт вас возьми! Я сказал – вниз его! Как?! Вот так!..
Хроника
Мы медленно шли, приходя в себя после боя, и нас трясло, как в ознобе. «Пить. Хотя бы глоток воды… Пить…», – как умалишенный, твердил Франсиско Уанка. Анисето тащил его, стонущего, на себе. У Франсиско была прострелена нога. Уанке приходилось тяжелее всех, поэтому он позволял себе вслух озвучивать то лихорадочное вращение мыслей, которое, как дьявольская свистопляска, кружилось вокруг одного – вода, жажда…
Но нам от его откровений становилось не легче. Жажда тащилась за каждым из нас по пятам, как этот кровавый след – за Бениньо. Он брел впереди меня, скрючившись, опираясь на свою винтовку, приволакивая ногу… За его правой ногой, волочившейся, подпрыгивающей разбитым пыльным ботинком на каменистых выступах, сочилась дорожка из бурых клякс. Его тоже ранило, в правый бок, пулей, убившей Коко. Она прошла навылет, в тот самый момент, когда Бениньо взвалил нашего комиссара на спину, пытаясь вынести его, раненого, из-под обстрела.
Коко убили. И Мануэля Эрнандеса, и Ардайю… Только сейчас в сознании четко восстановилась картина событий. А до того был вихрь, грохочущая какофония, хаос винтовочных и пулеметных выстрелов, припадок падучей по имени «смерть» в клубке дымных трассеров, в прогорклой вони пота и запахе пороха…
Чудо, что хоть кто-то остался в живых. Кто-то – это мы, это я и товарищи. За эти месяцы бесконечных боев и походов, мучений и смерти граница между «я» и «мы» стала почти не различима. И чем меньше становился наш отряд, чем уже сжимала кольцо вокруг нас пустота, тем труднее становилось эту границу уловить.
Я еле держался, чтобы не отстать. Я пытался окликнуть Аларкона, но лишь шевелил опухшим, потрескавшимся языком. Казалось, во рту кусок вяленого мяса и он шуршал по пересохшему нёбу, как истоптанная подошва Бениньо – по раскаленной, каменистой породе…
Да, солдаты учились воевать. Конечно, не так быстро, как мы от них ожидали. Но одиннадцать месяцев нашей войны кое в чем их натаскали. Вода точит камень. Если это не мертвая вода, а живая. Так любил повторять наш командир. А потом всегда добавлял странную фразу: «Ведь мы вышли из Ньянкауасу, чтобы найти источник в жизнь вечную…» Тогда мы не придавали этим словам большого значения. Ведь Ньянкауасу в переводе с языка гуарани означало – водный источник…
Но теперь наш исток был безвозвратно потерян. Он был загажен армейским пометом. Над Каламиной давно уже развевался флаг сеньора президента, в Медвежьем лагере хозяйничали рейнджеры. Гиены привели их к нашим заветным четырем пещерам. Так отряд остался без запасов продовольствия и боеприпасов. Так командир остался без лекарств, и астма навалилась на него всей своей слоновьей тушей.
Армейские части уже возглавил Сентено Анайя. Полковник Сентено… Его сердце гулко стучало в полой груди, как подошвы армейских «коробок», чеканящих шаг по плацу. Его пустая душа была выкована из меди и пригодна лишь для того, чтобы извлекать звуки команды «Огонь!», команды, ухающей, как трубы духового оркестра на параде. Он лихо взялся за дело, запустив свою визжащую от рвения дивизию в сельву. А еще рейнджеры, а еще пехотная дивизия из Камири во главе с доморощенным суперменом со зловещей фамилией Реке Теран…
Две тысячи экипированных в американское хаки, по цвету не отличимое от грязной трясины, вооруженных американскими винтовками со смазанными американским маслом американскими пулями… Словно туча жаждущих крови клещей-гаррапатос, они расползлись по «Красной зоне». Что ж, им легко было взять след тех, кого они так искали. Две тысячи против семнадцати…
Командир молча выслушал весть о прошедшем бое и о потерях. Это происходило глубокой ночью. Нам только удалось собраться вместе. Докладывал Аларкон, несмотря на рану и страшную усталость. Он после смерти Коко являлся старшим в нашей группе. Казалось, иссушенные звуки слов, с трудом выговариваемых Бениньо, еле-еле продираются наружу из его пересохшей глотки. Мертвенная бледность его обморочного лица проступала даже сквозь непроглядную тьму, в которую, как в стоячее озеро смерти, до самых верхушек крон погрузились джунгли. Бениньо говорил очень медленно. Но командир не перебивал его. И каждый из нас – стоявших, полусидевших, бессильно лежавших неподалеку – всеми клеточками истончившейся, измученной оболочки, именовавшейся прежде человеческим организмом, ощущал напряженный гул молчания командира. С чем сравнить этот гул – с гулом вечности, или с грохотом горных пород где-то в глубоких недрах, у самых корней ушедших под небо Анд?..
Бениньо говорил, а командир молчал… В последнее время всем в отряде казалось, что он уже знает о том, что ему доложат, заранее. Словно сценарий происходящего уже написан, и текст его известен. Но лишь одному командиру. Это знание не приносило ему утешения, а тяжелым грузом ложилось на плечи, в тайники его бездонной души, отчего бледное лицо становилось всё непроницаемее, а зеленый огонь его взора – еще нестерпимее.
Почему накануне мы пришли в Игуэрру? Вот вопрос, на который бескрылым ответа не отыскать…
Сил у людей почти не осталось. Откуда им было взяться, когда у нас кончилась еда и мы плелись без капли воды. А он заставлял карабкаться всё выше и выше по горным склонам. На подступах к Игуэрре указатель его высотометра перевалил за отметку «2000 метров».
Город был пуст, как измученные желудки партизан, как кишащая солдатами сельва, простиравшаяся внизу. Все жители словно испарились в раскаленном мареве горного воздуха.
Отыскав дом телеграфиста, Коко выяснил причину такого повального исчезновения. Жена телеграфиста, женщина в поношенном бежевом платье, с лицом сострадающей Богоматери, показала Коко бумагу, присланную от губернатора Валье-Гранде. В ней велеречиво расписывались зверства партизан, орудующих в этом районе, и предписывалось незамедлительно сообщить в Валье-Гранде любые новости, касающиеся «призраков джунглей». За это сулили немалую плату.
Сам телеграфист, муж женщины с добрым лицом, сбежал в неизвестном направлении, лишь только прознав о приближении отряда. И другие мужчины исчезли.
Об этом с усталой улыбкой командир сказал жене телеграфиста. Давно у нас в отряде никто не слышал из уст командира такой ласковой речи:
– Что же они называют нас призраками… Оказывается, призраками, которые умеют испаряться, являются мужчины Игуэрры.
– Да уж, сеньор. Наши мужчины – те еще призраки. Когда дело касается твердого слова, или заботы о семье, или честного поступка, они ту же улетучиваются… – как-то запросто, доверительно ответила женщина. До чего же приятный и нежный голос был у этой худой, изможденной сеньоры в поношенном бежевом платье. А кто из нас мог тогда предположить, что именно она принесет еду нашему командиру в последний раз? Простую человеческую пищу…
В бедной обстановке ее дома бросалась в глаза опрятность и чистота. Особенно это было заметно на фоне заполнивших комнату партизан – с грязными, худющими, точно скелеты, телами, сквозившими неестественной, мертвенной бледностью сквозь прорехи в нестиранной униформе, с язвами и болячками на босых ногах, нелепо и жалко торчащих из оборванных брюк, словно обглоданных пастью сельвы, обессилено полулежащих и сидевших вповалку прямо так, на полу.
А потом мы вышли из Игуэрры, и сельва накинулась с ревом и визгом, как свора голодных ягуаров, и её пасть кромсала и рвала наш отряд в клочья, и обескровила его еще сильнее, проглотив Коко, и Гутьерреса Ардайю, и Мануэля…
Мы попали в засаду… Аларкон, шедший в группе авангарда первым, нагнулся, чтобы вытряхнуть камешек из ботинка. Этот Бениньо… Ему чертовски везло и во время похода, и потом, когда мы уже осиротели…
Он нагнулся, и в тот самый миг сельва над ним с ревом разинула свою железную пасть и щелкнула тысячами клыков. Этот первый же залп и сразил троих наших товарищей. Он просто смел их, как ощетинившаяся дьявольская метла сметает невесомые перышки…
Об этом Аларкон рассказывал командиру, медленно, словно тащил изо рта непомерные раскаленные камни. А командир слушал его. Там, в самом сердце сельвы, прогруженной в глубокую ночь, на самом дне непроглядного озера смерти, глубже которого было только ущелье Юро.
Командир не перебивал. Он вообще не имел привычки перебивать того, кто с ним разговаривал. После слов, обращенных к нему, командир всегда выдерживал паузу, которая означала: «Подумай, может, ты что-нибудь упустил, и тебе есть, что добавить?»
