Marilynne Robinson

HOUSEKEEPING

Copyright © Marilynne Robinson, 1980

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения

Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency

Перевод с английского Павла Смирнова

© П. А. Смирнов, перевод, 2024

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Меня зовут Рут. Вместе с младшей сестрой Люсиль я выросла на попечении бабушки, миссис Сильвии Фостер, а когда она умерла – ее золовок, мисс Лили и Ноны Фостер, а после их бегства – ее дочери, миссис Сильви Фишер. Со всеми этими поколениями старших мы жили в одном и том же доме, который построил для бабушки ее муж, Эдмунд Фостер, работник железной дороги, покинувший этот мир еще до моего появления. Именно благодаря ему мы осели в этом непримечательном месте. Дед вырос на Среднем Западе в полуподвале с окнами ровно на уровне земли и ровно на уровне глаз, поэтому при взгляде снаружи дом выглядел обычным холмиком, больше напоминая могилу, чем жилище человека, а при взгляде изнутри идеальная плоскость местности ограничивала вид настолько, что линия горизонта, казалось, окружала лишь этот убогий домишко и ничего больше. Поэтому мой дед начал читать любые книги о путешествиях, до которых только мог добраться, – дневники экспедиций в горы Африки, в Альпы, Анды, Гималайи, Скалистые горы. Он купил коробку с красками и скопировал из журнала литографию с японского рисунка Фудзиямы. Он нарисовал еще множество гор, ни одну из которых было невозможно узнать, если они вообще существовали в реальности. Все они напоминали гладкие конусы или курганы, расположенные поодиночке, группами или целыми скоплениями, зеленого, бурого или белого цвета в зависимости от времени года, но неизменно со снежной шапкой, имеющей розовый, белый или золотистый оттенок в зависимости от времени суток. На одной большой картине дед поместил на передний план гору, очертаниями напоминающую колокол, и покрыл ее тщательно прорисованными деревьями, каждое из которых поднималось из земли строго под прямым углом, точно ворсинки на сложенном куске бархата. На каждом дереве росли яркие плоды, а в ветвях гнездились пестрые птицы, и каждый плод, каждая птица располагались строго перпендикулярно линии земли. Звери неестественной величины, пятнистые и полосатые, бежали со всех ног в гору в правой части и неспешно спускались в левой. Я так и не смогла решить, в чем заключалась суть этой картины – в невежестве художника или в его фантазии.

Однажды весной мой дед покинул свое подземное жилище, пришел на железнодорожную станцию и сел на поезд, идущий в западном направлении. Он сказал кассиру, что хочет поехать в горы, и тот отправил деда сюда. Вероятно, это не было злой шуткой, да и вообще шуткой, потому что здесь и правда есть горы, бесчисленные горы, а где нет гор, там есть холмы. Место, на котором стоит сам город, относительно ровное: когда‑то здесь было дно озера. Похоже, в какой‑то момент все вокруг изменилось в размерах, оставив немало сбивающих с толку различий: например, между горами, как они, должно быть, выглядели раньше и как выглядят сейчас, или между озером, каким оно было когда‑то, и озером в его нынешнем виде. Иногда по весне старое озеро возвращалось. Можно было открыть дверь погреба и увидеть, что за ней маслянистыми подошвами кверху плавают сапоги и стучатся о порог доски и ведра, а лестница скрывается из виду после второй ступеньки. Земля набухала, почва превращалась в грязь, а потом в жидкий ил, и трава стояла по самые кончики в ледяной воде. Наш дом был построен на краю города на небольшом пригорке, поэтому мы редко наблюдали более чем лужицу в подвале, по поверхности которой сновали редкие насекомые, напоминающие скелетики. В саду образовывался узкий пруд, в котором прозрачная, словно воздух, вода покрывала траву, почерневшие листья и опавшие ветки; вокруг все было усеяно теми же пожухлыми листьями, мокрой травой и обломанными ветками, а в поверхности пруда смутно, словно отражение в глазах, можно было разглядеть облака, небо, деревья и наши лица и замерзшие руки.

Когда пробил его час, дед работал на железной дороге. Кажется, его устроил туда приятель-кондуктор, обладавший необыкновенным влиянием. Поначалу должность была не самая хорошая. Дед служил обходчиком или, возможно, стрелочником. Во всяком случае, он уходил на работу с закатом и бродил по путям с лампой до рассвета. Но он был исполнительным и трудолюбивым, поэтому повышение было неизбежно. Прошло не более десяти лет, и он стал руководить погрузкой и разгрузкой скота и прочих вещей, а еще через шесть лет дослужился до помощника начальника станции. На этом посту он провел два года, пока на обратном пути из командировки в Спокан его земной путь и профессиональная карьера не оборвались в зрелищном крушении поезда.

Хотя об этом случае писали в газетах аж в Денвере и Сент-Поле, крушение, строго говоря, нельзя назвать зрелищным, потому что никто не видел, как оно произошло. Несчастье случилось посреди безлунной ночи. Черный, гладкий, изящный локомотив под названием «Метеор» протащил состав уже больше половины пути через мост, когда паровоз вдруг нырнул в озеро, а за ним и весь остальной состав соскользнул в воду, как горностай спрыгивает с камня. Выжили только носильщик и официант, стоявшие у поручней позади служебного вагона и обсуждавшие личные дела (они приходились друг другу дальней родней), но их никак нельзя назвать свидетелями, потому что тьма стояла непроглядная, а они находились в самом конце состава и смотрели назад.

К озеру пришли люди с фонарями. Бо́льшая часть осталась на берегу, где позже развели костер. Но некоторые из парней и мужчин помоложе, кто был выше ростом, влезли на мост с веревками и фонарями. Двое или трое обмазались темной смазкой и обмотались веревками, а остальные спустили их в воду на том месте, где, по словам носильщика и официанта, исчез поезд. Отмерив по секундомеру две минуты, веревки вытянули, и ныряльщики на негнущихся ногах поднялись по устоям моста, где их отвязали и завернули в одеяла. Вода была убийственно холодная.

До самого рассвета ныряльщики спускались с моста, а потом поднимались – или их поднимали – обратно. Чемодан, подушка сиденья и лист салата – вот и все, что им удалось выловить. Некоторые ныряльщики вспоминали, что приходилось расталкивать обломки, опускаясь в воду, но эти обломки, должно быть, снова уходили на дно или их уносило в темноту. К тому времени, когда надежда найти пассажиров угасла, доставать было уже нечего. Никаких следов, кроме трех предметов, из которых один был скоропортящимся. Появились предположения, что поезд съехал с моста вовсе не там. Люди задавались вопросом, как состав двигался в воде: ушел ли он на дно камнем, несмотря на скорость, или скользил дальше, как угорь, несмотря на массу? Если он сошел с рельсов на этом месте, то, возможно, остановился сотней футов далее. Или мог опрокинуться, или соскользнуть на глубину, достигнув дна, потому что сваи моста были забиты вдоль гребня затопленных холмов, с одной стороны образующего склон широкой долины (милях в двадцати к северу шла еще одна цепочка холмов, часть которых выглядывала над водой), а на другой стороне круто уходящего на глубину. Судя по всему, эти холмы когда‑то были берегом другого озера и состояли из мягкого камня, который вода со временем подточила, и после обрушения образовался отвесный обрыв. Если поезд сорвался с южной стороны (именно так в один голос твердили носильщик и официант, но к тому времени им уже мало кто верил) и скользнул по дну или перевернулся раз-другой, он мог укатиться дальше и на куда бо́льшую глубину.

Спустя какое‑то время некоторые из молодых ребят, пришедших к мосту, начали прыгать в воду, сперва осторожно, а потом почти с энтузиазмом, сопровождая прыжки криками страха. Когда взошло солнце, облака впитали свет, словно губка – пятно. Похолодало. Солнце поднялось выше, и небо приобрело яркий оловянный цвет. Поверхность озера оставалась неподвижной. Когда ноги мальчишек касались воды, раздавался негромкий хруст. Прозрачные осколки льда покачивались на волнах в месте падения, а когда вода успокаивалась, поблескивали, будто разбитое зеркало. Один из мальчишек отплыл от моста футов на сорок, а потом нырнул в глубину старого озера и, касаясь рукой отвесного обрыва, поплыл вниз вдоль глухой и неподвижной каменной стены, помогая себе ногами. Но мысль о том, где он ныряет, вдруг напугала его, и он устремился обратно на воздух, по пути задев что‑то ногой. Он снова нырнул поглубже и нащупал идеально ровную поверхность, параллельную дну, но, как казалось пловцу, футов на семь или восемь выше него. Окно. Поезд упал набок. Во второй раз добраться туда ему не удалось – вода выталкивала наверх. Он сказал только, что эта ровная поверхность была единственной не покрытой водорослями и не окруженной завесой ила. Этот парень слыл искусным лжецом – одинокий мальчик с безграничной жаждой одобрения. Его рассказу не поверили, но и враньем не сочли.

Пока он плыл обратно к мосту, дожидался подъема и рассказывал мужчинам, где он побывал, вода стала плотной и непрозрачной, будто остывающий воск. Она еле колыхалась там, где всплывал ныряльщик, а на месте потревоженного льда тут же образовывалась свежая черная пленка, напоминающая стекло. Наконец все ныряльщики вернулись. К вечеру озеро замерзло окончательно.

Катастрофа оставила в Фингербоуне трех новых вдов: мою бабушку и жен двух престарелых братьев, владевших галантерейной лавкой. Эти две старушки прожили в Фингербоуне лет по тридцать, а то и больше, но решили уехать. Одна переселилась к замужней дочери в Северную Дакоту, а другая отправилась разыскивать друзей или родню в Сьюикли, что в Пенсильвании, откуда ее увезли невестой. Обе утверждали, что больше не могут жить рядом с озером. По их словам, они чуяли его в дуновениях ветра и ощущали вкус в питьевой воде и не могли больше выносить ни запаха, ни вкуса, ни вида озера. Они даже не дождались поминальной службы и церемонии открытия памятного камня, когда десятки скорбящих и зевак под предводительством троих представителей железнодорожной компании вышли на мост, по такому случаю оборудованный перилами, и сбросили на лед венки.

И впрямь, в Фингербоуне всегда чувствуется присутствие озера, его глубина и темные, лишенные воздуха воды под поверхностью. Когда по весне пашут землю, каждая борозда издает одинаковый резкий водянистый запах. Даже ветер пахнет водой, и от всех насосов, ручьев и канав пахнет такой же водой без единой примеси других веществ. В основании всего лежит старое озеро – глухое, безымянное, черное. Есть еще собственно Фингербоун – озеро, известное по картам и фотографиям, насыщенное светом и дающее жизнь водорослям и бесчисленным рыбам; в него можно заглянуть в тени причала и увидеть каменистое дно почти так же отчетливо, как видишь землю, глядя себе под ноги. А над ним – озеро, поднимающееся весной, отчего трава темнеет и становится грубой, как тростник. А еще выше – вода, купающаяся в солнечном свете, резком, словно дыхание зверя, в окружении гор.

Моя бабушка даже и не думала уезжать. Она прожила в Фингербоуне всю жизнь. И хотя она никогда об этом не говорила и, несомненно, редко задумывалась, она была женщиной религиозной. То есть для нее жизнь являлась дорогой, по которой идет человек, – довольно несложной дорогой по открытой местности, где пункт назначения известен с самого начала и стоит на заранее отмеренном расстоянии среди бела дня, будто обычный дом, в котором человека приветствуют уважаемые люди и проводят его в комнату, где дожидается всё, что он в жизни терял или на что не находил времени. Бабушка смирилась с мыслью о том, что когда‑нибудь снова встретится с мужем и они будут жить вместе без забот о деньгах и в более мягком климате. Она надеялась, что дед каким‑то образом обретет бо́льшую твердость характера и здравомыслие. При жизни даже с возрастом эти черты к нему так и не пришли, а к идее преображения бабушка относилась с недоверием. Самым горьким в смерти мужа, коль скоро у нее имелись свой дом и пенсия, а дети почти выросли, было ощущение своего рода дезертирства, хотя и не вполне неожиданного. Сколько раз она просыпалась по утрам и не находила мужа рядом! Иногда он целыми днями ходил по дому, напевая что‑нибудь себе под нос тоненьким голоском, а с женой и собственными детьми разговаривал так, как очень учтивый человек стал бы разговаривать с незнакомцами. Теперь дед исчез окончательно. Бабушка надеялась, что, когда они воссоединятся, он изменится, значительно изменится, но не особо стремилась поскорее встретиться с мужем. Размышляя подобным образом, она приняла свое положение и стала вдовой столь же прилежной, какой была женой.

После смерти отца девочки не отходили от нее ни на шаг, смотрели за всем, что она делала, следовали за ней по всему дому, путались под ногами. Молли той зимой было шестнадцать, Хелен, моей матери, исполнилось пятнадцать, а Сильви – тринадцать. Когда их мать садилась чинить одежду, они усаживались вокруг на полу, стараясь устроиться поуютнее, прислонив голову к ее коленям или креслу, неугомонные, как все дети. Они теребили края половика, мяли подол материнской юбки, иногда мутузили друг друга, неспешно беседовали о школе или перебирали бесчисленные мелкие жалобы и обиды, возникавшие между ними. Через какое‑то время сестры включали радио и начинали расчесывать волосы Сильви – каштановые, густые, длиной до пояса. Старшие девочки наловчились делать ей высокие прически с локонами на висках и затылке. Сильви сидела, скрестив ноги, и читала журналы. Когда ей хотелось спать, она отправлялась в свою комнату вздремнуть, и к тому времени, когда она спускалась к ужину, ее пышная прическа приходила в полнейший беспорядок. Ничто не могло пробудить в ней тщеславия.

Когда наступало время ужина, девочки шли за матерью на кухню, накрывали на стол, снимали крышки с кастрюль. А потом рассаживались вокруг стола и все вместе ели: Молли и Хелен – с утонченным изяществом, Сильви – размазывая молоко по подбородку. Даже там, в ярко освещенной кухне, где за белыми занавесками не было видно темноты, мать чувствовала, как дочери наклоняются в ее сторону, заглядывая в лицо и следя за руками.

С раннего детства дети никогда так не льнули к ней, и никогда с тех пор она не ощущала так отчетливо запах их волос, мягкость кожи, их благоговение, их резкость. Это наполняло ее странной радостью – такой же, какую она ощущала, когда какая‑нибудь из дочек еще грудным младенцем, сосредоточив взгляд на лице матери, тянулась к груди, к волосам, к губам, страстно желая их коснуться, наесться хоть ненадолго и уснуть.

Мать владела множеством способов окружить дочерей коконом заботы. Она знала тысячу песен. Она пекла нежнейший хлеб и варила терпкий джем, а дождливыми днями делала печенье и яблочный мусс. Летом она держала в вазе на пианино огромные ароматные розы, а когда цветы увядали и лепестки опадали, она складывала их в высокую китайскую вазу вместе с гвоздикой, тимьяном и палочками корицы. Ее дети спали на накрахмаленных простынях под стегаными одеялами, а по утрам занавески наполнялись светом, словно паруса – ветром. Конечно, дочери постоянно обнимали ее и гладили, будто она только что вернулась после долгого отсутствия. Но не из боязни, что она вдруг исчезнет, как и отец, а потому, что его внезапное исчезновение заставило их обратить внимание на мать.

Прожив некоторое время в браке, бабушка пришла к выводу, что любовь наполовину состоит из страстного желания, которое ничуть не слабеет от обладания предметом страсти. Однажды, когда у Фостеров еще не было детей, Эдмунд нашел на берегу карманные часы. Корпус и стекло были целы, но механизм почти полностью съела ржавчина. Он открыл часы и вынул содержимое, а на место циферблата вставил круглую бумажку, на которой нарисовал двух морских коньков. Он подарил часы жене в виде кулона на цепочке, но она почти не носила этот подарок, потому что цепочка оказалась слишком короткой и было неудобно рассматривать коньков, а Сильвия боялась повредить часы, если носить их на поясе или в кармане. Наверное, с неделю она таскала подарок в руке, куда бы ни пошла, даже на другую сторону комнаты, и не потому, что вещицу смастерил Эдмунд или она была не такой яркой и нелепой, как его обычные картины, а потому что сами морские коньки были игриво изогнуты, словно фигурки на старинном гербе, и украшены кусочками крылышек насекомых. Именно коньков ей хотелось увидеть всякий раз, стоило отвести взгляд в сторону, и даже всякий раз, когда она уже смотрела на них. Это желание не отступало, пока что‑нибудь – ссора или визит гостей – не отвлекало ее внимание. Точно так же и дочери после гибели Эдмунда касались матери, смотрели на нее и следовали за ней повсюду.

Иногда по ночам они плакали тем тихим и слабым плачем, который не пробуждал даже их самих. Звук прекращался, едва Сильвия начинала подниматься по лестнице, как бы мягко она ни ступала, и, дойдя до девичьих спален, она заставала дочерей тихо спящими, а причина их плача беззвучно пряталась в темноте, словно сверчок. Одного прихода матери было достаточно, чтобы пугливое создание замолчало.

Годы между гибелью мужа и уходом старшей дочери из дома в действительности были временем почти идеальной безмятежности. Мой дедушка иногда говорил о разочаровании. С его уходом семья оказалась отрезана от любой тревожной возможности успеха, признания, роста. Им незачем было заглядывать в будущее, не о чем жалеть. В переменчивом мире их жизни распускались, точно нитка с веретена, – время завтрака, время ужина, время сирени, время яблок. Если рай означал этот мир, очищенный от несчастий и тревог, если бессмертие означало сохранение этой жизни в равновесии и постоянстве и если этот очищенный мир и эта неизменная жизнь означали мир и жизнь, идущие своим чередом, нет ничего удивительного в том, что пять безмятежных, однообразных лет убаюкали мою бабушку, заставив забыть о том, о чем забывать не следовало. Еще за полгода до отъезда Молли совершенно изменилась. Она стала откровенно религиозной, разучивала гимны на пианино и засыпала миссионерские общества толстыми письмами, в которых рассказывала о своем недавнем обращении к вере и к которым прилагала копии двух длинных стихотворений, посвященных одно – Воскресению Христа, а другое – шествию легионов Христовых по свету. Я видела эти стихи. Во втором очень тепло говорится о язычниках, а особенно тепло – о миссионерах: «…К ним ангелы небесные сойдут, / Чтоб камень отвалить от двери гроба».

За полгода Молли договорилась отправиться с миссией в Китай. А пока Молли сотрясала воздух гимнами, моя будущая мать Хелен сидела в саду и тихо и серьезно беседовала с неким Реджинальдом Стоуном, нашим с сестрой предполагаемым отцом. (Я совсем его не помню. Видела только на фотографиях, сделанных в день второй свадьбы. Это был бледный человек с прилизанными черными волосами. Судя по всему, темный костюм был ему привычен. Стоун явно не считал себя основным персонажем обеих фотографий. На одной он смотрит на мою мать, беседующую с Сильви, которая стоит спиной к камере. На другой – поправляет тулью шляпы, а моя бабушка, Хелен и Сильви стоят в ряд около него и смотрят в камеру.) Шесть месяцев спустя после отъезда Молли в Сан-Франциско, а оттуда – на Восток Хелен стала домохозяйкой и отправилась в Сиэтл к этому Стоуну, за которого, судя по всему, вышла замуж в Неваде. Моя бабушка, по словам Сильви, была оскорблена этим бегством и свадьбой в другом штате и написала Хелен, что не будет считать ее замужней женщиной, пока та не выйдет замуж снова на глазах у матери. Хелен с мужем приехали поездом с полным чемоданом свадебных нарядов, коробкой букетов и шампанским, уложенным на сухой лед. У меня нет причин воображать, будто мать и отец когда‑либо процветали, поэтому остается предположить, что им пришлось изрядно потрудиться, чтобы успокоить чувства моей бабушки. И все же, по словам Сильви, молодые не пробыли в Фингербоуне и суток. Однако отношения с семьей, должно быть, немного наладились, потому что через несколько недель Сильви, в новых туфлях, шляпке и пальто, с лучшими перчатками своей матери, сумочкой и саквояжем отправилась поездом в Сиэтл навестить замужнюю сестру. У Сильви осталась фотография, где она стоит в дверях вагона, стройная, юная и приличная, и машет на прощание рукой. Насколько я знаю, Сильви возвращалась домой лишь однажды, чтобы в бабушкином саду занять то же место, где до нее стояла Хелен, и выйти замуж за человека по фамилии Фишер. Похоже, фотограф при этом не присутствовал.

Так и вышло, что в один год все три молчаливые дочери разъехались, и дом моей бабушки опустел. Должно быть, она решила, что причиной молчания дочерей являются обычаи и привычки здешней жизни, почти избавившие их от необходимости говорить. Сильви всегда пила кофе с двумя кусочками сахара, Хелен любила поджаристые тосты, а Молли никогда не мазала хлеб маслом. Это было известно. Молли меняла постельное белье, Сильви чистила овощи, Хелен мыла посуду. Так было заведено. Периодически Молли осматривала комнату Сильви в поисках невозвращенных библиотечных книг. Хелен время от времени пекла печенье. Сильви приносила в дом цветы. Идеальное молчание воцарилось в их доме сразу после гибели отца. Это событие потрясло саму основу их жизни. Время, пространство и солнечный свет отдавались волнами боли, пока боль не ушла и время, пространство и свет не успокоились вновь, неизменные и ничем не тревожимые. Катастрофа скрылась из виду, как сам поезд, и даже если спокойствие после нее и не стало более глубоким, со стороны выглядело именно так. И бесценная обыденность восстанавливалась так же легко и просто, как отражение в воде.

В один из дней бабушка во вдовьем черном платье выносила корзину с простынями, чтобы развесить их сушиться на весеннем солнце, исполняя привычный ритуал, служивший для нее актом веры. Скорее всего, еще лежал плотный талый снег, дюйма два или три, но местами проглядывала голая земля и солнце уже лучилось теплом, если только его не уносил ветер, и, скорее всего, бабушка нагибалась, еле дыша в тугом корсете, чтобы поднять мокрую простыню за края, и, скорее всего, в тот момент, когда она прикрепляла к веревкам сушилки три угла простыни, ткань начинала пузыриться и биться в руках, трепетать и наливаться светом, и биение этой ткани было таким радостным и сильным, что казалось, будто в полотнище пляшет некий дух. «Ох уж этот ветер!» – говаривала бабушка, потому что он прижимал полы пальто к ногами и трепал пряди волос. Ветер дул с озера и нес сладковатый запах снега и будоражащий аромат талой воды, напоминая о маленьких редких цветах на длинных стеблях, которые они с Эдмундом собирали по нескольку часов, хотя уже на следующий день тем суждено было засохнуть. Иногда Эдмунд брал с собой ведра и совок, выкапывал цветы с корнями и землей и приносил к дому, чтобы высадить, но они все равно погибали. Цветы попадались редко и росли на муравейниках, медвежьем помете и плоти погибших животных. Они с Эдмундом ползали за цветами, пока не взмокали от пота. Им досаждали слепни, ветер холодил кожу. В местах, где снег сходил, можно было наткнуться на останки дикобраза: вот зубы, вот хвост. Ветер нес кисловатый запах старого снега, смерти, сосновой смолы и полевых цветов.

Через месяц эти цветы распустятся. Через месяц уснувшая было жизнь и замершее гниение возобновятся. Через месяц она перестанет скорбеть, ибо в это время года ей всегда казалось, что она никогда и не была замужем за молчаливым методистом[1] Эдмундом, надевавшим галстук и подтяжки даже отправляясь за полевыми цветами, помнившим лишь места, где те росли год от года, и окунавшим носовой платок в лужу, чтобы обернуть им стебли, и подставлявший локоть, чтобы помочь жене преодолеть крутой или каменистый участок, с безмолвной и равнодушной вежливостью, которая не вызывала у нее отвращения, потому что на самом деле она и не хотела чувствовать себя замужем ни за кем. Иногда она представляла себе довольно смуглого человека с диким лицом, разрисованным неровными полосками, со впалым животом, с чреслами, обмотанными шкурой, с косточками в проколотых ушах, с глиняными побрякушками, когтями, клыками, костями, перьями, жилами и кусками шкур, украшающими руки, талию, горло и щиколотки. Человека, всем своим телом показывающего, что он способен тревожить куда сильнее, чем сама смерть, чьими знаками он украшен. Эдмунд был похож на него. Чуть-чуть. Приход весны пробуждал в нем глубокое, загадочное беспокойство и заставлял забывать о жене. Он мог подобрать скорлупу яйца, крыло птицы, кость животного, пепельно-серый обломок осиного гнезда. Он изучал каждый предмет с глубочайшим вниманием, а потом совал его в карман, где держал перочинный нож и мелкие деньги. Он разглядывал находки так, будто умел читать по ним, и прятал в карман, словно мог ими владеть. Вот смерть в моей руке, вот погибель в нагрудном кармане, где я держу очки для чтения. В такое время он забывал о жене точно так же, как забывал о своих подтяжках, о методизме, но все равно именно тогда бабушка любила его сильнее всего, как душу совершенно одинокую, как и она сама.

Итак, ветер, трепавший простыни, возвещал ей о воскрешении обыденности. Скоро взойдет скунсова капуста, и сад наполнится сидровым запахом, и девушки начнут стирать, крахмалить и гладить платья из хлопчатобумажной ткани. И каждый вечер будет приносить знакомую странность, и сверчки будут петь всю ночь напролет под окнами и в каждом уголке черной глуши, простирающейся от Фингербоуна во все стороны. И она ощутит острое одиночество, какое ощущала каждый долгий вечер с тех пор, как была ребенком. Это одиночество заставляло стрелки часов ползти невыносимо медленно и шумно и превращало голоса людей в отголоски, разносящиеся над водой. Старухи, которых Сильвии доводилось знать, – сначала ее бабушка, а потом мать – по вечерам раскачивались в кресле на крыльце и пели печальные песни, ни с кем не желая разговаривать.

И вот, чтобы найти утешение, моя бабушка не размышляла о неблагодарности своих детей или детей вообще. Она много раз замечала, что лица ее дочерей неизменно нежны, серьезны, задумчивы и неподвижны, когда она глядит на них, – точно так же, как бывало в раннем детстве девочек. Точно так же, как бывало и теперь, когда они спали. Если в комнате находился кто‑нибудь из друзей, ее дочери внимательно смотрели ему или ей в лицо, поддразнивали, утешали или болтали, и любая из них могла распознать мельчайшие изменения выражения или тона и ответить на них. Даже Сильви, если ей этого хотелось. Но им не приходило в голову подстраивать слова и манеры под настроение матери, и ей не хотелось, чтобы они так поступали. Более того, нередко ее подстегивало или, наоборот, сдерживало желание сохранить в них это бесчувствие. Таким образом, она казалась властной женщиной не только из‑за высокого роста и крупного угловатого лица, не только в силу воспитания, но и потому, что это соответствовало ее цели: быть такой, какой она казалась, чтобы ее дети никогда не испытывали тревоги или удивления, и принять все повадки и облик матери семейства, отделяющие ее жизнь от жизней детей, чтобы никогда не нарушать их покой. Она любила дочерей безгранично и в равной степени, ее власть над их образом жизни была великодушной и абсолютной. Бабушка хранила неизменность, как солнечный свет, и ту же незаметность, лишь бы иметь возможность наблюдать за спокойной задумчивостью лиц девочек. Вот как это выглядело в жизни. Однажды летним вечером она вышла в огород. Земля на грядках была легкая и мягкая, как зола, желтела светлая глина, а деревья и травы наливались соком, по обыкновению зеленели и наполняли воздух успокаивающим шелестом. Над светлой землей и яркими деревьями синело вечернее небо. Опустившись на колени над грядкой, бабушка слышала, как стучат мальвы о стену сарая. Чувствовала, как быстрый, пахнущий водой ветер колышет волоски на затылке, и видела, как наполняются ветром деревья, и слышала, как их стволы поскрипывают, словно мачты. Погрузив ладонь в землю под картофельным кустом, она осторожно нащупала в сухом переплетении корней молодые картофелины, гладкие, как яйцо. Сложив их в фартук, она в задумчивости вернулась в дом. Подумать только, что я видела! Земля, и небо, и огород – не такие, как всегда. И она видела лица своих дочерей не такими, как всегда, и не такими, как у других людей, и сидела тихо, отстраненно и настороженно, чтобы не спугнуть эту необычность. Она никогда не учила дочерей быть добрыми к ней.

Семь с половиной лет прошло между отъездом Хелен из Фингербоуна и ее возвращением. А когда она наконец вернулась, это случилось воскресным утром, когда она точно знала, что ее матери не будет дома, и задержалась она ровно на то время, которое потребовалось, чтобы усадить нас с Люсиль на скамейку под навесом на крыльце, вручив коробку крекеров из муки грубого помола, чтобы мы не ссорились и сидели смирно.

Вероятно из чувства деликатности, бабушка никогда не расспрашивала нас о жизни с матерью. Вероятно, она была нелюбопытна. Вероятно, ее так оскорбила скрытность Хелен, что даже теперь бабушка отказывалась ее замечать. Вероятно, она не хотела с чужих слов узнавать то, что Хелен не захотела сообщить ей сама.

Если бы бабушка спросила у меня, я могла бы рассказать, что жили мы в двух комнатах на верхнем этаже высокого серого здания, так что все окна – а их было пять, плюс дверь с пятью рядами маленьких окошек – выходили на узкую белую веранду, самую верхнюю в огромной этажерке из белых лестниц и веранд, неподвижной и запутанной, точно замерзший водный поток на склоне утеса, зернистый и серовато-белесый, как засохшая соль. С этой веранды мы рассматривали широкие рубероидные крыши, жмущиеся вплотную друг к другу и накрывающие унылыми шатрами несметные запасы ящиков с товарами, груды помидоров, репы и курятины, сваленных в кучи крабов и тушек семги и танцевальную площадку с музыкальным автоматом, который еще до завтрака начинал играть «Воробей в кронах деревьев» и «Доброй ночи, Айрин»[2]. Но из всего этого с высоты нашего жилища мы могли наблюдать только крыши. На ограждениях нашей веранды рядками сидели чайки, выглядывая, чем бы поживиться.

Поскольку все окна располагались в ряд, в наших комнатах было светло как днем возле двери и становилось темнее, если уйти вглубь. В задней стене главной комнаты имелась дверь, ведущая в застеленный ковром коридор, которую никогда не открывали. Более того, она была перегорожена огромным зеленым диваном, настолько тяжелым и бесформенным, что казалось, будто его вытащили из воды. Два воскового цвета кресла были расставлены по краям, образуя вместе с диваном полукруг, удобный для беседы. На стене простирали крылья в полете две половинки керамических уток. Что касается остального пространства, то еще здесь были круглый ломберный столик, покрытый клетчатой клеенкой, холодильник, бледно-голубой сервант, небольшой столик с газовой плиткой и раковина с клеенчатым фартуком под ней. Хелен пропускала через наши пояса бельевую веревку и привязывала ее к дверной ручке, и это придавало нам смелости заглядывать за край веранды даже при сильном ветре.

В гости к нам ходила только Бернис, жившая под нами. У нее были лавандового цвета губы и оранжевые волосы, а выгнутые дугой брови тянулись одной коричневой линией, которая из‑за вечного соперничества между опытом и дрожащими руками иногда заканчивалась где‑нибудь возле уха. Бернис была уже старуха, но умудрялась выглядеть как молодая женщина, пораженная тяжелой болезнью. Она могла часами стоять у нас в дверях, ссутулив спину и сложив руки на круглом животе, и рассказывать всякие сплетни вполголоса, поскольку считала, что нам с Люсиль их слышать не стоит. При этом глаза ее всегда были широко раскрыты от удивления, и время от времени она со смехом хватала мою мать за руку своими лавандовыми ногтями. Хелен же просто стояла, прислонившись к косяку, улыбалась в пол и накручивала волосы на палец.

Бернис любила нас. У нее не было другой семьи, кроме мужа Чарли, который сидел у них на веранде, сложив руки на коленях и вывалив пузо. Кожа у него была покрыта пятнами, словно колбаса на срезе, а на висках и запястьях пульсировали толстые вены. Он был скуп на слоги, будто берег дыхание. Всякий раз, когда мы спускались по лестнице, Чарли наклонялся нам вслед и говорил: «Привет!» Бернис любила приносить нам заварной крем, покрытый толстой желтой пленкой и купающийся в жидкости, напоминающей слезы. Хелен торговала косметикой в аптеке, и Бернис приглядывала за нами, пока мать была на работе, хоть и сама трудилась ночи напролет кассиром на стоянке для дальнобойщиков. Бернис приглядывала за нами, стараясь спать достаточно чутко, чтобы проснуться при первых звуках потасовки, ломающейся мебели или пищевого отравления. Эта схема работала, однако иногда Бернис просыпалась в неясной тревоге, взбегала к нам прямо в ночной сорочке и без бровей и барабанила руками в окна, когда мы сидели и спокойно ужинали вместе с мамой. Эти нарушения сна вызывали тревогу, поскольку соседка сама себя накручивала. Но она любила нас ради нашей матери.

Бернис взяла недельный отпуск на работе, чтобы одолжить нам машину для поездки в Фингербоун. Узнав от Хелен, что ее мать жива, Бернис начала уговаривать ее съездить ненадолго домой, и Хелен, к великому удовлетворению соседки, наконец поддалась на уговоры. Поездка оказалась судьбоносной. Хелен везла нас через горы, пустыню и снова через горы, и, наконец, к озеру, пересекла мост к городу, свернула налево на светофоре на Сикамор-стрит и проехала шесть кварталов прямо. Мама поставила наши чемоданы на закрытой веранде с кошкой и почтенно выглядевшей стиральной машиной и велела нам сидеть тихо и ждать. Потом она вернулась в машину и поехала на север, почти до Тайлера, где нырнула на «форде» Бернис с вершины скалы Уискер-Рок прямо в черные глубины озера.

Ее искали. На сотню миль вокруг разлетелась весть о розыске молодой женщины в машине, которая, по моим словам, была синей, а по мнению Люсиль – зеленой. Какие‑то мальчишки, рыбачившие и не знавшие о поисках, видели, как мама сидит, скрестив ноги, на крыше машины, увязшей на лугу между дорогой и обрывом. По их словам, она смотрела на озеро и ела дикую землянику, которая в тот год была необычайно крупной и обильной. Хелен вежливо попросила ребят помочь вытолкнуть машину из грязи, и они даже подложили под колеса свои одеяла и куртки, чтобы высвободить «форд» из плена. Когда он снова оказался на дороге, мама поблагодарила мальчиков, отдала им кошелек, опустила задние стекла, завела машину, вывернула руль до упора вправо и, виляя, понеслась через луг, пока не вылетела с края утеса.