Наконец, Аларкон закончил. А Рамон всё молчал. И каждый из нас ощущал, как нарастает гул еще не произнесенных слов. И тогда он сказал… Честное слово, лучше бы нас тогда поразила молния. Но вот уже несколько дней и ночей кряду на небе – пустом, вылинявшем от жары – мы не видели не то что грозовой тучи – ни облачка…
– Я предлагаю вам, боливийцам, покинуть отряд… – таковы были его слова. Зеленые молнии мерцали и целили в каждого из нас, пронзая насквозь тысячевольтным немым укором и кубинцев, и боливийцев, и несчастного перуанца Чанга.
Что ж, у командира был повод их произнести. После боя мы не досчитались не только троих убитых. Еще двое – Домингес и Камба – бесследно исчезли в суматохе, поднявшейся во время и после стрельбы. И если Камба давно уже потерял доверие Фернандо и остальных партизан, пропажа Антонио Домингеса всерьез встревожила командира. Этот чертов художник был посвящен в то, по какому маршруту отряд собирался продвигаться дальше. И вот теперь опасность уничтожения нависла над нашими головами. Я помню, как ловил ноздрями этот запах смерти, сочившийся из жирно блестевших листьями в ядовитом сумраке, онемевших от сытости джунглей.
– Следуйте по маршруту, проложенному Камбой… – продолжил он, словно в ответ на наше гробовое молчание. – В конце концов…
Командир не договорил, но еще один изумрудный всполох в его бездонных глазах завершил эту страшную фразу.
Ньято ответил за нас.
– Мы не уйдем, командир, – просипел он чуть слышно, словно задушенный.
Никто не согласился покинуть своего командира.
Тогда, после паузы, он произнес:
– Мы представляем достоинство Кубинской революции. Мы пришли сюда с острова Свободы, чтобы сделать свободным этот континент. Мы будем бороться за это до последнего человека и последней пули.
Последние пули… Что он имел в виду? Те самые пули, одна из которых на следующий день перебила затвор его винтовки, а другая ранила в ногу? Какая из них ранила его больней? Кто ответит на эти вопросы? Они так и остались сокрытыми там, на самом дне ущелья Юро…
А потом мы двинулись вперед. Мы, шаг за шагом, карабкались выше и выше в горы, по новому маршруту. Командир намечал его нам, руководствуясь своими, одному ему ведомыми соображениями. Никто из нас даже не пытался в те последние дни нашего восхождения на Голгофу, нашего вгрызания в эти каменистые бока опустелой сельвы осмыслить ближайшие цели похода. На это у нас попросту не было сил. Нескончаемый морок полусна-полуяви, голодожажды туго пеленал в свои саваны каждую из фигур этих шествовавших друг за дружкой, истончившихся до бесплотности оборванцев.
Тогда мы и вознеслись на
Ночь, когда он произнес: «Встретимся в апельсиновой роще»…
Мы расстались там, на самом дне ущелья Юро. Дно источало прохладу, но удушающий жар уже начинал струиться сверху, по отвесным стенам раскаленных расщелин. Эти стены сгрудились, нависли над нами, как неумолимость судьбы. Они пялились в нас своими окаменевшими мордами, покрытыми складками и трещинами горных пород, и в их жутких безглазых каменных выражениях сквозили рок и неизбежность конца…
Но, честное слово, никто из семнадцати, тех, кто находился в этот час рядом со своим командиром в ложбине, в самой утробе ущелья, не дрогнул духом и не запаниковал.
Этот час, 11.30… Полчаса до полудня. Самый пик дня, раскаленного слепым бельмом солнца. Его восход, осветивший окрестности, не принес нам ничего утешительного. Все три дозорные группы, высланные на заре командиром в три разных конца ущелья, едва не обнаружили себя. Они почти натолкнулись на солдат и рейнджеров. Те кишели повсюду.
Рано утром нас спас только рельеф этого ущелья. «Дьявольски пересеченная местность», – констатировал командир, оглядывая пейзаж, открывшийся нашим взорам с первыми солнечными лучами. Какое-то чертово нагромождение островерхих, едва покрытых деревьями и кустарниками, утесов и холмов.
Лучи осветили их. Они копошились на всех господствующих высотах по окружности, отчего рельефные складки и контуры, очертившие пространство вокруг, шевелились, словно живые. Словно вся эта каменистая морда пришла в движение, разминая свои замшелые лицевые складки в предвкушении знатного ужина… «Ущелье окружено плотным кольцом», – так прошептал командиру Инти, едва вернувшись из утреннего дозора. Но и наш комиссар, и мы все не могли и предположить, сколько их собралось против нас – против семнадцати измученных партизан – на склонах окрестных высот.
Инти… Он никогда не давал слабины, он просто не мог себе позволить… Даже размашистый страшный удар – весть о смерти Коко – Инти вынес, почти не покачнувшись, как скала, принявшая ураганный порыв ветра.
Но в тот миг… Его губы дрогнули, когда он шептал командиру «окружено… плотным кольцом». Его голос дрогнул нотками безысходности.
Командир… Никогда не забыть, как он улыбнулся тогда. «Плотным кольцом, говоришь?» – произнес он. Запросто так переспросил, будто мы не распластались, затаившись, по дну ущелья Юро, а сидели себе где-нибудь в Каламине, беззаботно дожидаясь, пока Ньято заварит матэ. «Мы обязательно найдем выход, Инти… – сказал он. И опять посмотрел Инти в глаза. Потом каждому из нас, из тех, кто был рядом с ним там, на дне бездонного ущелья Юро.
– Мы обязательно выберемся отсюда. Найдем лазейку. Не забудьте: те, кто отстанет от отряда, кто будет пробиваться один или группой, – встречаемся в апельсиновой роще. Апельсины, наверное, уже поспели. Как думаешь, Алехандро?
Он обратился ко мне со словами. И взглядом. Почему он так сделал? Может, он хотел меня подбодрить. Ведь следом он отдал мне, Аларкону, Инти и Анисето приказ сменить дозорных – Тамайо и Гарри Вильегаса – на гребне скалы по правую руку. И мы стали карабкаться на этот чертов гребень, а командир и наши товарищи остались там, в сыром полумраке, на самом дне ущелья Юро…
Лента новостей
(Международная служба новостей (INS). Гватемала-сити. 11:25. 05.11.2007)
Зачем ты это делаешь? И не пытайся себя обманывать – всё равно не объяснить. Будто спасательный круг, возникший вдруг среди шторма. Откуда он взялся? Наверное, всплыл из самой пучины того бездонного моря, которое зовется подсознанием. Покоился там до поры под толщей прожитых лет, утонувших надежд и иллюзий. До поры… Отзвук стихии проник и туда, на самое дно онемевшего прошлого. Неведомый сдвиг и… вот оно, всплыло.
Ты звонишь матери. Трубка в ладони, вспотевшей вдруг, трясется так, будто ты набрал не номер домашнего телефона – такой же безусловный, как буквы алфавита, как это майское парижское солнце за окном телеграфа, – а приемную канцелярии самой Богоматери. Неужто ты хочешь выпросить Царствие небесное?
Наивный хитрец, не пытайся себя обмануть. Тебе удалось это с Флорой, но себя-то ты знаешь. И даже это изумрудное море – подсознание – что плещется у порога твоего рассудка, тебя никогда не пугало. Ты умел держаться на плаву, ловко используя подручные средства. Ха-ха, деревянный человечек Альдо! Потому-то ты так и кидался в волны, вызывая дешевый восторг у товарищей и подруг, а потом у студентов (а как тебя это тешило! эти поголовно блестящие, восхищенные взоры юных прелестниц – с первого по пятый курсы! О, ты ощущал эту тонкую власть над их хрупкими, нежными душами, ты растил её, как садовник в своей западноберлинской оранжерее). Ха-ха, тверд – как полено. Ты до сих пор держишься на плаву, Альдо, говорящая деревяшка.
И разве не ради этого ты затеял весь этот шум с «латиноамериканским бумом»? Ради влюбленного взора своей ненаглядной мулаточки Флоры… Да, да признайся хоть в этом. А впрочем… Не этим ли движется мир? Разве не ради Елены Прекрасной пылала Троя? Не ради губ и грудей Жозефины Наполеон затеял свой Итальянский поход?
Стоп-стоп… Тут-то всё дело. Потому ты и бросился набирать этот номер. Ты не хочешь ради Ульрики затевать герилью. Вот оно что! «Альдо, у нас будет малыш».