Бабушка несколько дней просидела в своей спальне. Ей принесли из гостиной кресло и скамеечку для ног и поставили у окна, выходящего в сад; там она и сидела. Еду ей доставляли прямо в комнату. Бабушка почти не шевелилась. Она все слышала. Во всяком случае, если не конкретные слова и разговоры, то долетавшие из кухни голоса людей, учтивого и церемонного общества друзей и скорбящих, которые обосновались в ее доме, чтобы приглядывать за порядком. Бабушкины подруги были очень старыми, они обожали пирожные и карточные игры. По двое или по трое они вызывались присматривать за нами, пока остальные раскладывали карты за столом. С нами гуляли нервные суровые старички, они показывали нам испанские монеты, часы, миниатюрные перочинные ножики со множеством лезвий, которые помогали в любой сложной ситуации, а главная забота старичков состояла в том, чтобы мы всегда были рядом и не угодили случайно под какую‑нибудь машину. Крошечная старушка по имени Этти с кожей цвета бледной поганки настолько страдала от провалов в памяти, что не могла даже делать ставки в карточной игре и сидела в одиночестве на веранде, улыбаясь себе под нос. Как‑то раз она взяла меня за руку и рассказала, что в Сан-Франциско, еще до пожара, она жила недалеко от собора, а в доме напротив обитала католичка, державшая на балконе огромного попугая. Когда звонили колокола, соседка выходила на балкон, накинув на голову платок, и молилась, а попугай молился вместе с ней, и голоса женщины и птицы сливались среди шума и звона. Спустя какое‑то время католичка заболела или, во всяком случае, перестала выходить на балкон, но попугай по‑прежнему сидел там и свистел, молился и пушил хвост всякий раз, когда слышал перезвон колоколов. Пожар уничтожил церковь вместе с колоколами и, несомненно, заодно с попугаем, а возможно, и с той католичкой. Этти повела рукой, словно отмахиваясь от этой мысли, и притворилась, что уснула.

Пять лет бабушка очень хорошо заботилась о нас с Люсиль. Она обихаживала нас, словно заново проживая во сне долгий день. Хотя она казалась погруженной в свои мысли и словно грезящей, она осознавала неотложность насущных дел. Бабушкино внимание все время обострялось и в то же время рассеивалось осознанием того, что ее настоящее теперь в прошлом и его последствия уже наступили. Должно быть, ей казалось, что она вернулась прожить этот день заново, поскольку забыла что‑то сделать. Она чистила обувь, заплетала нам косы, жарила курицу, перестилала постельное белье и вдруг с испугом вспоминала, что ее дочери каким‑то образом исчезли, все до единой. Как же так вышло? Откуда ей знать? И она снова чистила обувь, заплетала косы и перестилала белье, словно повторение обычных действий помогало вернуть жизнь в привычное русло, или найти трещину, изъян в ее безмятежно упорядоченном и обыденном существовании, или обнаружить хоть малейший намек на то, что три ее девочки способны исчезнуть так же бесследно, как когда‑то их отец. Поэтому, думаю, когда бабушка выглядела расстроенной или рассеянной, на самом деле она осознавала слишком многое, не отделяя важное от неважного, и это осознание не давало ей покоя, поскольку именно в обстановке, которую она считала привычной, и произошла эта катастрофа.

А еще, должно быть, бабушке казалось, что в ее распоряжении для самых неотложных случаев остались лишь самые хрупкие и наименее подходящие инструменты. Она рассказывала нам, как однажды ей приснилось, что из самолета выпал ребенок и она пыталась поймать его фартуком, а в другой раз старалась выловить ребенка из колодца с помощью ситечка. К нам с Люсиль она относилась с мелочной заботой и почти без доверия, словно ее подношения в виде мелких монет и шоколадного печенья могли удержать нас, наши души, здесь, на ее кухне, хотя бабушка и понимала, что это не так. Она рассказывала нам, что ее мать знала женщину, которая, выглянув вечером в окно, часто видела призраки детей, плачущих у дороги. Эти дети, черные, как ночное небо, и совершенно голые, приплясывающие от холода и утирающие слезы руками, отчаянно страдая от голода, представлялись этой женщине реальными и занимали бо́льшую часть ее мыслей. Она выставляла на улицу суп, который съедали собаки, и одеяла, которые к утру намокали, нетронутые. Призраки детей по‑прежнему сосали пальцы и хватались за бока, но женщине казалось, что она каким‑то образом их умилостивила, потому что их становилось больше и они появлялись все чаще. Когда ее сестра упомянула, что соседи считают странным выставлять каждый вечер ужин для собак, она вполне резонно ответила, что любой, кто увидел бы этих несчастных детей, поступил бы точно так же. Иногда мне казалось, что и бабушка видела наши черные души, пляшущие в безлунном холоде, и угощала нас яблочным пирогом в знак благих намерений и отчаяния.

И она старела. Бабушка была не из тех женщин, которые предаются излишествам, и поэтому ее старение поразило всех. Да, она сохраняла прямую спину, живость и ясность ума, когда большинство ее подруг уже трясли головой, или неразборчиво мямлили, или не вставали с кресел-каталок и кроватей. Но в последние годы бабушка начала сморщиваться и усыхать. Рот выдвинулся вперед, а лоб отполз назад; голова сияла розовой с пятнышками кожей, на которой сохранилась лишь легкая дымка волос вокруг темечка, будто напоминая о произошедших изменениях. Бабушка выглядела так, словно ореол человечности потихоньку угасал, превращая ее в обезьяну. Брови стали курчавиться, а на нижней губе и подбородке появились грубые седые волоски. Когда бабушка надевала старое платье, на животе оно висело мешком, а подол волочился по полу. Шляпки теперь сваливались ей на глаза. Иногда она прикладывала ладонь ко рту и смеялась, зажмурившись и трясясь всем телом. В моих первых воспоминаниях бабушка уже была в летах. Помню, как я сидела под гладильной доской, прикрепленной на шарнирах к стене кухни, пока бабушка гладила занавески из гостиной, напевая себе под нос «Робина Адэра». Одна за другой опускались вокруг меня ароматные накрахмаленные белые завесы, и мне казалось, будто я нахожусь в укрытии или заточении, и я наблюдала за колыханиями шнура, рассматривала большие черные бабушкины туфли, ее икры в рыже-бурых чулках, совершенно лишенные мускулов и походящие на две голые толстые кости. Уже тогда она была старой.

Поскольку у бабушки был небольшой доход, а дом принадлежал ей полностью, она всегда с некоторым удовлетворением думала о времени, когда ее простая личная судьба пересечется с великими общественными процессами законодательства и финансов. То есть о времени своей смерти. Все ее устоявшиеся привычки, обычаи и достояние, ежемесячные чеки из банка, дом, в котором она жила с тех пор, как вошла в него невестой, окружающий двор с трех сторон заросший сад, в котором с каждым годом ее вдовства на землю опадали все более мелкие и червивые яблоки, абрикосы и сливы, – все это вдруг стало непостоянным, способным принимать новые формы. И все это должно было перейти к нам с Люсиль.

«Сады продайте, – говаривала бабушка с важным и мудрым видом. – Но дом оставьте. Пока следите за собственным здоровьем и сохраняете крышу над головой, вы в полной безопасности. Бог даст…» Бабушка любила заводить такие разговоры. И в эти моменты ее взгляд блуждал по вещам, которые она бездумно накопила и хранила по привычке, с такой радостью, будто она пришла забрать их.

Со временем должны были приехать ее золовки Нона и Лили, чтобы приглядывать за нами. Лили и Нона были на двенадцать и десять лет моложе бабушки, и она, несмотря на преклонный возраст, продолжала считать их довольно молодыми. Они остались почти без гроша в кармане, и экономия на плате за съем жилья, не говоря уже о преимуществах смены тесного гостиничного номера в полуподвальном этаже на просторный дом, окруженный пионами и розовыми кустами, служили незамужним дедовым сестрам достаточным мотивом, чтобы оставаться здесь до нашего совершеннолетия.

Когда однажды зимним утром по прошествии почти пяти лет бабушка воздержалась от пробуждения, из Спокана привезли Лили и Нону, и они принялись хозяйствовать в Фингербоуне согласно бабушкиным пожеланиям. Их тревога была заметна с первого взгляда по тому, с каким волнением они рылись в сумках и карманах в поисках гостинца, который привезли нам (это была большая коробка леденцов от кашля – лакомства, которое они полагали не только вкусным, но и полезным). И Лили, и Нона подкрашивали волосы синькой и носили черные пальто с блестящими черными бусинами, разбросанными сложными узорами по лацканам. Их крупные тела были всегда чуть наклонены вперед, а руки и щиколотки сохраняли пухлость. Оставаясь старыми девами, сестры имели вид пышущих здоровьем матерей, что никак не вязалось с неловкими и грубоватыми попытками погладить или поцеловать нас.

Когда их багаж внесли в дом и тетушки поцеловали и погладили нас, Лили расшевелила кочергой угли, а Нона опустила шторы. Лили принесла несколько букетов побольше на веранду, а Нона долила воды в вазы. Потом они, похоже, растерялись. Я слышала, как Лили указала Ноне, что осталось еще три часа до ужина и пять до отхода ко сну. При этом тетки нервно и печально косились на нас. Они нашли несколько журналов «Ридерс дайджест» и уселись читать, а мы тем временем играли в подкидного на коврике возле печи. Прошел бесконечный час, и нас накормили ужином. Еще час, и нас уложили в кровать. Мы лежали и слушали беседу тетушек, которая слышалась идеально, поскольку обе были туговаты на ухо. Тогда, да и потом нам казалось, что они всеми силами стараются выстроить и поддерживать между собой согласие, причудливое и тщательно оберегаемое, словно термитник.

– Какая жалость!

– Жалость, жалость!

– Сильвия ведь была не такой старой.

– Она была немолода.

– Старовата, чтобы приглядывать за детьми.

– Но слишком молода, чтобы умереть.

– Семьдесят шесть?

– В самом деле?

– Еще не очень старая.

– Да уж.

– Для своей семьи – совсем не старая.

– Я помню ее мать.

– Подвижная, как девчонка, и это в восемьдесят восемь!

– Но у Сильвии жизнь была тяжелее.

– Намного тяжелее.

– Намного тяжелее.

– Ох уж эти дочери!

– Как все могло так плохо кончиться?

– Она и сама никак понять не могла.

– Тут любой в толк не возьмет.

– Я бы точно не смогла.

– А эта Хелен!

– Что уж говорить о младшей, Сильви?

Они пощелкали языками.

– У нее хотя бы детей нет.

– Хотя бы насколько нам известно.

– Перекати-поле.

– Сезонная работница.

– Бродяга.

Последовало молчание.

– Нужно бы сообщить ей о матери.

– Хорошо бы.

– Если бы только удалось ее отыскать.

– Объявления в газетах могут помочь.

– Но вряд ли.

– Да, вряд ли.

Снова молчание.

– Эти две девочки…

– Как мать могла их бросить?

– И записки не оставила.

– Да, записку так и не нашли.

– Это же не мог быть несчастный случай.

– И не был.

– Бедная женщина, которая одолжила ей машину.

– Мне ее было жаль.

– Она во всем винила себя.

Кто‑то из них встал и подбросил дров в огонь.

– На вид – милые дети.

– Очень тихие.

– Не такие красивые, какой была Хелен.

– У одной из них красивые волосы.

– Обе вполне миловидные.

– Внешность не так уж и важна.

– Для девочек важнее, конечно.

– И обеим придется всего добиваться самим.

– Бедняжки.

– Бедняжки.

– Я рада, что они тихие.

– В «Хартвике» всегда было так тихо.

– Да, было.

– Точно, да.

Когда тетушки наконец заснули, мы с Люсиль вылезли из кроватей, сели у окна, завернувшись в стеганое одеяло, и принялись смотреть на редкие облака. Светила яркая луна, окруженная ореолом, и Люсиль решила сделать лунные часы на снегу под нашим окном. Свет позволял играть у окна в карты, но читать было нельзя. Мы не спали всю ночь, потому что Люсиль боялась кошмаров.

Лили и Нона провели с нами самую глухую зимнюю пору. Готовить они не любили. Жаловались на артрит. Друзья бабушки приглашали их на карты, но они так и не научились играть. Петь в церковном хоре они отказались, поскольку обладали хриплыми голосами. Думаю, Лили и Нона получали удовольствие лишь от привычных и знакомых вещей, от точнейшего воспроизведения дня прошедшего в дне нынешнем. Этого было невозможно добиться в Фингербоуне, где каждое знакомство поневоле вносило новизну и нарушало одиночество и где мы с Люсиль постоянно грозили разболеться или вырасти из обуви.

Зима выдалась суровая. К концу снежный покров был намного выше нашего роста. С одной стороны дома сугроб доходил до края крыши. Некоторые здания в Фингербоуне попросту развалились под весом снега, скопившегося на крышах, что служило источником серьезной и беспрестанной тревоги для наших двоюродных бабушек, которые привыкли к кирпичным зданиям и жизни ниже уровня земли. Иногда солнце пригревало достаточно, чтобы толстый пласт снега съехал с крыши, а временами елки вздрагивали, и снежные шапки скатывались с ветвей с удивительным грохотом, приводившим в смертельный ужас обеих тетушек. Именно благодаря темной, изнурительной зиме нам удавалось часто уходить на озеро, чтобы покататься на коньках, поскольку Лили и Нона были уверены, что наш дом рухнет, и надеялись, что мы хотя бы сможем избежать их участи, когда это случится, даже если вместо этого мы с сестрой умрем от воспаления легких.

В тот год озеро почему‑то стало в Фингербоуне источником особой радости. Замерзло оно рано и надолго. Несколько акров расчистили от снега; люди приносили с собой метлы и расширяли очищенное пространство, пока оно не раскинулось на большом участке озера. На берегу стояли бочки, в которых разводили костры, и люди приносили ящики для сидения или доски и холщовые мешки, чтобы стоять на них вокруг бочек, сосиски, чтобы жарить их на огне, и прищепки, чтобы прикреплять обледеневшие рукавицы к краям бочек. Некоторые собаки проводили на льду бо́льшую часть дня. Это были молодые длинноногие псы, общительные и ревнивые, которые отчаянно радовались холодной погоде. Им нравилось играть и приносить ледышки, которые катались с фантастической скоростью далеко по поверхности озера. Собаки лихо и задорно демонстрировали силу и скорость, гордо пренебрегая безопасностью собственных лап. Мы с Люсиль брали коньки с собой в школу, чтобы прямо оттуда идти на озеро, где мы и оставались до сумерек. Обычно мы катались вдоль кромки очищенного участка льда, повторяя его очертания, и в конце концов оказывались у самого дальнего края, где садились на снег и смотрели на Фингербоун.

Вдали от берега кружилась голова, хотя той зимой озеро промерзло настолько, что непременно выдержало бы вес всего населения Фингербоуна – прошлого, настоящего и будущего. Однако так далеко забирались только мы и те, кто чистил лед. И только мы там задерживались.

Сам город с такого расстояния казался ничтожным. Если бы не толчея на берегу, не огни и трепещущие столбы жара, поднимающиеся над бочками, и не любители коньков, которые носились или неспешно раскатывали с громкими радостными криками, город можно было бы и вовсе не увидеть. Горы за ним, укрытые снегом, прятались за белой пеленой неба, озеро замерзло и тоже было погребено под снегом, но город из‑за этого ничуть не стал заметнее. Больше того, сидя в безграничном безмолвии, звонком, словно хрусталь, мы чувствовали, как далеко простирается озеро за нашими спинами и во все стороны. Той зимой мы с Люсиль учились кататься спиной вперед и крутиться на одной ноге. Мы часто уходили с катка последними – настолько мы были поглощены катанием, тишиной и ошеломляющей сладостью воздуха. Шумные и неугомонные собаки, радуясь, что еще не все отправились по домам, подбегали к нам, играючи хватали за рукавицы и носились кругами, не оставляя нам иного выбора, кроме как уйти. И только скользя по льду в сторону Фингербоуна, мы замечали темноту, вплотную подступавшую к нам, словно потусторонняя сущность во сне. Утешительные желтые огоньки города становились единственным источником радости в этом мире, но их было немного. Если бы каждый дом в Фингербоуне рухнул у нас на глазах, похоронив под собой огоньки, мы заметили бы это не более, чем движение золы в огне, а потом холодная тьма подступила бы еще ближе.

Отыскав обувь, мы снимали коньки, а собаки, раззадоренные нашей спешкой, тыкались носами нам в лица, пытались лизнуть и убегали с нашими шарфами. «Терпеть не могу этих собак!» – жаловалась в таких случаях Люсиль и кидала вслед снежки, за которыми псы шумно гонялись, пытаясь раздавить их зубами. Собаки даже провожали нас до дома. Мы шли квартал за кварталом от озера до бабушкиного дома, неистово завидуя тем, кто уже устроился в свете и убаюкивающем тепле зданий, мимо которых лежал наш путь. Собаки носились вокруг, тыкались мордами нам в руки и прикусывали пальто. Подойдя к приземистому дому, отделенному от улицы садом, мы немного удивлялись тому, что он еще стоит и что свет на веранде и в кухне сияет таким же теплом, как и в домах, мимо которых мы проходили. Мы разувались на веранде, вдыхая тепло кухни, и в одних носках, чувствуя, как болят руки, ноги и лица, шли туда, где, омываемые облаками пара от тушащейся курицы и пекущихся яблок, сидели наши двоюродные бабушки.

Они нервно улыбались нам и переглядывались.

– Маленькие девочки не должны возвращаться домой так поздно! – решалась сказать Лили, улыбаясь Ноне.

После этого они напряженно и робко смотрели на нас, ожидая, какой результат даст прочитанная нотация.

– Но время летело так быстро, – оправдывалась Люсиль. – Простите…

– Вы же знаете, что мы не можем ходить и вас искать.

– Как бы мы вас нашли?

– Мы могли бы сами заблудиться или упасть на дороге.

– Ветра здесь ужасные, а фонарей на улице нет. Да и дороги песком не посыпают.

– Собак на привязи никто не держит.

– И очень холодно.

– Мы бы замерзли насмерть. Нам даже в доме холодно.

– Мы больше не будем приходить домой затемно, – обещала я.

Но раз Лили и Нона на самом деле не сердились, то и разжалобить их было невозможно. Они не испытывали ничего, кроме тревоги. Они видели перед собой только нас – щеки красные, глаза горят не то от начинающегося жара, не то от смертельного холода – и считали, что той же ночью нам суждено провалиться до самого погреба, где мы будем лежать под тоннами снега, досок и черепицы, пока над нами соседи прочесывают развалины, ища, чем бы поживиться. А если мы вдруг переживем и эту зиму, и последующие, то впереди нас все равно поджидают опасности подросткового возраста, замужества, деторождения. Они грозны и сами по себе, но в истории не раз случалось, что эти опасности приходили вместе.

Лили и Нона рассматривали наши перспективы и погружались в замешательство. От этого страдал аппетит, а заодно и сон. Однажды вечером, когда мы ужинали, разыгралась особенно яростная буря, не утихавшая четыре дня. Лили раскладывала нам половником тушеную курицу, когда в саду ветер оторвал ветку от яблони и швырнул ее о стену дома, а потом не прошло и десяти минут, как где‑то оборвался кабель или упал столб, и весь Фингербоун погрузился в темноту. Ничего необычного тут не было. Как раз на такой случай в каждом чулане города хранилась коробка толстых свечей цвета самодельного мыла. Но мои двоюродные бабушки молча уставились друг на друга. В тот вечер, когда мы отправились спать (с повязанными на шею полосками фланели, пропитанными бальзамом от простуды), они сидели возле печи и без конца вспоминали о том, что в гостинице «Хартвик» никогда не принимали детей, даже на одну ночь.

– Было бы неплохо отвезти их домой.

– Там безопаснее.

– И теплее.

Они защелкали языками.

– Нам всем было бы удобнее.

– И больница рядом.

– С детьми это большое преимущество.

– Уверена, они вели бы себя тихо.

– Девочки всегда спокойные.

– У Сильвии такие и были.

– Да, такие и были.

Кто‑то из них поворошил угли в печи.

– И нам бы помощь была.

– Хотя бы совет.

– Лотти Донахью не отказалась бы помочь. У нее хорошие дети выросли.

– Я как‑то видела ее сына.

– Да, ты рассказывала.

– Он выглядел странно. Постоянно моргал. И ногти у него были сгрызены под корень.

– А, помню. Его еще за что‑то должны были судить.

– Только не помню за что.

– Его мать так и не сказала.

Кто‑то налил воды в чайник.

– С детьми трудно.

– Причем любому.

– В «Хартвик» их никогда не пускали.

– И я это понимаю.

– Нельзя винить администрацию гостиницы.

– Нельзя.

– Да, нельзя.

Они сидели молча, помешивая чай.

– Были бы мы в возрасте Хелен…

– …Или Сильви.

– Или Сильви.

Тетушки снова замолчали.

– Молодежь их лучше понимает.

– Они не так сильно беспокоятся.

– Они сами еще почти дети.

– Это верно. Они столько не повидали, чтобы тревожиться, как мы.

– Это и неплохо.

– Даже лучше.

– Думаю, и в самом деле лучше.

– Наверное, им нравятся дети.

– Так лучше для детей.

– На какое‑то время.

– Мы слишком много думаем о том, что ждет девочек в отдаленном будущем.

– И кто его знает – вдруг этой ночью дом развалится?

Они замолчали.

– Получить бы весточку от Сильви.

– Или хотя бы о ней.

– Ее уже несколько лет никто не видел.

– В Фингербоуне – никто.

– Она могла измениться.

– Несомненно изменилась.

– Стать лучше.

– Не исключено. С людьми такое бывает.

– Не исключено.

– Да.

– Может быть, немного внимания со стороны семьи…

– Семья непременно поможет.

– И ответственность поможет.

Ложечки звякали в чашках круг за кругом, пока одна из сестер не произнесла:

– …Чувство дома.

– Для нее это был бы дом.

– Да, был бы.

– Был бы.

Поэтому, наверное, они сочли знаком свыше письмо, пришедшее от самой Сильви. Оно было написано красивым крупным почерком на листке бумаги из блокнота, аккуратно оторванном сбоку и снизу, наверное, чтобы не так бросалась в глаза разница в размерах между листом и текстом, потому что письмо не отличалось пространностью.

Дорогая мама, со мной по‑прежнему можно связаться по адресу: гостиница «Лост-Хиллс», г. Биллингс, Монтана. Напиши поскорее! Надеюсь, у тебя все хорошо. С.

Лили и Нона составили объявление, в котором просили любого, кому известно, как связаться с Сильвией Фишер, прислать информацию в указанное место, и далее шел адрес бабушки. Все прочие версии объявления предполагали сообщение о смерти бабушки, а тетушки не могли допустить, чтобы Сильви узнала о случившемся из раздела объявлений. Они не любили газеты, и сама мысль о том, что там может появиться хоть что‑то о них самих или их семье, вызывало у Лили и Ноны досаду. Хватало с них и того, что бабушкин некролог уже наверняка скомкали, чтобы обернуть рождественские украшения, убранные на хранение, или использовали для растопки печи на кухне, хотя он и был написан красиво и вызвал у многих восхищение, поскольку смерть бабушки напомнила о катастрофе, оставившей ее вдовой. То крушение, само по себе слишком странное, чтобы иметь значение или последствия, все же оставалось ярчайшим событием в истории города, а потому имело особую ценность. Все, кто был как‑то связан с исчезновением поезда, пользовались определенным уважением. В результате по случаю смерти бабушки городская газета вышла с траурной рамкой и фотографиями поезда, сделанными в день его первого рейса, а также рабочих, украшающих мост траурным крепом и венками, и, в ряду прочих джентльменов, человека, обозначенного как мой дед. У всех мужчин на фото были высокие воротнички и гладко зализанные челки. Мой дед стоял, чуть приоткрыв рот и глядя немного в сторону от камеры, и лицо его, кажется, выражало удивление. Фотографии бабушки в газете не было. Если уж на то пошло, то и время похорон тоже не указали. Нона и Лили судачили, что, если по прихоти ветра этот газетный лист в черной рамке попадется на глаза Сильви, она даже не поймет, что именно смерть ее матери дала повод открыть скудный городской архив, хотя сама страница и могла показаться зловещей, словно вскрытая могила.

Несмотря на отсутствие даже основной информации о бабушке («Они решили не упоминать Хелен», – вполголоса предположила Лили, рассуждая о статье), некролог сочли впечатляющей данью памяти и полагали, что он должен стать для нас предметом гордости. Меня же он просто взволновал. Казалось, в нем говорится о том, как разверзлась земля. Мне даже приснилось, что я иду по льду озера, а он разламывается, как бывает по весне, становится мягче и приходит в движение, и льдины расползаются. Но во сне поверхность, по которой я шла, оказалась составленной из рук и обращенных вверх лиц, которые двигались и оживали с каждым шагом, на мгновение погружаясь в воду под моим весом. Сон наряду с некрологом сформировали у меня в голове убеждение, будто бабушка перешла в какую‑то иную стихию, по поверхности которой плавают наши жизни, невесомые, неосязаемые, несмешивающиеся и неразделимые, словно отражения в воде. А она, моя бабушка, погрузилась в глубины однообразного прошлого, и ее гребешок хранил не больше тепла ее руки, чем гребешок Елены Троянской.

Лили и Нона еще до получения весточки от Сильви начали сочинять письмо, в котором сообщали ей об утрате и приглашали домой для обсуждения вопросов наследования и управления имуществом ее матери. В завещании бабушки о Сильви не было ни слова. Она никак не фигурировала и в ее распоряжениях на наш счет. Лили и Ноне это решение начинало казаться странным – лишенным если не здравого смысла, то уж точно доброй воли. Они договорились, что родительское прощение следует распространить и на заблудшее дитя, пускай даже и после смерти матери. Поэтому мы с Люсиль начали ожидать появления сестры Хелен с той же виноватой надеждой, которая наполняла наших опекунш. Она была ровесницей нашей мамы и могла поразить нас сходством. Она выросла вместе с нашей мамой в этом самом доме под опекой бабушки. Наверняка мы питались едой из одних и тех же кастрюль, слышали одни и те же песни, и за проступки нас ругали одними и теми же словами. Мы начали надеяться, пусть даже и неумышленно, что возвращение состоится. И вечером мы подслушали, как Лили и Нона на кухне расписывают свои надежды. Сильви должно здесь понравиться. Она знает город – куда не стоит ходить, с кем не стоит иметь дела – и сможет приглядеть за нами, дать советы, на которые сами двоюродные бабушки не были способны. Они начали считать ошибкой, которую с неохотой отнесли на счет возраста бабушки, что для опеки над нами она предпочла престарелых сестер мужа, а не родную дочь. И мы чувствовали, что они, наверное, правы. Против Сильви можно было обернуть лишь одно: собственная мать почти не упоминала ее имени в разговорах и не указала в завещании. И хотя это был большой минус, ни нам, ни нашим двоюродным бабушкам этот факт не внушал особого страха. Странствия Сильви могли быть просто изгнанием. Ее скитания, если как следует подумать, могли оказаться не более чем склонностью к одинокой жизни, которая в ее случае осложнялась отсутствием денег. Нона и Лили оставались при своей матери до самой ее смерти, а потом переехали на запад к брату и много лет жили в независимости и одиночестве на деньги от продажи материнской фермы. Если бы их изгнали из дома и лишили наследства… Они защелкали языками:

– Нам бы тоже пришлось ездить в грузовых вагонах.

Они утробно захихикали, заскрипели кресла.

– Вот уж точно, ее мать была очень нетерпима к людям, которые не хотят вступать в брак.

– Она сама так говорила.

– При нас.

– И неоднократно.

– Упокой, Господи, ее душу.

Мы слышали о Сильви достаточно, чтобы знать: она просто предпочла не вести семейную жизнь, хоть и состояла в браке, достаточно законном, чтобы сменить фамилию. Ни единое слово не указывало на то, кем на самом деле был этот Фишер. Лили и Нона предпочитали о нем не рассуждать. Они все больше видели в Сильви девицу, отличающуюся от них лишь тем, что ее выкинули из дома без средств к существованию. Если бы они только могли ее разыскать, то пригласили бы. «Тогда мы сами сможем судить», – размышляли тетушки. Получив адрес Сильви, они начали дописывать письмо, осторожно предполагая, но не обещая твердо, что она при желании сможет занять в доме место своей матери. Когда письмо было отправлено, мы стали жить в постоянном ожидании. Мы с Люсиль спорили о том, будут ли волосы тети каштановыми или рыжими. Люсиль твердила: «Я знаю, что будут каштановые, как у мамы!», а я возражала: «У нее были не каштановые, а рыжие!»

Лили и Нона посовещались и решили, что они обязаны уехать (поскольку хотели подумать о собственном здоровье и тосковали по подвальному номеру кирпичной и ладной гостиницы «Хартвик» с ее накрахмаленным постельным бельем и начищенными столовыми приборами, где страдающий артритом коридорный и две престарелые горничные так мило считались с их возрастом, одиночеством и бедностью), а Сильви должна приехать.

Когда отправили письмо, тянулась поздняя зима, и к приезду Сильви весна еще не наступила. Лили и Нона убеждали ее подумать, прежде чем дать ответ, а также пространно и предельно любезно (на сочинение текста ушло несколько дней) заверили ее, что их просьба не требует спешки и что Сильви может задержаться, насколько необходимо, чтобы уладить все свои дела до приезда, если она решит вернуться домой. И вот однажды мы сидели за ужином и тетушки с тревогой обсуждали отсутствие ответного письма, вспоминали, что девочка была слишком мечтательна и погружена в себя, чтобы считать ее просто рассудительной, и надеялись, что она не заболела, Сильви собственной персоной постучала в дом.

Нона подошла к двери (пол в коридоре из кухни к передней двери имел довольно крутой уклон, хотя угол немного уменьшался за счет ступеньки в середине пути), шурша складками старушечьей одежды. До нас донеслись ее причитания: «Боже! Такой холод! Ты что, пешком шла? Идем на кухню!», а после – ни единого звука, кроме шуршания одежды и топота тяжелой обуви в коридоре.

Сильви вошла на кухню следом за теткой с робостью, в которой сочетались мягкость, скрытность и самоуничижение. Ей было лет тридцать пять; высокая и узкоплечая, волнистые каштановые волосы прихвачены заколками за ушами. Она пригладила непослушные пряди, прихорашиваясь перед нами. Волосы у нее промокли, а руки покраснели и сморщились от холода; на босых ногах – ничего, кроме легких туфель; бесформенный плащ слишком велик, будто она его нашла на улице. Лили и Нона переглянулись, вскинув брови. Последовало недолгое молчание, потом Сильви неуверенно дотронулась ледяной рукой до моего лба и сказала:

– Ты Рути. А ты Люсиль. У Люсиль красивые рыжие волосы.

Лили встала и взяла Сильви за руки, и той пришлось наклониться для поцелуя.

– Вот… Садись сюда, к нагревателю, – предложила Лили, подставляя стул.

Сильви села.

– Вообще‑то, возле печи теплее, – заметила Нона. – Сними плащ, милая. Так скорее согреешься. Я сварю яйцо пашот.

– Любишь яйца пашот? – спросила Лили. – Я могу сварить вкрутую.

– И так, и так будет хорошо, – ответила Сильви, расстегивая плащ и вынимая руки из рукавов. – Яйцо пашот – это очень хорошо.

– Какое чудесное платье! – воскликнула Лили.

Длинные руки Сильви разгладили юбку. Платье было темно-зеленое с атласным блеском, с короткими рукавами и большим круглым воротником с брошью в виде букетика ландышей. Сильви оглядела нас всех, потом снова уставилась на свое платье, явно довольная произведенным впечатлением.

– Да, очень мило, дорогая. Очень хорошо, – произнесла Нона довольно громко.

Вообще‑то, она адресовала это наблюдение сестре, как и комплимент Лили был адресован Ноне. Они едва ли не кричали, чтобы понимать друг друга, и потому ни та, ни другая не умели контролировать собственный голос. Каждая из них считала, что сестра слышит еще хуже, и говорила немного громче, чем требовалось. А еще они всю жизнь провели вместе и чувствовали, что между ними возник особый язык. Поэтому, когда Лили, глянув на Нону, произнесла: «Какое милое платье», это словно означало: «Она выглядит вполне вменяемой! И даже вполне нормальной!» А когда Нона заявила: «Ты очень хорошо выглядишь», это означало: «Возможно, она подойдет! Возможно, она сможет остаться, а мы уедем!» Сильви сидела в простом кухонном освещении, сложив ладони на коленях и разглядывая собственные руки, а Лили и Нона слонялись на негнущихся старых ногах, варили яйца и раскладывали по тарелкам тушеный чернослив, взволнованные и ликующие от осознания царящего между ними взаимопонимания.

– Ты знала, что мистер Симмонс умер? – спросила Лили.

– Видимо, он был уже старый, – ответила Сильви.

– А Дэнни Раппапорт, помнишь такого?

Сильви покачала головой.

– Он учился в школе на год младше тебя.

– Наверное, я должна его помнить.

– Так вот, он тоже умер. Не знаю из‑за чего.

– О похоронах объявили в газете, но отдельной статьи не было, – добавила Нона. – Мы решили, что это странно. Была только фотография.

– К тому же старая, – проворчала Лили. – Там ему на вид лет девятнадцать. Ни единой морщинки на лице.

– Похороны мамы были красивые? – спросила Сильви.

– Чудесные.

– О да. Очень милые.

Престарелые сестры переглянулись.

– Но, конечно, очень скромные, – добавила Нона.

– Да, она хотела скромные похороны. Но видела бы ты цветы! Их полный дом набрался. Половину мы отправили в церковь.

– Твоя мама не хотела цветов, – сообщила Нона. – Она бы сочла это расточительством.

– И церковной службы она не хотела.

– Понятно.

Повисло молчание. Нона намазала маслом кусок хлеба, положила на него яйцо с жидким желтком и раздавила его вилкой, словно для ребенка. Сильви села за стол и стала есть, подперев голову рукой. Нона сходила наверх и вернулась с грелкой.

– Я постелила тебе в спальне, которая выходит в коридор. Она маловата, конечно, но все же лучше, чем на сквозняке. Там на кровати два толстых одеяла и одно полегче, а на стул я положила еще стеганое одеяло.

Она наполнила грелку водой из чайника и завернула ее в кухонные полотенца. Мы с Люсиль взяли в руки по чемодану и последовали за Сильви наверх.

Широкую полированную лестницу с тяжелыми перилами и веретенообразными балясинами построили во времена, когда мой дедушка обрел достаточную уверенность в своих навыках плотника, чтобы использовать хорошие материалы и возводить сооружения, которые можно было считать постоянными. Но заканчивалась эта лестница, как ни странно, люком, потому что наверху ступени упирались в стену, которая была настолько необходима для поддержки крыши (та всегда немного провисала посередине), что дедушка не решился прорезать в ней еще одну дверь. Вместо этого он придумал устройство с блоками и противовесами от окон, благодаря которому люк (остававшийся еще с тех времен, когда второй этаж был всего лишь чердаком, на который поднимались по приставной лестнице) открывался от малейшего толчка, а потом плотно закрывался сам по себе с тихим стуком. (Это устройство не позволяло сквознякам потоками проноситься вниз по лестнице, врываясь в гостиную и кружа на кухне.) Спальня Сильви на самом деле представляла собой узкую мансарду, отделенную от коридора занавеской. В ней стояла раскладушка, заваленная подушками и одеялами, а на полке примостилась небольшая лампа, которую Нона оставила зажженной. В комнатке было одно-единственное круглое окошко, маленькое и высокое, словно полная луна. Шкаф и стул прятались за занавеской по сторонам от входа в спальню. В полутемном коридоре Сильви обернулась к нам и по очереди поцеловала.

– Достану ваши подарки, – прошептала она. – Но, наверное, завтра.

Она снова поцеловала нас и скрылась в узкой комнатушке за занавеской.

Я часто задумывалась о том, каково было Сильви вернуться в этот дом, который со времен ее отъезда наверняка изменился, покосился и осел. Я представляла себе, как она, сжимая ручки чемоданов в окоченевших пальцах, шла по середине дороги, ставшей у́же из‑за сугробов на обочинах и еще у́же – из‑за луж, которые собирались у подножия каждого сугроба. Сильви всегда ходила опустив голову и склонив ее чуть набок, с рассеянным и задумчивым выражением на лице, словно кто‑то тихо разговаривал с ней. Но время от времени она поднимала голову и смотрела на снег цвета грозовых туч, на небо цвета талого снега и на гладкие черные доски, палки и пеньки, появлявшиеся по мере того, как снег оседал.

Как она должна была себя чувствовать, входя в узкий коридор, еще хранивший (как мне казалось) следы резкого запаха, который начали издавать оставшиеся с похорон цветы, пока Нона не набралась смелости их выкинуть. Должно быть, в тепле у нашей тети разболелись руки и ноги. Я помню покрасневшие и сведенные судорогой пальцы, лежащие поверх ее зеленого платья. Помню, как Сильви прижимала ладони к бокам. Помню, как она, сидя на деревянном стуле в белой кухне и разглаживая платье, будто взятое взаймы, снимала с ног туфли, выдерживая наши взгляды с безмятежной скромностью девицы, которая узнала, что беременна. Ее радость была осязаема.

На следующий день после приезда Сильви мы с Люсиль проснулись рано. Мы имели обыкновение встречать рассвет каждого важного дня. Обычно дом был в нашем распоряжении в течение часа или больше, но тем утром мы обнаружили Сильви: она сидела в плаще на кухне возле печи и жевала маленькие круглые крекеры из целлофанового пакетика. Увидев нас, она заморгала и улыбнулась:

– Без света так хорошо…

Мы с Люсиль столкнулись, спеша к выключателю. Из-за плаща мы решили, что Сильви собирается уходить, и были готовы на величайшие подвиги послушания, лишь бы она осталась.

– Разве так не лучше?

За окном завывал ветер, швыряя в окна капли ледяного дождя. Мы разглядывали Сильви, сидя на коврике у ее ног.

– Не могу поверить, что я здесь, – произнесла она наконец. – Одиннадцать часов ехала поездом. В горах столько снега! Мы плелись и плелись без конца.

Судя по голосу, воспоминания о поездке были приятными.

– Вы когда‑нибудь ездили на поезде?

Мы не ездили.

– В вагоне-ресторане столики накрыты плотными белыми скатертями, а к оконной раме прикреплены серебристые вазочки, и тебе дают целую серебряную чашечку горячей патоки. Мне нравится ездить поездами, – сказала Сильви. – Особенно в пассажирских вагонах. Однажды возьму и вас с собой.

– Куда возьмешь? – спросила Люсиль.

– Куда‑нибудь, – пожала плечами Сильви. – Куда угодно. Где вы хотели бы побывать?

Мне представилась картина: мы все втроем стоим в открытых дверях каждого вагона бесконечного грузового поезда – мелькание бесчисленных совершенно одинаковых изображений, создающее одновременно иллюзию движения и неподвижности, как картинки в кинетоскопе[3]. Потоки горячего воздуха от нашего поезда, с шумом и лязгом несущегося на полной скорости, раскачивали стебли дикой моркови, и в то же время мы стояли перед садом, мимо которого с ревом проезжал поезд.

– В Спокане, – предложила я. – Или где‑нибудь получше. Подальше. Может быть, Сиэтл? – Поскольку тетя молчала, я заметила: – Ведь ты там и жила.

– С нашей мамой, – добавила Люсиль.

– Да. – Сильви сложила пустой целлофановый пакетик вчетверо и разгладила сгибы пальцами.

– Не расскажешь нам о ней? – попросила Люсиль.

Вопрос был неожиданным, а тон – умоляющим, потому что взрослые не желали говорить с нами о матери. Бабушка никогда не рассказывала о своих дочерях, а при их упоминании раздраженно морщилась. Мы привыкли к этому, но не к резкому смущению, с которым Лили, Нона и все друзья бабушки реагировали на само имя нашей мамы. Мы планировали расспросить Сильви, но, наверное, из‑за того, что она надела плащ и казалась готовой к отъезду, Люсиль не стала ждать более близкого знакомства с тетей, как мы изначально договаривались.

– О, она была милая, – ответила Сильви. – Симпатичная.

– Но каким она была человеком?

– Она хорошо училась в школе.

Моя сестра вздохнула.

– Трудно описывать близкого, которого так хорошо знаешь. Хелен была очень тихая. Играла на пианино. Собирала марки. – Казалось, Сильви задумалась. – Я не встречала никого, кто так любил бы кошек. Она постоянно приносила их домой.

Люсиль села поудобнее и поправила плотный фланелевый подол ночной рубашки.

– Я почти не видела ее после того, как она вышла замуж, – пояснила Сильви.

– Тогда расскажи нам о ее свадьбе, – попросила Люсиль.

– О… Все прошло очень скромно. Она была в кружевном сарафане и соломенной шляпке, а в руках держала букет маргариток. Церемонию устроили только для того, чтобы угодить матери. Они уже зарегистрировали брак где‑то в Неваде.

– Почему в Неваде?

– Ну, ваш отец был оттуда.

– Какой он был?

Сильви пожала плечами.

– Высокий. Довольно симпатичный. Но ужасно тихий. Думаю, он отличался застенчивостью.

– А кем он работал?

– Он много ездил. Кажется, продавал какое‑то сельскохозяйственное оборудование. Или инструменты. Я его никогда не видела, кроме того единственного дня. Вы знаете, где он сейчас?

– Нет, – ответила я.

Мы с Люсиль вспомнили день, когда Бернис принесла маме толстое письмо. «От Реджинальда Стоуна», – сказала тогда соседка, постучав лавандового цвета ногтем по обратному адресу. Мама налила ей кофе и села у стола, рассеянно теребя отклеившийся уголок почтовой марки, пока Бернис шепотом рассказывала скандальную историю развала семьи и последующего примирения какой‑то официантки, давней подруги самой Бернис. Видимо поняв, что письмо так и не будет вскрыто при ней, соседка наконец ушла, а когда за ней закрылась дверь, Хелен порвала конверт на четыре части и выкинула в мусор. Взглянув на нас, словно вдруг вспомнив о нашем присутствии, она, предваряя вопросы, сказала: «Так будет лучше». Вот и все, что мы знали об отце.

Я хорошо помнила мамино лицо в тот момент – испуганное от внезапного осознания, что мы за ней наблюдаем. Тогда, наверное, я испытывала только любопытство, хотя, пожалуй, взгляд я запомнила потому, что Хелен искала во мне признаки чего‑то большего, чем любопытство. Более того, я теперь вспоминаю тот момент с некоторым удивлением (разрывая письмо, мама не испытывала ни сомнений, ни страсти, ни колебаний, ни поспешности) и с огорчением (это было единственное письмо, и других больше не приходило – ни от него самого, ни о нем), а то и со злостью (предположительно он был нашим отцом и, возможно, хотел бы знать, что с нами стало, или даже вмешаться). Иногда мне кажется, что с возрастом мне все лучше удавалось демонстрировать Хелен именно то выражение, которого она, кажется ожидала. Но, разумеется, она смотрела в лицо, которого я не помню. Лицо, напоминающее мое не больше, чем лицо Сильви напоминало мамино. Наверное, даже меньше, потому что, глядя на Сильви, я все чаще и чаще вспоминала маму. Они действительно были настолько похожи очертаниями щек и подбородка, текстурой волос, что Сильви начала понемногу размывать воспоминания о Хелен, а потом и заменять ее. Вскоре именно Сильви глядела на меня с испугом в воспоминаниях, где ей было не место. И все чаще именно этой Сильви из воспоминаний я демонстрировала обиженный вид, прекрасно зная, что настоящая Сильви не могла знать о том письме.

Что видела тетя, когда думала о моей маме? Девочку с косичками, девочку с веснушчатыми плечами, которая любила лежать на животе на коврике и в свете лампы, болтая пятками в воздухе, читать Киплинга, подперев подбородок кулаками. Врала ли Хелен? Умела ли хранить секреты? Щекоталась ли она, или шлепала сестер, или щипала, или била, или строила им рожицы? Если бы меня спросили о Люсиль, я бы вспомнила копну мягких тонких спутанных волос, прикрывающих уши, которые слегка оттопыривались и ужасно мерзли, если не были прикрыты. Я бы вспомнила, что передние зубы сестры, сменяясь постоянными, появились по очереди: сначала один, а потом, с большой задержкой, другой, и были огромными и неровными. И что она всегда тщательно мыла руки. Я бы вспомнила, что Люсиль прикусывала губу, когда скучала, почесывала колено, если ей было стыдно, и от нее слабо пахло чистотой, будто от куска мела или пригревшейся на солнце кошки.

Вряд ли Сильви хотела что‑то скрыть. Как она и сказала, трудно описывать близкого человека, потому что воспоминания по природе своей обрывочны, разрозненны и капризны, словно картинки, мелькающие вечерами в освещенных окнах. Иногда сумрачными днями мы смотрели на проходящие поезда, с ярко освещенными окнами тащившиеся через голубоватый снег и полные людей, которые обедали, спорили или читали газеты. Пассажиры, конечно, не видели, что мы наблюдаем за ними, потому что в зимний день к половине шестого окружающий ландшафт скрывался из виду, и, выглянув в окно, проезжающие могли увидеть лишь собственные плоские отражения в черном стекле, а не черные деревья, черные дома или изящный черный мост и приглушенно-синий простор озера. Некоторые из них, наверное, даже не знали, к чему с такой осторожностью приближается поезд. Однажды мы с Люсиль шли к берегу рядом с движущимся составом. Перед этим прошел пробиравший до костей дождь, покрывший снег тонкой корочкой льда, и после захода солнца мы обнаружили, что эта корочка стала достаточно толстой, чтобы по ней ходить. Поэтому мы пошли рядом с поездом на расстоянии метров пяти, время от времени падая, потому что обледенелый снег лежал волнами, словно дюны, и в самых неожиданных для нас местах возникали верхушки кустов или стойки заборов. Но, забираясь вверх и съезжая вниз, опираясь на крыши сараев и крольчатников, чтобы удержать равновесие, мы могли держаться вровень с окном, за которым сидела молодая женщина с ярко накрашенным лицом, на маленькой голове которой красовалась крошечная шляпка. На женщине были перламутрово-серые перчатки, доходившие почти до локтей, и браслеты-обручи, скользящие вниз, когда она поднимала руку, чтобы убрать под шляпку выбившийся локон. Пассажирка часто выглядывала в окно, явно поглощенная видом, и это едва ли были мы с Люсиль, еле поспевающие за поездом и выбившиеся из сил настолько, что не могли даже кричать. Достигнув берега, где земля резко уходила вниз, а мост начинал подниматься, мы остановились и смотрели, как окно с незнакомкой медленно уплывает вдаль по смутно различимой арке моста. «Мы могли бы перейти через озеро», – сказала я. Сама мысль пугала. «Слишком холодно», – возразила Люсиль. И женщина уехала. Но я помню ее не хуже и не иначе, чем помню других, кого знала куда ближе. Больше того: она снится мне, и сон очень похож на то, как все происходило на самом деле, разве что во сне опоры моста не дрожат так опасно под тяжестью поезда.

– Что будете на завтрак? – спросила Сильви.

– Кукурузные хлопья.

Она сварила какао, мы поели и стали смотреть, как начинается день. Ночь была холодная, и слякоть замерзла, превратившись в затвердевшие груды грязного сухого снега по краям дороги.

– Я собираюсь немного прогуляться по городу, пока дороги снова не покрылись грязью, – сказала Сильви. – Скоро вернусь.

Она застегнула плащ и вышла на веранду. Мы услышали, как хлопнула сетчатая дверь.

– Ей нужно было взять шарф, – сказала я.

– Она не вернется, – ответила Люсиль.

Мы побежали наверх и надели джинсы, затолкав в них подолы ночных рубашек. Натянув ботинки поверх домашних вязаных тапочек и схватив пальто, мы выскочили на улицу, но Сильви уже не было. Если она собиралась уехать, то направилась бы в город, к станции. Если уезжать она не собиралась, то все равно могла пойти в город, если только не повернула к озеру. Поскольку она была с непокрытой головой и не надела ни перчаток, ни сапог, на берегу она бы замерзла. Мы поспешили в сторону Мэйн-стрит, насколько позволяли застывшая слякоть и мерзлая колея, усыпанная ледышками.

– Наверняка Лили и Нона сказали ей, чтобы уезжала, – сказала я.

Люсиль покачала головой. Ее мокрые щеки покраснели.

– Все будет хорошо, – заверила я.

Она резко утерла лицо рукавом.

– Знаю, что все будет хорошо, но меня это бесит.

Мы свернули за угол и впереди увидели на дороге Сильви, которая швырялась ледышками в окружившую ее стаю из четырех или пяти собак. Подобрав кусок льда, она принималась перебрасывать его из одной руки в другую, пятясь назад, а собаки следовали за ней, с лаем бегая вокруг. Мы увидели, как она угодила по ребрам одной припавшей на задние лапы дворняге, и стая рассеялась. Сильви облизала пальцы и подула в сложенные ладони, а потом подобрала другую ледышку, когда собаки вернулись и снова стали с лаем носиться кругами. Свои орудия она кидала с беззаботным видом, но без промаха. Она не замечала, как мы стоим в отдалении и наблюдаем за ней. Мы не двигались с места, пока последняя из собак не развернулась и не убежала к своему крыльцу, а потом последовали за Сильви на расстоянии пары кварталов к центру Фингербоуна. Наша тетя медленно прошла мимо аптеки, мелочной лавки, галантерейного магазинчика, всякий раз заглядывая в витрины. Потом мы увидели, как она стоит возле печи, сложив руки на груди, и читает написанное мелом расписание поездов. Люсиль сказала:

– Надо ей сказать, что она забыла чемоданы.

Я об этом не подумала. Увидев нас, Сильви удивленно улыбнулась.

– Ты забыла свои вещи дома, – сообщила Люсиль.

– А… Я зашла сюда просто погреться. Больше ничего не работает. Еще рано. Я и забыла, как рано сейчас встает солнце. – Она потерла ладони одна о другую, согреваясь у печи. – Кажется, зима еще не закончилась, да?

– А почему ты не носишь перчатки? – спросила Люсиль.

– Забыла в поезде.

– А почему не носишь сапоги?

– Наверное, надо бы, – улыбнулась Сильви.

– А еще тебе нужна шляпка. И крем для рук не помешает.

Сильви сунула руки в карманы.

– Пожалуй, мне стоит на какое‑то время остаться, – сказала она. – Лили и Нона уже старенькие. Думаю, пока так будет лучше.

Люсиль кивнула.

– Поедим пирогов, когда откроется кафе. А потом вы поможете мне выбрать шарф и, наверное, перчатки. – Она порылась в карманах и вытащила маленький комочек бумажных денег и немного мелочи. С сомнением посмотрев на деньги, Сильви не стала их пересчитывать. – Там будет видно.

– Крем у нас дома есть, – ответила Люсиль.

В девять часов мы пошли с Сильви в мелочную лавку, где она купила клетчатый шарф и серые перчатки. Ей потребовалось время, чтобы выбрать обновки, а потом – чтобы объяснить, кто она такая, женщине за кассой, которая, хоть и показалась Сильви знакомой, недавно приехала в город и ничего не знала о нашей семье. Когда мы снова вышли на улицу, солнце уже начало пригревать. В придорожных канавах журчали блестящие ручейки. Когда мы добрались до конца тротуара, Сильви никак не могла идти дальше, не наступая время от времени в воду обутыми в туфли ногами. Эта проблема, казалось, поглощала ее, но ничуть не беспокоила.

– Та женщина мне кого‑то напоминает, но не могу понять кого, – сказала Сильви.

– А у тебя здесь еще есть друзья? – спросила Люсиль.

Сильви рассмеялась.

– Ну, дело в том, что у меня никогда и не было здесь много друзей. Мы сторонились других. Знали соседей по именам, но и только. А потом я уехала… И не была здесь шестнадцать лет.

– Но иногда ты возвращалась, – предположила Люсиль.

– Нет.

– А где ты вышла замуж? – спросила моя сестра.

– Здесь.

– Значит, один раз была.

– Один раз, – подтвердила Сильви.

Люсиль раздавила подошвой комок размокшего снега, и я шлепнула ее, потому что брызги попали мне на ногу.

После прогулки мы вернулись на веранду. Лили и Нона были на кухне, розовые от тепла и волнения.

– Вот вы где! – воскликнула Лили.

– Выбрали денек для прогулки!

Сильви сбросила промокшие туфли на веранде, а мы сняли пальто и ботинки. Лили и Нона защелкали языками, увидев нас в джинсах и вязаных тапочках, все еще в ночных рубашках и с нечесаными волосами.

– Ой! Это что такое?! – воскликнули они в один голос.

Люсиль объяснила:

– Мы с Рути рано проснулись и решили сходить на улицу, посмотреть на восход солнца. Двинулись прямо в центр города. Сильви забеспокоилась и отправилась нас искать.

– Ох… Ну вы меня и напугали, девочки, – вздохнула Нона.

– Какая безответственность!

– Надеюсь, Сильви вас отругала.

– Бедная Сильви!

– Если бы мы были здесь одни, умерли бы от тревоги.

– Наверняка умерли бы.

– На дорогах так опасно. Что бы мы делали?

Они принесли Сильви чашку кофе и таз горячей воды, чтобы погреть ноги, не переставая сочувственно кудахтать и поглаживать племянницу по рукам и по голове.

– Чтобы иметь дело с детьми, нужно быть молодыми!

– Это точно.

– Нам пришлось бы вызывать шерифа.

– Может быть, это бы чему‑то и научило девочек.

Лили и Нона поспешили к себе заканчивать сборы. Люсиль развернула газету с кроссвордом, нашла в ящике стола карандаш и села за стол напротив Сильви.

– Химический элемент, обозначаемый символом «Fe», – прочитала она.

Сильви ответила:

– Железо.

– А разве он не должен начинаться на «Ф»?

– Это железо, – заверила Сильви. – Тебя просто хотят запутать.

Тем же вечером друг бабушки отвез Лили и Нону обратно в Спокан, а мы вместе с домом остались на попечении Сильви.

На следующей неделе после приезда Сильвии в Фингербоуне выдалось три дня яркого солнца и четыре – мягкого дождя. В первый день сосульки капали так быстро, что гравий под карнизами гремел и подпрыгивал. В тени снег стал зернистым, а на солнце размягчился и лип к обуви. На второй день сосульки начали падать, разбиваясь о землю, а снег свесился с крыши тяжелой массой. Мы с Люсиль сбили его палками. На третий день снег стал таким плотным и пластичным, что мы сделали из него что‑то вроде статуи: скатали два больших снежных шара, поставили их друг на друга и обтачивали столовыми ложками, пока не получилась фигура женщины в длинном платье со сложенными руками. Люсиль предложила, чтобы она смотрела в сторону, и, пока я на коленях вырезала складки на юбке, сестра встала на табуретку и придавала форму подбородку, носу и волосам. Юбка женщины чуть отставала от бедер, а руки были сложены на груди слишком высоко. Это вышло нечаянно: снег где‑то был тверже, где‑то – мягче, а местами приходилось лепить чистые заплатки поверх почерневших листьев, которые мы скатали в ком вместе со снегом. Однако фигура приобрела отчетливую позу. И хотя статуя вышла грубой и кривобокой, в целом она напоминала женщину, стоящую на холодном ветру. Мы словно вызвали духа. Сняв пальто и шапки, мы молча трудились над своим творением. Стоял третий солнечный день. Небо было темно-синее, ветер совсем стих, но отовсюду доносился звон капели. Мы надеялись, что статуя продержится достаточно долго, чтобы замерзнуть, но не успели мы разгладить руками снег вокруг, как голова опрокинулась и рухнула на землю. Несчастный случай лишил статую руки и одной груди. Мы сделали новый ком для головы, но он раздавил подтаявшую шею, и под его весом отвалилось плечо. Мы пошли домой обедать, а когда вышли на улицу снова, от статуи остался лишь помеченный собаками пенек, который у нас обеих уже не вызывал интереса.

Дождливые дни, случившиеся именно в то время, стали катастрофой. Снег таял быстрее, но земля не прогревалась. Поэтому через три дня дома, крольчатники, амбары и сараи по всему Фингербоуну напоминали россыпь полузатонувших ковчегов. Курицы расселись по телеграфным столбам, как на насестах, а по улицам мимо них плавали собаки. Бабушка всегда хвалилась тем, что паводок не достает до нашего дома, но в ту весну вода перелила через пороги и покрыла пол на десять сантиметров, вынудив нас носить сапоги, пока готовим еду и моем посуду. Несколько дней мы прожили на втором этаже. Сильви раскладывала пасьянсы на туалетном столике, а мы с Люсиль играли в «Монополию» на кровати. Дрова на веранде были сложены высокой поленницей, поэтому бо́льшая часть не подмокла и хорошо горела, хоть и давала довольно много дыма. В поленнице было полно пауков и мышей, а карниз на входе в кладовку сильно прогнулся под весом воды, пропитавшей висящие на нем занавески. Если открывалась или закрывалась дверь, по всему дому пробегала волна, покачивая стулья, а с нижних полок кухонных шкафов доносился перезвон бутылок и кастрюль.

После четырех дней дождя на белом небе выглянуло теплое и ослепительное солнце, и люди, нашедшие убежище на возвышенностях, вернулись обратно на лодках. Из окна нашей спальни было видно, как соседи гладили крыши своих домов и заглядывали в окна чердаков.

– Никогда подобного не видела, – сказала Сильви.

Вода сияла ярче неба, и прямо у нас на глазах высокий вяз накренился, медленно повалился поперек дороги и от кроны до корней наполовину погрузился в ослепительный свет.

Фингербоун никогда не отличался красотой. Впечатление гасили безграничные просторы вокруг и до крайности переменчивая погода, а еще более – всеобщее осознание того, что вся история человечества происходит где‑то в других местах. Тот потоп снес десятки надгробий. Хуже того: когда вода отступила, могилы осели и стали напоминать впадины по бокам худого живота. В библиотеке вода залила три нижние полки, пробив огромные бреши в книжном каталоге. Сколько было потеряно вязаных и плетеных половичков и резных скамеечек для ног, так и останется неизвестным. Грибок и плесень поселились в свадебных платьях и фотоальбомах, чьи кожаные переплеты крошились в руках, стоило приподнять обложку, а резкий запах, разносившийся от страниц, будоражил так же, как запах из‑под перевернутой доски или камня. Многое из нажитого Фингербоуном было испорчено или попросту уничтожено. Впрочем, если уж на то пошло, нажито было не так и много, поэтому ущерб вовсе не поражал воображение.

Следующий день выдался прекрасным. Вода была так спокойна, что утонувшую половину упавшего дерева заменило зеркальное отражение другой половины ствола и кроны, которые оставались над водой. Весь день две кошки прохаживались по веткам, время от времени пробуя лапками вихри и течения. Вода начала постепенно уходить. Мы слышали, как стонет озеро под ее весом, потому что само оно еще не растаяло. Лед был по‑прежнему толстый, но приобрел цвет парафина, и в нем появились белые пузырьки, хотя в обычную погоду на мелководных местах поверх льда скопилось бы всего на дюйм воды. Под напором потопа лед просел и, став волокнистым, а не мягким или хрупким, расползался, сопротивляясь перелому, словно кость. Весь день озеро громко жаловалось на жизнь, но солнце продолжало сиять, и вода после наводнения, безбрежная и очень спокойная, почти безупречно отражала безоблачное небо.

Мы с Люсиль надели сапоги и спустились на первый этаж. Гостиная была полна света. Спуск с лестницы к двери привел в движение сложную систему мелких потоков, перекатывающихся по доскам пола. Рельефные отблески света завитушками и переплетениями плясали на стенах и потолке. Диван и кресла до странности потемнели. Набивка в них съехала книзу, а посередине подушек образовались неглубокие кратеры. Стоило дотронуться, как из них начинала сочиться влага. С течением времени наводнение заварило на полу гостиной своего рода настой из конопли, конского волоса и ветоши, и запах, который после этого навсегда здесь поселился, я помню в точности до сих пор, хотя ни с чем подобным больше не сталкивалась.

Сильви спустилась в коридор в бабушкиных сапогах и посмотрела на нас, стоя в дверях.

– Пообедаем? – предложила она.

Люсиль ткнула пальцем в подушку дивана.

– Смотри, – сказала она.

Когда сестра убрала палец, выступившая вода исчезла, но вмятина осталась.

– Вот досада, – произнесла Сильви.

Со стороны озера донесся ужасающий протяжный звук: скрежет, грохот и треск огромных льдин, с которым направленное на юг течение прижимало огромные льдины к северной стороне моста. Сильви толкнула воду ногой. Неровный круг разбежался ко всем четырем сторонам гостиной, ударяясь и дробясь о стены, и прежде спокойные блики света заметались по комнате. Люсиль принялась топать ногами, пока вода не стала выплескиваться на стены, будто из ведра. Из кухни донесся глухой стук, а кружевные занавески, спутавшиеся и натянувшиеся под собственным весом от сырости, зашевелились и закружились. Сильви взяла меня за руки, и мы вместе сделали шесть размашистых шагов, словно вальсируя. Вокруг в доме все плыло. Люсиль распахнула входную дверь, и от возникшего движения воды один конец поленницы на веранде развалился, опрокинув стул и рассыпав мешочек с прищепками. Люсиль, стоя в дверях, выглянула наружу.

– Судя по звукам, мост разваливается, – заметила она.

– Наверное, это просто лед, – предположила Сильви.

– Кажется, дома Симмонсов нет на месте, – продолжала докладывать Люсиль.

Сильви подошла к двери и посмотрел на почерневшую крышу дальше по улице.

– Трудно сказать.

– Эти кусты раньше были на другой стороне.

– Может быть, они сместились.

Мы с Сильви развели дымный огонь и вскипятили воду для чая и супа, а Люсиль собрала рассыпавшиеся поленья и загнала прищепки за занавеску кладовки с помощью метлы (этой же метлой мы пользовались, чтобы постучать по поленнице, прежде чем взять дрова: надо было распугать пауков и мышей, которые могли укусить нас за палец, залезть в рукава или погибнуть в огне). Лили и Нона, которые слишком боялись выходить за покупками и при этом опасались, что дом может занести снегом или их обеих свалит болезнь, набили кладовку огромным количеством консервов. Мы без труда могли бы пережить и десяток наводнений. Но нас тревожило, что страх двоюродных бабушек обернулся даром предвидения.

Мы поужинали и, сидя на кровати, разглядывали город. Похоже, дом Симмонсов и в самом деле поднялся с фундамента. От налетевшего ветра поверхность воды потускнела, и солнце садилось под крики потерявшихся собак и сбитого с толку петуха. Громкий треск и стоны со стороны озера пугали нас всю ночь, а шум ветра в горах напоминал один долгий вдох. С затопленного первого этажа доносились стуки и шорохи, как будто слепой ходил по незнакомому дому, а снаружи все шипело и капало, словно вода давила на барабанные перепонки: такие звуки слышишь перед тем, как потерять сознание.

Сильви зажгла свечку.

– Поиграем в «дикие восьмерки»? – предложила она.

– Не хочется, – ответила Люсиль.

– А чего хочется?

– Мне хочется пойти поискать других людей.

– Прямо сейчас?

– Ну, завтра. Можно просто выйти на более высокое место и поискать остальных. В холмах сейчас наверняка много людей.

– Но нам и здесь хорошо, – заметила Сильви. – Можем сами готовить еду и спать в собственных постелях. Куда уж лучше? – Она перетасовала карты и разложила пасьянс.

– Мне все надоело, – пожаловалась Люсиль.

Сильви взяла туза и перевернула карту под ним.

– Дело в одиночестве, – пояснила она. – Одиночество мучает многих. Я когда‑то была знакома с женщиной, которой было так одиноко, что она вышла замуж за хромого старика и за пять лет родила четверых детей, но это ни капельки не помогло. Потом она решила повидаться с матерью, накопила немного денег и поехала на машине в Миссури вместе с детьми. По ее словам, мать настолько изменилась, что дочь не узнала бы ее на улице. Старуха посмотрела на детей и сказала, что не видит в них и следа фамильного сходства. А потом добавила: «Ты копишь в себе всю боль, Мари». Поэтому женщина просто развернулась и вернулась домой. Но муж так и не поверил, что она ездила к матери. Он решил, что она просто сбежала с детьми, а потом чего‑то испугалась и вернулась. С тех пор он больше никогда не выказывал им большой любви. Впрочем, он и прожил недолго.

– А что стало с детьми? – спросила Люсиль.

Сильви пожала плечами:

– Думаю, все как обычно. Если дети вообще были.

– Ты же сказала, что у нее было четверо.

– Ну, я же не знаю наверняка. Мы познакомились в автобусе. Она болтала обо всем на свете, и я предложила: «Если выходишь в Биллингсе, угощу тебя гамбургером». Она ответила: «Мне не туда». А потом вышла именно в Биллингсе. Я рассматривала журналы, которые нашла на скамейке на автостанции, а когда подняла голову, увидела, что она стоит метрах в трех и наблюдает за мной. Когда я посмотрела на нее, она развернулась и выбежала на улицу. Больше я ее не видела. Тогда мне и пришло в голову, что детей у нее не больше моего.

– А почему ты решила, что у нее не было детей?

– Если и были, то мне их жаль. Когда‑то я знала женщину, очень похожую на нее. У нее была маленькая дочь, и жилось крошке несладко. Мать глаз с нее не спускала. Запрещала ей гулять на улице и играть с другими детьми. Когда малышка засыпала, женщина красила ей ногти и завивала волосы локонами, а потом будила, чтобы поиграть, а если дочка плакала, то и мать плакала вместе с ней. Если бы женщина из автобуса действительно чувствовала себя такой одинокой, у нее ведь оставались дети. Разве что на самом деле детей у нее не было или их отобрал суд. Так случилось с той, другой, малышкой, о которой я рассказывала.

– Какой суд? – спросила Люсиль.

– Суд по опеке. Ну, в общем, власти.

– Но если их забрали власти, что они будут делать с детьми?

– Ой, отправят куда‑нибудь. Кажется, есть ферма для сирот или что‑то в этом роде.

Так мы с Люсиль впервые услышали об интересе государства к благополучию детей, и это нас насторожило. При свете свечи на туалетном столике Сильви тасовала и раскладывала колоду карт, явно не беспокоясь о черном призраке судейского внимания, нависающем над нами, огромном, как наши собственные тени. Мы с Люсиль все еще сомневались, что Сильви останется. Она напоминала нашу мать и, кроме того, редко снимала плащ, а каждый ее рассказ был связан с поездом или автобусной станцией. Но до той поры нам и во сне не могло привидеться, что нас могут у нее забрать. Я представила себе, как притворяюсь спящей, а Сильви завивает мои короткие каштановые волосы в длинные золотые локоны, аккуратно раскладывая их по подушке. Представила, как она хватает меня за руки и сонную, в ночной рубашке, увлекает в безумном вальсе по коридору, через кухню, через сад, в безлунную ночь. И в тот момент, когда вода из сада устремилась к нам между кустов и начала захлестывать щиколотки, из‑за дерева вышел старик в черной мантии и взял меня за руки, причем Сильви была слишком потрясена, чтобы плакать, а я – слишком напугана, чтобы сопротивляться. Разлука с тетей, как мне казалось, и в самом деле могла привести к такому нестерпимому одиночеству, что поневоле будешь бросаться в глаза на любой автобусной станции. Потом я решила, что большинство людей на автовокзалах казались бы особенными, если бы не количество других точно таких же особенных людей. В такие моменты Сильви едва ли заметили бы.

– Почему у тебя не было детей? – спросила Люсиль.

Сильви пожала плечами и ответила:

– Так карта легла.

– А ты их хотела?

– Я всегда любила малышей.

– Но ты сама не захотела их завести?

– Ты должна знать, Люсиль, что некоторые вопросы задавать невежливо, – проворчала тетя. – Уверена, моя мама вам это говорила.

– Она извиняется, – ответила я за сестру, которая прикусила губу.

– Это не важно, – махнула рукой Сильви. – Давайте сыграем в «восьмерки». Я как раз колоду перетасовала.

Нам требовались еще стулья, а еще надо было принести кирпичи, которые мы грели на печи, чтобы держать на коленях и подставлять под ноги, и унести остывшие. Сильви сложила кирпичи в мешок, а мы с Люсиль взяли по свечке. Когда мы вышли в коридор, свечи погасли: люк был открыт, и врывавшийся сверху поток воздуха задувал пламя. Спички гасли еще до того, как мы успевали поднести их к фитилю.

– Что ж… – пробормотала Сильви.

Она побрела вперед на кухню. Было совершенно темно. Мы с сестрой пробирались на ощупь вдоль стены. Когда мы дошли до кухни, там было тихо, если не считать звуков угасающего пламени и знакомого ленивого журчания воды в глубинах кладовки.

– Сильви?

– Я здесь, – донесся ее голос с веранды. – Просто решила дров принести. В жизни не видала такой темной ночи.

– Возвращайся!

Мы услышали ее хлюпающие шаги по воде.

– В самом деле не видала, – заявила она. – Прямо конец света!

– Давай вернемся наверх.

Но Сильви снова замолчала. Решив, что она к чему‑то прислушивается, замолчали и мы. Озеро по‑прежнему грохотало и стонало, паводок все так же бурлил и кипел. Когда мы замерли и притихли, ничто больше не напоминало о нашем присутствии. Ветер и вода доносили звуки в целости с любого вообразимого расстояния. Лишенная обзора и горизонта, я попыталась положиться на интуицию, а у сестры и тети и того не было. Я опасалась даже протянуть руку из страха, что нащупаю лишь пустоту, опасалась заговорить из страха, что никто не ответит. Мы долго стояли в полном молчании.

Наконец Люсиль сказала во весь голос:

– Мне и правда надоело!

Сильви потрепала меня по плечу:

– Все в порядке, Люсиль.

– Я не Люсиль, – буркнула я.

Под плеск воды Сильви отправилась к печи. Мы услышали, как она положила дрова на сушилку для посуды, поставила остывшие кирпичи в раковину, а горячие сложила в мешок. Потом взялась за ручку и открыла дверцу печи, и тусклый теплый свет залил тетино лицо и руки, заплясал на потолке. Сильви бросила полено в огонь. Заметались и рассыпались искры, свет стал чуть более желтым и ярким. Тетя стала подкладывать поленья по одному, пока пламя не разгорелось. Мы видели миниатюрное отражение огня в окне. Никелированные детали печи сияли красным, и красные же огоньки колыхались на затопленном полу. Когда Сильви снова закрыла печь, кухня погрузилась в полную темноту.

– Стулья не забудьте, – сказала Сильви.

Мы услышали, как она раскладывает холодные кирпичи на плите, и осторожно двинулись по коридору. Каждая нащупывала дорогу одной рукой, а другой волокла за собой кухонный стул. Затащив стулья в люк, оставленный нараспашку, мы отыскали свою комнату, закрыли дверь и зажгли свечу. Несколько минут мы слышали снизу только обычный шум воды.

– Наверное, она опять ушла гулять, – сказала Люсиль.