И тогда в Сан-Паулу, когда вы украли американского посла Элдрика, ты почему-то был твердо уверен, что всё обойдется. И тогда, когда в полицейском участке трое громил топтали твое изнеженное интеллектуальными штудиями мясцо, ты кричал и извивался от боли, но где-то глубоко, на самом дне своей визжащей души ты был тверд… Мать пришла тогда, чтобы забрать тебя из участка. Уже потом ты узнал, как она за тебя хлопотала, и подняла на ноги всех знакомых отца и его старые связи и дошла до министра внутренних дел… А тогда, в управлении, ты больше всего на свете, больше прикосновений пиканы боялся встретиться с ней взглядом, утонуть в том море боли, что ты ей причинил.
И вот ты отводишь глаза, как преступник, как вор, а потом как-то вдруг… окунаешься. Поле прозрачного света, где страдание и любовь рождают озарение веры и мужества. Этот взгляд… Разве не он освещает твое стоеросовое нутро, когда ты заикаясь, спрашиваешь у милой работницы парижского телеграфа код Бразилии и бормочешь телефон, заставляя ее несколько раз, улыбаясь, переспрашивать цифры.
Вот оно что! Ты хочешь, до исступления хочешь жить ради Флоры и малыша. Ты будешь писать книги, талантливую прозу, которая станет взрывной мощью «бума». Ты будешь мучительно, шаг за шагом состругивать с себя, выдирать с кровью и мясом деревянного человечка, превращая стружку в строчки, в слова. Они должны будут хорошо гореть, они озарят тысячи и миллионы юных умов солнечным светом будущего… Ты напишешь книгу о Че. О том, кто сказал: «Самое священное в мире звание – это звание автора». Ты станешь автором. Ты наполнишь пустоту творчеством. Это будет твоя герилья. Ради будущего человека, светлый силуэт которого проблескивает на горизонте.
Гудки, нетерпенье, отчаяние… Щелчок.
«Мама!?.. Алло, мама?»
«Альдо?! Сынок, с тобой всё в порядке?»
«Да, мама, всё в порядке?»
«Откуда ты звонишь? Альдо, ты не простыл? У тебя такой голос…»
«Как ты, мама? Послушай… Должен тебе сказать. У тебя будет внук. Или внучка. Алло, алло? Мама? Ты слышишь? Флора… Я писал тебе. Та фотография, мы вдвоем, в Вене… Мама, алло… Почему ты молчишь?»
«Сынок…»
«Алло…»
«Я молюсь, сынок… Матерь Божья… Откуда ты звонишь? Из Берлина?»
«Из Парижа, мама… Флора в Берлине. Я здесь…»
«Альдо, ты должен быть с ними… Ты нужен им, Альдо… Сейчас»
«Но, мама… я…»
«Что бы там ни было… Пречистая дева Мария… Почему ты в Париже? Пусть там хоть… Хватит печься о судьбе человечества, Альдо. Подумай, наконец, о своих близких…»
Ты вешаешь трубку, и весь твой безудержный пафос, как замок из песка на нескончаемом пляже Касабланки, смывает лазурная волна щемящей тоски. Хватит дурить себя, Альдо, хватит плести эту мыслительную чушь про умы и миллионы. Ты попросту хочешь прижаться губами к пленительно-нежной шее Флоры, ощутить губами рельефное тепло ее прелестных ушек – доверчивых раковин цвета кофейных зерен, снятых с жаровни, играющих золотистыми отсветами. Кофейные зерна… Разве они не сверкают обещанием рая и сладости в ее карих зрачках, когда ты ложишься на нее в косых, густо падающих из окна на постель лучах берлинского солнца. Она смотрит так… как только может женщина смотреть снизу вверх на мужчину. Она ждет
Кофейные зерна… Не тот ровный тон шоколада, который разлит по мерцающим бедрам, плечам, ягодицам твоей божественной Флоры, превращая ее в нескончаемую сладость, кремовый торт с юными, упругими формами. Те два зерна, два изюма, которыми украшены две самые сладостные возвышенности. Вот сейчас, в этой чертовой телефонной парижской будке ты сознаешь, что желаешь всем существом лишь одного: до скончания лет питаться изюмом, оставаясь всегда ненасытным, вкушать твоей ненаглядной весны по имени Флора.
И вдруг слюнявая влага сгущается в уголках твоих глаз, и ты с неожиданной ревностью думаешь о том, что этим же изюмом будет питаться еще один… Ты силишься и не можешь представить себе своего ребенка. Пятно какого-то безумного света горит в твоем воспаленном, пьяном мозгу, когда ты пытаешься думать об этом. Ты, как безумец, смеясь без причины и тут же растирая по щекам и по носу слюнявую влагу, только и твердишь: «Мой ребенок, мой малыш…». И вдруг умиляешься, представляя, как этот ослепительный комок самовластно хватает шоколадные грудки своей юной мамы и ловит темно-коричневые средоточия и принимается их сосать, ненасытно и жадно…
Ради Флоры и малыша… Да, Альдо. Неужели это случилось, и ты перестал себе врать? Ты признался. Ты исповедался и отныне готов причаститься Христовым дарам. Ты готов, Альдо, готов наконец-то вкусить тела и крови Всевышнего…
– Месье, вы закончили?
– Нет, мадемуазель… Еще один звонок… Мне нужно сделать…
– Пожалуйста, сколько угодно…
– У вас очаровательная улыбка, мадемуазель…
– Спасибо… Вы очень любезны…
– Нет, это вам спасибо… Вы очень красивы… Еще один звонок, мадемуазель…
«Здравствуйте, я хотел передать господину… А, вы узнали… Да… Нет, не могли бы вы передать господину послу… Что? Он ждет?.. Завтра он уезжает?.. Нет, ничего… Да, да… Как договаривались… Да… До встречи…»
«Боливийская армия: между олигархией и революцией»
– А вас так это смутило? – генерал самодовольно откинулся на спинку кресла и выпустил облако сигарного дыма. – Вы не ожидали услышать словосочетание «социальный миф» из уст отставного боливийского вояки?
– Ну что вы… – твое бормотание звучит совершенно неубедительно. – Впрочем, признаюсь – да… Признаюсь, не ожидал, что вы знакомы с трудами Сореля.
– Да уж, не стоит всех людей с погонами принимать за тупоголовых хунтистов. Уж кому, как не вам, Герман Буш младший, знать это, – повеселевшим голосом смаковал господин посол. – И заметьте, Сореля я прочитал, еще будучи майором, задолго до портфелей министра иностранных дел и главнокомандующего… Вот когда подошло время воплощать мифы в реальность…
– В некоторых странах майор – высшее воинское звание…
– Ха-ха, вы имеете в виду кубинцев? Их прославленных команданте, героических партизан? Что с них взять, если все они безнадежно больны краснухой.
– Звание генерала вы получили в 67-м? После поимки команданте?
Самодовольство и веселость господина посла вмиг улетучиваются. Сизые клубы, словно маленькие смерчи кружатся вокруг его лица в замедленной съемке.
– Вы досконально углубились в новейшую историю Боливии… Меня повысили за грамотное проведение армейской операции. За то, что я выполнял свой воинский долг. Когда одни пекутся о собственном счете в швейцарском банке, а другие занимаются мифологией, кто-то должен думать о стране и о народе… – досада и раздражение густо примешаны в интонацию разом постаревшего голоса сеньора Сентено. – Армия никогда не боялась груза ответственности.
Пафос речи генерала совсем не вяжется с формой ее подачи. Голос дробится и плавает, руки нервно смыкаются и расплетаются на столе, левая то и дело хватает сигару, чтобы стряхивать пепел, а правая кидается вынимать из лацкана пиджака батистовый платок и принимается отирать лицо.
– Вот увидите, молодой человек, время расставит всё на свои места, – по обыкновению, сеньор Сентено берет себя в руки и воодушевляется. – Героический партизан! Команданте! Гевара сам не любил всей этой истерической шелухи. Заметьте: перед отправкой в Боливию он отказался от звания команданте и прочих регалий.
– Сбросил балласт?
– Ага, чтобы легче возноситься… Ха-ха… – смех, нервный, неестественный смешок генерала Сентено спонтанно захлебывается, и он лихорадочно продолжает. – Волна пустозвонства и дешевого обожания схлынет, и потомки воздадут всем по заслугам. Вот смотрите, как молодежь сходит с ума от этих крикунов «Битлз»… Визжат миллионами. А кто о них вспомнит через пару лет? Где будут эти Ленноны и Маккартни? На свалке истории. Что ж, общество живет мифами. Время от времени оно надувает себе эту воздушную оболочку. Знаете, народ любит зрелища. Ему нужны праздники, всякая радужная дребедень, когда он набьет свое пузо хлебом. Что-нибудь вроде шариков к празднику для детворы. Не об этом ли писал ваш любимый Сорель?