Но мы обе понимали, что Сильви просто снова затаилась в темноте.

– Позовем ее? – предложила я.

– Подождем.

Люсиль села к туалетному столику и сдала нам по семь карт. Мы неторопливо разыграли две сдачи, но Сильви так и не появилась.

– Я ее позову, – решила я.

Едва я открыла дверь, свеча потухла. Я вышла к лестнице и закричала:

– Сильви! Сильви! Сильви!

Мне показалось, что донесся какой‑то шелест, слабое движение воды. Я снова спустилась вниз, на кухню. Я подвигала кирпичи на печке, открыла дверцу – в кухне никого не было. Тогда я вышла в гостиную и, широко раскинув руки, прошла ее вдоль и поперек. Никого.

– Сильви! – снова крикнула я, но ответа не было.

Я вернулась на кухню и вышла на веранду. Там я споткнулась о плавающие дрова и упала на колени. Пришлось по очереди снимать сапоги и выливать из них воду. Здесь тоже никого не было. Как и в кладовке. Значит, оставалась только бабушкина комната, в которую я боялась заходить, потому что она была на три ступеньки ниже кухни.

– Сильви! – позвала я. – Почему ты не идешь наверх?

После недолгого молчания она отозвалась:

– Чуть позже.

– А почему не сейчас? Холодно же.

Она не ответила. Я начала спускаться по ступенькам. На второй сапоги снова зачерпнули воды, и пришлось их снять. Я шла, вытянув руки, в направлении тетиного голоса и наконец дотронулась до грубых складок ее плаща. Она стояла, прислонившись к окну, и я еле различала ее силуэт. Я и не дотрагиваясь могла сказать, что стекло холодное.

– Сильви?

Она замерла как изваяние. Я сунула руку ей в карман и вытащила ее холодную ладонь. Я разжала тетины пальцы, потом стиснула их и начала растирать, но Сильви не шевелилась и молчала. Я протянула руку и коснулась ее щеки и носа. Веко у нее дернулось, но она двинулась. Тогда я отвела руку и стукнула Сильви в бок. Удар с глухим шлепком пришелся в складки плаща.

Она рассмеялась:

– Ты чего?

– А почему ты молчишь?

Я потянула ее за плащ в сторону двери и продолжала тянуть, хотя в итоге она, пусть и с неохотой, последовала за мной, остановившись только затем, чтобы по пути взять с буфета мешок с кирпичами. Я тащила Сильви за собой всю дорогу по лестнице и через дверь спальни. Люсиль стояла, наклонившись над свечой и окружив пламя ладонями. Но огонек все равно погас.

– Это была последняя спичка, – сказала сестра.

– Твоя очередь спускаться вниз, – ответила я. – Возьми уголек из печи и зажги свечку им.

Люсиль вышла и долго стояла на лестнице.

– Я схожу, Люсиль, – предложила Сильви.

Моя сестра едва ли не бегом спустилась по лестнице. Мы слышали топот и шуршание шагов в коридоре и на кухне и возню с плитой. Она вернулась наверх и принесла уголек в фарфоровой чашке. Я поднесла фитиль свечки к нему и подула, и в комнате снова стало светло. Сильви подошла к туалетному столику. Карты были сданы для третьей партии.

– Без меня начали, – вздохнула тетя.

Мы положили кирпичи на пол под ноги и, укутавшись в стеганые одеяла, стали играть в джин.

За эти дни Фингербоун странным образом преобразился. Если бы кто‑нибудь увидел выложенные на серебряном подносе странные предметы и ему сказали бы: «Вот щепка от Истинного Креста, а вот частица ногтя Вараввы, а вот комочек пыли из‑под кровати, на которой жене Пилата приснился тот самый сон», сама обыденность этих вещей свидетельствовала бы в их пользу. Каждая душа, проходящая через наш мир, касается осязаемого и меняет изменяемое, однако в итоге только смотрит, но не покупает. Обувь носят, а на подушечках сидят, но в конце концов все остается на своих местах, а душа продолжает путь, как ветер в саду подхватывает с земли листья, словно нет в мире иной забавы, кроме побуревших листьев, словно он желает одеть себя россыпью пыльных опавших яблочных листьев, а потом сваливает их в кучу под стеной дома и несется дальше. Так и Фингербоун – или те следы его, что остались над водой, – казался скоплением осколков обыденности, представленных нашему удивленному вниманию и выставленных в доказательство их значимости. Но потом вдруг вскрылись озеро с рекой и вода схлынула, оставив Фингербоун голым, почерневшим и занесенным грязью.

Восстановление города было одним из тех общественных мероприятий, в которых мы не принимали никакого участия. Бабушка вела довольно уединенную жизнь, поскольку ее не интересовали люди моложе ее самой. Мы да мальчишка-газетчик были единственными людьми не старше шестидесяти, с которыми она была неизменно вежлива. Лили и Нона, разумеется, с местным обществом тоже почти не общались, а Сильви утверждала, что вообще никого не знает в Фингербоуне. Время от времени она упоминала, что прохожий на улице напомнил ей такого‑то и такого‑то, был подходящего роста и подходящего возраста, но довольствовалась тем, что лишь поражалась сходству. Да и вся наша семья, надо сказать, не отличалась дружелюбием. Это самое честное описание лучших наших качеств и самое доброе описание худших. О нашей самодостаточности постоянно напоминал сам дом. Пусть окна в нем были разбросаны хаотично, а углы не отличались прямотой, но мой дед построил его собственными руками, ничего не смысля в плотницком деле. И ему хватило здравого смысла поставить дом на холме, поэтому, пока остальные выталкивали намокшие матрасы через окна второго этажа, мы просто отжали коврик из гостиной и разложили его сушиться на ступеньках веранды. (Диван и кресла оказались неподъемными, поэтому мы просто разложили под ними тряпье и оставили просыхать на неделю.) Старшие внушили нам с сестрой, что наше семейство всегда отличалось сообразительностью. Наши родные и предки якобы обладали значительным, а то и удивительным умом, хотя никто из них в жизни почему‑то не преуспел. Слишком увлекались книжками, как поясняла бабушка с едкой гордостью, и мы с Люсиль постоянно читали, предвосхищая будущие замечания и заранее предвкушая неудачу. Если мое семейство и не было таким умным, как нам хотелось считать, обман можно назвать невинным, поскольку вопрос нашей сообразительности не интересовал совершенно никого. Люди считали наши слегка церемонные манеры и невыдающиеся вкусы признаком того, что мы желаем держаться в стороне. А еще всем было наплевать, и нас это устраивало.

Теперь соседи удовлетворялись тем, что мы живы, с благодарностью принимали несколько банок кукурузы и суккоташа[4], смотрели с вежливой завистью на относительный комфорт и порядок в нашем жилище («Я бы предложила присесть, но в диване все еще полно воды», – каждый раз поясняла Сильви) и, чавкая ногами по грязи, отправлялись домой. Престарелый джентльмен наведался к нам попросить отросток филодендрона, потому что его цветок утонул, а разные женщины заглядывали в поисках своих кошек и собак, которые, как думали соседки, могли укрыться у нас. Через пару недель после того, как вода ушла, люди уже начали верить, что наводнение и вовсе не затронуло наш дом.

Когда грязь расчистили, снова открылась школа. В Фингербоуне она располагалась в высоком доме из красного кирпича и носила имя Уильяма Генри Гаррисона[5]. Здание стояло на просторной площадке из неровно залитого бетона, окруженной с трех сторон сетчатым забором, поставленным, видимо, для того, чтобы ловить гонимые ветром бумажные пакеты и упаковки из‑под конфет. Квадратную симметричную постройку снабдили высокими окнами, шторы на которых приходилось задергивать с помощью длинных палок. Здесь мы выполняли сложные задания на умножение и деление, писали на мягкой бумаге толстыми черными карандашами. Люсиль училась младше меня на класс, поэтому виделись мы только в читальном зале и на обеде. В это время мы держались чуть поодаль друг от друга, обхватив себя руками, и оглядывались через плечо. За тихое поведение нас считали послушными, а поскольку учились мы не особенно хорошо, но и не особенно плохо, нас не трогали. Часы скуки время от времени разбавлялись мелкими унижениями наподобие, например, проверки чистоты ногтей. Однажды меня заставили выйти из‑за стола и прочесть наизусть стихотворение Эмили Дикинсон про муху. На леденящий внутренний страх перед школой я научилась не обращать внимания. Это было неизбежное неудобство, вроде ноющих после ампутации конечностей. В последний год жизни бабушки я стала лучшей в классе по посещаемости, и мне бы даже в голову не пришло, что школу можно прогуливать, если бы это не пришло в голову Люсиль. Но однажды утром ее обвинили в списывании на контрольной по истории. На следующий день была суббота, но потом сестра целую неделю оставалась дома с симптомами, которые ничуть не встревожили Сильви, потому что среди них не было лихорадки и потери аппетита. После трехдневного отсутствия школа требовала справку от врача, однако Люсиль не хотела идти к врачу и казалась недостаточно больной, чтобы в этом была необходимость, как пояснила Сильви в записке директору школы.

– Гляди! – сказала мне Люсиль.

Мы вместе шли в школу, и у сестры была записка от Сильви: сложенный вдвое листок почтовой бумаги, украшенной цветочками. На нем плавным и четким почерком Сильви было написано: «Прошу прощения за отсутствие Люсиль. У нее болели запястья и колени, гудело в ушах, опух язык, кружилась голова, побаливал живот и немного двоилось в глазах, но температуры или потери аппетита не было. Врача я не вызывала, потому что около десяти утра ей становилось лучше».

– Придется попросить тетю написать другую записку, – сказала я. – Скажи, что эту ты потеряла.

Люсиль скатала бумажку в маленький шарик и бросила за дерево.

– А если ей позвонят из школы?

– Сильви никогда не подходит к телефону.

– Но могут кого‑нибудь послать за ней.

– Думаю, не станут.

– А вдруг пошлют?

Перспектива вырисовывалась неприятная. Сильви ничего не знала о контрольной по истории, а мы никак не смогли бы объяснить тете истинное положение вещей. Люсиль слишком безразлично относилась к учебе, чтобы списывать, и только роковое стечение обстоятельств заставило ее написать «Симон Боливар», как и девочка, сидевшая перед ней, когда правильный ответ был «генерал Санта-Анна». Это была единственная ошибка, которую они обе допустили, поэтому работы оказались совершенно идентичными. Люсиль поразило, как легко учительница свалила вину на нее, как непоколебимо была в ней уверена, как вызвала мою сестру к доске и потребовала объяснить всему классу, почему работы получились одинаковыми. Люсиль корчило от такого грубого нарушения ее анонимности. При одной мысли о школе у нее краснели уши. А теперь, возможно, Сильви вызовут к директору и все начнется сначала: Люсиль снова будут обвинять, и на этот раз не только в списывании, но еще и во вранье и прогулах.

– Я в школу не пойду, – заявила сестра.

– А что ты скажешь Сильви?

– Может быть, я и домой не пойду.

– И куда ты отправишься?

– На озеро.

– Там будет холодно.

Люсиль пожала плечами.

– Я с тобой, – предложила я.

– Тогда у нас обеих будут неприятности, – предупредила Люсиль.

Перспектива казалась на удивление знакомой и не вызывала никакого беспокойства. Мы вернулись к железной дороге и зашагали вдоль рельсов к озеру. Казалось, вот-вот кто‑нибудь выйдет из‑за крольчатника, или из‑за дерева, или из‑за развешанных на просушку простыней и начнет нас расспрашивать, но никто не появился.

Мы ходили на озеро всю неделю. Сначала мы пытались придумать, как снова вернуться в школу, потому что теперь сложности возникли не только у Люсиль. Проблема придумывания отговорок ставила нас обеих в тупик, и на третий день, когда, по идее, нам обеим требовалась справка от врача, мы решили, что другого выбора нет: нужно ждать, пока за нами придут. Казалось, нас жестоко изгнали оттуда, где мы и сами не имели желания находиться, но теперь мы не можем вернуться туда по собственной воле и должны ждать, пока нас отправят в школу насильно. Разумеется, тетя Сильви ничего не знала о наших прогулах, поэтому предстояло объясняться еще и с ней. О грядущем разоблачении даже думать было страшно, и с каждым днем ситуация во всех отношениях становилась хуже и хуже, пока мы не начали получать от нее кружащее голову мучительное удовольствие. Сочетание холода, скуки, чувства вины, одиночества и страха чудесным образом обострило наши чувства.

Дни тянулись необыкновенно долго и вольготно. Посреди окружающих пейзажей мы чувствовали себя крошечными и всеми забытыми. Обычно мы шли на маленький укромный пляж, где раньше находился причал, а теперь от него остались шесть свай, на которых обычно сидели пять чаек. Периодически чайка с самой северной сваи взлетала, четырежды крикнув, и прочие ее товарки, хлопая крыльями, перемещались на одну сваю к северу. Потом летунья возвращалась и садилась на самую южную сваю. Эта последовательность повторялась раз за разом лишь с редкими случайными изменениями по неловкости. Мы сидели на пляже чуть выше береговой линии и перебирали камешки (Фингербоун в лучшем случае мог похвастать узкой кромкой песка в метр-полтора шириной – его пляжи в основном усеивала мелкая галька размером с горошину). Одни камни были зелеными от мха и растительности, другие – белыми, третьи – орехового цвета, а некоторые напоминали каменные леденцы. Дальше по пляжу поднимались хохолки прошлогодней травы, лишенные листвы лозы, валялись сырые листья, сломанные папоротники и тускло-черные, пахнущие мускусом коряги. Озеро играло тихими волнами и пахло холодом и рыбой.

Сильви мы заметили на берегу в четверг. Она нас не видела. Мы сидели на бревне и болтали о том о сем, дожидаясь, пока пройдет очередной холодный час, когда увидели на пляже, у самой воды, нашу тетю. Она шла, сунув руки в карманы.

– Нас ищет, – шепнула Люсиль, но Сильви смотрела только на дальнюю сторону озера, на небо, если вскрикивала чайка, или на песок и воду под ногами.

Мы сидели затаив дыхание. Рано или поздно она должна была нас заметить. К тому времени мы уже почти привыкли, что мыслями Сильви витает где‑то далеко, но после стольких дней ожидания тех, кто явится за нами и водворит обратно в школу, тетина рассеянность раздражала. Сильви стояла и долго смотрела на озеро, сунув руки глубоко в карманы большого серого плаща и чуть запрокинув и склонив набок голову, словно почти совсем не чувствовала холода. Мы услышали свисток поезда с противоположного берега озера, а потом увидели паровоз с пышным, чуть размытым ветром белым плюмажем дыма, выползающий из леса и въезжающий на мост. С такого расстояния состав казался хрупким, но мы все трое смотрели на него, наверное завороженные тем, как целеустремленно он двигается, словно гусеница по травинке. Когда поезд пересек мост и издал последний долгий свисток, проезжая как раз за нашим домом, Сильви пошла обратно к мосту. Мы двигались следом за ней на некотором отдалении очень медленно, потому что тетя и сама шла медленно. Она кивнула двоим мужчинам в клетчатых куртках и пыльных черных штанах, сидевшим на корточках под мостом, и они обменялись какими‑то веселыми фразами, которых мы не разобрали. Дальше Сильви поднялась на насыпь и немного постояла, глядя через мост, а потом осторожно, шпала за шпалой, зашагала по нему. Она шла и шла, пока не оказалась над водой метрах в пятнадцати от берега. Мы с Люсиль остановились и смотрели, как наша тетя, засунув сжатые в кулаки руки глубоко в карманы, поглядывает то на воду, то на небо. Ветер был достаточно сильным, чтобы прижимать плащ к ногам и телу и трепать волосы. Старший из бродяг вышел из‑под моста и посмотрел на нее.

– Не наше дело, – буркнул тот, что помоложе.

Они подняли с земли шляпы и двинулись по пляжу в другом направлении.

Сильви стояла неподвижно, позволяя ветру раздувать плащ. Через мгновение она, похоже, почувствовала, что стало легче держать равновесие. Она осторожно заглянула за край моста, где волны плескались о сваи. Потом скользнула взглядом вдоль берега и увидела, что мы наблюдаем за ней. И помахала нам рукой.

– Ой… – выдохнула Люсиль.

Сильви с улыбкой поспешила к берегу.

– Я и не думала, что уже так поздно! – крикнула она, когда мы побрели навстречу. – Думала, до конца занятий еще час или около того.

– Уроки еще не закончились, – подтвердила Люсиль.

– Значит, я все же не ошиблась. Только что прошел поезд в час тридцать пять. То есть еще довольно рано.

Мы шли вместе с Сильви вдоль путей в сторону дома.

– Я всегда думала, каково это, – призналась наконец тетя.

– И каково? – спросила Люсиль тихим и безжизненным голосом, вся напрягшись.

Сильви пожала плечами и рассмеялась:

– Холодно. Ветрено.

– Ты влезла на мост, просто чтобы узнать, каково это? – спросила Люсиль.

– Наверное.

– А если бы ты упала?

– О, я была довольно осторожна, – отмахнулась Сильви.

– Если бы ты упала, все решили бы, что ты специально прыгнула, – заметила Люсиль. – Даже мы.

Тетя на секунду задумалась.

– Наверное, ты права. – Глянув на лицо моей сестры, она добавила: – Я не хотела вас расстраивать.

– Знаю, – кивнула Люсиль.

– Я думала, вы в школе.

– Мы на этой неделе туда не ходили.

– Ну, слушай, я ведь не знала. Мне и в голову не приходило, что я вас здесь встречу, – ласково произнесла Сильви и погладила Люсиль по голове.

Мы все равно были расстроены по причинам слишком многочисленным, чтобы упоминать каждую из них. Наша тетя оказалась явно психически неуравновешенной, хотя в то время мы еще не могли облечь в слова эту мысль. Для нас с сестрой она вылилась в своего рода неосознанное внимание к мельчайшим деталям внешности и поведения Сильви. Сначала это приобрело форму внезапных пробуждений посреди ночи, хотя мы толком не знали, как понимать те звуки, что нас будили. Иногда они раздавались у нас в головах или доносились из леса, лишь смутно напоминая пение Сильви, а пару раз мы просыпались посреди ночи, полностью уверенные в том, что слышали, как Сильви поет, хотя на следующее утро и не могли прийти к согласию, что это была за песня. Иногда нам чудилось, что тетя покинула дом, но, выбравшись из кроватей, мы заставали ее раскладывающей пасьянс на кухне или сидящей на ступеньках задней веранды, а еще раз – стоящей в саду. Да и сам сон представлял проблему. Ветер может десятки раз за час тихонько хлопнуть створкой двери или окна. Поток влажного воздуха с озера способен создать ощущение пустоты в любом доме. Подобные явления увлекают сновидения за собой, и страхи человека неизменно отражают опасности, присущие окружающим его вещам. Например, когда Сильви глянула вниз с моста, она наверняка увидела себя в воде возле свай. Но, сколько мы ни пытались бодрствовать, чтобы наверняка выяснить, пела ли Сильви, плакала или уходила из дома, мы засыпали, и нам снилось, что так оно и было.

Оставался еще вопрос ее прогулки по мосту. Как далеко тетя зашла бы, если бы не заметила, что мы за ней наблюдаем? И что было бы, если бы усилился ветер? И что было бы, если бы поезд подошел, пока она еще стояла на мосту? Все решили бы, что Сильви покончила с собой, и мы тоже не подумали бы об ином – мы, в общем‑то, так и не были уверены, что она не собиралась. Потому что, наблюдая за ней, мы легко могли представить, как Сильви заходит по мосту настолько далеко, что горы вырастают, берег съеживается, а озеро вспучивается, под ее ногами скользит, плещется и сверкает вода, мост поскрипывает и покачивается, и небо утекает и скользит за край земли, – и почему бы тете не продолжить эксперимент еще на шаг дальше? А потом мы могли представить, как та же Сильви с трудом всплывает со дна озера в сыром плаще с опущенными в воду рукавами, с мраморными губами и мраморными пальцами, с глазами, полными сверкающей воды, никогда прежде не видевшей света. Тетя вполне могла бы сказать: «Я всегда думала, каково это».

Пятницу мы провели на озере, глядя на мост, а субботу и воскресенье – дома с Сильви. Она сидела на полу, играла с нами в «Монополию» и рассказывала замысловатые и меланхоличные истории о людях, которых едва знала, а потом мы сделали попкорн. Казалось, Сильви удивлена и смущена нашим вниманием. Она смеялась, когда Люсиль прятала свои пятисотдолларовые купюры под игровой доской, и перетасовывала карточки с таким усердием, что они помялись. За несколько партий я провела кучу времени в тюрьме, а Сильви процветала и была так довольна своим везением, что подарила каждой из нас по три отеля.

В понедельник мы с Люсиль вернулись в школу. Никто не задавал вопросов. Судя по всему, там решили, что у нас были особые обстоятельства, хоть это и указывало, что Сильви уже начала привлекать к себе внимание. Мы весь день не могли дождаться возвращения домой, а когда пришли, то застали Сильви на кухне: она сидела без плаща и слушала радио. Дни и недели тянулись совершенно одинаково, и наконец мы стали думать о других вещах.

Помню, как Сильви прохаживалась по дому с метлой в руке, подвязав волосы косынкой. Но именно тогда по углам и начали скапливаться листья. Это были листья, пережившие зиму, и некоторые из них истончились до сетки жилок. Среди них попадались обрывки бумаги, хрустящие и покоробленные под воздействием холодных бурых продуктов распада и разложения, и на этих обрывках иногда попадались слова. На одном значилось: «Встреча держав»; на другом, когда‑то служившем клапаном конверта, чья‑то рука вывела карандашом: «Думаю о тебе». Наверное, Сильви старалась не нарушить их покой, когда подметала. Возможно, она чувствовала таинственную прелесть в том, что листья и бумажки рассыпаны именно здесь, а не в другом месте, и именно так, а не иначе. Она не могла не замечать их присутствия, потому что всякий раз, когда где‑то в доме открывалась дверь, из всех углов доносились шелест и шорох. Я заметила, что листья шевелит нечто, предшествующее ветру: их подхватывало какое‑то неощутимое движение воздуха за несколько секунд до того, как слышался шорох ветра в деревьях. Таким образом наш дом определенно пришел в гармонию с садом и с особенностями погоды уже в первые дни воцарения Сильви. Уже тогда она начала потихоньку и, наверное, безотчетно готовить наше жилище к появлению ос, летучих мышей и ласточек. Сильви много говорила о домоводстве. Она несколько недель отмачивала все кухонные полотенца в тазике с отбеливателем. Опустошила несколько шкафов и оставила их открытыми для проветривания, а однажды помыла половину потолка и дверь на кухне. Сильви верила в силу растворителей и свежего воздуха. Именно ради воздуха она оставляла распахнутыми двери и окна, хотя, возможно, просто забывала их закрыть. Именно ради воздуха одним прекрасным утром она с огромным трудом выволокла бабушкину фиолетовую тахту на лужайку перед домом, где та и оставалась, пока не выцвела до розового.

Сильви нравилось ужинать в потемках. Это означало, что летом мы редко отправлялись спать раньше десяти или одиннадцати часов – к такой вольнице мы никак не могли привыкнуть. Целыми днями мы ползали на коленях по огороду, копая чайными ложками пещеры и тайные проходы для кукол: моей облысевшей и лишившейся свадебного платья невесты и сестриной грязной и безглазой Алой Розочки. Давно зная, что мы уже слишком взрослые для кукол, мы разыгрывали сложные и напряженные драмы о пленениях и чудесных избавлениях. Когда наступал вечер, становилось холодно, потому что горы отбрасывали длинные тени на землю и озеро. Налетал ветер, остужавший воздух еще до того, как померкнет свет, и от запаха холода, воды и глубокой тени у нас вставали дыбом волоски на руках и шеях.

Потом мы переносили кукол в дом, где играли на полу в окружении стульев и диванов при отраженном свете луны в пустом небе, а комната постепенно наполнялась мраком, и начинало казаться, что голубые, как лед, кружевные салфетки парят над черными подлокотниками кресел. Едва окна становились совершенно синими, Сильви звала нас на кухню. Мы с Люсиль сидели друг напротив друга, а тетя – во главе стола. Напротив нее было окно, блестящее и холодное, как аквариумное стекло, и волнистое, как вода. За едой мы смотрели на окно и слушали сверчков и козодоев, которые в это время всегда вели себя необычайно громко – наверное, потому, что находились в пределах круга света, который отбрасывал наш дом, или, возможно, потому, что слух у нас обострялся в отсутствие зрения: в окне ничего было не разглядеть.

На столе обычно теснились соленые арбузы и мясные консервы, яблоки и пончики с джемом, тонкая соломка жареной картошки, нарезанный сыр, бутылка молока, бутылка кетчупа и нарезанный ломтиками хлеб с изюмом. Сильви любила холодную еду, плавающие в масле сардины и маленькие фруктовые пирожки в бумажной обертке. Она ела руками и тихим голосом рассказывала нам о людях, которых она знала, о своих друзьях, а мы сидели, болтая ногами, и жевали хлеб с маслом.

Сильви знавала старушку по имени Эдит, которая отдала богу душу в декабре, пересекая горы в товарном вагоне. Кроме галош и охотничьей куртки, на ней были два платья и семь фланелевых рубашек, но не для того, чтобы защититься от холода, по словам Сильви, а чтобы показать свою состоятельность. Покойница проехала вперед ногами с торжественностью «линкольна» от Бьюта до Уэнатчи, где ее похоронили за государственный счет. Как рассказывала Сильви, зима тогда стояла такая холодная, что снег был легкий, как солома. Малейший ветерок мог полностью сдуть сугробы с холма и унести их с легкостью дыма. Из-за суровой погоды старушка стала церемонной и уступчивой. Однажды рано утром она в темноте прокралась на сортировочную станцию, не сказав никому ни слова – лишь оставив колечко с жемчужиной, которое никогда прежде не покидало ее пальца. Жемчужина была бурая, как лошадиный зуб, и совсем маленькая. Сильви хранила кольцо в коробочке со шпильками.

Итак, Эдит отыскала товарный вагон и забралась в него, пока железнодорожники занимались заедавшими и смерзшимися на холоде металлическими деталями. В такую погоду почва буквально каменеет: снег слишком легкий, чтобы сглаживать ребра и кромки, выемки и отверстия, застывшие в своем последнем состоянии. Но в горах земля вместе со всеми ископаемыми торжественно погребена под ближайшим возвышением, холмом или курганом. В Бьюте старушка улеглась на спину и сложила руки на груди; изо рта еле поднимался пар дыхания. Когда она прибыла в Уэнатчи, призрак дыхания уже исчез, экзорцизм завершился. Сильви рассказывала, что они с Эдит вместе собирали ягоды летом, а когда‑то обе работали на консервной фабрике. Той зимой их общая подруга получила в свое распоряжение дом кузины в Бьюте. Старушка сидела там у печи и сосала пальцы (за лето на них образовывались несмываемые сладкие пятна) и с утомительным многословием вещала о былых днях. «Никогда не знаешь, когда видишь кого‑то в последний раз», – сказала Сильви. Когда она вспоминала, что мы находимся рядом и что мы еще дети, она иногда пыталась добавить в свои рассказы полезные мысли.

С некоей Альмой Сильви однажды в воскресенье сидела на штабеле сосновых досок на лесопилке на окраине Орофино в ожидании восхода солнца, раз за разом наблюдая, как птицы внезапно поднимаются над лесом под лай собак. Альма утверждала, что все дело в ветре. Ветер был неумолим, как охотник, и каждый раз менялся. По ночам он отступал в гору, где бродят и плодятся разные твари, а перед началом дня спускался вновь, чуя запах крови.

– Вот что пугает птиц, – заверяла нас Сильви, потому что они с Альмой еще не видели восхода солнца, а птицы уже просыпались и предупреждали о нем как могли.

В сотне метров от путей находился мотель для дальнобойщиков. Его окна были ярко освещены, и оттуда слабо доносилась музыка. А дальше по дороге посреди вспаханных под пар пустых полей стояла тюрьма штата, где у Сильвии и Альмы сидела общая подруга, которую им в тот момент хотелось повидать, хотя она имела привычку распускать длинные волосы так, чтобы они скрывали ее лицо, и рыдать от злости.

Но когда наступал рассвет, когда лес переставал чернеть, а небо утрачивало холодность и высоту, было здорово дремать, вдыхая аромат досок. К ним пришла кошка и забралась на колени Сильви. Альма принесла хот-догов из кафе. Женщины по кругу пели «Ирэн» снова и снова, словно для себя. «Когда путешествуешь, воскресенье – лучший день», – всегда говорила Сильви.

Сильви переехала вниз, в бабушкину спальню. Эта комната находилась рядом с кухней, на три ступеньки ниже уровня остального первого этажа в той стороне дома. В спальне были двойные стеклянные двери, выходящие в увитую виноградом беседку, пристроенную к дому, и далее в сад. Комната была не очень светлой, но летом она наполнялась запахами трав, земли, цветов и фруктов и жужжанием пчел.

Обстановка отличалась простотой: платяной шкаф рядом с двойной дверью и комод под окном, сделанные дедушкой, судя по тому, что передние ножки шкафа и ножки с левой стороны сундука были немного длиннее задних и правых ножек, чтобы компенсировать неровность пола. Еще там стояла кровать – две ее ножки покоились на деревянных клиньях-подпорках. Все три предмета мебели были выкрашены светло-кремовой краской и оставались бы совершенно непримечательными, если бы в свое время дедушка их не расписал. На дверцах шкафа, похоже, была изображена сцена охоты: всадники в тюрбанах на склоне горы. На изголовье кровати красовался павлин с куриным телом и пышным изумрудным хвостом. На сундуке дед изобразил венок или гирлянду в руках двух парящих в небесах херувимов в развевающихся одеждах. Изначально картинки были задуманы и нарисованы лучше, но с годами белая краска поглотила их, подступив почти к самой поверхности. Мне они всегда напоминали призрачные изображения там, где их никогда не было: на мраморе, в голубой сетке вен на моих запястьях, в перламутровых поверхностях морских раковин.

В нижнем ящике комода бабушка держала свои сокровища: сувениры, мотки шпагата, рождественские свечи, непарные носки. Мы с Люсиль часто копались в этом ящике. Его разнообразное содержимое было так аккуратно разложено, что в наших глазах это придавало значимость коллекции в целом. Мы замечали, например, что все носки на вид неношеные. Еще там была рюмка с двумя латунными пуговицами в ней, и это казалось само собой разумеющимся. Там были выцветший восковой ангелочек, от которого пахло душистым перцем, и черная бархатная подушечка в форме сердца, лежавшая в коробочке с именем ювелира из Сан-Франциско. Там была обувная коробка, полная фотографий с прилепленными на обороте уголков кусочками черной ворсистой бумаги. Снимки явно вынули из фотоальбома как особенно важные. Или наоборот – совершенно неважные. На них совсем не было знакомых людей или мест. Многие карточки изображали официально одетых джентльменов, позирующих перед украшенной розами беседкой.

В той же коробке мы нашли вторую страницу какой‑то брошюры. Видимо, она имела великое и очевидное значение. Гладкий и плотный, как журнальная страница, листок был сложен втрое, как письмо. В верхней части страницы было напечатано: «Десятки миллионов в одной только провинции Хэнань». Потом шла серия фотографий. Одна запечатлела босоногого мальчика, который стоял под ярким солнцем и щурился в камеру. На другой босой мужчина сидел на корточках возле стены, скрыв лицо в тени широкой шляпы. На третьей молодая женщина кормила ребенка из чашки. На четвертой, прикрывая глаза от солнца, стояли в ряд три старухи. Пятая фотография изображала прищуренную девочку и тощую свинью. Свинья в камеру не смотрела. В нижней части страницы значилось курсивом: «Я сделаю вас ловцами человеков». Этот документ, к моему полному удовлетворению, объяснил отъезд тети Молли. Даже сейчас я часто представляю себе, как она склоняется над низеньким бортом утлой лодчонки и забрасывает невод в пенистые волны где‑то в верхних слоях атмосферы. Невод незаметно, как ветер в траве, прочесывает вращающийся мир, а когда тетя Молли начинает его вытаскивать, он приносит причудливую мешанину вознесшихся официально одетых джентльменов, тощих свиней, старушек и непарных носков, способную поразить земной мир. И тетя Молли с легкостью тянет этот невод, пока весь груз не оказывается в одной куче у самой поверхности. И тогда последним рывком неизмеримой силы Молли запросто вываливает на дно лодки свой улов, хватающий ртом воздух и пораженный, сияющий всеми цветами радуги в редком свете.

Такой невод, такой улов положили бы конец всем аномалиям. Если невод мог полностью очистить дно мира иного, то он же мог, наконец, очистить и черное дно Фингербоуна. Можно было представить, как оттуда поднимается огромная армия людей, приходивших к озеру со времен палеолита и неолита, – собирателей, охотников, заблудившихся детей той и всех последующих эпох вплоть до нынешних времен, включая знахарку в длинных белых одеяниях, которая отгребла на четверть мили от берега, а потом попыталась вернуться обратно пешком перед самым рассветом; фермера, который как‑то весной поспорил на пять долларов, что лед еще достаточно крепкий и озеро можно пересечь верхом. Добавим к этому пловцов, любителей кататься на лодках и каноэ, и в такой толпе моя мать совершенно не будет выделяться. Люди отыщут оторвавшиеся пуговицы, оброненные очки, пропавших соседей и родню, пока последствия времени, ошибок и несчастных случаев не будут устранены и пока мир снова не станет понятным и цельным. Сильви уверяла, что на самом деле Молли отправилась работать бухгалтером в больницу при миссии. Наверное, только наблюдая за тем, как чайки носятся маленькими искорками среди облаков, проливающихся дождем над озером, я и могла себе представить, что подобное предприятие могло увенчаться успехом. Или глядя, как комары взлетают над травой, или как на ветру блестит опавший лист. В такие моменты вознесение казалось законом природы. Добавить к нему еще и закон завершения – все должно в конце концов проясниться, – и всеобщее спасение вроде того, каким, в моем представлении, занималась тетя Молли, было бы неизбежно. Ибо зачем наши мысли обращаются к определенному жесту, взмаху рукава, конкретному углу комнаты в обычный день, даже когда мы спим или когда мы уже такие старые, что наши мысли более не направлены на иные дела? Для чего нужны все эти обрывки, если в конце концов они не будут сшиты воедино?

Мне вполне хватало Сильви, тем удивительнее было вдруг обнаружить, что Люсиль начала посматривать на других людей спокойным и приземленным взглядом, полным решимости, с каким смотрела бы из медленно тонущей лодки на не слишком далекий берег. Она оборвала все блестки с носков синих полубархатных балетных туфелек, которые Сильви купила нам для школы на вторую весну после своего приезда. Хотя грязь на дорогах все еще стояла по щиколотку и сверкала, как желе, по обе стороны от колеи, оставленной шинами, мне новые туфли очень даже нравились. Щекотку воды, просачивающейся через швы, было приятно ощущать в весенний день, когда, несмотря на яркое солнце, от малейшего ветерка волоски на руках вставали дыбом.