– Вы схватили самую суть… И так образно. Только вот наполняемые оболочки, мне кажется, различаются… Бывают пустышки-однодневки, как вы говорите, шарики. Кто-то творит миф о себе. Но изредка случается нечто большее… Невиданное – сродни огромнейшим дирижаблям, которые способны поднять к небесам неподъемное человечество. Вот, к примеру, Евангелие… Что есть гелий, наполнивший этот цеппелин? Миф? Или сама благодать? Вот и Че?..
– Что за глупая аналогия!.. – гримаса физической боли исказила морщины сеньора посла. С перекошенной физиономией он вскочил со своего кресла и навис над столом, упершись ненавидящим взглядом прямо в твою остолбеневшую физиономию. Ты ощущаешь, как вонючие волны не переваренных остатков желудочной пищи, приглушенные сигарным духом, обдают тебя вместе с посольским дыханием.
–
Сентено обессиленно откинулся на спинку кресла и недвижимо замер. Только было слышно, как грудь его тяжело вздымалась и опадала с хрипом и сипением, как пустой продырявленный мех. Пустой…
– Он надул всех… Он все рассчитал… – бормотание долетает вперемежку с этими хрипами. Вдруг посол вскакивает и напряженно замирает, упершись локтями о стол. Он произносит напряженно, в каком-то припадке безумия:
– Иисус, Гевара… Пусть так. Но приговорили Христа фарисеи. Каиафа, первосвященник… Он послал Сына человеческого на смерть. А Понтий Пилат пытался спасти. До последнего … Я вам скажу… Чтоб развеять… Всю эту чушь… Он… Скажу вам… Он мог спастись. Там, в Игуэрре… Я был спасением Че. Я прилетел в эту высокогорную дыру, чтобы спасти его. Да, да… Баррьентос, продавшийся янки… Он был паразитом на теле Боливии, он пекся лишь о себе, о счетах в далекой Швейцарии. Гринго купили его с потрохами, они умеют это делать… Мы хотели свергнуть Баррьентоса, раздавить этого клеща. Да, нам с Овандо это было под силу. Мы бы правили жестко, но справедливо. Да, как генерал Буш. И разве Гевару не обвиняли в жестокости? Уж он-то знал, что такое жестокая необходимость. Да, именно жестокость, когда она продиктована справедливостью. Мы хотели… Да, на благо народа. Прогрессивная диктатура. Но нам нужен был Че. Он должен был согласиться. Он должен был сказать: «Да». Представляете, как преобразилась бы Боливия?! Сам Овандо протянул ему руку. Мы могли бы…
Посол поблек, словно нечто, овладевшее им, как одержимым, схлынуло, покинуло его иссушенную оболочку.
– Я говорил с ним. Там, в обшарпанном классе деревенской школы. Он полулежал, прислонившись к стене, вытянув правую ногу с грязной и рваной, побуревшей от запекшейся крови штаниной. И весь он был грязный, заросший… Я говорил, я убеждал его… Предлагал ему жизнь. Спасение… Но он выбрал иное… Ему не было нужно спасение. Он творил миф о себе. А для полноты картины не хватало Голгофы и распятия. И Че отказался от руки помощи. Он обрек себя на смерть. Он не пощадил и своих товарищей! Слишком высока была цена его расчета! Он не пожалел их…
Сентено умолк, словно собирая силы, чтобы вымолвить нечто трудно произносимое.
– А что мне оставалось делать?! Я вас спрашиваю? Что!? Он отказался. Он молчал всё то время, пока я говорил, и смотрел мне в глаза. Этот взгляд… Я убеждал его. А потом умолк. И он улыбнулся. Эта улыбка. Она и сейчас каждую ночь преследует меня… Он усмехнулся, как выигравший в игре, где все проиграли… Ты понимаешь, черт тебя подери?! Он смеялся надо мной. Я, имевший приказ его расстрелять, предлагал ему жизнь. А он надо мной смеялся… Я вышел, словно в огне… лицо горело, и пыль… эта пыль разъедала глаза, от нее першило в горле…
Посол снова умолк, и кадык его со слышимым хрипом переместился, точно он попытался сглотнуть ком, застрявший в горле.
– И тогда я умылся. Руки, лицо… Умывальник висел на стене школы, прямо возле крыльца. Потом я позвал капитана. И тогда я отдал приказ. Передал… Приказ о том, чтобы его и двух других… чтобы их… расстреляли…
– Ты отдал приказ…
– Нет, передал… Я пытался спасти…
– Нет, ты не Пилат… Ты Каиафа.
Ла-Игуэрра. Обратный отсчет
Убитых и раненых солдат несли впереди, на носилках. Затем, в плотном окружении конвоя, с винтовками наперевес вели пленных. Единственная тропинка, ведущая в Игуэрру, постоянно петляла, будто пыталась сама себя запутать, стереть свой след, переходя на пунктир. Казалось, что даже ей тяжело карабкаться в эту забытую Богом, жалкую деревушку,
Лишь двое не ругались и не осыпали безмолвные предгорья Игуэрры проклятиями, хотя все тернии пути доставались именно этим двоим. Один, в изорванной униформе и синей куртке без пуговиц, волочил правую ногу, сильно, так, будто это была не нога его, а неподъемное бревно или крестовина, которую смеха ради прикрепили к нему и заставили тащить вверх беззаботные в своем изуверстве стражники. Руки у него были связаны веревками за спиной, отчего каждый неверный шаг, каждое спотыкание левой ступни в чудн
– Что вы делаете!? Помогите ему! Вы видите – он не может сам встать! Он задыхается от астмы! Перевяжите ему рану! – вскрикивал другой со связанными за спиной руками, тот, кого вели следом. Это повторялось каждый раз: видя, как оступался и падал первый, он кидался на помощь и пытался помочь. Но руки его были связаны; он приседал спиной, чтобы сзади захватить хрипящего, лежащего в пыли и молчании раненого командира, и, не выдержав, обессилено валился рядом под рев и улюлюканье тут же окружавшей их своры. Стража просто зверела от лицезрения этих мук беспомощности. Стражники, словно в каком-то безумном соревновании, стремились переплюнуть друг дружку в издевательствах и глумлении.
– Давай, давай, помоги своему команданте!
– И еще позови Фиделя на помощь. Где же он, почему не спешит к своему закадычному другу?! А ну, покричи, может, он тебя услышит?
Свист и хохот вплетались в струение адских жаровен, растворяясь в раскаленном разливе пекла.
– Ставлю обойму патронов, что он не поднимет…
Вилли, рыча, в остервенении, орудуя лбом, тычками в спину помог командиру сесть, а потом, в наступившей вдруг тишине, схватился зубами за ворот синей куртки. Он что есть силы тянул удивительно легкое тело своего командира – сначала на коленях, а потом вскарабкавшись на ноги – и разом заткнувшиеся солдаты немо стояли вокруг плотным кольцом, растерянно наблюдая, как они поднимаются.
– Что сгрудились, как сборище ослов?! – словно бичом, хлестнул по солдатским спинам окрик офицера с капитанскими звездочками. – Я вам устрою цирк. А ну вперед, ослы, марш…
Только поднявшийся всё не мог отдышаться, хрипами и надрывным сипением оглашая округу.
– Вы можете идти? – не таким приказным тоном обратился к нему капитан. Тень сострадания мелькнула в его упрятанном прищуром взгляде.
– Сеньор де ла Серна, – вдруг произнес капитан. – Теперь вы находитесь под моей опекой…
– Не… бес… покой… ся… – отрывисто выдавил пленник, всё еще опираясь на плечо терпеливо стоявшего Вилли. И вдруг добавил:
– В одной… детской сказке… у деревянного человечка был выбор… превратиться в осла… или стать настоящим человеком…
– И что же он выбрал? – с ироничной улыбкой спросил капитан. – Он пошел по пути моих солдат и превратился в осла, ха-ха?
Связанный почти отдышался и уже самостоятельно стоял на ногах.
– Он стал человеком, капитан. Хотя ему немало для этого пришлось испытать. Он даже побывал в ослиной шкуре. И из него чуть не сделали барабан.
– Барабан? Забавно! – воскликнул капитан, закуривая сигарету и протягивая пачку пленникам. – Надо будет побеседовать на эту тему с нашим полковым дирижером. У нас явно не хватает барабанов.
– Даже у самого распоследнего осла есть шанс стать человеком. Ведь каждый из нас – лишь будущее человека, не так ли, капитан? Шанс есть у каждого… Совсем не то, что у барабана. Не так ли, капитан? Тому только и остается, что гулко отбивать дробь чужих палочек…
С этими словами пленник с косматой, бурой, как у льва, гривой побрел по тропинке, а следом за ним, почти ступая след в след, – Симон Куба… Он не отрекся от командира ни единожды и не трижды. Может быть, потому, что в этой забытой Богом деревушке отсутствовали петухи и некому было три раза прокукарекать.