Если в такие дни разворошить землю палкой, то можно было увидеть скопления льдинок, тонких, как иголки, и чистых, как родниковая вода. Эти нежные конструкции выдерживали наш вес до тех пор, пока отступление зимы не становилось всеобщим. Тогда хрупкие иголочки ломались. Вскоре мы проваливались на каждом шагу. Но к тому времени от подошв туфель уже почти ничего не осталось. Сильви никогда не покупала качественные вещи, но не из скупости (хотя, поскольку деньги были наши, она тратила их робко, даже скрытно), а потому, что покупки по десять центов за полдюжины вполне соответствовали ее чувству прекрасного. Люсиль скрежетала зубами всякий раз, когда Сильви отправлялась за покупками.

Я скрежетала зубами вместе с сестрой, поскольку, по мере изменений, происходивших с Люсиль, я обнаружила выгоду в том, чтобы подстраивать свою точку зрения под нее. Она придерживалась общих убеждений. Еще не наступившее время – само по себе аномалия – было для нее жестокой реальностью. Сестра воспринимала его как суровый ветер, дующий прямо в лицо. Если бы она сама создавала мир, каждое дерево в нем было бы согнуто, каждый камень выветрен, каждая ветка ободрана догола этим постоянным встречным ветром. Люсиль во всем видела угрозу ненавистных изменений. Она мечтала о шерстяных перчатках, коричневых ботинках-оксфордах, красных галошах. Манжеты у нас постоянно трепались, блестки отваливались, атласную ткань невозможно было очистить. Ни одной из маленьких элегантных вещиц, которые приносила в дом Сильви, не было суждено отслужить свой срок. Сильви, напротив, обитала в вечном настоящем. Для нее вещи, пришедшие в негодность, неизменно оказывались новым сюрпризом, огорчением, о котором не стоило долго думать. Пусть всего неделя, а то и один день использования безвозвратно калечили бархатные банты и пластиковые ремешки, пульверизаторы и позолоченные туалетные принадлежности, разукрашенные нейлоновые перчатки и отделанные мохером носочки, Сильви всегда приносила нам новые сокровища.

Следующее лето выдалось самым настоящим. Весной я уже начала ощущать привязанность Люсиль к иному миру. С наступлением осени разгорелась напряженная и страстная борьба сестры за то, чтобы приспособиться к этому времени года. Месяцы же, прошедшие между весной и осенью, определенно были последним и, наверное, первым настоящим летом в моей жизни.

Оно тянулось очень долго. Мы с Люсиль перестали ходить в школу в конце марта, как только погода стала достаточно мягкой, чтобы прогуливать уроки. Из уважения к Сильви мы каждое утро надевали форму и шли квартал в сторону школы. Там, где железнодорожные пути пересекали дорогу, мы сворачивали вдоль путей, которые вели к озеру и мосту. Бродяги построили себе лачугу на берегу в тени моста. Бабушка, стремясь приучить нас к осторожности, пугала, что ребенок, подошедший слишком близко к паровозу, неминуемо будет насмерть ошпарен неожиданным выбросом пара и что бродяги нередко хватают детей и, закутав в свои плащи, утаскивают прочь. Поэтому мы просто издали смотрели на бродяг, которые почти не обращали на нас внимания.

Мы с сестрой – в клетчатых платьях, синтетических свитерах и полубархатных туфлях – и бродяги, кутающиеся в короткие плащи почти без воротников и с застегнутыми лацканами, со стороны, наверное, напоминали пассажиров потерпевшего крушение круизного судна. Казалось, будто только мы и они спаслись после гибели какого‑нибудь сверкающего поезда или воздушного лайнера. Мы с Люсиль могли бы быть парой девочек из многодетной семьи, ехавшей навестить бабушку в Лапвай. А бродяги могли бы оказаться управленцами, совершающими поездку по своим округам, или членами танцевального коллектива. Тогда становилось понятно, почему недобрым утром мы все в потрепанной и неуместной одежде молча смотрим на воду. Я же тем временем думала, не сказать ли бродягам, что наш дедушка все еще покоится в поезде, упавшем на дно озера задолго до нашего рождения. Наверное, мы все ждали воскрешения. Наверное, надеялись, что поезд выскочит из воды, начиная со служебного вагона, словно в фильме, прокрученном задом наперед, а потом продолжит путь по мосту. Пассажиры прибудут к месту назначения здоровее, чем при отправлении, привыкшие к глубине, безмятежные благодаря возвращению к свету, и сойдут на перрон в Фингербоуне со спокойствием, заставляющим умолкнуть ошарашенных друзей. Допустим, воскрешение окажется достаточно общим, и тогда среди них будут бабушка и Хелен, моя мама. Допустим, Хелен холодными руками отведет волосы нам с шеи и угостит клубникой из сумки. Допустим, бабушка коснется наших лбов губами с тонкими усиками, и все наши родичи вместе пойдут по дороге к нашему дому, включая моего дедушку, моложавого, чуть в стороне и не участвующего в разговоре, словно тяжелое воспоминание или призрак. И тогда мы с Люсиль могли бы убежать в лес, оставив их говорить о былых временах, делать бутерброды на обед и показывать друг другу фотографии.

Когда Сильви приходили письма о днях и неделях наших прогулов, Сильви сочиняла в ответ короткие записки, сводившиеся к тому, что вся проблема заключается в сложностях взросления девочек. Иногда она отправляла эти записки, иногда – нет. Тогда я думала, что она просто вежливо лжет, хотя бо́льшую часть времени она была совершенно бесхитростна. Но, наверное, тетя писала в школу лишь о том, о чем забывала рассказать нам. Люсиль частенько бывала болезненно обидчива и плаксива. Одежда стала сковывать ее движения, обтягивать и раздражать, что приводило Люсиль в отчаяние. Крошечные детские груди наполняли ее стыдом, а меня – тревогой. Сильви как‑то обмолвилась, что Люсиль созреет раньше меня, потому что у нее рыжие волосы; так и произошло. Пока сестра превращалась в маленькую женщину, я становилась долговязым подростком. Все муки, которые я испытывала, все боли, все признаки приближающегося детородного возраста, новые и неизбежные ритмы – все это было лишь работой моего усердного воображения.

Мы уходили в лес. В ложбине между двух холмов был старый карьер, который нам нравилось считать своим открытием. Местами камни стояли вертикальными шести- или восьмисторонними столбиками высотой с табурет или небольшую колонну. В центре каждой верхушки виднелось изображение солнца с четырьмя концентрическими кругами – бледными линиями цвета ржавчины. Мы считали эти столбики руинами древней цивилизации. Выйдя к верхнему краю карьера, мы могли осторожно спуститься на цыпочках на четверть пути по его склону вдоль диагональной расселины и выйти к небольшой пещере, глубины которой как раз хватало, чтобы мы с сестрой умещались там вдвоем. Между нами торчал хохолок густой травы, всегда поникшей, всегда грубой, и мы гладили и теребили ее, словно шкуру старого пса. Кто бы нашел нас, сорвись мы вниз? Разве что бродяги. Разве что медведи. Да никто не нашел бы. Люсиль мурлыкала песенку о двух девочках, брошенных в лесу. На дне карьера была старая шахта, в которой раньше добывали золото или серебро: круглая черная дыра размером с небольшой колодец, которая так заросла травой, что мы не могли различить, где находится край. Шахта (на которую мы только смотрели издали и в которую кидали мелкие предметы) и пещера служили источниками великого и притягательного страха.

Тревожили нас и сами леса. Нам нравились маленькие полянки, участки выжженной чащи, где росла дикая земляника. В таких местах встречались и лютики – воплощение желтого солнечного света. (В тех горах лютики – редкие и нежные, яркие, словно лакированные, большие цветы на коротких стеблях. Люди выкапывают их с корнем и приносят домой как завидные трофеи, а газеты раздают призы за самые ранние цветы. Но в садах они гибнут.) Но глубины леса темны, холодны и полны собственных запахов, как гостиная старого дома. Мы бродили среди этих гигантских стволов, прислушиваясь к чарующему и беспрестанному бормотанию высоко над головами, будто дети на похоронах.

Мы – а я, оглядываясь назад, без всяких колебаний говорю о нас с Люсиль почти как о едином разуме, хотя в течение лета сестра частенько бывала беспокойной и угрюмой, – всегда торчали в лесу до вечера, а если не стоял лютый холод, мы задерживались на берегу, бросая камешки в воду до самой темноты. Иногда мы уходили, почуяв запах трапезы бродяг – то ли рыба, то ли резина, то ли ржавчина, – но в дом к Сильви нас влекли вовсе не домашние радости во время ужина. Скорее, меня загонял домой холод, а Люсиль темнота позволяла миновать обшарпанные окраины Фингербоуна незамеченной. Не ошибусь, если скажу, что сестра ходила со мной в лес ради того, чтобы избежать посторонних взглядов. Мне самой взгляд мира казался кривым зеркалом, в котором Люсиль становилась пухленькой, а я вытягивалась в струну. Мне тоже было приятно прятаться в чаще, подальше от столь грубой повторяющейся шутки. Но я уходила в лес ради самого леса, тогда как Люсиль, кажется, все больше воспринимала это как изгнание.

Когда мы все же возвращались домой, Сильви, разумеется, тоже была там, радуясь наступившему вечеру – именно так она объясняла свою привычку сидеть в темноте. Вечер был для нее особенным временем суток. Она произносила это слово нараспев, и, по‑моему, оно само ей очень нравилось. Похоже, ее не устраивало неравенство противопоставления ярко освещенной комнаты и погруженного во тьму окружающего мира. В доме Сильви напоминала русалку в каюте корабля. Она предпочитала погрузить наше жилище в ту самую стихию, которую оно было призвано удерживать снаружи. У нас завелись сверчки в кладовке, белки на карнизах крыши, воробьи на чердаке. Мы с Люсиль, переступая порог, попадали из непроглядной ночи в непроглядную ночь.

В холодную погоду Сильви всегда разводила огонь в печи на кухне к нашему возвращению. Она включала радио и деловито напевала что‑то себе под нос, разогревая суп и подсушивая хлеб для бутербродов. Было приятно слушать, как она бранится, что мы слишком поздно вернулись, что играли в школьной форме, что торчали на холоде без пальто.

Однажды вечером в то лето мы вошли на кухню, а Сильви сидела в лунном свете, дожидаясь нас. Стол был уже накрыт, и мы чуяли запах поджаренного бекона. Сильви подошла к плите и начала разбивать яйца о бортик сковородки и с шипением выливать их в растопленный жир. Я понимала, что означает молчание тети, и Люсиль тоже. Оно означало, что в такой спокойный, такой сияющий вечер, полный гудения и трепета насекомых, звона цепей и лая соседских собак, в такой безграничный и прекрасный вечер мы ощутим близость к своим более тонким чувствам. Как, например, если двое лежат неподвижно в темной комнате, каждый из них всегда знает, спит ли другой.

Мы сидели и слушали шорох ножа, пока Сильви намазывала масло на хлеб и делала бутерброд, мягко и размеренно постукивая пятками по ножкам стульев и глядя через покоробившиеся и пошедшие пузырями оконные стекла на блистательную темноту. Потом Люсиль начала яростно чесать руки и колени.

– Похоже, задела за что‑то, – сказала она, встала и дернула за цепочку лампы.

Окно почернело, а захламленная кухня, казалось, вдруг возникла из ниоткуда, столь же далекая от происходившего ранее, как наш мир далек от первозданной тьмы. Мы увидели, что едим из тарелок, которые вкладывают в коробки с моющим средством, а пьем из креманок. (Сильви сложила фарфор своей матери в коробки и задвинула в угол возле печи – как она говорила, на тот случай, если все же пригодится.) Люсиль заставила нас вздрогнуть, так внезапно залив помещение светом и выставив напоказ груды кастрюль и тарелок, сорвавшиеся с петель дверцы буфета, подпертые коробками с фарфором. Столы, стулья и шкафчики из года в год слой за слоем покрывали белой краской, но теперь последний слой пожелтел и приобрел цвет свернувшегося молока. Повсюду краска потрескалась и начала облезать. По стене и потолку над печью огромной тенью поднималась копоть, а на печной трубе и верхних поверхностях буфетов лежал толстый слой пыли. Самым удручающим зрелищем, пожалуй, была занавеска с той стороны стола, где сидела Люсиль. Ткань наполовину сгорела, когда слишком близко к ней поставили праздничный торт. Сильви сбила пламя старым номером журнала по домоводству, но занавеску так и не поменяла. Это случилось на мой день рождения, и торт был одним из праздничных подарков наряду с розовым синтетическим кардиганом с россыпью искусственных жемчужин на кокетке и керамическим кенгуру с засушенной веточкой водорослей в сумке. Сильви осталась очень довольна праздником, и, наверное, занавеска напоминала ей о нем.

При ярком свете нам всем стало тревожно и неловко. Люсиль снова дернула за цепочку с такой силой, что колокольчик на конце подскочил и звякнул о потолок, и потом мы неловко сидели в еще более густой темноте. Люсиль начала качать ногами.

– А где твой муж, Сильви?

Последовало молчание чуть более долгое, чем нужно, чтобы пожать плечами.

– Вряд ли он знает, где я.

– И долго ты была замужем?

Вопрос, похоже, слегка озадачил Сильви.

– Так я и сейчас замужем, Люсиль.

– Тогда где твой муж? Он моряк? Или сидит в тюрьме?

– Ты придаешь этому столько таинственности, – рассмеялась Сильви.

– Значит, не в тюрьме.

– Мы уже довольно давно не виделись.

Люсиль шумно вздохнула и снова начала болтать ногами.

– Думаю, у тебя никогда и не было мужа.

– Думай как хочешь, Люсиль, – спокойно ответила Сильви.

К тому времени сверчки в кладовке снова запели, окно засияло, обшарпанный стол и сваленная на нем в беспорядке посуда купались в холодном ультрамариновом свете, словно сваленные в кучу повседневные вещи на палубе затонувшего корабля. Люсиль снова вздохнула и вроде бы согласилась на темноту. Сильви испытала такое же облегчение, как и я.

– Мой муж был солдатом, когда мы познакомились, – примирительным тоном сказала Сильви. – Воевал на Тихом океане. На самом деле он ремонтировал моторы и прочие вещи. Я найду фотографию…

Сначала Люсиль вообразила, что наш дядя погиб или пропал без вести на войне и Сильви тронулась умом от горя. Какое‑то время сестра прощала тете всё, пока Сильви, которой Люсиль постоянно напоминала о фотографии мужа, наконец не показала картинку с моряком, вырезанную из журнала. После этого Люсиль больше не прощала ничего. Она настояла на том, чтобы во время ужина горел свет. Она нашла три комплекта фарфоровой посуды и начала требовать мяса и овощей. Сильви давала ей деньги на покупку продуктов. Для себя тетя держала в карманах соленое печенье, которое грызла, гуляя по вечерам, оставив нас с Люсиль одних на освещенной кухне со слепым черным окном.

Были и другие особенности в хозяйствовании Сильви, которые тревожили Люсиль. Например, комната тети оставалась в том же виде, в котором была при бабушке, но шкаф и ящики комода почти опустели, потому что Сильви хранила одежду вместе с расческой и зубным порошком в картонной коробке под кроватью. Она спала поверх покрывала, укрывшись стеганым одеялом, которое на день тоже заталкивала под кровать. Такие привычки (тетя всегда спала одетой, а поначалу и в обуви, но потом, примерно через месяц, стала класть туфли под подушку) явно указывали на бродяжничество. Они казались Люсиль неуместными и оскорбительными. Она с ужасом представляла себе, что сказали бы лощеные и ухоженные девочки из школы – которых сестра знала только по именам и которые ни при каком вероятном сочетании обстоятельств не могли бы узнать такие подробности нашей жизни, – увидев ноги нашей тети на подушке (поскольку Сильви часто спала головой вниз, борясь с бессонницей). У Люсиль была близкая подруга Розетт Браун, которую сестра одновременно боялась и обожала и чьими глазами постоянно смотрела на себя со стороны. Люсиль раздражало и ранило воображаемое неодобрение Розетт. Однажды в теплую погоду Сильви вынесла одеяло и подушку на улицу, чтобы спать на лужайке. Люсиль покраснела, глаза наполнились слезами.

– Мама Розетт Браун возит ее в Спокан на занятия балетом, – рассказывала мне сестра. – Ее мама сама шьет все костюмы. А теперь собирается возить дочку в Нейплз на уроки жонглирования жезлом.

Да, Сильви страдала от таких сравнений, но все же меня успокаивало ее стремление спать на лужайке, а время от времени – в машине, как и ее интерес ко всем газетам независимо от даты выпуска и любовь к сэндвичам со свининой и фасолью. Как мне казалось, если тетя и здесь сможет вести жизнь бродяги, ей не придется уезжать.

Люсиль же ненавидела все, что касалось бродяжничества. Однажды Сильви притащила домой газеты, которые насобирала на вокзале. За обедом она рассказала, что очень приятно побеседовала с дамой, которая ехала грузовыми поездами из Южной Дакоты в Портленд, чтобы увидеть казнь своего кузена.

Люсиль положила вилку на стол.

– Зачем ты связываешься со всякими подонками? Это же неприлично!

– Я и не связывалась, – пожала плечами Сильви. – Она даже на ужин не смогла прийти.

– Ты ее приглашала?

– Она боялась пропустить свой поезд. Когда речь идет о том, чтобы повесить человека, власти обычно не тянут.

Люсиль уронила голову на руки и промолчала.

– Других родственников у ее кузена нет, кроме отца, – продолжала Сильви. – А именно отца он и задушил… Я решила, что с ее стороны очень мило приехать на казнь. – Последовало молчание. – И я не стала бы называть ее подонком, Люсиль. Она‑то никого не задушила.

Сестра ничего не ответила. Сильви совсем ее не поняла. Тетя не могла знать, что мать Розетт Браун, услышав такое, оторвалась бы от пялец (Люсиль рассказала мне, что она вышивает кухонные полотенца в приданое для дочки) и посмотрела удивленным и сконфуженным взглядом. Как еще мог отреагировать на подобную историю разумный и солидный человек? Люсиль в тот момент была словно мостиком между Сильви и теми чопорными, но непреклонными арбитрами, которые всегда готовы судить о нашей жизни. Люсиль могла бы сказать: «Сильви не знает, что нельзя дружить с людьми, готовыми тысячу миль проехать в товарняке, лежа на спине в полуметре от земли, лишь бы увидеть казнь». Мать Розетт Браун могла бы возразить: «Незнание закона не освобождает от ответственности», а сама Розетт Браун могла бы воскликнуть: «Незнание закона – не преступление, мама!» Иногда, думаю, Люсиль пыталась заступаться за нас перед судьями и могла, наверное, сказать: «Сильви ничего плохого не хотела», или «Сильви напоминает нам маму», или «Сильви очень красивая, когда расчесывает волосы», или «Сильви – наша единственная родственница. Мы считаем, что она очень хорошо поступила, согласившись приехать». Но, даже оправдывая тетю, Люсиль наверняка знала, что такие аргументы неуместны. Она и сама относилась к Сильви с сочувствием, но без жалости или терпимости. Однажды мы с сестрой пошли на почту и в чахлом маленьком скверике в память о погибших на войне увидели Сильви. Она лежала на скамейке, скрестив руки и ноги и накрыв лицо газетой. Люсиль укрылась за сиреневым кустом.

– Что будем делать? – спросила она, побелев от досады.

– Наверное, надо ее разбудить.

– Вот ты и буди. Быстро!

После чего сорвалась с места и побежала к дому. Я подошла к скамейке и приподняла газету. Сильви улыбнулась.

– Какой приятный сюрприз, – сказала она. – А у меня тоже есть сюрприз.

Она села, сунула руку в карман плаща и вытащила шоколадный батончик.

– Ты их все еще любишь? Погляди, – Сильви расправила газету на коленях, – здесь есть статья о женщине из Оклахомы, которая потеряла руку на авиазаводе, но все равно умудряется содержать шестерых детей, давая уроки игры на фортепиано.

Мне показалось, что со стороны Сильви очень великодушно проявить интерес к этой женщине.

– А где Люсиль? – спросила меня тетя.

– Дома.

– Ну вот и хорошо, – сказала Сильви. – Я рада возможности поговорить с тобой. Ты такая тихая, что трудно понять, о чем ты думаешь.

Сильви встала, и мы пошли к дому.

– Пожалуй, даже я сама не знаю, о чем думаю.

Мне было трудно в этом признаться. На самом деле меня одновременно пугала и успокаивала роль невидимки, еле проявляющейся в реальности. Казалось, я никак не влияю на окружающий мир и взамен получаю редкую возможность наблюдать за ним, оставаясь незамеченной. Но намек на ощущение собственной призрачности прозвучал странно, и я сразу взмокла от пота, что мгновенно убедило меня в собственной материальности.

– Ну, может быть, это изменится, – произнесла Сильви, и некоторое время мы шли молча. – А может, и нет.

Я сбилась с шага и заглянула ей в лицо. Она всегда разговаривала со мной особым голосом, в котором звучала взрослая мудрость. Хотелось спросить, знает ли она сама, о чем думает, и если да, то какой опыт принесло ей это знание, а если нет, то ощущает ли она себя тоже призраком, каким должна ощущать, по моему мнению. Я ждала, что Сильви скажет: «Ты такая же, как я». Или она могла сказать: «Ты похожа на свою мать». Я боялась и подозревала, что мы с Сильви – одного поля ягоды, и ожидала, что она заявит свои права на меня, но она этого не сделала.

– Ты слишком часто прогуливаешь школу, – заявила она. – Детство не длится вечно. Когда‑нибудь ты пожалеешь. Довольно скоро ты станешь с меня ростом.

Бо́льшая часть пути домой пролегала по Первой улице вдоль ряда коттеджей и бунгало с качелями на веранде и тенистыми лужайками. Тротуар на Первой улице был перекошенный и неровный, как подвесной мост при сильном ветре. Мы шли в тени сиреней, диких яблонь и сосен, стоявших так близко, что иногда приходилось пригибаться, чтобы пройти под ветками. Я немного отстала от Сильви, утешенная тем, что ее мысли, похоже, теперь занимают другие предметы. Советы, данные мне, задерживались в ее голове не дольше, чем в моей. Мы свернули на Сикамор-стрит, где тротуара не было вовсе. Сильви шла посреди дороги, а я – следом за ней. Это была наша родная улица. Дома стояли чуть поодаль на большом расстоянии друг от друга. По пути к нам с рычанием подбегали собаки и обнюхивали ноги. Сильви, как и любой бродяга, недолюбливала сторожевых псов и кидала им вслед палки. Она остановилась прямо на проезжей части и стала смотреть, как проходит мимо длинный поезд. Потом отломила ветку с ивы и оборвала головки одуванчикам и цветкам дикой моркови, которые росли вдоль дороги. Когда мы наконец пришли домой, Люсиль была на кухне и занималась уборкой при включенном свете, хотя еще не начало темнеть.

– А теперь ты и вовсе спишь на скамейке! – закричала сестра, ничуть не утешенная уверениями Сильви, что она не спала.

– Может, ее никто не видел, – сказала я.

– Посреди города? Среди бела дня?

– В смысле, не узнал.

– А кто еще?.. Рути, кто еще мог бы?.. – Люсиль швырнула кухонное полотенце в шкафчик.

Услышав, как Сильви открыла переднюю дверь, я заметила:

– Она уходит.

– И вот каждый раз так. Просто разворачивается и уходит гулять.

Люсиль подняла полотенце с пола и швырнула его теперь уже в переднюю дверь.

– А вдруг она в самом деле уйдет?

– Хуже уже не будет. – Похоже, образ мамы Розетт Браун весь день терзал мысли Люсиль. – Не знаю, что ее здесь держит. Думаю, она бы сама предпочла заскочить в поезд.

Мы не знали, где искать тетю, поэтому Люсиль выключила свет, и мы, усевшись за кухонным столом, стали вспоминать названия всех штатов, а потом их столиц в алфавитном порядке. Наконец мы услышали ее тихие шаги, и осторожно открылась дверь кухни.

– Я боялась, что вы уже легли. Забыла сегодня на скамейке: она слишком вкусная, было бы жаль, если бы пропала. – Сильви развернула газетный сверток, и мы почувствовали запах черники. – Возле вокзала ее много. Мне захотелось испечь оладьи.

Она быстро развела тесто и высыпала в него ягоды, а мы тем временем пытались перечислить все государства мира.

– Мы с вашей мамой раньше такие делали. И собирали ягоды в том же самом месте, когда были маленькими. Либерия. Мы тогда были очень дружны, как вы сейчас.

– Мы все время забываем Латвию, – сказала Люсиль.

– Мы всегда забывали Лихтенштейн, – откликнулась Сильви. – Или Андорру. Или Сан-Марино.

Тем летом Люсиль еще хранила верность нам. И если мы служили ее главной проблемой, то мы же служили и ее единственным убежищем. Мы с ней были вместе всегда и везде. Иногда она просто хранила молчание, иногда говорила мне, что не стоит смотреть в землю при ходьбе (таким образом я пыталась не столько скрыть, сколько признать свой высокий рост и извиниться за него), а иногда мы пытались вспоминать маму, хотя все чаще и чаще мы не соглашались с тетей и даже ссорились по поводу того, какой была Хелен. У Люсиль мама получалась аккуратной, энергичной и благоразумной вдовой (чего я не знала наверняка, а сестра не могла доказать), погибшей в результате несчастного случая. Моя же мама вела настолько простую и ограниченную жизнь, что почти не требовала внимания. Она воспитывала нас с тихим безразличием, которое наводило меня на мысль, что она бы предпочла еще более полное одиночество: это она бросила мужа, а не ее бросили. Что же касается падения в озеро, то Люсиль утверждала, что машина была неисправна, а Хелен ехала слишком быстро и не справилась с управлением. Тогда зачем она оставила нас у бабушки вместе со всеми вещами? И почему съехала с дороги посреди луга? И почему отдала мальчишкам, которые помогли ей, не просто пару монет, а весь кошелек? Люсиль однажды обвинила меня в том, что я защищаю Сильви в ущерб собственной матери. После этого мы с сестрой какое‑то время молчали, сожалея о том, что такое сравнение вообще прозвучало. Потому что теперь мы знали – хотя уверенность в этом и не слишком воодушевляла, – что Сильви стала нашей. Наша мама мыла полы и протирала пыль, следила, чтобы носочки оставались белыми, и кормила нас витаминами. Мы и не слыхали о Фингербоуне, пока она не привезла нас сюда; ничего не знали о бабушке, пока нас не оставили дожидаться ее на веранде. Когда нам уже полагалось спать, мы с Люсиль наблюдали, как мама сидит на диване, подогнув одну ногу под себя, курит и читает газету. В какой‑то момент она всегда отрывала взгляд от страницы и смотрела в центр комнаты, иногда так пристально, что кто‑нибудь из нас вставал попить воды и попутно убедиться, что кроме нас с мамой в комнате никого больше нет. Наконец мы соскальзывали с маминых коленей, будто какой‑нибудь журнал, полный важных советов о дисциплине и сбалансированном питании. Сильви ничем не могла нас удивить. Иногда мы чувствовали, что теперь находимся вместе с Сильви в ее же сне. За все время прогулов мы, наверное, никогда не бывали там, где тетя не побывала бы до нас. Поэтому ей не требовались объяснения, которых мы и не могли дать.

Например, как‑то мы с Люсиль провели ночь в лесу. Была суббота, мы оделись попроще и взяли с собой удочки и плетеную корзину, в которую сложили печенье, бутерброды, а еще складные ножи и червей. Но не прихватили одеяла, поскольку не собирались заночевать. Мы прошли несколько миль вдоль берега до небольшого залива, где озеро было мелкое и неподвижное. В здешних водах сновало множество упитанных мелких окуней, только и ждавших, чтобы их поймали. Эти создания могли заинтересовать разве что детей, а из детей лишь мы с сестрой были готовы пройти такое расстояние, когда рыбу, хватавшую крючок с такой же жадностью, можно было найти всего в паре сотен метров от городской библиотеки. Но мы отправились к дальнему заливу, выйдя из дома с зарей. По дороге к нам присоединилась старая толстая собака с облысевшим черным брюхом и бельмом на одном глазу. Ее звали Калека, потому что щенком она прихрамывала на одну лапу, а теперь, состарившись, стала прихрамывать на все четыре. Она резво ковыляла за нами, дружелюбно блестя здоровым глазом. Я так подробно описываю ее, потому что примерно в миле от города она скрылась в лесу, словно взяв след, и больше оттуда не вышла. Она была не особенно важной собакой, и ее уход из этого мира никто не оплакивал. Но отчасти тревожное чувство, с которым мы с Люсиль вспоминали тот поход, было связано с последним взглядом на толстые ляжки Калеки и дрожащий, торчащий кверху хвост, пока собака карабкалась по камням в пыльную темноту леса.

День выдался жарким. Мы подвернули джинсы и расстегнули блузки, завязав их узлом выше талии. Иногда мы шли по узкой полоске песка, но чаще приходилось брести по пляжу, усеянному круглыми серыми камешками размером с дикое яблоко. Находя плоские камни, мы пускали «блинчики». Если попадались камни, похожие формой на яйцо, мы высоко подбрасывали их, придав вращение, а когда вода с жадным чавканьем проглатывала камни, мы говорили, что перерезали глотку черту. Местами кусты и трава доходили до самой воды, и тогда мы шли вброд, ступая по скользким камням, облепленным темным илом, похожим на пряди волос утопленника. Я упала в воду вместе с корзинкой, и пришлось поскорее съесть бутерброды, потому что они подмокли. Полдень еще не наступил, но мы собирались поджарить окуней на палочках и поискать чернику.

Берег был усыпан плавником. Тут валялись и огромные пни с переплетенными корнями, и бревна, совершенно лишенные коры и перекрученные, словно провода. Кое-где они были свалены в кучу, один остов на другой, напоминая бивни и кости на кладбище слонов. Если попадались веточки, мы разламывали их на куски и складывали в карманы, чтобы «курить» по дороге.

Мы шли на север, озеро оставалось по правую руку. При взгляде на него казалось, что водой залило полмира. Горы, серые и плоские на таком расстоянии, напоминали остатки разрушенной дамбы или край чугунного котла, едва кипящего и бесконечно перегоняющего воду в свет.

Но озеро у наших ног было гладкое и прозрачное; его дно выстилали гладкие камешки или слой ила. Здесь, как в любом водоеме, кишела мелкая жизнь, столь же скромная в преображении обыденности, как какая‑нибудь лужа. Только спокойная настойчивость, с которой вода снова и снова наползала на берег, просеивая мелкие черные, белые и бурые камешки, напоминала нам, что озеро огромное и состоит в союзе с луной (хотя у нас не было никаких сведений о его холодной подлунной жизни).

Небо высветилось высокой сияющей пеленой, а деревья потемнели, словно вечером. Берег изгибался в сторону озера, доходя до мыса, от которого в воду уходили три постепенно уменьшающихся обрывистых островка, продолжающие очертания берега плавным эллипсом. Мыс был высокий и каменистый, с высокими елями на гребне. Вдоль подножия узкая полоска бурого песка подчеркивала резкие очертания мыса непрерывной, каллиграфически плавной чертой, снова уходя в сторону озера. Мы пересекли мыс у самого основания, спустившись по его дальнему склону на берег небольшой бухты, где клевал окунь. В четверти мили дальше горизонт упирался в массивный полуостров, словно в баррикаду. И только между этими двумя пластами земли нам были видны сверкающие просторы открытого озера. Укрытая между полуостровом и мысом вода переливалась глянцем, темная и заросшая рогозом по берегам и кувшинками на отмелях; она кишела головастиками и мелкой рыбешкой, а чуть дальше время от времени раздавался плеск крупной рыбы, выпрыгивавшей из воды в погоне за насекомыми. Словно оторванная от потоков, приливов и сияния открытого озера, поверхность бухты казалась укрытой вязкой пленкой. На ней, будто в паутине, в водостоках или в невыметенных углах дома, скапливались всевозможные мелочи. Здесь царил по‑настоящему домашний беспорядок – теплый, постоянный и разнообразный. Какое‑то время мы с Люсиль сидели, кидая камешки в стрекоз. Потом немного порыбачили, вскрывая брюшко каждой пойманной рыбешки от хвоста до жабр – разделывали их голыми руками, выбрасывая внутренности прямо на берег на поживу енотам. Потом мы развели костерок и, насадив несколько окуней на ветку, уложили ее на пару рогатин. Это был наш неизменный способ приготовления, хотя в худшем случае наш «вертел» падал и рыба оказывалась в огне, а в лучшем – который был на самом деле не многим лучше – хвосты рыбешек чернели и обугливались еще до того, как в их глазах угасал последний проблеск сознания. Мы поедали окуньков в огромных количествах. В кустах, росших среди прибрежных камней, мы нашли ягоды черники и тоже съели. Эти хищнические ритуалы поглощали все наше внимание до второй половины дня, и вдруг мы поняли, что слишком задержались. Если бы мы поспешили, то, наверное, смогли бы вернуться домой до того, как совсем стемнеет, но небо начинали затягивать тучи, и мы не знали наверняка, который час. Нас обеих пугала мысль, что придется идти несколько миль по неровному берегу, видя только черные леса по правую руку и озеро по левую. Если бы с облаками поднялся ветер и озеро разволновалось, нам и вовсе пришлось бы свернуть в лес, а ночной лес приводил нас в неописуемый ужас.

– Давай останемся здесь, – предложила Люсиль.

Мы приволокли немного плавника на середину мыса. Использовав большой камень на склоне, соорудили из плавника заднюю и боковую стены, оставив открытой сторону, обращенную к озеру. Нарвав еловых веток, мы застелили ими крышу и пол. Получилось приземистое и неказистое сооружение, выглядевшее так, будто его случайно создала сама природа. Крыша дважды падала. Чтобы не обрушилась стена, приходилось сидеть уткнув подбородок в колени. Мы немного посидели бок о бок, аккуратно разминая конечности и с предельной осторожностью почесывая щиколотки и лопатки. Потом Люсиль выползла наружу и принялась выкладывать свое имя камешками на песке перед входом. Казалось, реальность достигла полного равновесия. Небо и вода были одинакового прозрачно-серого цвета, лес окончательно почернел. Два выступа суши, обрамляющие бухту, напоминали потоки тьмы, некогда струившиеся в озеро с темных гор, но остановившиеся и обратившиеся в камень от соприкосновения со сверкающим эфиром.

Мы залезли в хижину и уснули тревожным сном, не забывая о необходимости поджимать ноги и все время помня о клещах и мухах в песке. Я проснулась в кромешной темноте и почувствовала упирающиеся в бок ветки и влагу на спине. Люсиль спала рядом, но я ничего не могла разглядеть. Вспомнив, что сестра забиралась внутрь позже меня и свернулась калачиком между мной и выходом, я протиснулась сквозь крышу и вылезла через стену в такую же кромешную темень. Луны не было. Более того, казалось, что и неба тоже нет. Кроме равномерного плеска озера и шелеста леса, лишь отдельные звуки озера, чуждые и неосязаемые, раздавались над самым ухом, будто во сне: шепот и хихиканье, осторожные шаги – тревожно целеустремленные, но необъяснимым образом не достигающие цели.

– Люсиль! – окликнула я сестру, услышав, как она тоже поднялась, окончательно развалив крышу. – Как думаешь, который час?

Мы могли только гадать. Вокруг орали койоты, совы, ястребы, гагары.

Было так темно, что звери подходили к воде в считаных метрах от нас. Мы не могли разглядеть, кто там бродит. Люсиль стала швырять в животных камни.