– Стой здесь! – окрик сержанта хлестал изможденные фигуры пленных, словно бич погонщика. Капитан удалился в здание телеграфа, где разместился временный армейский штаб. Солдаты, воспользовавшись паузой и передышкой, но больше всего – отсутствием капитана, окружили свою добычу. Круг получился широким: к тем, что пришли в колонне, добавились стоявшие в оцеплении, опоясывавшем Игуэрру тремя кругами. Сначала охранники смущались, не в силах совладать с необъяснимыми приступами страха, смешанного с любопытством.
– Разрешите ему сесть… – сипло бормотал Вилли.
– Что-о!? Может, тебе еще гамак натянуть, грязная партизанская свинья?! – взвился сержант и ткнул дулом своей винтовки в щеку Симону Кубе, чуть ниже левого глаза. Он словно подстегивал сам себя, стараясь своей грубостью преодолеть необъяснимую робость, охватывавшую его в присутствии этого пленного.
Глубокая ссадина на долю секунды блеснула на щеке Симона Кубы содранной кожей и тут же заполнилась кровью, закапавшей со щеки на убитую солнцем, пыльную землю. Один из солдат, коренастый и дюжий, с коротко стрижеными волосами и глазками, горящими злобой из-под выпиравших надбровных дуг, растолкал сгрудившихся.
– Смотрите, кровь еще сочится из его раны. Неужели тебе больно? Смотри, какая алая у тебя кровь!.. Смотрите, прямо кровь ягненка. Не из чаши Христовой ты ее нацедил? А? Отвечай! Он молчит, глядите-ка! Он не желает разговаривать! А знаешь, как больно было моему другу Моралесу, которому ты засадил пулю прямо в живот? – он вертелся волчком вокруг неподвижно стоявших пленных. – Бедный Мануэль… Ему было очень больно… Он еще час жил, хотя жизнью это может назвать только последний подонок. Он извивался, как змея, и вопил, и плакал, а потом кричал, всё громче и истошнее. Странно, ведь силы покидали его, и он должен был кричать тише… Этот крик снится мне каждую ночь. И кровь, которая, не переставая, хлестала из его продырявленного живота… Она не была такой чистой, как твоя вонючая партизанская кровь. А знаешь, почему?! Она была черной и густой, вперемешку с жидким говном и не переваренной кукурузной кашей, она лезла из дыры в его животе… Ты слышишь?! Мануэль не послушал меня и перед самой засадой нажрался этой чертовой каши, которую приготовил со свининой толстяк Сантос. Да, она чертовски хорошо пахла, эта чертова каша. Но она совсем нехорошо пахла, когда лезла вместе с кровищей из дырявого живота Мануэля…
Куба, перекинув руку командира через плечо, поддерживал его, обхватив за спину. Какого неимоверного напряжения ему стоило удерживать командира на ногах, можно было угадать по моросящему дрожанию бледного и грязного, измазанного потом и кровью лица. Командир, казалось, потерял сознание. Высокая его фигура как-то сложилась в знак вопроса, навалившись на здоровую левую ногу, и весь он словно погрузился в медитацию, откинув голову с полуприкрытыми веками, из которых белели белки закатившихся в беспамятстве глаз. Только его грудь, словно какой-то неведомый зверь, спрятанный под грязной формой, надрывно ревела и клокотала на каждом вдохе и выдохе.
Потерявший своего друга уже почти бесновался. Казалось, сейчас он накинется на пленных и начнет рвать их зубами, белыми, как обглоданная кость, сверкавшими на солнце, когда он, тряся головой и брызгая слюной, растягивал на лице жуткую улыбку теряющего рассудок.
– Солдат… – окликнул вдруг его голос. Прозвучал он так неожиданно и так веско, что бесновавшийся замер, в недоумении оглядевшись вокруг, ощупав глазами лица армейских товарищей, словно пытаясь найти в них опору.
– Солдат… – только тут все, остолбенев, осознали, что говорит пленник, тот, чей невыносимо пронзительный взор заставлял отводить глаза. – Мы с тобой на войне. Здесь возможны или победа, или поражение. Мне жаль Мануэля, но нам подобает делать, что должно. Свершится то, чему суждено свершиться. А на войне прежде иного должно вести себя, как мужчина…
– Эй! – окрик капитана заставил умолкших стражников послушно расступиться. Офицер, тот, что командовал рейнджерами в ущелье Юро и еще двое, майор и полковник, вошли в образовавшийся коридор и приблизились вплотную к пленным.
Пот тек с лысого лба по жирному, безбровому лицу полковника, попадая в узкие, заплывшие жиром щели глаз, заставляя того все время моргать этими узкими щелками. Он постоянно утирался носовым платком, и с каждым обтиранием лицо его становилось всё противнее. Просто улыбочка, самодовольная, торжествующая, тошнотворная, всё шире расползалась по толстым, блестящим от пота складкам.
– Нужна помощь врача, командир ранен, – собрав последние силы, заговорил Симон Куба.
– Помощь? – с издевательским недоумением переспросил толстяк. – Твоему командиру нужна помощь? Он же сам приперся к нам в страну, чтобы оказать помощь несчастным боливийцам! Так неужели знаменитый сеньор Гевара, взявшийся помогать целому народу, не похлопочет об одном-то человечке – о самом себе?
Пленные молчали. И окружившие их военные. И робкие фигуры крестьян, собравшихся поодаль, на обочине улочки, ведущей вглубь деревушки. Несколько мальчишек, чумазых, покрытых вековой пылью родного селения, прижались к покосившейся, словно вросшей в землю стене местной школы. Власть жгучего любопытства была настолько неодолима, что они не обратили внимания на настойчивые призывы женщин вернуться. Некоторые из шикавших старух выглядели такими древними, что казались ровесницами вечных камней Игуэрры.
– Я не слышу ответа! – уже не столь торжествующе продолжил полковник. И улыбочка исчезла с его лоснящегося потом лица, словно вода в песок, утекла в окружившее их молчание.
– А? Сеньор Гевара, вы спите?! А в вашей ситуации надо бы о себе похлопотать. А то хлопнем прямо сейчас, ха-ха, – полковник захохотал и картинно схватился за кобуру. Несколько голосов подхватили было его хохот, но тут же смолкли. – Надо отвечать, когда тебя спрашивают.
Пленный всё так же стоял с прикрытыми глазами, опираясь на Вилли, откинув голову назад, и грудь под грязной униформой всё так же жила, словно отдельно от него.
– Оказать тебе помощь? – зашипел полковник, и желтая злоба вдруг расползлась по его лицу, словно жуткая, выползшая из вонючей норы ехидна. – А может, тебя сначала побрить?
Он схватился рукой за косматую бороду пленного и с силой дернул ее вниз. Командир упал бы, если бы не Вилли. Впрочем, это было последнее, что сделал партизан-герильеро для своего командира. В этой жизни.
Симона Кубу грубо схватили с обеих сторон и поволокли внутрь развалюхи. Куба молчал, стиснув зубы и, не отрываясь, смотрел на своего командира. И тот не проронил ни слова, но взгляд его провожал бойца до самой последней минуты, пока покрытая бурой пылью шевелюра Вилли не скрылась в дверном проеме. Солдаты, завозившись с Симоном Кубой, на несколько секунд оставили скрюченного, еле державшегося на ногах партизанского командира.
Че, тяжело дыша и шатаясь, поднял свою косматую, с порыжевшей львиной гривой, голову. Прямо в упор на него, с ужасом и восторгом, смотрели несколько пар детских глаз. Че прохрипел, стараясь вогнать в легкие воздух, и вдруг… улыбнулся.
– Что это за развалюха, ребята? – спросил он.
– Это наша школа, сеньор… – после короткой паузы, запинаясь, ответил тот, что повыше, с черной, как смоль, копной давно не стриженых волос. И волосы, и продолговатые черты смышленого смуглого лица выдавали в нем коренного индейца. Как и в его младших товарищах.
– А я уж подумал, что это хлев для скота… Что ж, пусть будут ясли… – произнес Гевара и покачал головой. Улыбка не сходила с его растрескавшихся губ, и было видно, как трудно ему говорить и как он переводит дыхание. Отдышавшись, Гевара спросил:
– Как тебя зовут, дружище?
– Эво, сеньор… Эво Моралес… Я аймара.
– А меня зовут Че. Не называй меня «сеньор». Всегда называй людей так, как окрестили их Бог и родители: по именам… Понял, Эво?..
Мальчишка послушно закивал головой, всё так же во все глаза глядя на пленного партизана, казавшегося ему огромным и страшным.
– Дяденька, вас убьют? А вам страшно? – затараторил вдруг стоявший рядом с мальчуганом чумазый малыш, одетый в одну только рваную рубашонку.
Че Гевара улыбнулся одними губами и протянул руку. Ладонь его, бледнеющая из грязного, покрытого пылью рукава, простерлась вперед и легла на черносмольное темя Эво.
– Ты молодец, Эво. По глазам вижу – ты молодец. Ты знаешь, что бояться не надо. Ты объяснишь это своим товарищам. Запомни, Эво: бояться не надо…
Поодиночке, борясь с неодолимым страхом встретиться взглядом с пленным командиром партизан, они заглядывали в приоткрытую дверь деревенской школы. Чего они так боялись? Кого? Он лежал на «убитом» полу классной комнаты, боком, раненой правой ногой кверху. И копна нечесаных, до золотисто-рыжего выгоревших волос, и тяжелая борода, действительно, напоминали львиную гриву. Неужели им и вправду казалось: вот он сейчас вскочит на ноги и, львиным рыком сотрясая разряженную атмосферу деревушки и беспробудный сон вековечных камней, кинется на остолбеневших врагов и в секунду порвет их на сотни кровавых ошметков?
Че словно не замечал их. Взгляд его был устремлен на классную доску, и губы беззвучно шептали фразу, написанную мелом, старательным детским почерком. «Ya se leer… ya se leer… ya se leer».
– Что он там бормочет? – слышался из проема в двери шепот.
– Почему ты говоришь шепотом?
– А ты? – ответ прозвучал уже громче.
– Я не говорю шепотом. С чего бы это мне говорить шепотом?
Голоса звучали то громче, то глуше, словно подзадоривая друг друга обрести полную силу. Наконец, набравшись храбрости, сразу несколько стражников ввалились в класс. Пленный даже не повернул в их сторону голову.
– Смотрите-ка! Он игнорирует, – произнес один, пересолив с громкостью, отчего «дал петуха».
– А чего это ты, Гуттьерес, запел?
– Сам ты запевала. Еще одно слово, и будешь лежать рядом с нашим хваленым героем-партизаном. А хорошо тебе лежится? Сколько наших товарищей ты убил? А теперь возлежит тут, словно на пляже. Тут тебе будет курорт…
Коренастый, плотный сержант, словно чертик из табакерки, подскочил к лежащему, схватил его за волосы и, откинув голову, плюнул в лицо. Он, наверное, совсем не ожидал столь молниеносного ответа. Пленник плюнул в ответ и тут же выбросил свою здоровую ногу, со всей силы угодив обидчику в живот. Сержант, охнув, согнулся пополам и, выпучив глаза, повалился на пол, подняв облачко пыли.
Другие стражники злорадно расхохотались, обступив корчившегося в пыли сержанта.
– Ну, что, дорогуша Карлос!? – завопил тот, что вошел первым. – Кто улегся на партизанскую постельку, а?
– Может, теперь ты запишешься в партизанский отряд? Боевое крещение уже получил?
– Нечего скалиться, Марио. Идем лучше прикончим тот спирт, что остался… А то сейчас придет лейтенант…
– Ладно, идем. Пусть пока лежит. А ты, красный, готовься. За то, что ты убил троих моих друзей из роты «Б». Они были моими тезками. Их всех звали Марио. Вы помните Марио Педраху? Кто будет теперь кормить его мать? Она совсем старенькая. Кто, я тебя спрашиваю?!
Пленный, неловко повернувшись, откинулся к стенке и произнес, глядя прямо сержанту в глаза:
– Ты солдат. У тебя лычки главного сержанта… Мы убивали врагов в бою. Вы убивали нас. Но мы не издевались над пленными… Не расстреливали. Мы их отпускали. Разве ты не знаешь об этом? Прекрасно знаешь…
– А ведь он прав, Марио…
– К черту… К черту… Я бы пришил его прямо сейчас… За Педраху. И за Марио Кристобаля. Если бы не этот чертов лейтенант.
– Да, лейтенант Агилера его опекает.
– Они ждут начальство. Из столицы должны прилететь важные шишки. Посмотреть на наш трофей. Ха-ха… Идемте, выпьем…
– Как тебя зовут?
– Хулия… Хулия Кортес. Я учительница…
– Ах, учительница. Ты не рассердишься?
– На что?
– Я занял твое рабочее место… Но это ненадолго, поверь…
– Ну что вы… Вам больно?
– Не стоит… Они уже оказали помощь – дали таблетку аспирина…
– Я позову санитара…
– Не стоит. Лучшее лекарство – это сострадание. Спасибо тебе. Я вижу в твоих глазах жалость. Ты хороший человек, Хулия… Ничто так не украшает женский взор, как отсвет души… Ты напоминаешь мне мою жену, Алейду.
– У вас есть дети, сеньор?
– Не называй меня сеньором, Хулия. Зови меня просто: Че…
– Хорошо, сеньор… Простите… Че.
– Пятеро… У меня их пятеро. Старшие ходят в школу. Младшей, Селии, сейчас четвертый годик… Я почти не помню ее…
– Зачем вы их оставили… Приехали сюда, убивать наших солдат…
– Я не оставил их, Хулия… Я всегда с ними. Ведь я их люблю. А они со мной… А ты знаешь, что «e» в «ya se leer» пишется с ударением? Видишь, на доске?.. Мои старшие умеют и любят читать, Хулия. И у нас на Кубе нет таких школ, как эта. Разве можно учить детей здесь, в загоне для скота? Ты молчишь, Хулия?.. Этот хлев годится разве что для последних минут какого-нибудь косматого партизана…
– Господь с вами…
– Что ты сказала?.. Да, да… Господь со мной… А ведь он родился в хлеву. Разве нет, Хулия?.. Рождение, смерть… Глупцы называют это так… Отсюда и путаница в головах. Читать-то они научились, а вот думать… А партизаны говорят по-другому: «Мы идем искать новые, более подходящие зоны…» Понимаешь, Хулия?
– Нет, сеньор Че… Мне страшно… Вы позволите мне уйти?
– Ну что ты, Хулия… Конечно… Ступай с Богом, Хулия и запомни: не надо бояться… Не надо… Всё хорошо, Хулия… Всё хорошо…
– Ты только зря переводишь спирт. Выдул уже больше литра, а всё без толку…
– Заткнись, Кабреро…
Сержант Марио Теран, шатаясь, стоит прямо перед входом в школу и невидящим, блуждающим взглядом скользит по дверному проему. Страх, переходящий в ужас, темными волнами проступает на его пьяном лице.
– Заладил одно, – Кабреро, долговязый чернявый парень в форме рядового с пьяной досадой плюет в дорожную пыль и нетвердой походкой направляется в тень, где на корточках, прислонившись к стене, возле умывальника сидит главный сержант Перес. Самый трезвый из всех, он полуобнимает прислоненные две винтовки М-2 – прикладами в пыль, а стволами к штукатурке.
– Кабреро, отстань от коротышки. Ты выжрал не меньше. Уанка и то лучше держится, – Перес кивает на грузного детину. Тот сидит рядом и с усмешкой осоловелыми глазками следит за происходящим.
– Слушаюсь, главный сержант Перес, – скороговоркой выпалил чернявый. – Бернардино что? Для него это плевое дело… Правда, Бернардино?
Кабрера хлопает детину по плечу.
– Ведь ты работал до армии на скотобойне. Так, Бернардино?
– Угомонись, Кабрера, а то сейчас отбивную из тебя сделаю…
Чернявый послушно снимает руку с плеча Бернардино и, подойдя к умывальнику, набирает пригоршню воды.
– Экономно расходуй, – не замедлил рявкнуть Перес. – Воды у нас меньше, чем спирта… А ну подберитесь! Сейчас придет майор Айороа…
– Хм, а он не улетел вместе с остальными – с полковником Сентено и с этим вертлявым американцем.
– Он такой же американец, как и я. Ты слышал его кубинский акцент?
– А ты различаешь кубинский акцент?
– Дубина, у меня была любовница из самой Гаваны. Она меня такому акценту научила… Мы познакомились в Ла-Пасе. Я только закончил учебку и поехал в столицу на выходные, а она приехала к сестре, та была замужем за…
– А правда, что он ЦРУшник?
– Кто?
– Да, Уанка, тебе только свиней забивать…
– Ты видел, как он развернул рацию? В два счета… И давай строчить: та-та-та та-та та-та-та-та… Лейтенант Агилера сказал, что он передавал прямо в Вашингтон.
– Из Игуэрры? Из этой дыры? Ну, ты и горазд заливать, Перес… И про кубинку свою, наверное, придумал.
– Это у твоей сестры дыра, Кабреро. А вы слышали, как
Перес кивает на дверь в школу.
– Я думал, они подерутся. Интересно, как, если у
– Я слышал звуки ударов. А потом вошел полковник. Видимо, полковник оттащил от него этого
– А я его прикончу. За моих друзей. Их всех звали…
– Мы это уже слышали, Марио. Остынь, а то вон майор идет…
– Гусано?