– Они же должны нас чуять, – ворчала она.

Некоторое время она распевала «Гнездо пересмешника»[6], потом скорчилась рядом со мной в нашей полуразрушенной крепости, но не смогла усидеть на месте, никак не соглашаясь с тем, как природа нарушает наши человеческие границы.

Люсиль вспоминала тот поход совсем иначе. Она уверяла, что я уснула, но это было не так. Я просто позволила темноте неба слиться с темнотой у меня в голове, в теле, в костях. Все, что попадается нам на глаза, – только видение, пелена, наброшенная на истинные творения нашего мира и обманывающая чувства и мозг. Человек остается наедине со снами, в которых призраки близких вырываются у нас из рук и ускользают, причем изгиб их спины или взмах полы пальто выглядит таким знакомым, что кажется, будто нет ничего более постоянного в этом мире, тогда как на самом деле нет ничего более мимолетного. Например, моя мама была ростом с мужчину и иногда сажала меня к себе на плечи, чтобы я могла хлопать ладонями по холодным листьям у нас над головами. Или моя бабушка любила мурлыкать песни себе под нос, сидя на кровати, пока мы затягивали шнурки ее больших черных ботинок. Такие подробности совершенно случайны. Кто, кроме нас, может знать такое? А раз мысли других устремлены к призракам, отличным от наших, к темноте, отличной от той, которую видим мы, зачем нам, словно выжившим после крушения, рыться в обломках среди мелкого, незаметного и бесполезного мусора, который только и остается после исчезновения близких и который обретает значимость только в результате катастрофы? Темнота – лучший растворитель. Пока было темно – хотя Люсиль продолжала расхаживать из стороны в сторону, насвистывая себе под нос, и хотя я, видимо, все‑таки ненадолго заснула (раз уж меня посетил даже образ Сильви), – мне казалось, что нет нужды ни в каких реликвиях, останках, запасах, сувенирах, дарах, памяти, мыслях или следах, если только темнота останется идеальной и постоянной.

Когда начало светать (как и говорила Сильви, нас заранее предупредил рев в лесах и гомон птиц), Люсиль пошла в сторону Фингербоуна. Она не заговорила со мной, не обернулась. Абсолютная чернота неба понемногу тускнела и бледнела, и наконец проявились с полдюжины розоватых облачков в высоком бледно-зеленом небе, залитом ржаво-красным заревом вдоль горизонта. Среди этих попугайских цветов холодным светом мерцала Венера, а земля лежала в прежнем мраке так долго, что на мгновение мне показалось, будто на этот раз она не поддастся на уговоры. Птицы нашего мира казались черными пятнами в диких тропиках.

– Похоже, светлее не становится, – заметила я.

– Станет, – ответила Люсиль.

Мы шли вдоль берега быстрее, чем шли бы при дневном свете. Спины были напряжены, в ушах гудело. Мы обе постоянно падали. Когда мы пробирались через каменный массив, вдающийся в озеро, я поскользнулась на занесенном илом подводном камне и соскользнула в воду на глубину собственного роста, ушибив колено, ребра и щеку. Люсиль вытащила меня на поверхность за волосы.

Наконец наступил обычный день. Джинсы липли к ногам, рукава порвались, волосы висели мокрыми спутанными прядями. Ногти и губы посинели. Мы потеряли удочки и корзинку, а заодно и обувь. В животе урчало от голода и чувства вины.

– Сильви нас убьет, – неуверенно пробормотала Люсиль.

Мы вскарабкались по насыпи к рельсам, оставив за собой темный след там, где ступни стряхнули с травы выпавшую поутру росу. Шпалы под ногами казались теплыми и знакомыми. Деревья в саду, кривые и ветвистые, гнулись под собственным весом, бесплодные и старые. Мы прошли по тропинке через сад к ближайшей двери дома – это была дверь, которая вела в комнату бабушки. Сильви сидела в кухне на табурете и листала старый номер журнала.

Когда мы вошли на кухню, Сильви встала и улыбнулась, не глядя на нас, и придвинула пару стульев к печи. Из деревянного ящика за печью она достала два сложенных одеяла, в которые завернула нас с Люсиль, и мы сели. Тетя вылила в кофейник кипяток и банку концентрированного молока, щедро добавила сахара и налила нам по чашке.

– Бримстонский чай, – объявила она.

– А ты знаешь, где мы были этой ночью? – спросила Люсиль.

Сильви рассмеялась:

– На званом ужине у Джона Джейкоба Астора[7].

– Джон Джейкоб Астор, – фыркнула Люсиль.

Теплое одеяло мягко охватывало руки, плечи и уши. Я уснула там, где сидела, не выпуская из рук чашку бримстонского чая, осторожно держа ее так, чтобы не пролить. Сон оставил ощущение тепла в руках и сладости на языке. Я спала с прямой спиной, чувствуя босые ноги и слыша треск дров в печи. Сильви и Люсиль продолжали разговаривать, но я не могла различить ни слова. Мне казалось, что на любые фразы Люсиль Сильви отвечает песней, но это был сон.

Так вот что такое смерть, подумала я. Сильви и Люсиль не замечали или, возможно, не возражали, что я сплю. Более того, Сильви принесла кофейник, добавила горячего напитка в чашку у меня в руках и поправила одеяло, которое чуть соскользнуло с плеча. Ее забота тронула меня. «Она понимает», – подумала я, и захотелось рассмеяться. Сильви сидит у печи, перелистывает старые журналы и ждет мою маму. Я стала вслушиваться, ожидая звука открывающейся двери, но после долгого ожидания голова резко завалилась набок, и я уже была не в силах ее поднять. Потом я заметила, что у меня открыт рот. Все это время кухня наполнялась незнакомцами, и я никак не могла сказать Сильви, что чай выскользнул у меня из рук и разлился по коленям. Я понимала, что мой распад, теперь уже очевидный и все ускоряющийся, следует как‑то замаскировать ради приличия, но тетя не отрывалась от журнала. Я начала даже надеяться, что обо мне забудут, но тут соскользнула со стула.

Сильви посмотрела на меня поверх журнала.

– Хорошо спалось? – спросила она.

– Нормально, – ответила я, поднимая чашку и пытаясь стряхнуть остатки чая со штанин.

– Лучше всего спится, когда по‑настоящему устанешь, – заметила тетя. – Ты не просто спишь. Ты умираешь.

Я положила чашку в раковину.

– А где Люсиль?

– Наверху.

– Спит?

– Вряд ли.

Я поднялась в нашу комнату и увидела Люсиль, одетую в черную хлопчатобумажную юбку и белую блузку; сестра накручивала волосы на бигуди.

– Удалось поспать?

Люсиль пожала плечами: у нее был полон рот шпилек.

– Мне снился странный сон, – сказала я.

Сестра вынула шпильки изо рта.

– Переоденься, – настойчивым тоном произнесла она. – А я сделаю тебе прическу.

Я надела клетчатое платье и подошла к Люсиль, чтобы она помогла мне застегнуться.

– Не это, – возразила она.

Я отыскала желтую блузку и коричневую юбку. Их Люсиль приняла без возражений. Потом она принялась расчесывать колтуны у меня в волосах. Сестра не отличалась ни нежностью, ни умением, да и терпения ей тоже не хватало, зато настойчивости было хоть отбавляй.

– У тебя волосы как солома! – воскликнула она, снова проходя расческой по пряди.

Другая прядь развернулась, и из нее выпала шпилька.

– Ай! Не шевелись! – Люсиль шлепнула меня по шее расческой.

– Я и не шевелилась!

– Вот и не шевелись! Нужно купить в аптеке гель для укладки. У тебя деньги есть?

– Сорок пять центов.

– У меня тоже немного осталось. – Пальцы, касавшиеся моей шеи, были холодны как лед.

– Ты не собираешься поспать? – спросила я.

– Уже поспала. Мне снился ужасный сон. Сиди смирно.

– О чем?

– Ни о чем. Я была младенцем, лежала на спине и кричала, а потом какая‑то женщина пришла и начала заворачивать меня в одеяла. Она закутала мне лицо так, что было невозможно дышать. Потом она пела и держала меня на руках, и это выглядело даже мило, но я знала, что она хочет меня задушить. – Люсиль вздрогнула.

– Ты знаешь, кто это был?

– Кто?

– Та женщина во сне.

– Пожалуй, она напоминала Сильви.

– Ты не видела ее лица?

Люсиль поправила наклон моей головы и принялась мокрой расческой распрямлять волосы у меня на затылке.

– Это был просто сон, Рути.

– Какого цвета у нее были волосы?

– Не помню.

– Хочешь, я расскажу, что снилось мне?

– Нет.

Люсиль повязала нейлоновую косынку поверх моих локонов, другую – поверх своих. Мы спустились по лестнице. Сестра взяла деньги из ящика буфета на кухне, где Сильви их держала.

– Боже! Ну и милашки! – сказала тетя, когда мы проходили мимо нее.

Но, как всегда случалось, если привлекали внимание к моей внешности, я болезненно ощутила собственный высокий рост. К тому времени, когда мы достигли цели прогулки, я уже шла, сложив руки на плоской груди.

– Так еще заметнее, – бросила Люсиль.

– Что заметнее?

– Ничего.

Я ощущала внимание посторонних, как ощущается давление более плотной среды. Люсиль, которую мои беды только раздражали, оторвала каблуки моих туфель, чтобы я была ниже ростом, но теперь мне казалось, что пальцы на ногах торчат кверху. В таких случаях меня все чаще поражала способность Люсиль выглядеть именно так, как ожидалось. Она умела подворачивать носочки и взбивать челку, но, как сестра ни старалась, со мной у нее так не получалось. Она даже выработала вальяжную походку, при которой чуть покачивались бедра, но легкость и непринужденность, к которым она пыталась меня приучить, в значительной степени сводились на нет моей нескладностью и сутулостью. Мы собирались купить гель для укладки и лак для ногтей. Я терпеть не могла подобные походы и, чтобы хоть как‑то их выносить, предпочитала занимать мысли чем‑нибудь другим. В тот день я начала думать о матери. Во сне я уверенно ждала ее, как и все годы с тех пор, как она оставила нас на веранде. Уверенность напоминала ощущение маминого присутствия, осязаемого смещения и движения воздуха перед тем, как поднимется ветер. Во всяком случае, так мне представлялось. Но меня снова постигло разочарование. Впрочем, слово не совсем верное. Скорее, я чувствовала себя обманутой. Если реальность – это только реакция нервов, а привидение – лишь более слабая реакция нервов, менее совершенная иллюзия, то ожидание матери, ощущение ее невидимого присутствия было не таким уж иллюзорным по сравнению с реальностью. Эта мысль меня успокоила. В этом отношении мой сон был правдивее, чем сон Люсиль. И, возможно, чувства меня все‑таки не обманули, хотя я могла и ошибаться.

– Я с тобой разговариваю! – окликнула меня Люсиль.

– Я не слышала.

– Так, может, нагонишь меня? Тогда сможем разговаривать.

– О чем?

– А о чем разговаривают другие люди?

Мне и самой это было интересно.

– В конце концов, когда ты вот так идешь за мной, это странно выглядит.

– Пожалуй, я вернусь домой.

– Не смей! – Люсиль обернулась и свирепо посмотрела на меня из‑под нахмуренных бровей. – Я взяла денег на газировку.

Мы отправились в аптеку. Пока мы пили газировку, две девочки постарше, с которыми Люсиль как‑то умудрилась немного познакомиться, сели рядом и начали показывать нам выкройки и ткани, которые купили для уроков шитья в школе. Люсиль гладила ткань и рассматривала выкройки с таким вниманием, что старшие девочки разговорились и снисходительно показали нам журнал, который купили ради новых причесок и указаний по укладке. Даже меня впечатлила серьезность, с которой Люсиль изучала фотографии и схемы.

– Нам нужен такой же, Рути, – заявила она.

Я направилась к стойке с журналами, словно намереваясь выбрать один из них. Стойка располагалась у самой двери. Люсиль подошла и встала рядом.

– Ты собираешься улизнуть, – сказала она, одновременно констатируя факт и обвиняя.

Я не нашлась что ответить.

– Мне просто хочется домой. – Я распахнула дверь.

Люсиль схватила меня за руку чуть выше локтя.

– Не смей! – Для пущей убедительности сестра ущипнула меня, а потом вышла вместе со мной на тротуар, все еще крепко держа меня за руку. – Это теперь дом Сильви! – гневно прошипела она.

Я почувствовала, как впиваются в руку ее ногти, а взгляд Люсиль стал более умоляющим и настойчивым.

– Мы должны стать лучше! – произнесла она. – И начнем прямо сейчас!

И опять я не нашлась что ответить.

– Давай потом поговорим, – пробормотала я и повернула в сторону дома.

Удивительно, но Люсиль последовала за мной – чуть позади и всего на протяжении квартала или двух. Потом она остановилась, ни слова не говоря, развернулась и зашагала в сторону аптеки. И я осталась одна в прекрасный день, безразличная к собственной одежде и спокойная в собственной шкуре, ничуть не улучшенная и без всяких перспектив улучшения. Мне казалось, что Люсиль никогда не успокоится, протискиваясь вперед, расталкивая других локтями, улещивая, словно ей досталась вся та сила воли, которой не хватало мне, чтобы привести себя в благопристойный вид и преодолеть широкую полосу пограничья, отделяющую тот, другой, мир, попасть в который я, наверное, и вовсе не хотела. Потому что, как мне казалось, ничто из уже утраченного или того, что предстояло утратить, я там не найду. Или, если посмотреть с другой стороны, утраченное я скорее найду в доме Сильви. По пути к нему улица становилась все более знакомой, и под конец собаки, спавшие на верандах, разве что поднимали голову при моем приближении (раз Сильви со мной не было), и каждое дерево, его крона, его тень были знакомы мне в мельчайших подробностях, как и заброшенные клумбы с лилиями и ирисами, как и молчание рельсов в солнечном свете. Я видела, как две яблони в бабушкином саду погибли прямо там, где стояли. Однажды весной на них не распустились листья, но они застыли словно в ожидании, склонив ветви до земли, изображая утраченное плодородие. Каждую зиму сад наполнялся снегом, и каждую весну воды расступались, погибель отступала, и каждый Лазарь восставал, но только не эта пара яблонь. Они лишились коры и побелели, и ветер глодал их остовы, но если бы вдруг появился хоть единый листок, это не стало бы великим чудом. Лишь небольшим изменением, каким стал бы, например, поворот Луны вокруг своей оси. Мне казалось, что погибшее не обязательно утрачено навсегда. В доме Сильви, в доме бабушки, многое из того, что я помнила, я могла подержать в руках: фарфоровую чашку, сбитое ветром яблоко, кислое и холодное от близости земли и хранящее лишь тень аромата родившего его цветка. Я знала, что Сильви тоже ощущает жизнь погибших вещей.

И все же, приближаясь к дому, я заметила произошедшие в нем изменения. Лужайка заросла травой по колено, маслянистой и ярко-зеленой, волнующейся на ветру. Трава поглотила маленькие кусты, дорожку и первую ступеньку крыльца, поднявшись до высоты фундамента. И казалось, если дом не утонет, то скоро всплывет.

Люсиль принесла домой сумку с выкройкой платья и четырьмя ярдами шерстяной ткани в кремово-коричневую клетку. Как она объяснила, наряд, принятый мной за платье, на самом деле представляет собой юбку с коротким жакетом. Жакет, по словам сестры, следовало носить нараспашку с блузкой и с коричневой или кремовой юбкой. Клетчатую юбку можно было носить с блузкой или свитером. Закончив работу над этим комплектом, Люсиль собиралась сшить коричневую юбку и найти свитер в тон.

– Все будет хорошо сочетаться и гармонировать с цветом волос, – серьезным тоном сказала она. – Ты должна мне помочь. В инструкциях сказано, что нужно делать.

Мы разобрали завал на кухонном столе, оказавшийся основательным. В последнее время у Сильви появилась привычка не выкидывать консервные банки. Она просто смывала этикетки мылом и горячей водой. Теперь пустые банки стояли батареями на рабочих поверхностях и подоконнике и уже давно заполонили бы стол, если бы мы с Люсиль время от времени их не убирали. Против банок мы ничего не имели, хоть они и доставляли неудобство: они блестели и выглядели солидно и аккуратно. Сильви хранила их открытой стороной вниз, кроме тех, в которых она держала персиковые косточки и ключи от банок с сардинами и кофе. Откровенно говоря, мы дошли до того, что едва ли стали бы возражать против порядка в любом виде, но надеялись, что интерес Сильви к емкостям – это временное отклонение.

Мы расстелили на столе большой желтоватый лист с инструкциями. Люсиль встала коленями на стул и наклонилась над столом, чтобы прочитать первый пункт инструкции.

– Нам понадобится словарь, – заявила она, и я сходила за ним в гостиную.

Это была старая книга, одна из дедушкиных. Мы никогда прежде ею не пользовались.

– В первую очередь нужно расстелить ткань, – инструктировала меня Люсиль. – Потом ты прикрепишь булавками все части выкройки, после чего вырежешь детали по ним. Посмотри в словаре «фестонные ножницы»…

Я открыла словарь на букве «ф». Между страницами нашлись пять засушенных цветков фиалки: желтый, иссиня-черный, коричневато-красный, фиолетовый и пергаментного цвета. Они были плоские, твердые и сухие – жесткие, как крылья бабочки, но намного более хрупкие. На букве «м» обнаружилась веточка дикой моркови, плоская и похожая на укроп. На «р» появились розы: красные садовые, по форме которых слегка прогнулись страницы по обе стороны разворота, и розовые дикие.

– Что ты там копаешься? – спросила Люсиль.

– В словаре полно засушенных цветов, – объяснила я.

– Дед сунул.

– На букву «о» он положил венерины башмачки. Наверное, потому что «орхидеи».

– Дай поглядеть, – потребовала Люсиль.

Она взяла книгу за обложку с обеих сторон и встряхнула. На пол вывалились десятки спрятанных между страниц цветков и лепестков. Люсиль трясла книгу, пока они не перестали выпадать, а потом вернула мне словарь.

– Фестонные ножницы, – напомнила она.

– А что будем делать с цветами?

– Выкинем в печку.

– Зачем?

– А зачем они нужны?

Разумеется, это был не вопрос. Люсиль нахмурила медного цвета брови и дерзко посмотрела на меня, словно говоря: «Нет ничего дурного в том, чтобы с равнодушием отнестись к фиалкам, погребенным во мраке на сорок лет».

– Почему ты не хочешь помочь мне с платьем? Просто не хочешь.

– Я найду другую книгу и сложу их туда.

Люсиль собрала цветы с пола и раздавила их ладонями. Я попыталась стукнуть ее словарем, но она отбила удар левым локтем, а потом ловко ткнула меня в левое ухе. Я уронила словарь. Конечно, я была в бешенстве и полна решимости одолеть сестру, но она каким‑то образом отбивала все мои атаки крепкими руками и даже умудрившись врезать мне по ребрам.

– Ладно, – наконец сдалась я. – Обойдешься без меня.

С этими словами я вышла из кухни и поднялась по лестнице.

– Да ты и не собиралась помогать! Не собиралась! – заорала мне вслед сестра с поразившей меня страстью.

Я села на кровать с раскрытой книгой: если Люсиль поднимется за мной и продолжит кричать, можно притвориться, будто я читаю. Спустя минуту я услышала топот ее ног на лестнице, и сестра остановилась за закрытой дверью.

– Ты просто искала повод не помогать, и ты его нашла! Как мило! Спасибо! – рявкнула она и затопала вниз.

Спустя несколько минут она снова поднялась и прокричала:

– А знаешь, я и сама справлюсь! От тебя все равно никакого толку! Только стоишь и пялишься, как тупой зомби!

Ее слова были не лишены истины. Правда, я считала, что бесполезность полностью снимает с меня всякую вину, хотя мне и хотелось бы выступить с более достойной защитой, особенно если учесть, что я задолжала сестрице пару тумаков. Но они могли и подождать.

– Я тебя не слышу, Люсиль, – ласково ответила я. – Говори громче.

– Ах так?! – вспылила она. – Очень смешно! Тоже мне умная нашлась.

И несколько дней я не слышала от нее больше ни слова. Даже Сильви заметила:

– Что это за черная кошка между вами пробежала, девочки?

Люсиль ускользала из дома, не говоря мне, куда идет, и только самодовольно улыбалась, когда я просто ради того, чтобы завязать беседу, спрашивала, где она была. Я была вполне уверена, что она гуляла со старшими девочками, которых мы видели в аптеке, или с кем‑то еще, кто мог бы быть ей полезен. Однажды, заметив, что сестра вышла из дома, я выбежала на улицу. И вот она, Люсиль: в двух кварталах от дома, идет в сторону города. Дорога была покрыта толстым слоем мельчайшей пыли. Солнце жарило изо всех сил. Я побежала, чтобы сократить дистанцию, но она обернулась и, заметив меня, тоже припустила бегом. Я решила соврать, что Сильви просила купить кое‑что в магазине, раз уж Люсиль все равно идет в центр. Это помогло бы сгладить неловкость от преследования. Но Люсиль не остановилась. Я бежала и бежала, пока боль в боку не стала невыносимой, и я перешла на шаг, решив, что помашу ей рукой, давая знак остановиться, и стала ждать, когда сестра обернется, но она не обернулась.

Висящая в воздухе пыль покрыла тонкой грязной пленкой кожу и пропотевшую рубашку. Я предположила, что с Люсиль произошло то же самое. Она не станет гулять грязной и обязательно придет домой. Я вернулась и стала ждать, предвкушая пусть и скромную, но победу, однако сестра появилась лишь вечером. Чистыми у нее остались только лицо и ладони, а руки, шея и рубашка были в грязи. Значит, весь этот день она только тем и занималась, что ждала, когда он закончится, читая старые журналы в сарае или бросая камни на берегу, лишь бы не встречаться со мной.

Я видела, что ежедневные многочасовые труды Люсиль над нарядом только подогревают ее гнев. Это несомненно напоминало ей о нашей ссоре, и несомненно в каждой своей неудаче сестра отчасти винила меня. Она работала одна в пустующей спальне, где хранилась бабушкина швейная машинка – маленькое примитивное электрическое устройство. От машинки пахло горячей резиной и смазкой, и при работе она тихонько постукивала: тук-тук-тук. На дверь спальни Люсиль прикрепила клейкой лентой табличку, на которой аккуратными жирными буквами было выведено: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». За дверью часто царила полная тишина. Однажды я стояла в коридоре, прислушиваясь к шуму машинки и думая о том, что, если костюм получится достаточно удачным, можно будет перекинуться хотя бы парой слов. В этот момент Люсиль напевно крикнула:

– Не входи, Рути!

Уже много дней не было никаких признаков того, что костюм будет закончен или настанет конец вражде. Но как‑то днем я сидела на кухне, ела бутерброд и читала книгу, когда Люсиль спустилась по лестнице, неся в руках скомканный недошитый наряд, и затолкала его в печь. Скомкав газетный лист, она сунула его внутрь и поднесла спичку. В кухне запахло жженым волосом.

Люсиль села напротив меня.

– Я даже булавки не стала вынимать, – вздохнула она.

– Мне очень жаль.

– Ай, ты не виновата. От тебя все равно не было бы толку.

– С такими вещами я справляюсь хуже тебя, – согласилась я.

– Намного, – подтвердила сестра.

Это было почти полное примирение.

– Я больше не злюсь, – сказала Люсиль.

– Я тоже, – ответила я.

– Понятное дело, ты не можешь изменить свой характер.

Я обдумала ее слова и произнесла:

– Понятное дело, что и ты не можешь изменить свой характер.

Люсиль спокойно посмотрела на меня:

– А мне и не надо. Я не такая.

– Какая «не такая»?

– Не такая, как Сильви.

«Ты тоже такая». «Я тоже не такая». Оба ответа казались неверными. Люсиль была отчасти права. Впрочем, я с трудом поборола в себе желание влепить ей пощечину. Я понимала, что пощечина в тот момент, когда сестра пытается вести себя по‑взрослому, застанет ее врасплох.

– Пожалуй, довольно странно устраивать такой скандал из‑за нескольких засушенных цветков, – заметила я.

– Дело не в цветах, Рути.

Фраза показалась мне подготовленной заранее, поэтому я промолчала, понимая, что Люсиль еще не закончила.

– Дело в куда более важных вещах. Мы слишком много времени провели вдвоем. Нам нужны другие друзья.

Сестра внимательно смотрела на меня. Поскольку она уже приняла решение или сделала выбор, мне нечего было сказать. Она знала мой взгляд на вещи не хуже меня самой и наверняка уже учла, что я никогда в жизни ни с кем не пыталась подружиться. Как и она до недавних пор. Мы не видели нужды в друзьях или традиционных развлечениях. Всю свою жизнь мы лишь всматривались и вслушивались в окружающий мир с обостренным вниманием детей, заблудившихся в темноте. Казалось, что мы, к собственному стыду, умудрились заплутать в тех местах, которые сразу бы узнали при малейшем проблеске света. Что означают звуки и силуэты, куда двигаться – наши органы чувств доносили слишком мало информации, и все это выглядело подозрительно. Однажды вечером мы проходили мимо двери комнаты Сильви, которая вела в сад, и увидели, как тетя расчесывается перед зеркалом. Она сидела на стуле, включив маленькую лампочку. Зачесав все волосы на одну сторону, она положила щетку и посмотрела на отражение. Потом зачесала волосы назад и заколола на затылке шпилькой, после чего снова посмотрелась в зеркало. Это было удивительно, поскольку казалось, будто Сильви никакого внимания не уделяет своему виду. Моя мать, Хелен, заботилась о собственной внешности едва ли больше Сильви, и все же перед тем, как привезти нас в Фингербоун, она провела вечер точно так же, причесываясь перед зеркалом, укладывая волосы то так, то эдак и спокойно изучая изменения. Какой вывод можно было сделать из этого? Никакого. С чего бы двум сестрам, давно потерявшим связь, думать об одном и том же, сидя перед зеркалом? И откуда нам знать, о чем думала Хелен? Вполне возможно, что только по пути в Фингербоун она приняла решение относительно нашей судьбы, хотя крекеры, которые должны были скрасить наше ожидание, мама купила еще в Сиэтле.

Поведение тети не имело смысла и не поддавалось истолкованию, просто совпадение, но мы с Люсиль долго за ней наблюдали. Когда Сильви потянулась, чтобы закрепить волосы на затылке, она склонила голову так же странно и неловко, как когда‑то моя мать. Тут тоже не было ничего таинственного: они обе были высокие и узкоплечие, как и я, и движениями моих рук и ног управляла такая же нервная система, как и у них. Было ли это и впрямь совпадением или еще одним свидетельством сговора наших органов чувств с окружающим миром? Реальность отражается на ярких и скользящих поверхностях, например в воспоминаниях и снах. Голова Сильви склоняется набок, а мы видим плечи матери и ее выпирающие позвонки. Хелен – женщина в зеркале, женщина во сне, женщина в воспоминаниях, женщина в воде, и ее нервная система руководит незрячими пальцами, подбирающими рассыпавшиеся локоны Сильви.

Поэтому мы с Люсиль подмечали вещи, которые казались нам знакомыми и, вероятно, имели какой‑то смысл, и даже иногда говорили об этом, хотя чаще молчали. Но в тот день она наклонилась ко мне через стол и сказала:

– Жду не дождусь, когда достаточно повзрослею, чтобы уехать отсюда!

– Из дома?

– Из города! Думаю отправиться в Бостон.

– Ты не уедешь.

– Вот увидишь!

– А почему Бостон?

– Потому что это не Фингербоун, вот почему!

Каждое утро в августе Люсиль прямо в ночнушке делала наклоны перед открытым окном, потому что вычитала где‑то, что хорошее здоровье – одна из форм красоты. Она расчесывала свои рыжие волосы сотню раз, пока они не начинали потрескивать и липнуть к расческе. Она ухаживала за ногтями. Так Люсиль готовилась к школе, потому что решила сделать из себя другого человека. И со всей энергией, со всей целеустремленностью валялась на траве, держа в руках «Айвенго», «Свет погас», «Грозовой Перевал», «Маленьких мужчин», журналы «Нэшнл джиогрэфик» или другие издания, которые брала для саморазвития. Люсиль лежала в тени, подперев подбородок ладонями, и читала. «Пойдем на озеро, когда устанешь?» – предлагала я, на что она отвечала: «Отстань, Рути». Иногда я тоже брала книгу и садилась на траву, но сосредоточенность сестры меня отвлекала, и я начинала делать какие‑нибудь глупости, например кидала ей в книгу головки клевера и веточки или громко смеялась над каким‑нибудь местом в своей книге, показавшимся мне хоть немного забавным. Люсиль со вздохом вставала и уходила домой. Если я шла следом, она говорила с осторожной укоризной: «Если придется, я закроюсь в туалете, Рути». Тогда же она начала вести дневник в большом синем блокноте, который перевязала желтой лентой, чтобы он меньше походил на обычный блокнот. Сестра держала дневник на бюро, и однажды я в него заглянула. Я рассудила, что в нем записано лишь то, что в лучшие времена она и так рассказала бы мне. Но вместо этого я обнаружила перечень упражнений, которые она сделала, и количество прочитанных страниц. Откуда‑то она переписала застольную молитву, которая звучала аристократично, кратко и четко, но при этом не чересчур благоговейно. Ниже крупными печатными буквами было выведено: «ПЕРЕДАВАТЬ НАЛЕВО. УБИРАТЬ СПРАВА». Если я надеялась найти хоть что‑то от прежней Люсиль, это явно стоило искать не здесь. Но в тот самый день, когда я заглянула в дневник, он исчез с бюро. Наверное, бант на ленте был завязан как‑то по‑особенному, потому что Люсиль вдруг начала очень трепетно относиться к неприкосновенности собственной частной жизни. Когда дневник исчез, я решила, что сестра стала записывать в нем свои мысли, и у меня даже были предположения, какие именно. Она наверняка отметила бы где‑нибудь, что с каждым днем я все больше начинаю напоминать Сильви, поскольку пару раз Люсиль отмечала, что глупо проводить столько времени, глядя в окно, и еще глупее – повязывать волосы шпагатом из магазина.

Если бы я в то время тоже вела дневник (а записи Люсиль заставляли меня время от времени задумываться, как выглядели бы мои дни, изложенные в блокноте, как у нее), я бы, наверное, записала, как обнаружила потрепанную двадцатидолларовую купюру, приколотую английской булавкой к изнанки левого лацкана плаща Сильви. Находка меня не сильно беспокоила. Наверное, купюра была там уже давно. Тем не менее она послужило напоминанием о склонности и привычке тети к бродяжничеству, что на время отвлекло меня от мыслей о сестре. Но потом стало очевидно, что Люсиль скоро нас покинет. Она была твердо намерена это сделать. Я постоянно наблюдала за ней – в сестре снова появилась таинственность, но на этот раз чуть немного заторможенная, сглаженная. Каждый день Люсиль готовилась к отъезду – и с каким тщанием! – и однажды должна была уехать.

В день начала занятий Люсиль выскользнула из дома пораньше и ушла без меня. Я видела, как она шагает одна далеко впереди, одетая в ослепительно-белые туфли и хрустящую белую блузку; ее волосы на солнце отливали желтоватой медью. «Что ж, ей тоже одиноко», – подумала я. Примерно через час после начала уроков девочка принесла в мой класс записку, в которой меня вызывали в кабинет директора. В коридоре я встретила Люсиль, и мы пошли в кабинет, ни слова не говоря. Директора звали мистер Френч. Он велел нам сесть перед его столом, а сам примостился на уголке стола, покачивая ногой и вертя в руке кусок мела. Голова у него была маленькая и гладкая, а руки – по‑мальчишечьи маленькие и очень белые. Мистер Френч разглядывал мелок в руках, потом исподлобья косился на нас. Думаю, он специально вел себя именно так, подчеркивая умеренную, но таинственную серьезность, хотя эффект несколько смягчали яркие носки.

– Девочки, в прошлом году вы пропустили полгода учебы. Что будем с этим делать? – спросил директор.

– Дайте нам дополнительное домашнее задание, – предложила Люсиль. – Мы нагоним.

– Что ж… Вы девочки умные. Справитесь, если приложите усилия. Остается только надеяться, что ваше отношение к учебе изменилось, – произнес он, тщательно взвешивая слова.

– Мое изменилось, – подтвердила Люсиль.

Он посмотрел на нас по очереди, потом сказал:

– Значит, тебе не понадобится моя маленькая проповедь, Люсиль?

– Нет, не понадобится, – отозвалась она.

– А тебе, Рут?

– Нет. В смысле, наверное, нет.

– То есть ты думаешь, что не понадобится?

Лицо у меня пылало. Мистер Френч не был злым человеком, но ему доставляло инквизиторское удовольствие задавать вопросы, на которые нет ответа. Он подбросил мелок на ладони и неожиданно уставился на меня.

– Она знает, что вы собираетесь сказать, – произнесла Люсиль. – Не могу поручиться, будет ли она усерднее учиться в этом году. Или будет, или нет. Говорить с ней о практических вещах бесполезно. Они не имеют для нее никакого значения.

– Она взрослеет, – возразил мистер Френч. – Образование должно иметь значение. А что же для тебя важно, Рут?

Я пожала плечами. Директор передразнил меня, тоже пожав плечами.

– Вот это я и имею в виду, когда говорю о проблеме в отношении, – отметил он.

– Она еще сама не определилась, что для нее важно. Ей нравятся деревья. Может быть, станет ботаником или что‑нибудь в этом роде.

– Хочешь стать ботаником, Рути? – с сомнением посмотрел на меня мистер Френч.

– Не думаю, – ответила я.

Мистер Френч вздохнул, встал и положил мелок на место.

– Тебе придется научиться говорить за себя и думать самостоятельно, это уж точно.

Люсиль пристально посмотрела на меня и тихо сказала:

– Она всегда поступает по‑своему.

Тогда мы с Люсиль единственный раз оказались в школе рядом. Я часто видела ее, но она меня избегала. Сестра присоединилась к группе девочек, которые обедали в кабинете домоводства. Я обедала там, где находилось достаточно места, чтобы присесть, не производя впечатления желающей присоединиться к какой‑нибудь группе или беседе, и читала за едой. Обеды были ужасные. Я с трудом могла проглотить пищу. Казалось, словно я пытаюсь съесть бутерброд с арахисовым маслом, будучи подвешенной за шею. Облегчение приносили уроки латыни, где я занимала знакомое место в группе людей, распределенных по алфавиту. Классная работа стала своего рода убежищем, и я стала заниматься аккуратно и тщательно, хотя иногда мне до боли хотелось побежать домой и проверить, не опустел ли он. Когда удавалось снова сосредоточить мысли на гипотенузе, я ощущала облегчение и даже радость. Через месяц-другой мистер Френч вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что рад был услышать об изменении моего отношения к учебе. На уголке его стола лежала пачка моих идеально аккуратных работ. Я тогда не знала – да и сейчас не знаю, – при чем тут отношение к учебе, но если директору доставляло удовольствие говорить, что мое отношение улучшилось, спорить с ним не хотелось. Но факт оставался фактом: латынь я предпочитала обеду и грезам и очень боялась той осенью ходить на озеро.

Сильви часто бывала на озере. Иногда она возвращалась домой с рыбой в карманах. Она промывала рыбешек под краном, очищая жабры от мусора, а потом жарила их вместе с головой и ела с кетчупом. Люсиль стала привередливой. Она жила на овощных супах и твороге, которые поглощала в одиночестве в саду, на веранде или в своей комнате. Мы с Сильви ужинали одни в темноте и молчали. Сильви воспринимала отсутствие Люсиль как упрек или неудачу, и тетю это явно печалило, потому что она не рассказывала мне никаких историй.

– Сегодня было холодно, – бормотала она, обернувшись к синеющему окну и глядя в него широко раскрытыми глазами слепца.

Сильви медленно потирала ладони друг о друга, словно пытаясь согреться. «Кости, кости в оболочке из тонкой, словно перчатка, плоти», – думала я. У нее были длинные ладони, длинная шея и впалые щеки. Я размышляла, способна ли тетя согреться или отъесться. Если взять в руки одну из этих костлявых ладоней, смогу ли я вдохнуть в них тепло?

– Еще осталось немного супа, – предлагала я.

Сильви в ответ качала головой: нет, спасибо.

Однажды вечером, когда мы с тетей сидели вот так, Люсиль ушла на танцы, надев абрикосовое платье, которое сама сшила в школе. Она накинула школьное пальто на плечи, пожелала нам спокойной ночи и отправилась ждать у дороги парня, с которым назначила свидание. Когда Люсиль закрыла за собой дверь, в доме вдруг стало совсем пусто. Я сидела одна и наблюдала за Сильви, и казалось, что она так и будет сидеть неподвижно.

– Хочу тебе показать кое‑что красивое, – сказала Сильви. – Я нашла одно место. Действительно очень красивое. Это небольшая долина между двух холмов, в которой кто‑то построил дом, посадил сад и даже начал рыть колодец. Давным-давно. Но долина очень узкая и тянется с севера на юг, поэтому в ней почти нет солнца. Земля остается мерзлой до самого июля. Некоторые яблони еще живы, но выросли не выше моего плеча. Если мы сейчас поедем туда, то покроемся инеем. Иней там такой плотный, что трава хрустит под ногами.

– Где это?

– На севере. Я нашла небольшую лодку. Кажется, ничью. Одна из уключин разболталась, но дно почти не течет.

– Я бы хотела там побывать.

– Завтра?

– Нет. Завтра мне придется заниматься.

– Можем прокатиться в понедельник, если хочешь. Я напишу тебе записку.

– В понедельник у меня контрольная. Поэтому мне и надо заниматься.

– Тогда в другой день.

– Да.

– Засядешь теперь за уроки?

– Мне нужно написать доклад по книге.

– По какой?

– «Принц и нищий».

– Я такой не помню.

– Она хорошая.

– Надо почитать, – сказала Сильви. – Сама не знаю, почему перестала читать. Раньше мне нравилось.

Я поднялась к себе в комнату, и тетя пошла за мной. Она увидела на комоде «Айвенго» и прилегла с краю кровати Люсиль, держа книгу перед собой. Когда Сильви лежала, она не съеживалась и не раскидывалась. Даже во сне ее тело сохраняло сдержанность позы, к которой привыкает человек, отдыхающий на скамейках в парке, и нередко она спала прямо в обуви.

Какое‑то время Сильви смотрела в книгу с сосредоточенным и заинтересованным видом. Потом опустила том на несколько дюймов и уставилась в потолок с точно таким же выражением. Наконец она положила книгу на колени. Даже сидя у туалетного столика спиной к тете, я чувствовала, что она лежит там, и не могла сосредоточиться на задании.

– Сильви… – позвала я, но она даже не шелохнулась.

Я долго ждала возвращения Люсиль, хотя, когда она вернулась, я скрючилась над столиком и притворилась, будто не заметила ее прихода. Сестра поднялась по лестнице и остановилась в дверях.

– Привет, Рути.

– Привет, Люсиль. Как танцы?

– Нормально, – пожала плечами она.

– Расскажешь?

– Я устала. Посплю сегодня внизу. – Она кивнула на Сильви: – Хотя бы укрой ее чем‑нибудь. – И спустилась по лестнице.

Я взяла «Айвенго» из рук Сильви, сняла с нее туфли и укрыла до подбородка стеганым одеялом. Глаза тети закрылись, потом снова открылись.

– Ты не спишь, Сильви?

– Что? Нет, – улыбнулась она.

– О чем ты думала?

– В основном о старых временах. О людях, которых ты не знаешь. Люсиль дома?

– Да. Она сказала, что поспит внизу.

– Ну нет, так нельзя. – Сильви встала, надела туфли и спустилась по лестнице.

Через несколько минут она снова поднялась и сообщила:

– Люсиль нигде нет.

– Должна быть.

– Я не могу ее найти.

Как мы узнали на следующее утро, Люсиль прямо в танцевальном платье и балетках пошла домой к мисс Ройс, учительнице домоводства. Моя сестра обошла дом, стуча в каждое окно, пока ей не удалось пробудить женщину от крепкого сна, а потом учительница пригласила ее войти, и они всю ночь проговорили о домашних проблемах Люсиль. Мисс Ройс была женщиной одинокой и слишком нервной, чтобы заводить дружбу с детьми. Учеников она суетливо обхаживала с благоговением, граничащим с испугом. Время от времени ей удавалось пробиться сквозь безразличие школьников: они могли посмеяться над ее шуткой или вскользь бросить какую‑нибудь доброжелательную фразу. Однажды кто‑то из мальчишек запер учительницу в кладовке, а в другой раз рядом со спортивными наградами повесили шарж на нее с лицом кролика. В таких случаях у мисс Ройс ручьем текли слезы. Но позор был для нее обыденностью, тогда как одобрение всегда оставляло яркое, удивительное и незабываемое впечатление. И вот теперь на пороге ее дома в кромешной тьме появилась Люсиль. Мисс Ройс отвела гостье пустующую комнату. Фактически она удочерила Люсиль, и после той ночи у меня больше не было сестры.

Меня поразил внезапный уход Люсиль. Я бродила туда-сюда по Сикамор-стрит. Конечно, не искала сестру, но делала вид, что ищу, поскольку иного способа унять беспокойство у меня не было. Вечер был ветреный, холодный. Я знала, что Люсиль не уйдет в темноту просто так, если ей никуда не надо идти. Никто не беспокоился о благополучии моей сестрицы больше нее самой.

Когда я вернулась домой, Сильви сидела на стуле в кухне с телефонным справочником на коленях.

– Нужно позвонить шерифу, – сказала она.

– Ладно.

Она открыла справочник и разгладила страницы.

– Нам точно нужно ему позвонить? – уточнила тетя.

– Наверное.

– Уже так поздно, – заколебалась Сильви. – Пожалуй, лучше позвонить с утра.

– Шериф может удивиться, что мы так долго ждали.

– Верно, – ответила Сильви, закрыла справочник и отложила в сторону. – Обычно шерифа лучше не тревожить. Они все такие. Вдруг оказывается, что ты все делаешь не так. Самые простые вещи. – Она улыбнулась и пожала плечами.

– Может быть, Люсиль ушла ночевать к подруге?

– Уверена, у нее все в порядке, – сказала Сильви. – Я очень не хочу тревожить шерифа. Твоя сестра может вернуться в любую минуту. Я не буду ложиться, подожду ее.

На следующее утро мисс Ройс, одетая для церкви, постучала в дверь. Они с Сильви немного поговорили на крыльце. Я наблюдала за ними в окно гостиной – маленькая старушка мисс Ройс в коричневом костюме с лососево-розовым галстуком на шее искренне и горячо что‑то втолковывала Сильви, которая то пожимала плечами, то кивала, то отводила взгляд. Наконец моя тетя вошла в дом, поднялась в сестрину комнату, спустилась снова с учебниками и дневником Люсиль и оставила их на крыльце, а мисс Ройс стала складывать книги в саквояж. Сильви вернулась в дом еще до того, как учительница покончила с этим занятием. Тетя села на диван рядом со мной, взяла вязаную салфетку и принялась выдергивать из нее нитки. Бабушкины салфетки раньше были огромными и жесткими, они топорщились, как цветки кактуса, а теперь посерели, словно тополиный пух, и свалялись.

– Люсиль передала, что ты можешь взять себе ее вещи, – произнесла Сильви. – Она не захотела забрать одежду. И даже расческу.

– Может, она не планирует уходить надолго?

– Как знать, – улыбнулась мне тетя. – Бедная Рути. Что ж, мы будем лучшими друзьями. Я тебе кое‑что хочу показать.

– Завтра.

– Это ведь будет понедельник.

– Ты можешь написать директору записку.

– Хорошо.

В тот вечер после ужина Сильви собрала еду на завтра, мы поставили будильник на пять и легли спать, не раздеваясь. И все же тетя не без труда меня разбудила. Она ущипнула меня за щеку и потянула за ухо. Потом поставила мои ноги на пол и ухватила меня за руки. Я села на кровати и снова упала на подушку, и она рассмеялась:

– Вставай!

– Еще минуточку!

– Сейчас! Завтрак готов.

Я забралась под покрывало, стараясь уберечь тепло и сон, которые таяли, словно туман.

– Вставай! Вставай! Вставай! – продолжала бубнить Сильви.

Она взяла меня за руку, погладила по ней, подергала за пальцы. Когда тепло и сон совсем рассеялись, я села.

– Умница, – похвалила Сильви.

Было темно. Тетя включила свет, но комната все равно казалась мрачной и сонной. Резкие и короткие вскрики птиц за окном обжигали, словно искры или градины. Даже в доме я чувствовала дуновение сырого ветра. Такой ветер поднимал в лесу мускусный запах елей и разносил повсюду холодное дыхание озера. Снаружи не было ничего, напоминающего о домашнем уюте, даже дыма от горящих дров или аромата овсянки, и на улице мне стало бы плохо. Уже почти наступил ноябрь, до рассвета было еще далеко, и мне не хотелось вылезать из постели.

– Идем, Рути, – позвала Сильви и потянула меня за обе руки к двери.

– Обувь, – напомнила я.

Тетя остановилась, не выпуская моих рук, и дала надеть ботинки, но не стала ждать, пока я завяжу шнурки.

– Давай, идем вниз.

– Нам нужно торопиться?

– Да-да. Нужно торопиться.

Она открыла люк и спустилась по лестнице, таща меня за руку. На кухне Сильви остановилась, чтобы снять со сковородки яичницу и положить ее на кусок хлеба.

– Вот твой завтрак. Можешь поесть по дороге, – бросила она, выходя на веранду.

– Мне нужно шнурки завязать, – сказала я ей в спину. – Подожди!

Но сетчатая дверь за ней закрылась. Я завязала шнурки, отыскала пальто, надела его и выскочила за дверь следом за тетей.

Трава поголубела от инея. Дорога промерзла так, что звенела под ногами, а дома, деревья и небо сохраняли одинаково-черный оттенок. Крикнула птица – словно кто‑то провел железной мочалкой по стенке кастрюли – и замолкла. Я отбросила все мысли о холоде, спешке и голоде и погрузилась глубоко в себя, все еще не отойдя от сна. Наконец передо мной появилась Сильви. Я сунула руки в карманы и пошла широким шагом, склонив голову, как тетя, словно я была ее тенью и двигалась следом лишь потому, что двигалась она, а не потому, что я сама хотела идти таким же шагом и так же сунув руки в карманы и склонив голову. Чтобы следовать за Сильви, не требовалось ни воли, ни усилий. Даже не нужно было просыпаться.

Я шла за тетей к берегу в полном умиротворении и спокойствии и думала: «Мы с ней одинаковые». Она вполне могла бы быть моей матерью. Я сворачивалась клубочком и дремала в ее тени, словно нерожденное дитя.

– Жди здесь, – велела Сильви, когда мы вышли к берегу.

Она отправилась туда, где деревья росли возле самой воды, но через несколько минут вернулась.

– Там, где я оставила лодку, ее нет! – пожаловалась она. – Ладно, придется поискать. Я ее найду. Иногда нужно время, но я всегда ее нахожу.

Тетя забралась на камень, который лежал на склоне холма, доходившем почти до края воды, и посмотрела вдоль берега в обе стороны.

– Уверена, она там! – Сильви слезла с камня и пошла на юг. – Видишь те деревья? Я однажды уже находила лодку в таком месте, она была завалена ветками.

– Кто‑то пытался ее спрятать, – предположила я.

– Зачем? Я всегда возвращаю ее туда, откуда беру. Мне все равно, если лодкой пользуется еще кто‑то. Ну, если только ее не поломают.

Мы направились туда, где купа берез и осин укрывала небольшую бухту.

– Идеальное место для нее, – заявила Сильви, но лодки там не оказалось. – Не бойся, мы не опоздали. Никто не мог забрать ее раньше нас. Погоди…

Она вошла глубже в заросли. За упавшим деревом и несколькими приземистыми широкими соснами была набросана куча сосновых и тополиных веток с побуревшими иглами и листьями. То тут, то там из‑под них выглядывали края брезента.

– Ты только посмотри! Кто‑то изрядно потрудился, – заметила Сильви.

Она принялась раскидывать ветки, пока не откопала край брезента и не показались очертания лодки. Потом Сильви потянула за борт лодки, пока та не встала на ровный киль на куче веток. После этого тетя приподняла брезент и нашла весла, которые засунула под скамейку. Лодка с глухим теплым шелестом скользила по сосновым иглам, пока мы толкали ее к берегу. Дно глухо скребло по большим камням, потом шуршало по песку. Мы столкнули лодку в воду.

– Залезай, – скомандовала Сильви. – Быстрее!

Я забралась внутрь и села на узкую занозистую скамейку лицом к берегу.

– Там какой‑то человек кричит, – заметила я.

– А… Знаю. – Сильви оттолкнула лодку от берега двумя размашистыми шагами, а потом, положив руки на оба борта, не то запрыгнула, не то затащила себя в лодку, которая угрожающе закачалась.

– Мне нужно сесть на твое место, – заявила тетя.

Она встала, развернулась и наклонилась, чтобы ухватиться за борта лодки, а я проползла у нее между коленок. Тут в нескольких дюймах от моего лица просвистел камень и плюхнулся в воду; еще один загрохотал по дну лодки. Сильви взмахнула веслом у меня над головой, вставила его в уключину, присела и стала изо всех сил грести прочь от берега. Теперь камень пролетел рядом с моей рукой. Я обернулась и увидела крепкого мужчину в высоких сапогах, черных штанах и красной клетчатой рубашке. На голове у него я разглядела одну из тех бесформенных фетровых шляп, что местные рыбаки украшают нелепыми блеснами, перышками и грозного вида крючками. Он что‑то кричал злым голосом.

– Не обращай на него внимания, – сказала Сильви.

Она налегла на весла, и вскоре мы были вне досягаемости. Мужчина бросился за нами в воду, пока она не дошла до верхнего края сапог.

– Эй, дамочка! – заорал он.

– Не обращай внимания, – повторила тетя. – Он всегда так делает. Если ему кажется, что кто‑то смотрит, он только еще сильнее орет.

Я обернулась и посмотрела на Сильви. Она уверенно и спокойно вела лодку. Когда мы были в сотне метров от берега, она повернула на север. Мужчина, уже вернувшийся на берег, все еще кричал и приплясывал от злости, швыряя нам вслед камни.

– Какая жалость. Когда‑нибудь у него случится сердечный приступ, – произнесла Сильви.

– Должно быть, это его лодка, – предположила я.

– Или это просто какой‑то сумасшедший, – пожала плечами тетя. – Я уж точно не собираюсь возвращаться и выяснять.

Ее совершенно не беспокоило, что мы еле ушли и что ее туфли и полы плаща промокли. Я даже подумала, не потому ли она приносила рыбу в карманах.

– Тебе не холодно, Сильви?

– Солнце поднимается, – ответила она.

Небо над Фингербоуном окрасилось в цветочно-желтый цвет. В вышине клубились редкие тонкие облака, подкрашенные тускло-розовым. Потом солнце выбросило длинный луч над горой, затем другой, словно длинноногое насекомое, высвобождающееся из кокона, и наконец само светило показалось над черным хребтом – колючее, красное, невероятное. Через час оно превратится в обычное солнце, озаряющее скромным и беспристрастным светом обыкновенный мир, и эта мысль принесла мне облегчение. Сильви продолжала уверенно и размеренно грести.

– Ты не поверишь, сколько людей живет на островах и среди холмов, – сказала она. – Думаю, с сотню. Или больше. Иногда в лесах можно увидеть дымок. Там вполне может оказаться хижина с десятком детей.

– Они просто охотятся и рыбачат?

– В основном.

– Ты их когда‑нибудь видела?

– Думаю, да, – ответила Сильви. – Иногда, если мне кажется, что я вижу дым, я иду по направлению к нему и время от времени чувствую, что рядом со мной дети. Я их практически слышу.

– А…

– Поэтому я и ношу карманах печенье.

– Понятно.

Сильви гребла по золотистой воде, улыбаясь про себя.

– Должна тебе кое‑что сказать. Ты, наверное, сочтешь меня сумасшедшей. Я как‑то пыталась одного поймать, – рассмеялась она. – Ну, не столько поймать, сколько выманить пастилками, чтобы увидеть. Зачем мне еще один ребенок?

– То есть ты кого‑то видела.

– Я просто нанизывала кусочки пастилы на ветки одной из яблонь почти каждый день в течение пары недель. Потом как бы спряталась: там осталось крыльцо с кустами сирени по обе стороны, хотя сам дом, конечно, давно провалился в погреб. Я просто сидела и ждала, но никто так и не вышел. Мне даже стало легче, – призналась она. – Такие дети могут царапаться и кусаться. Но я хотела на них взглянуть.

– И сейчас мы едем именно туда.

Сильви улыбнулась и кивнула.

– Теперь ты знаешь мою тайну. Может быть, тебе повезет больше. И нам хотя бы не придется спешить. Было трудно успевать домой вовремя к вашему с Люсиль возвращению.

Сильви гребла и гребла, и наша лодка тяжело скользила под плеск и шелест воды. Тетя посматривала на небо и молчала. Я время от времени заглядывала за борт, в мутную полупрозрачную воду у самой поверхности, мерцавшую, как агат. Там виднелись чаячьи перья и темные очертания рыб. Нарциссово-желтое небо дробилось на осколки, отражаясь в пологих волнах, словно разливаясь по шелку, и чайки взмывали в самую небесную высь, оставаясь белоснежными даже тогда, когда их еле можно было разглядеть. На востоке горы оставались темными. На западе их заливало приятное сияние. Рассвет с его излишествами всегда напоминал мне о рае – том месте, где, как я всегда знала, мне будет неуютно. Восход солнца походил на картины дедушки, которые я считала его ви́дением рая. И это дед привез нас сюда, к этому злому, тянущемуся к луне озеру, и мы последовали за ним, еще не рожденные, словно нарисованные им на ящиках комода младенцы, чьи одеяния плыли в невидимом потоке, который вполне мог оказаться краем воронки, готовой утащить детей с эмалевого неба, не обращая внимания на их крики. Весла Сильви оставляли на воде завихрения, которые затянули несколько листьев и закружили одинокое перышко. Течение, которое понемногу сносило нас к центру озера, создавала вытекающая из него река, а не воронка, хотя последнее путешествие дедушки и закончилось на дне озера. Казалось, что лодка Сильви на каждой волне скользит по западной стороне. Я подумала, что, будь в озере на самом деле воронка, мы могли бы кружить, так и не достигнув берега, и нас увлекло бы в темный мир, где на наши уши обрушится поток новых звуков, в которых мы начнем распознавать песни, а глаза наполнятся видами воды; вкус воды наполнит наши внутренности и размягчит кости, и мы познаем времена года и обычаи этого мира так, словно иных миров и не существует. Я представила себе дедушку, многие годы лежащего на полке пульмановского вагона и созерцающего утро сквозь небольшое синее окошко. Он мог бы увидеть нас и решить, что ему снова снятся живые, но бесплотные духи на фоне нарисованного неба, плывущие в неосязаемой стихии. А когда наши тени пролетят мимо, дед мог бы увидеть дневную луну – щербатый черепок – и принять его за собственное отражение в стекле. Хотя, конечно, он был от нас в нескольких милях к югу, у подножия моста.

Наконец Сильви привела лодку к широкому мысу, который вдавался глубоко в озеро. Я заметила, что у горы, стоявшей за тем утесом, откуда отходил мыс, обвалился один из склонов и камень розовел, словно шрам на собачьем ухе.

– Отсюда можно увидеть, где был построен дом, – сказала Сильви. – Вон там, возле тех скал.

Мы подошли к берегу, вылезли из лодки и вытащили ее на берег. Я последовала за Сильви вдоль берега мыса.

Горы, окружающие долину, стояли слишком плотно, теснясь друг к другу. Буйство ледников на протяжении многих эпох неспешного неистовства оставило в этих местах великий беспорядок. Из расщелины или долины между горами тянулся рыхлый язычок земли, заросшей мелким кустарником. Мы шли по нему вдоль глубокой, усеянной галькой промоины, оставленной талыми и дождевыми водами, пока не пришли к тому месту, о котором рассказывала Сильви: чахлому саду с кустами сирени, каменным крылечком и обрушившимся домом, побелевшими от инея. Тетя улыбнулась мне:

– Правда, красиво?

– Красиво, но я не знаю никого, кто захотел бы здесь жить.

– При солнечном свете здесь действительно красиво. Сама скоро увидишь.

– Только давай не будем ждать на крыльце. Холодно.

Сильви посмотрела на меня с легким недоумением:

– Но тебе понравится искать детей.

– Ладно. Хорошо.

– Тогда стой на месте и не шуми.

– Ладно. Но здесь и правда очень холодно.

– Еще ведь раннее утро, – пожала плечами Сильви.

Мы вернулись к берегу и нашли укрытые от ветра камни, на которых можно было сидеть лицом к солнцу. Сильви скрестила ноги и сложила руки на груди. Казалось, что она задремала.

– Сильви, – позвала я через некоторое время.

– Тише… – улыбнулась она.

– А где наш обед?

– Лежит в лодке. Ты, наверное, права. Будет лучше, если они увидят, что ты ешь.

Я нашла пакетик с пастилой среди всякой всячины, которую Сильви собрала на обед и завернула в клетчатую скатерть: почерневший банан, кусок салями с воткнутым в него ножом, одинокое желтое куриное крылышко, изящно изогнутое, словно в знак капитуляции, и недоеденный пакетик с картофельными чипсами. Я надорвала целлофан и набила карманы пастилками. Потом села рядом с Сильви, сложила костерок из плавника, нанизала пастилку на веточку и держала ее над огнем, пока она не вспыхнула. Я дождалась, пока пастилка почернеет снаружи, а потом сняла невесомую корочку пальцами и съела, а мягкую часть, оставшуюся на веточке, снова подержала над огнем, пока она не загорелась. Так мы провели утро.

Сильви встала, потянулась и кивнула на солнце – маленькое, белое зимнее солнце, висевшее чуть в стороне от зенита, хотя уже несомненно наступил полдень.

– Теперь можно подняться туда, – сказала тетя.

Я снова последовала за ней в долину и обнаружила, что та сильно изменилась. Казалось, будто под лучами солнца зацвел сам иней, прежде выглядевший бесплодным и сухим, как соль. Трава сияла пестрыми красками, а с деревьев скатывались бесчисленные капли воды.

– Я же говорила, что здесь красиво.

Представьте себе Карфаген, засеянный солью, когда сеятели ушли и семена пролежали в земле бесконечно долго, пока наконец не поднялись в изобилии листья и деревья из соли и инея. Какими были бы цветы в таком саду? Свет заставил бы каждую крупинку соли раскрыться гранями и в изобилии плодоносить яркими шарами воды наподобие персиков или винограда, ведь в мире, состоящем из соли, растет потребность в утолении жажды. Ибо нужда способна произвести все, что необходимо для ее удовлетворения. Желание обладать и обладание соотносятся друг с другом как вещь и ее тень. Слаще всего ягода лопается на языке, если тебе не терпится ее отведать, и вкус преломляется на множество тонов и оттенков спелости и земли. И полнее всего мы ощущаем вещь в тот момент, когда нам ее не хватает. У меня вновь возникло предчувствие: мир опять станет полным. Ведь желать прикосновения руки к волосам – почти то же самое, что чувствовать его. Что мы ни потеряли бы, сама тоска по утраченному возвращает его нам. Пусть мы спим и ничего не замечаем, страстное желание, словно ангел, лелеет нас, гладит по волосам и приносит землянику.

Сильви исчезла. Она ушла без единого слова, без единого звука. Я решила, что она разыгрывает меня и, возможно, подглядывает за мной из леса. Я притворилась, будто не замечаю, что осталась одна. Теперь я понимала, почему Сильви думала, что дети могут сюда прийти. Любой ребенок, увидев однажды, как сверкающая вода доходит до кончиков веток, заливая мягкую тень инея у подножия деревьев и оставляя на нем отметины, пожелал бы увидеть это зрелище вновь.

Если бы тут лежал снег, я слепила бы фигуру женщины, которая стоит на тропинке среди деревьев. Дети подошли бы поближе, чтобы рассмотреть скульптуру. Жена Лота обратилась в безжизненный соляной столб, потому что в своей боли и скорби оглянулась. Но здесь в волосах снежной женщины, у нее на груди и в руках сверкали бы изысканные цветы, и вокруг собирались бы любящие дети, восхищенные ее красотой, улыбающиеся нелепым украшениям, словно сами вставили цветы ей в прическу и сложили к ногам, и эти дети с радостью и великодушием простили бы ей, что она отвернулась от них, пусть она и не просила о прощении. Руки снежной женщины были бы ледяными и не касались бы детей, но она была бы им, диким и осиротевшим, больше чем матерью – такая спокойная, такая неподвижная.

Я вышла из долины и спустилась к озеру по небольшому язычку земли в устье расщелины. Берег был пуст и по‑своему тих. Я решила, что Сильви ушла на мыс. Мне показалось, что она решила перепрятать лодку. С тетиной стороны это была бы разумная предосторожность, раз она считала, что в здешних лесах живут люди. Сидя на бревне, я насвистывала и кидалась камешками по мыску собственного ботинка. Я понимала, почему Сильви казалось, что в лесах живут дети. Мне тоже так казалось, хоть я и не думала об этом. Я сидела на бревне, кидая камешки в собственный ботинок, потому что знала: если обернуться, пусть даже очень быстро, никакого существа за моей спиной не окажется и оно приблизится только после того, как я снова отвернусь. Даже если бы оно заговорило прямо у меня над ухом – а мне часто казалось, что это вот-вот произойдет, – обернувшись, я ничего не увижу. В каком‑то смысле существо было таким же настойчивым, надоедливым и грубым, какими бывают полудикие одинокие дети. Именно от этого мы с Люсиль сообща и старались избавиться, и всю ту осень я избегала берега озера, потому что в одиночестве было бы труднее не обращать внимания на эту настойчивость. Жить с сестрой или подругой – все равно что сидеть вечером в освещенном доме. Находящиеся снаружи могут наблюдать за тобой, если пожелают, но тебе необязательно видеть их. Можно просто сказать: «Вот границы нашего внимания. Если будете бродить под окнами, пока не замолкнут сверчки, мы опустим шторы. А если хотите, чтобы мы стерпели ваше завистливое любопытство, позвольте нам не замечать его». Любой, у кого есть единственная прочная связь с другим человеком, будет столь же самоуверенным, и именно этой самоуверенности одинокие люди жаждут не меньше, чем покоя и безопасности. Я теперь, так сказать, была отлучена от дома достаточно долго, чтобы наблюдать подобную жажду и в себе. Не существовало ни порога, ни подоконника между мной и этими замерзшими, брошенными детьми, которые едва не дышали мне в спину и едва не касались моих волос. Я решила подняться обратно и подождать Сильви у обвалившегося погреба, где она неминуемо нашла бы меня.

Солнце поднялось над восточным склоном долины и залило теплым светом старые черные деревья, росшие на иззубренных крутых склонах. Внизу были только тень и ветер, скользивший в сторону озера примерно на уровне моих коленей. Шелестели кусты сирени. Сидеть на каменной ступеньке было бы слишком холодно. Сначала мне показалось, что здесь вообще нет места для меня, поэтому я сунула руки в карманы, прижала локти к телу и мысленно прокляла Сильви, что принесло мне некоторое облегчение, поскольку дало возможность думать хоть о чем‑то, кроме окружающего леса. Не без труда я начала размышлять и о других вещах. Спустившись в погреб, куда не задувает ветер, я могла бы развести костер и согреться. Но спуск представлял определенную проблему, потому что в погреб провалились остатки старого дома.

Кто‑то уже здесь покопался. Бо́льшую часть кровли разобрали, да и столбов и досок на вид осталось куда меньше, чем требовалось для строительства дома. Конек крыши переломился, видимо, под тяжестью снега. Наверное, с этого и началась катастрофа, которая могла продолжаться месяцы или годы. Я слыхала о семье, которая жила к северу от озера: их дом занесло снегом по крышу, и он начал разваливаться. Они поставили на попа́ кухонный стол, чтобы подпереть коньковый брус посередине, но крыша отошла от стен по обоим его концам, пропуская ветер, а стены просели и так перекосили оконные рамы, что лопнули стекла. Заткнуть все отверстия можно было только снегом. По словам обитателей, они едва отваживались разводить огонь в печи, чтобы вскипятить воду, опасаясь, что снег, который только и удерживал дом, подтает, осядет и обрушит крышу. Говорили, что в семье было семнадцать человек. Выжить им удалось якобы только потому, что на ночь они укладывались спать в одну кучу, укрывшись девятнадцатью стегаными одеялами и таким же количеством ковров. Мать семейства держала на плите кастрюлю с водой и уксусом, в которую сложила язычки обуви, обрезки волос, бород и ногтей, сосновую смолу, пару оленьих рогов и рожок для обуви на длинной ручке. Этим отваром они и питались, разбавляя его снегом, чтобы растянуть подольше. Но в этой части света люди склонны хвастаться неудобствами и трудностями за отсутствием других достижений, достойных упоминания.

Дома в горах вокруг Фингербоуна обычно строили так же, как и этот: приколачивали доски вертикально к каркасу, а на каждый стык между ними прибивали рейку шириной дюйма два, чтобы закрыть щели. Если дом начинал заваливаться, рейки раскалывались и вылезали пучки щепок, часто оконные рамы выпадали, а двери можно было открыть только с усилием, пока они просто не переставали закрываться. Наверное, подобные конструкции уместны в местах с более мягким климатом. Не знаю, почему традицию настолько упорно сохраняли, потому что в результате люди так часто не могли попасть в дом, что это тревожило даже обитателей Фингербоуна. И если дорога к ближайшему жилищу становилась непроходимой из‑за снега, семью больше никто не видел, пока снег не сходил. О здешних лесах ходило множество подобных историй. Историй было так много, что, видимо, в какой‑то момент произошел массовый исход или резко уменьшилось население, потому что теперь в лесах вблизи города жило очень мало семей – слишком мало, чтобы объяснить столь невероятную армию предков, даже если временами эти предки и вымирали в больших количествах.

Однако заброшенные хозяйства вроде этого встречались редко, так что, возможно, рассказы о погибших поселенцах происходили из единственного случая, весть о котором разнеслась во все стороны, как единственный тревожный крик разносится среди птиц по всему лесу и даже в небе. Не исключено, что именно этот дом и стал источником рассказов о погибшем населении гор. Когда он рухнул, возможно, отсюда и разлетелись незримо, словно споры по ветру, страшные байки – тысячами из единственного мрачного жилища, если не миллионами, поскольку трудно предположить, что кто‑нибудь слышал или услышит впредь абсолютно все рассказы о людях, оставшихся без крова в этих горах. И, возможно, именно поэтому, увидев меня одну, призраки здешних мест практически тянули меня за рукав. Вы, наверное, замечали, как на автобусной остановке люди, поняв, что вы тоже одни, поглядывают на вас искоса с одновременно пронзительным и сердечным выражением, а если позволить им сесть рядом, они будут долго врать вам о множестве детей, которые уже разъехались, и о матерях, которые были прекрасны и жестоки, и примутся уверять, что их бросили, разочаровали или предали, что они не заслужили одиночества и лишь невероятные события, о которых прочитаешь разве что в книгах, могли их довести до такой крайности. И именно поэтому, даже если они говорят правду, у них бегает взгляд, активно движутся руки и просыпается страсть к многословию, как у тех, кто сам знает, что врет. Ведь, оставшись в одиночестве, невозможно поверить, что у кого‑то бывает другая жизнь. Одиночество – безусловное открытие. Взглянув в освещенное окно или посмотрев сверху на озеро, видишь только свое отражение в освещенной комнате или на фоне деревьев и неба – обман очевидный, но все равно приятный. Однако, когда смотришь из темноты на свет, видишь различие между этим миром и тем. Возможно, все люди, оставшиеся без крова, в глубине души злы и с радостью готовы ломать крышу, крушить позвоночник и ребра, бить окна, заливать пол, раздирать шторы и продавливать диван.

Я начала вытаскивать отвалившиеся доски из погреба, из правого переднего угла. В них было полно заноз и кривых гвоздей, но я все равно вытаскивала их и бросала на землю за спиной, словно у меня имелась конкретная цель. Работа была тяжелой, но я часто замечала, что почти невозможно вынести, когда на тебя смотрят, за тобой наблюдают, а ты ничего не делаешь. Когда ты одна и ничего не делаешь, тревоги одиночества перемешиваются почти бесконечно. Поэтому я с дикой надеждой и отчаянием трудилась, пока не взмокли волосы, а руки не покрылись ссадинами. Я начала воображать себя спасателем. Допустим, в этом рухнувшем доме спали дети. Скоро я наткнусь на огрубевшие от дождей полы их ночных рубашек, на маленькие косточки ножек с осыпавшимися, словно лепестки, пальчиками. Возможно, помогать уже слишком поздно. Они пролежали под снегом слишком много зим, и это печально. Но оставить надежду значило бы окончательно предать их.

Я воображала себя на месте этих детей, что было нетрудно, поскольку видимость относительной надежности в бабушкином доме была обманчива. Она создавалась пианино, диваном и книжными шкафами, полными альманахов, Киплинга и Дефо. Но, несмотря на всю надежность и солидность облика, их следовало бы считать опасной нагрузкой на хрупкую конструкцию. Я легко могла себе представить, как пианино проваливается в погреб, дребезжа струнами. К тому же в нашем доме и второй этаж был лишним: если бы он обрушился, когда мы спали, мы провалились бы в темноту, осознав, наверное, лишь то, что наши сны вдруг прервались самым ужасным и неожиданным образом. Маленький дом подошел бы лучше. Такие разваливаются с изяществом, словно раскрывающийся стручок или раковина. Однако, несмотря на разные истории, которые я придумывала сама себе, было понятно, что под этими скромными развалинами нет никаких детей. Для легких, худых и полностью привычных к холоду здешних обитателей оказаться брошенными в лесу было не труднее игры, даже если бы они лишились глаз и переломали ноги. Лучше ничего не иметь, потому что однажды даже наши кости нас подведут. Лучше не иметь ничего.