– Ага. Лейтенант Агилера сказал, что так кубинцы называю предателей-перебежчиков. Те, которые умотали в Штаты… А ну, встали, майор подходит… Господин майор!..
– Отставить…
Майор Айороа, заложив руки за спину, молчит, внимательно разглядывая вытянувшихся перед ним во фрунт солдат.
– Вы не солдаты, а стадо трусливых скотов… – голос его кажется спокойным, но взгляд черных, глубоко посаженных глаз с каждым произнесенным словом становится тяжелее, словно наливается свинцом.
– …Понятно, почему три дивизии почти год не могли извести горстку голодных оборванцев. Что, надрались?! Коленки дрожат? Небось, полные штаны наложили?
– Господин майор…
– Молчать!
Словно молния прошила подтянутую фигуру майора, скрючив ее в припадке гнева. Но тут же, оглушив, словно контузив окриком побелевших лицами солдат, майор вновь переходит на спокойный тон. Звук его голоса выскальзывает изо рта, словно холодная, готовая в любую секунду ужалить змея.
– Итак… Вы определились?
– Так точно, господин майор… – главный сержант Перес делает шаг вперед, вполобхвата сжимая правой рукой обе винтовки. Полуобернувшись, он тычет корявым, толстым пальцем в дебелого.
– Сержант Бернардино Уанка… Он займется слепым и вторым… который тащил командира.
Майор молча смотрит на сержанта таким взглядом, что тому становится не по себе.
– Хорошо. Дай ему винтовку. Ты проверил? Она заряжена?
– Так точно, господин майор. Специально смазал.
– Я вижу, как вы тут смазались… Ладно, что с главным?
– Главный… Вот… Марио, выйди сюда… Марио!.. Господин майор, вот… Главный сержант Марио Теран. Вызвался добровольно… Партизаны убили трех его товарищей… Их всех звали…
– Добровольно? Что же ты так надрался?!
– Господин майор, я… Вы… Можете не сомневаться… я…
– Ладно, дай сержанту винтовку…
Майор Айороа смотрит на часы. Стрелки показывают ровно час дня. Он вдруг как-то нервно отдергивает руку и торопливо бросает:
– Итак, солдаты, вы сами слышали. Полковник Сентено Анайя отдал приказ. Приказ президента и верховного главнокомандующего. Ты храбрый воин, Марио Теран. Поверь, ты делаешь шаг к своему счастью. Недолго ты будешь главным сержантом. Что с тобой? Возьми себя в руки. Будь мужчиной. Неужели ты баба?! Главный сержант, черт возьми!.. Выполняйте свой долг…
Лента новостей
(По сообщению Prensa Latina. Гавана. 16.30. 03.10.2007)
Лента новостей
(По сообщению агентства «Франс Пресс». Париж. 13.00. 13.05.1976)
Его убили, когда все площади Советского Союза расцветали «в праздничном убранстве» – с красными флагами и ленинскими плакатами. Страна готовилась к неслыханному празднику – 50-летию Октябрьской революции.
И даже в газетах по соседству с праздничными реляциями и бодрыми стихами появились грустные мотивы. Погиб улыбчивый вождь Кубинской революции, сражавшийся под красными знаменами в Боливии. Сюжет героического эпоса история отыграла от и до. В его жизни были подвиги, победы и гибель, за которой – почти в прямом эфире – наблюдали миллионы поклонников.
Легенда, миф – все эти понятия проявились в его жизни, как в «Илиаде».
В истории ХХ века есть немало героев-коммунистов, образы которых ковались в Советском Союзе – начиная с героев Горького и Эйзенштейна. Но Че Гевара – особый случай, хотя он им сродни. В нашей стране его любили, какое-то время именно он считался главным кубинским другом СССР, но культ команданте Че в большей степени создавался на Западе, а нашенские поэты, музыканты, журналисты уже дополняли портрет новыми штрихами.
Наша страна влюбилась в него в 1960 году, когда товарищ Че Гевара впервые пожаловал в гости к товарищу Хрущеву. На официальных раутах кубинец выглядел белой вороной, с удивлением поглядывая на интерьеры дворцов. Дипломатический этикет его не сковывал. Случалось, он без церемоний резал правду-матку. Например, отведав на банкете изысканной кремлевской кухни, с партийной строгостью спросил Хрущева: «Неужели все советские люди питаются так же, как мы сегодня?» Как говорил в «Оптимистической трагедии» матрос Вайнонен, «Хорошо – это когда всем будет хорошо. Социализм». Че следовал этому правилу неукоснительно. И закономерно, что латиноамериканский максимализм восхищал поэтов нашего прагматичного века.
Да Че и сам писал стихи. Не мог не писать. В том числе и в дни решающих революционных сражений.
Если случались публикации – он отказывался от гонорара.
Революционная сознательность начинается с презрения к деньгам, а Че не любил лицемерия. В последние дни, вплоть до гибели, в его вещевом мешке хранились две книги: арифметический задачник и хорошо известная в СССР поэма Пабло Неруды «Всеобщая песнь».
Из русских авторов, кроме Льва Толстого, Ленина и Бакунина, ему запал в душу Александр Бек с «Волоколамским шоссе».
Наверное, лучше других о нем бы написал Маяковский. Они родственны – и по стати, по обаянию, и по безжалостной авангардной смелости. Кстати, Маяковского любят в испаноязычном мире. В особенности люди левых убеждений.
Не зря Дмитрий Быков фантазировал о том, как бы Че Гевара погеройствовал не в Кубинской, а в Октябрьской революции: «Горький бы написал о нем восторженный очерк, назвав его большим ребенком окаянного мира сего, Луначарский таскал бы его по митингам, где они оба говорили бы часа по три перед мерзнущим пролетариатом, а Маяковский посвятил бы стихи, что вот, плелась истории Че Репаха, но тут пришел товарищ Че Гевара».
Вместе с улыбкой Че Гевары в 1960-е оживала приунывшая было революционная романтика – та самая, когда «А в походной сумке – Спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак».
И к нему тянулись недобитые, усталые революционные романтики. Че Гевару любил и понимал Евгений Долматовский – поэт с ошарашивающей фронтовой историей. Он переводил стихи команданте и после его гибели, конечно, не сдержался:
Не смолчал и поэт с лагерной историей – Ярослав Смеляков. Он написал о Геваре в своей манере – когда на первый взгляд стихи звучат как бюрократический рапорт, но не всё так просто. Иногда он с такой точностью вворачивает слова, что публицистика превращается во что-то иное:
Не расслышать перекличку с героями «Гренады» и с участниками настоящей Испанской войны было трудно. Этот оборот кочевал из статьи в строфу.
Образ героя-революционера в советской поэзии проявился многогранно, а к середине века от него успели устать. Хотя лучшие из них оставались притягательными. Это эпические герои Багрицкого, Голодного, Светлова, это лирический герой Маяковского… Цитировать можно бесконечно. История русской поэзии не знала такого наплыва мужественной жестоковыйной романтики. Писали и о героях с экзотическими нездешними именами – таких, как Роза Люксембург или Мате Залка.
Фидель и Че Гевара возродили для нас эстетику мировой революции.
По крайней мере, усилилось ощущение, что мы участвуем во всемирном деле. Потому и воспевали героев без натуги.
Самую заметную советскую песню о Че Геваре написали белорусы – композитор Игорь Лученок и поэт Геннадий Буравкин, а спели знаменитые «Песняры» (в том числе – в русском переводе Николая Добронравова):
Тут всё идиллично, хотя и печально. Несколько более сложную картину нарисовал Роберт Рождественский, которого занимали не только подвиги, но и противоречия революционной славы.
Чувствуется за этими патетическими стихами налет скепсиса. И грустно не только потому, что Че погиб. Но и потому, что производство революционных легенд – это тоже бизнес.
Это отклики на гибель героя. При жизни о нем восторженно писали Сергей Сергеевич Смирнов и Евгений Евтушенко, бывавшие на Кубе и полюбившие остров Свободы. Генриху Боровику команданте подарил один из своих легендарных беретов. А Евтушенко собирался написать роман о кубинских революционерах. Собирался, да так и не нашел времени. Зато Гевара стал одним из героев сумбурной и яростной евтушенковской поэмы «Фуку!».
Там стихи перемешаны с прозой, а вера в революцию – с усталым отчаянием: «Иногда стать революционером может помочь велосипед, – сказал команданте, опускаясь на стул и осторожно беря чашечку кофе узкими пальцами пианиста. – Подростком я задумал объехать мир на велосипеде. Однажды я забрался вместе с велосипедом в огромный грузовой самолет, летевший в Майами. Он вез лошадей на скачки. Я спрятал велосипед в сене и спрятался сам. Когда мы прилетели, то хозяева лошадей пришли в ярость. Они смертельно боялись, что мое присутствие отразится на нервной системе лошадей. Меня заперли в самолете, решив мне отомстить. Самолет раскалился от жары. Я задыхался. От жары и голода у меня начался бред… Хотите еще чашечку кофе?.. Я жевал сено, и меня рвало. Хозяева лошадей вернулись через сутки пьяные и, кажется, проигравшие. Один из них запустил в меня полупустой бутылкой кока-колы. Бутылка разбилась. В одном из осколков осталось немного жидкости. Я выпил ее и порезал себе губы. Во время обратного полета хозяева лошадей хлестали виски и дразнили меня сандвичами. К счастью, они дали лошадям воду, и я пил из брезентового ведра вместе с лошадьми».
Здесь Че Гевара – как герой так и ненаписанного романа, зачин которого эффектен. Чувствуется, что Евтушенко оснащен множеством историй про своего героя. Но в рифму получилось еще эффектнее:
Звездочка на берете – это уже почти фотография. Самое важное из искусств в мифологии Че Гевары. Один из самых известных портретов революционера Виктора Пелевина «Generation П» и не только эстетики ради.
Че Гевара у Пелевина действует, витийствует – и не только как говорящий дух, которого вызывают на спиритическом сеансе, но и как схема бизнес-технологии, которая сильнее героя.
Всё это очень далеко от романтических песнопений Долматовского. Конечно, Че – заслуженный святой коммунистического пантеона, но Пелевину важнее другое. Для него он – гуру массовой культуры, через которого можно говорить с миллионами «соратников». Это, кажется, единственное словцо из политического лексикона, которое любит дух Че Гевары у Пелевина.
Чичина – любимая девушка Че Гевары; Миаль – Альберто Гранадо (8 августа 1922 – 5 марта 2011) – аргентинский и кубинский врач, писатель и ученый. Он был другом и компаньоном Че Гевары в их путешествии через всю Латинскую Америку.
Мачу-Пикчу – развалины древнего города свободолюбивых инков.
Гусанос – червяки; как правило, слово употребляется как уничижительное наименование эмигрантов, пытавшихся высадиться в Заливе Свиней с целью организации контрреволюционного мятежа (1961 год).
Дети Гевары.
Американская газета European Tribune.
Alcoa – американская металлургическая компания, производящая алюминий, деятельность которой признана нарушающей антимонопольное законодательсво США.
Американская корпорация United Fruit, инициировавшая в свое время переворот в Гватемале, когда действия законно избранного правительства Хакобо Арбенса вступили в противоречие с ее интересами.
John Foster Dulles’ Sullivan and Cromwell – в этом неологизме две составляющих: Джон Фостер Даллес – брат первого директора ЦРУ Алена Даллеса; госсекретарь в президентство Эйзенхауэра; один из архитекторов политики «Холодной войны». Здесь: отсылка к американской внешней политике.
Название старейшей транснациональной юридической фирмы со штаб-квартиирой в Нью-Йорке, существующей с конца 19-го века и одной из самых прибыльных в мире, – «Салливан и Кромвель». Здесь: намек на образ жизни определенных слоев американского общества.
«Организация американских государств» – проамериканская международная организация, созданная в 1948 году.
Американский журнал Time.
«Яма» – роман американского писателя Френка Норриса о биржевых спекуляциях пшеницей, вышедший в 1903 году.
Wichita Family Den TV.
Из сборника «Все огни – огонь» ("Todos los fuegos el fuego"). Перевод с испанского – М. Абезгауз, примечания – В. Андреев. Источник:
Камило Торрес, Доминго Лайна – колумбийские священники, ушедшие в партизаны и погибшие от рук карателей.
Колонна Xоакина – отряд Х.-В. Акуньи Нуньеса, одного из соратников Эрнесто Че Гевары, уничтоженный 31 августа 1967 года в результате предательства, незадолго до гибели самого Че. Обстоятельства разгрома этого отряда, которых не мог не знать Прада Оропеса, почти документально воспроизведены в романе «Зажигающие зарю».
Ильимани – горная вершина в боливийских Андах.
Альтинлано – высокогорная область Боливии.
Чича – алкогольный напиток, приготовляемый обычно из маиса.
Чако – засушливая область на территории Боливии, Парагвая и Аргентины. Чакеньо – буквально: житель Чако.
Че – обращение, принятое в Аргентине.
Коррехидор – здесь: сельский староста.
Верхнее Перу – под таким названием в XVI в. территория современной Боливии была включена испанцами в вице-королевство Перу.
Высочайшая вершина Боливии.
Жан-Поль Сартр (1905–1980) – великий французский писатель и мыслитель-экзистенциалист. Че Гевара был знатоком Сартра, помнил наизусть большие отрывки из его книг и часто их цитировал.
Габриэль (Коко) Шанель (1883–1971) – знаменитая французская модельер, чьи идеи во многом определили мир моды XX века.
Железнодорожный вокзал в Париже.
«Капричос» – серия гравюр великого испанского художника Франсиско Гойи (1746–1828). Один из офортов художник назвал «Сон разума рождает чудовищ», выразив в нем дух всей серии.
«Сюита Воллара» – цикл пронизанных эротизмом графических работ великого испанского художника Пабло Пикассо (1881–1973), многие из которых посвящены искусству боя быков – корриде (тавромахии). Минотавр – полубык-получеловек, рожден от любовной страсти к быку Пасифаи, жены царя Крита Миноса.
«Богоматерь скорбящая» – католический гимн (лат.)
Брунгильда – героиня немецкого эпоса «Песнь о нибелунгах», дева-воительница. Валькирии – воинственные девы, уносят павших в бою храбрых воинов в Вальгаллу.
«Verde olivo» – «зеленая олива» (исп.), намек на цвет униформы кубинских революционеров – название популярного в Латинской Америке журнала, выходившего в Гаване после Кубинской революции. В его издании участвовал Эрнесто Че Гевара.
Игра слов, roho – «красный» (исп.), можно перевести и как «рыжий».
Матэ (перба-матэ) – «парагвайский чай», национальный напиток во многих странах Латинской Америки. Согласно индейскому поверью, обладает магической силой утолять голод и снимать усталость. Приготавливается в калебасе – специальной посуде из тыквы и пьётся через «бомбилью» – специальную металлическую соломину.
«Corriera della Sera» – крупная левоцентристская итальянская газета.
Любовь моя (итал.).
Сафра – на Кубе период уборки и переработки сахарного тростника.
Франсиско Франко Баамонде (1892–1975) – испанский фашистский диктатор (с 1939 по 1975 год).
Лени Рифеншталь (1902–2003) – немецкая актриса и кинорежиссер. Любимица Гитлера. Автор фильмов «Победа веры» и «Триумф воли», ставших апологией нацизма. Во время съемок берлинской Олимпиады-1936 создала фильм «Олимпия», ставший классикой документалистики.
Рокантен – главный герой романа «Тошнота» французского писателя и мыслителя Ж.-П. Сартра.
Альдо называет фамилии выдающихся современных писателей, представителей так называемого латиноамериканского бума: Габриэль Гарсия Маркес (1927–2014, Колумбия), Хулио Кортасар (1914–1984, Аргентина), Эрнесто Сабато (1911–2011, Аргентина), Марио Варгас Льоса (род. 1936, Перу).
Кечуа – индейский народ, наряду с народностью аймара составляет основу коренного населения Боливии.
«Манила» – шифрованное обозначение Гаваны, принятое в отряде Че Гевары во время боливийского похода.
Клаус Барбье (1913–1991) – нацистский преступник, в годы второй мировой войны руководил гестапо в Лионе (Франция). За изуверство прозван «лионским мясником». После войны долгое время скрывался в Боливии. После многолетних безуспешных попыток добиться экстрадиции, наконец, был выдан французскому правительству и осужден на пожизненное заключение в 1987 году.
Прозвище Касильо Кондори – Pan Divino (исп.), дословно переводится как «святой хлеб».
Выдающиеся испанские и латиноамериканские поэты.
Ключевые события Кубинской революции. Ковбой Кид, Камило Сьенфуэгос – герои Кубинской революции, близкие друзья и соратники Че Гевары.
«Эпизоды революционной войны» (1963) – книга воспоминаний Эрнесто Че Гевары о Кубинской революции.
Barbudo (исп.) – бородач. Прозвище кубинских революционеров, носивших длинную бороду, неотъемлемый атрибут повстанца.
Жорж Сорель (1847–1922) – французский теоретик анархизма, автор теории «социального мифа», в соответствии с которой революция может быть совершена только в том случае, если угнетенные массы проникнутся «революционным мифом». Антонио Грамши (1891–1937) – основатель и руководитель компартии Италии, философ. 11 лет содержался фашистами в застенках, где создал т. н. «Тюремные тетради». Автор концепции «классовой гегемонии».
Гуарани – один из наиболее распространенных индейских языков Южной Америки.
После революции на Кубе звание майора долго оставалось высшим воинским чином.