Я села на траву, жесткую от инея, и закрыла лицо руками. Кожа натянулась, и холод побежал волнами, словно студеная вода, между лопаток и вверх по шее. От прикосновения ледяной травы немели щиколотки. Я подумала: «Сильви нигде нет, а когда‑нибудь должно стемнеть». Потом подумала: «Пусть уж меня избавят от этой плоти и растащат дом по кусочкам». Он больше не служил убежищем, только держал меня в одиночестве, и я предпочла бы быть вместе с призраками или хотя бы увидеть их, даже если они меня не примут. Если бы я могла увидеть мать, то не обязательно увидела бы ее глаза, ее волосы. Мне не требовалось бы коснуться ее рукава. Ее сутулых высоких плеч больше не было. Я понимала: все это забрало озеро. Прошло слишком много времени с тех пор, как темнота поглотила мамины волосы, и мечтать было больше не о чем, но она часто почти проскальзывала в любую дверь, которую я видела краем глаза, и это точно была она – не изменившаяся, не погибшая. Хелен превратилась в музыку, более недоступную слуху, которая звенела в моей голове, только и всего: недоступная органам чувств, но не погибшая, не погибшая.

Сильви положила ладонь мне на спину. Я даже не заметила, как она опустилась на колени в траву рядом со мной. Она посмотрела мне в глаза и ничего не сказала, только расстегнула плащ и укрыла меня им, неловко прижав к себе так, что моя скула уперлась ей в грудину. Тетя раскачивалась вместе со мной в ритме протяжной песни, которую не пела, и я крепко прижалась к ней, скрывая неловкость и неудобство, чтобы она продолжала обнимать меня и качать. Бабушка иногда забывала, что воткнула булавки в корсаж платья, и обнимала меня даже крепче, и я замирала, прижавшись к ней, потому что малейшего моего движения хватило бы, чтобы она ссадила меня с коленей, растрепала мне волосы и отвернулась.

Под плащом Сильви почему‑то пахло камфорой. Запах был довольно приятный, вроде кедровой смолы или ладана, целительный и печальный. Поверх платья из прочной хлопчатобумажной ткани она натянула синтетический свитер. Платье наверняка было коричневое или зеленое, а свитер – розовый или желтый, но мне было не видно. Я склонилась достаточно низко, чтобы через плащ Сильви ни единый лучик света не мог достичь моих век, и сказала:

– Я их не видела. Не смогла увидеть.

– Знаю… Знаю, – ответила она.

И стала напевать, укачивая меня: «Знаю. Знаю. Знаю».

– В другой раз, в другой раз, – промурлыкала она.

Когда мы встали, чтобы уйти, Сильви сняла плащ и надела его на меня. Застегнув его снизу доверху, она подняла широкий, мужского кроя воротник так, чтобы он закрывал мне уши, а потом обняла меня за плечи и повела к берегу с такой заботой, будто я ослепла и могла упасть. Я чувствовала, что Сильви получает удовольствие от моего зависимого положения, и она не раз наклонялась, чтобы заглянуть мне в глаза. Лицо ее при этом было сосредоточенным и задумчивым. В его выражении не было ни холодности, ни любезности. Она словно рассматривала в зеркале собственное отражение. Я злилась, что она так надолго оставила меня без извинений или объяснений и что этот уход дал ей власть проявить такую неслыханную милость, ведь, по сути, я носила ее плащ в знак благословения, а обнимающие меня руки милосердно ободряли меня, и я не сказала бы ничего такого, что могло заставить тетю ослабить объятия или отступить хоть на шаг от меня.

Лодка уже была на воде, удерживаемая короткой веревкой, придавленной камнем. Сильви подтащила ее к берегу и развернула так, чтобы я могла переступить через борт, не замочив ног.

Уже наступил вечер. Небо сияло, словно яйцо на просвечивании. Вода была полупрозрачно-серая, а волны поднимались до такой высоты, что едва не появлялись буруны. Я села на свое место на дне и положила руки и голову на занозистую скамейку. Сильви тоже залезла в лодку и села на лавку, поставив ноги по обе стороны от меня. Она развернулась и оттолкнулась от берега веслом, а потом принялась беспрерывно грести – размашисто, но, казалось, совершенно без усилия. Я лежала, словно семечка в оболочке. Бескрайние воды стучали и гудели у меня под головой, и я чувствовала, что своей жизнью мы обязаны нашей легкости, благодаря которой мы танцевали среди губительных течений, словно сухие листья, и не опрокидывались только потому, что развалина, на которой мы плыли, предназначалась для более великих дел.

Мысль о том, что мы можем опрокинуться, развлекала меня. В конце концов, таков порядок вещей в мире: вода вскроет шов в оболочке, которая, как бы крепко она ни была запечатана, для того и предназначена, чтобы раскрыться. Таков порядок вещей в мире: шелуха спадет, и я, крошечный комочек, спящий червячок, должна буду расти и увеличиваться в объеме. А вдруг вода перехлестнет через борт и я начну расти и расти, пока не лопнет плащ Сильви? Вдруг мы с водой сообща увлечем лодку на дно и я каким‑то невероятным, ужасным образом буду впитывать воду всеми порами, пока последний темный уголок мозга не превратится в водяные струйки? Учитывая склонность воды заполнять, и переполнять, и разрывать, голова у меня нелепо раздуется, а спина выгнется к небу горбом, и масса тела плотно придавит мою щеку к колену, так что я и пошевелиться не смогу. Тогда, наверное, и произойдет своего рода появление на свет. Впрочем, мое первое рождение едва ли заслуживает такого названия, так стоит ли ждать большего от второго? В конце концов, что такое мысль? Что такое сны, если не блуждание в потоке? И что такое образы, которые они оживляют? Образы – это самое худшее. Ужасно было бы стоять на улице в темноте и наблюдать, как женщина в освещенной комнате рассматривает свое отражение в окне, и бросить камень в нее, разбив стекло, а потом смотреть, как окно снова собирается по кусочкам и яркие фрагменты губ, шеи и волос опять складываются в изображение этой безразличной незнакомки. Было бы ужасно увидеть, как разбитое зеркало срастается, показывая женщину, задумчиво прибирающую волосы. И здесь мы видим великое родство с водой, ведь наши мысли, как и отражения на воде, не страдают от потрясений, не подвержены постоянному изменению. Их кажущаяся легкость выглядит насмешкой над нами. Будь они более вещественны, обладай они весом и занимай объем, они бы утонули или их унесло бы общим потоком. Но они продолжают существовать среди бурных и разрушительных стихий нашего мира. Думаю, мама наверняка планировала пробить эту яркую поверхность, чтобы нырнуть сквозь нее в самую черноту, но осталась здесь, куда бы я ни посмотрела, и у меня в голове, целиком и по частям, возникали образы одного-единственного жеста, которые никогда не уходили, вечно поднимаясь на поверхность с неизбежностью всплывания тела утопленницы.

Я спала между коленок Сильви и под защитой ее рук, и время от времени одна из нас заговаривала, а другая отвечала. У меня под боком скопилась лужица воды. Было почти тепло.

– Фингербоун, – сказала Сильви.

Я села на корточки. Шея затекла, а рука еще не проснулась. На берегу виднелась редкая россыпь огоньков, до которых было еще довольно далеко. Сильви подвела лодку к мосту и заработала веслами, чтобы течение не унесло нас под него.

Мост я знала хорошо. Он начинался над берегом, метрах в десяти от кромки воды. Я знала, как выглядят его ржавые болты и смоленые сваи. Грубая конструкция: вблизи это было заметно, хотя на расстоянии длина моста и просторы озера придавали ей вид хрупкий и тонкий. Сейчас же, в лунном свете, мост нависал над нами и был черен, как обугленное дерево. Разумеется, среди множества свай и балок скользила, плескала и капала вода – настойчиво, нежно, смутно, скрытно, словно грызуны в темном доме.

– Почему мы остановились здесь, Сильви? – спросила я.

– Ждем поезда, – ответила она.

Если бы я спросила, зачем мы ждем поезда, она бы ответила: «Чтобы на него посмотреть», или «А почему бы и нет?», или «Раз уж мы все равно здесь, можем понаблюдать, как он проходит». Наша лодчонка покачивалась и виляла, и меня приводила в ужас сама текучесть воды под нами. Если я перешагну через борт, где остановятся мои ноги? В конце концов, вода – почти ничто. С виду она отличается от воздуха только готовностью заполонить и утопить все и вся, и даже эта разница скорее относительная, чем абсолютная.

В то утро, когда бабушка не проснулась, мы с Люсиль нашли ее лежащей на боку. Ноги покоились на сбитом в кучу постельном белье, руки были подняты, голова – запрокинута, а коса тянулась поперек подушек. Выглядело так, словно бабушка, утопая в воздухе, нырнула в небо. Как же рады, наверное, были немногие задержавшиеся официальные лица, как они подбрасывали шляпы с траурным крепом, как искренне хлопали облаченными в перчатки ладонями, когда бабушка прорвалась сквозь пену через столько времени после того, как облака закрыли место катастрофы, через столько времени после того, как все надежды на спасение были забыты. Как же они, наверное, бросились к ней, чтобы накинуть пальто ей на плечи и, может быть, обнять, несомненно охваченные чувством огромной важности происходящего. И бабушка окинула бы взглядом берег, чтобы увидеть, до чего же состояние благодати напоминает штат Айдахо, и поискать в собирающейся толпе знакомые лица.

Сильви увела лодку на некоторое расстояние от моста.

– Должно быть, уже скоро, – сказала она.

Луна светила ярко, но находилась у тети за спиной, и выражения лица было не разглядеть. Света было столько, что звезды почти пропали, а через все озеро, насколько хватало глаз, тянулась сверкающая дорожка. В лунном свете лодка сохраняла цвет долго пролежавшего в воде дерева, как и при свете дня. Осмоленный мост казался чернее, чем днем, но лишь самую малость. Свет создавал вокруг головы Сильви что‑то вроде нимба. Я видела ее волосы, хоть и не могла различить их цвет, видела очертания плеч, рук и весел, снова и снова перемешивающих осколки лишенного окраски и образов света. Огни Фингербоуна начинали гаснуть, но они ничего не прибавляли к общей освещенности и ничего не могли от нее убавить.

– Долго еще? – спросила я.

– А? – откликнулась Сильви.

– Долго еще?

Сильви не ответила, поэтому я сидела очень тихо, кутаясь в ее плащ. Она начала мурлыкать песенку, и я стала ей подпевать. Наконец она произнесла:

– Мы услышим его раньше, чем увидим. Мост задрожит.

Мы обе сидели тихо, потом снова начали напевать. Между тьмой и водой дул кисловатый, как монетка, ветер, и мне до смерти хотелось быть где‑нибудь в другом месте, и это желание вместе с лунным светом делало мир бескрайним. Сильви не чувствовала времени. Часы и минуты она отсчитывала по поездам: мы ждали состав, который приходит в без восьми минут десять. По Сильви нельзя было понять, беспокоится она или нет, – так же, как она не показывала, удобно ей или нет. Она просто сидела тихо, если только не напевала, и неподвижно, если только не гребла, чтобы нас не унесло под мост. Я ненавидела ожидание. Если я на что и могла пожаловаться, так это на ожидание, из которого, казалось, и состояла моя жизнь. Я вечно ждала – прибытия, объяснений, извинений. Но их никогда не было, с чем я могла бы смириться, вот только всякий раз, едва я начинала привыкать к границам и масштабам одного момента, меня выбрасывали в следующий и заставляли снова гадать, не таятся ли в его тенях какие‑то призраки. То, что большинство моментов, по сути, были одинаковыми, ничуть не уменьшало возможности того, что следующий момент окажется совершенно другим. Именно поэтому обыкновенное требовало самого пристального внимания. Любой томительный час мог оказаться последним в своем роде.

– Сильви, – позвала я.

Она не ответила.

И каждый момент настоящего занимали мысли, а мысли имеют такое же отношение к тьме, которая их порождает, какое отражения имеют к воде, на поверхности которой появляются, и точно так же они произвольны или просто даны нам. Любой, кто склонится над прудом, чтобы заглянуть в него, становится человеком в пруду; любой, кто смотрит нам в глаза, становится образом в наших глазах, и эти вещи бесспорно реальны, и так же наши мысли отражают проходящее перед нами. Но есть сложности. Во-первых, крушение поезда дедушки в моей памяти выглядит живее, чем если бы я его видела сама (ведь темнота совершенно не властна над мысленным взором), а во‑вторых, безликая фигура передо мной могла бы с равным успехом быть как Сильви, так и самой Хелен. Я позвала ее по имени Сильви, и она не ответила. Так откуда мне знать? И если я вижу перед собой Хелен, как она может не оказаться Хелен на самом деле?

– Сильви! – снова позвала я.

Она не ответила.

Лодку опять понесло под мост, и мы уже почти оказались под ним, когда балки начали гудеть. Тетя положила ладонь на сваю. Звук становился все громче и громче, и вся конструкция задрожала. Длинный мост вдруг оказался подвижным и напряженным, словно позвоночник, охваченный единой тревогой, и по звуку я не могла определить, с какой стороны подходит поезд. Сильви убрала весла, и волны понесли нас дальше под мост. Тетя поставила локти на колени и положила голову на ладони и начала покачиваться так, что движение немного передавалось и лодке.

– Хелен… – прошептала я, но она не ответила.

Тут мост начал грохотать и трястись, лязгая и гремя каждым стыком, словно собирался развалиться. Я увидела, как над головой метеором пронесся огонек, а потом почуяла запах горячего мазута и услышала скрежет колес по рельсам. Поезд был очень длинный.

Она встала. Лодка качнулась, и нам на ноги плеснула вода. Сильви обернулась назад. Я схватилась руками за сваю, чтобы удержать лодку на месте. Поезд прошел над нашими головами и умчался. Тетя расчесала волосы пятерней и что‑то еле слышно произнесла.

– Что ты сказала? – крикнула я.

– Ничего.

Развернув руки ладонями вверх, она широким жестом обвела мост и воду, потом уставилась на залитое лунным светом озеро, пригладила волосы, и ничто в ее позе не говорило о том, что она вообще помнит, где находится. Если бы она перешагнула через борт и ветер раздул бы подол ее платья, а потом она подняла бы руки и скользнула сквозь разломы в лунном свете в предзимнее озеро, это бы меня ничуть не удивило.

– Сильви, – позвала я.

И она ответила:

– Наверное, я бы все равно мало что увидела. Они выключают свет, чтобы люди могли поспать. Я просто замечталась, и вдруг он оказался прямо над нами. Впрочем, шума было много.

– Пожалуйста, сядь.

Она села, взялась за весла и снова увела нас из‑под моста.

– Поезд, наверное, где‑то под нами, – произнесла она и наклонилась через борт, всматриваясь в воду. – С холмов съехалась куча народу. Было почти как на Четвертое июля, только флаги и украшения были черные.

Сильви рассмеялась и, развернувшись, заглянула через другой борт.

Поднимался ветер, а лодка сидела довольно низко, потому что вода на дне уже заливала нам ботинки. Я зачерпнула ее ладонями и вылила за борт. Сильви покачала головой.

– Не нужно ничего бояться, – сказала она. – Бояться нечего. Совсем нечего.

Она окунула ладонь в воду, а потом уставилась на капли, стекающие с пальцев.

– В озере должно быть полно людей, – произнесла она. – Я всю жизнь слышала разные истории. – Спустя минуту она рассмеялась. – Наверняка в поезде была куча народу, о котором никто и не знал. – Она играла с водой, словно та вовсе не была ледяной. – Никогда не считала безбилетников преступниками, – задумчиво добавила она. – Просто занимаешь пустое место и никому не мешаешь – никакого вреда. Никто даже не знает, что ты там.

Она надолго замолчала.

– Все хотели прокатиться тем поездом. Понимаешь, он был почти новый, люксовый. С канделябрами в вагоне-ресторане. Все хвастались, что ездили на нем, все мои старые друзья. Или их матери ездили, или дяди. Этот поезд был знаменит. – Она снова опустила пальцы в воду. – Поэтому в грузовых вагонах наверняка ехало много людей. Никто не знает, сколько именно. Все они теперь спят. Никогда не знаешь… – добавила она, чуть помолчав.

Я заметила, что мои ноги уже по щиколотки исчезли в глади лунного света. Когда Сильви шевелилась или размахивала руками, по встревоженному свету пролетали тени, но сейчас она лежала на корме, опустив ладонь в воду. Я подумала: если посмотреть с нужной высоты, то весь этот свет превратится в изображение луны с тенями вместо пятен «глазниц» и «рта».

– Тебе не холодно, Сильви? – спросила я.

– Хочешь домой?

– Пожалуй.

Сильви взялась за весла и погребла к Фингербоуну.

– Не могу спать в поезде, – сказала она. – Вот этого я не могу.

Ветер дул со стороны берега, и течение все время относило нас к мосту. Она гребла изо всех сил, но, насколько я видела, мы почти не двигались с места. Огни Фингербоуна погасли, а сваи моста походили одна на другую, поэтому я не была уверена. Но движения Сильви напоминали сон, поскольку были совершенно одинаковыми, неизбежными, энергичными, легкими и повторяющимися не как последовательность, а как воспроизведение одного и того же движения. Была в этом какая‑то тайна, оставалось лишь ее разгадать. Это только с виду казалось, будто мы привязаны к старым обломкам на дне озера. На самом деле на месте нас удерживал ветер. Уйти из поля зрения невидящих глаз моего деда было возможно, но это требовало ужасных усилий. Сильви опустила весла и сложила руки на груди, и нас снова понесло прочь от берега.

– Давай я попробую грести, – предложила я.

Сильви встала, и лодка покачнулась. Я пролезла между коленей тети.

Левая рука у меня всегда была сильнее правой. На каждые два гребка обоими веслами мне приходилось делать третий только правым веслом, пока я не отказалась от затеи держаться рядом с мостом: вдоль него путь к дому был короче всего. Вернее, мог бы быть, если бы удалось хоть немного продвинуться вперед. Но я решила позволить течению унести нас под мост и дальше к югу. Ветер не утихал, и берег оставался недосягаемым. Я опустила весла. Сильви сложила руки и опустила на них голову. Я услышала, как она что‑то напевает под нос.

– Сейчас бы блинчиков, – сказала она.

– Сейчас бы гамбургер, – откликнулась я.

– Сейчас бы тушеной говядины.

– Сейчас бы кусок пирога.

– Сейчас бы норковую шубу.

– Сейчас бы электрическое одеяло.

– Не спи, Рути. Я не хочу спать.

– Я тоже не хочу.

– Давай петь.

– Хорошо.

– Давай придумаем песню.

– Хорошо.

Мы сидели тихо, прислушиваясь к ветру.

– Ну и денек… – пробормотала Сильви и рассмеялась. – Знавала я одну женщину, которая вечно твердила: «Ну и денек, ну и денек». И всегда с такой печалью.

– А где она теперь?

– Кто его знает? – сквозь смех ответила Сильви.

Луна постепенно скрывалась за горой, и ночь становилась непроглядной. Сильви начала напевать какую‑то незнакомую мне песню, и каждый момент походил на все остальные, если не считать того, что иногда нас разворачивало или волна плескала о борт.

– Мы могли привязать лодку к мосту, – сказала Сильви. – Тогда остались бы ближе к городу и не заблудились бы.

– Почему же ты не привязала?

– Уже не важно. Знаешь песенку «Воробей в кронах деревьев»?

– Мне что‑то уже не хочется петь.

– Поспи, если хочешь, – предложил Сильви, похлопав меня по коленке. – Это ничего не изменит.

Случилось так, что, когда выглянуло солнце, мы были возле западного берега озера и все еще на расстоянии видимости от моста. Сильви подгребла к берегу, мы вытащили лодку на сушу, поднялись на шоссе и пошли в сторону железной дороги. Я подремала на камнях, пока Сильви смотрела на поезд, идущий на восток. Пришлось долго ждать, пока появится грузовой состав. Из осторожности он так сбавил ход перед мостом, что мы без труда забрались в крытый вагон. Он был наполовину заполнен деревянными ящиками и пах маслом и соломой. В углу, высоко подняв колени и сложив руки между ними, сидела старая индианка. Она была очень смуглая, если не считать белого пятна витилиго[8] на лбу, которое захватывало также прядь бесцветных волос и одну бровь. Старуха куталась в пыльную фиолетовую шаль с бахромой. Посасывая бахрому, индианка посмотрела на нас.

Сильви стояла в дверях вагона и глядела на озеро.

– А сегодня красиво, – сказала она.

Величавые белые облака, пухлые, как херувимы, плыли в вышине, а само небо и озеро были окрашены изящной лазурью. Наверное, в разгар Потопа, когда весь мир представлял собой сплошной шар воды, именно так и выглядел день, когда Господь смилостивился и жена Ноя, открыв утром ставни, любовалась бескрайними просторами природы. Можно представить себе, как трепетали и сверкали воды Потопа и как облака волею Провидения служили лишь украшением. Верно, воды были полны людей – эту историю мы знали с самого детства. Та женщина в окне, возможно, захотела бы присоединиться к матерям и дядям в танце костей, поскольку этот мир, с его дурацким светом и любованием пухлыми облаками, едва ли был миром людей. Глядя на озеро, любой сказал бы, что Потоп так и не закончился. Для заблудившегося на воде любой холм – Арарат. А под ним – накопившееся прошлое, которое исчезает, но никак не исчезнет, которое уходит и все же остается. Представим, что жена Ноя в старости нашла где‑то остаток Потопа. Разве не захотела бы она войти в эти воды, пока ее вдовье платье не поднимется выше головы и вода не распустит заплетенные косы? Тогда лишь ее сыновьям пришлось бы рассказывать скучную историю поколений. Она была безымянной женщиной, а значит, стала бы своей среди всех тех, кого так и не нашли и даже не искали, чью память не увековечили, чья смерть осталась незамеченной, как и их потомки.

Старуха в углу смотрела на меня искоса, но не открываясь. Потом глубоко сунула в рот палец, чтобы пощупать зуб, и сказала:

– Она скоро станет большой.

– Она хорошая девочка, – ответила Сильви.

– Все так говорят, – подмигнула мне индианка.

По шаткой конструкции мы проплыли над водой до Фингербоуна, и мы с Сильви вылезли на сортировочной станции.

Потом мы отправились домой. Вид у нас был изрядно потрепанный. Но моя оборванная одежда целиком скрывалась под плащом Сильви, рукава которого болтались ниже кончиков пальцев, а полы не доходили до щиколотки всего на пару сантиметров. Сильви пригладила волосы ладонью, потом обхватила себя руками с видом оскорбленного достоинства.

– Ну и пусть пялятся, – заявила она.

Мы шли по городу. Сильви смотрела поверх голов, но на самом деле на нас никто не пялился, хотя многие бросали короткие взгляды, а потом украдкой поглядывали снова. Возле аптеки мы обогнали Люсиль и ее подруг, хотя Сильви этого, кажется, не заметила. Люсиль была одета под стать остальным: в свитер, кеды и подвернутые джинсы. Она посмотрела нам вслед, сунув руки в карманы. Я решила не привлекать к себе внимания, помня, какое значение Люсиль теперь придает внешнему виду, поэтому просто пошла дальше, сделав вид, что не увидела сестру.

Мы испытали большое облегчение, когда оказались на Сикамор-стрит, хотя все собаки с крылечек кинулись к нам, прижав уши, гавкая и бросаясь на нас с такой яростью, какой я никогда прежде не видела.

– Не обращай на них внимания, – сказала Сильви.

Она подняла с земли камень. Это только раззадорило псов. Люди стали выходить на крыльцо и кричать: «Ко мне, Джефф!», «Домой, Брут!».

Но собаки, казалось, не слышали хозяев. Всю улицу мы преодолели в окружении взбешенных шавок, норовивших ухватить нас за ноги. По примеру Сильви я хранила безразличие.

Когда мы наконец были дома, тетя развела огонь, и мы сели у печи. Сильви нашла крекеры и сухой завтрак, но мы слишком устали, чтобы есть, поэтому она погладила меня по голове и ушла к себе в комнату прилечь. Я почти уснула или даже совсем уснула, когда в кухню зашла Люсиль и села на стул Сильви. Сестра ничего не сказала. Подтянув одну ногу, чтобы завязать шнурок, она оглядела кухню и только потом произнесла:

– Сняла бы ты этот плащ.

– У меня вся одежда мокрая.

– Тогда лучше переоденься.

Я слишком устала, чтобы двигаться. Люсиль принесла дров с веранды и подбросила их в печь.

– Ну да ладно, – сказала она. – Где вы были?

Конечно, я бы рассказала Люсиль и даже собиралась это сделать, когда мысли прояснятся. Я было начала говорить: «На озере, у моста», но великодушно решила, что сестра заслуживает ответа получше. Вообще‑то, мне очень хотелось подробно рассказать ей, где я была, и как раз от осознания важности этого рассказа я уснула. Мне снилось, как мы с Сильви парим в темноте, не зная, где находимся, или Сильви знала, но мне не говорила. Мне снилось, что мост – это желоб, ведущий в озеро, и что красивые поезда один за другим соскальзывают в воду, даже не потревожив поверхность. Мне снилось, что мост – это остов сгоревшего дома, в котором мы с Сильви ищем детей, живших там, и мы даже слышим их, но никак не можем найти. Мне снилось, что Сильви учит меня ходить под водой. Такое медленное движение требовало терпения и изящества, но тетя тащила меня за собой в медленном вальсе, и наша одежда развевалась, словно одеяния нарисованных ангелов.

Кажется, Люсиль со мной разговаривала. Думаю, она говорила, что мне не следует оставаться с Сильви. Вроде бы речь шла о моем благе. Сестра теребила складку на колене джинсов – брови нахмурены, взгляд спокойный, – и я уверена, что она разговаривала со мной со всей рассудительной теплотой, но я не слышала ни слова.

В последующие недели к нам дважды заходил шериф, высокий и тучный мужчина. Он стоял опустив голову, сложив руки на животе и чуть покачиваясь на пятках. На нем был серый костюм – отутюженные брюки и пиджак, туго обтягивающие спину и плечи, как обивка обтягивает кресло. Оба раза он останавливался в дверях и разговаривал о погоде. По всему было видно, что шериф чувствует себя неловко. Он прикусывал губу, смотрел то в пол, то в потолок и говорил еле слышно. На День независимости этот же человек, надев замшевый костюм и сапоги из тисненой кожи, регулярно ехал во главе парада верхом на широкогрудом гнедом жеребце и нес огромный флаг, упирая его в стремя. За ним следовал дряхлый вождь местного племени со своей падчерицей-полуирландкой и старшими детьми от ее первого брака. Потом шли мажоретки. Разумеется, я понимала, что шериф выполняет не только церемониальные функции. Жители Фингербоуна и окрестностей имели склонность к убийству. И казалось, что мелких преступлений тут случалось столько же, сколько и серьезных. Учитывая близость озера и железной дороги, учитывая метели, наводнения, пожары на фермах, лесные пожары, общедоступность ружей, медвежьих капканов, самогона и динамита, учитывая всеобщее одиночество и религиозность, которые вызывают неистовство, учитывая скученность семей, – проявления насилия были неизбежны. Ходило бесчисленное множество жестоких историй, похожих одна на другую и отличавшихся лишь жуткими деталями сюжета – слишком печального, чтобы рассказывать его кому‑то, кроме незнакомца, с которым почти наверняка никогда больше не встретишься. Десятилетиями этого самого шерифа вызывали, словно повитуху, руководить поиском причин подобных случаев в канавах и темных местах, в кровавых чреслах обстоятельств. Поэтому можно было предположить, что он повидал всякое. И все же его явно смущала необходимость стучать в нашу дверь: он был так немногословен от смущения и сожаления, что Сильви с легкостью делала вид, будто причины появления шерифа совершенно незначительны.

Он приходил не по поводу кражи лодки, хотя о ней заявили. И не по поводу моих прогулов, хотя я уже почти достигла того возраста, когда можно было при желании бросить школу. И не из‑за того, что Сильви продержала меня на озере всю ночь, поскольку никто не знал, где мы были. Все дело было в том, что мы вернулись в Фингербоун в грузовом вагоне. Сильви была неисправимым перекати-полем и теперь превращала в такое же перекати-поле и меня.

Фингербоун неуклонно приходил в упадок. Здесь не было ни единого человека, кто не знал бы, какие слабые корни имеет этот город. Каждый год он страдал от наводнений, а однажды тут случился пожар. Довольно часто останавливалась или горела лесопилка. Говорили, что в других местах все иначе, и любой мог почувствовать особенно унылым вечером, что Фингербоун – ничтожная дыра.

Поэтому эмиграция всегда представляла для него угрозу. Любое живое существо, пусть даже по прихоти веков его глаза растут на покачивающихся стебельках, тело заключено в раковину и уменьшено до размеров булавочной головки, и пусть даже существо это питается грязью, ползает на дне колодца или прячется под камнем, – оно будет стараться выжить, если сумеет. Так же и Фингербоун, безусловно, несмотря на все трудности, иногда казавшийся приятным и обыкновенным, тоже ценил себя и старался жить и выживать по мере своих возможностей. Поэтому любой странник, чье присутствие намекало, что кочевая жизнь ничуть не хуже или, во всяком случае, не так уж неприемлема, сталкивался здесь с отношением, с виду напоминающим нравоучительное, поскольку нравственность – главное препятствие на пути сильнейших искушений. Таких странников кормили на веранде, иногда согревали у печи – на первый взгляд это выглядело проявлением сочувствия или благотворительности, ведь сочувствие и благотворительность могут произрастать из попытки умилостивить темные силы, еще не коснувшиеся нас. Когда одна из таких жизней обрывалась в границах города, пастор неизменно отзывался об усопшем «эта несчастная душа», словно безымянная могила куда глубже, чем могила с написанным на ней именем. Поэтому бродяги странствовали через Фингербоун подобно призракам и точно так же пугали, поскольку не слишком отличались от нас. И поэтому городу было важно считать, что меня надо спасти и что спасение возможно. Если шериф чувствовал, что ему не пристало стучать в дверь, за которой не произошло убийства, он видел больше, чем следует видеть человеку, и его нужно было простить. Именно из‑за его терпимости к бродягам они и посещали город, ночуя в заброшенных домах и обустраивая хижины и шалаши под мостом и вдоль берега. Бродяги редко разговаривали, если горожане находились на расстоянии слышимости, и редко смотрели прямо на нас, но мы иногда украдкой могли видеть их лица. Они напоминали незнакомцев на старых фотографиях: люди виделись не сквозь завесу знания об их привычках, но просто и обыкновенно, со всеми их морщинами и шрамами, со всем их изумлением или безразличием. Словно мертвецы. И мы могли считать их путь завершенным и дивиться лишь тому, что́ привело их к кочевому образу жизни, поскольку их бродяжничество напоминало нетерпеливые блуждания, мрачные размышления и перепалки неприкаянных душ, которые не могут оплатить переправу через Стикс. Каким бы длинным ни был этот постскриптум к их, возможно, весьма короткой жизни, он не являлся частью их истории. Мы представляли себе, что, заговори они с нами, бродяги могли бы ошарашить нас рассказами о катастрофе, о позоре, о горьких муках, и эти рассказы упорхнули бы в холмы, затаившись в сырой земле и среди птичьих криков. Ведь в таком чистом горе кто сможет отделить свое от чужого? Как ни печально, каждой душе приходится покидать дом. Фингербоун всегда окружали обездоленные. В плохие времена город бывал ими наводнен, и когда нищие ночами шли по дорогам, дети Фингербоуна натягивали одеяло на голову и бормотали старую молитву о том, чтобы, если они умрут во сне, хотя бы Господь позаботился об их душах.

Соседки и женщины из церкви стали приносить нам еду и булочки к кофе. Мне они дарили вязаные носки, шапочки, подушки. Гостьи садились на край дивана, сложив подношения на коленях, и осторожно расспрашивали о коллекции банок и бутылок, которую собрала Сильви. Как‑то одна из этих дам представила свою подругу: жену судьи по делам об опеке.

Я даже радовалась, что Люсиль избавлена от подобных сцен. Во-первых, ни Сильви, ни я даже не думали приглашать соседей к себе. Гостиную заполонили газеты и журналы, которые приносила Сильви. Они лежали довольно аккуратными стопками, хотя некоторые были свернуты, по‑видимому, чтобы отгонять мух. Тем не менее они занимали тот угол комнаты, где раньше находился камин. Кроме того, вдоль стены напротив дивана громоздились банки. Как и стопки газет, их ряды высились до потолка, и все же они занимали значительную часть пола. Разумеется, мы могли бы тут разобрать, если бы собирались кого‑то приглашать к себе, но мы не собирались. Посетители искоса поглядывали на банки и газеты, явно полагая, что Сильви стоит задуматься об их уместности в гостиной. Полная нелепость: мы уже перестали считать эту комнату гостиной, ведь, пока мы не привлекли внимание этих дам, гостей у нас не водилось. Кому придет в голову вытирать пыль или отряхивать паутину в помещении, которое используется для складирования банок и газет – предметов, совершенно не имеющих ценности? Думаю, Сильви хранила их только потому, что видела в накоплении суть домашнего хозяйства и считала эти запасы ненужных вещей признаком особенно добросовестной бережливости.

Кухня была набита банками и пакетами из оберточной бумаги. Сильви знала, что такое накопительство ведет к появлению в доме мышей, поэтому принесла домой рыжую кошку с разорванным ухом и круглым животом, и та дважды окотилась. Первый помет уже достаточно подрос, чтобы охотиться на ласточек, которые начали гнездиться на втором этаже. Это было неплохо и даже полезно, но кошки часто приносили птиц в гостиную и оставляли повсюду, даже на диване, их крылышки, лапки и головы.

Разумеется, дамы, посещавшие наш дом, за свою жизнь забили, ошпарили, ощипали, разделали, пожарили и съели несметное количество домашней птицы. И все же их приводили в ужас как останки ласточек и воробьев, так и сами кошки, которых стало уже тринадцать или четырнадцать. Мне было известно: пока дамы сидят в этой комнате и вообще в нашем доме, их внимание будет сосредоточено на мне и тема разговоров никогда не изменится. Поэтому я предпочитала ускользнуть наверх в свою комнату, а потом снимала обувь и незаметно прокрадывалась обратно к дверям гостиной. Благодаря этой простой уловке мне открылись механизмы действия судьбы – во всяком случае, моей судьбы.

В разговорах посетительниц с тетей было много пауз. Сильви говорила:

– Кажется, зима в этом году ожидается ранняя.

Тогда одна из дам отвечала ей:

– Я пришлю мужа, чтобы он починил эти разбитые окна.

А другая добавляла:

– Мой малыш Милтон наколет вам дров. Ему не помешает немного физической работы.

Потом опять следовало молчание.

Дальше Сильви предлагала:

– Может быть, сварить вам кофе?

Тогда одна из гостий отвечала:

– Не стоит беспокойства, милая.

Другая говорила:

– Мы просто пришли занести рукавицы, пирог и запеканку.

А третья добавляла:

– Мы не хотим тревожить вас, дорогая.

И снова молчание.

Одна из дам спрашивала Сильви, не одиноко ли той в Фингербоуне или не нашла ли она новых подруг-ровесниц. Сильви отвечала, что да, ей одиноко и найти подруг нелегко, но она привыкла к одиночеству и ничего не имеет против.

– Но ведь вы с Рути много времени проводите вместе.

– О, теперь мы вообще не разлучаемся. Она мне стала как сестра. Вылитая Хелен.

На этот раз молчание затягивалось.

Дамы, приходившие поговорить с Сильви, имели четкое намерение и ясную цель, но слишком боялись нарушить покой лабиринтов нашей личной жизни. У них имелось некоторое общее понятие о такте, но не хватало практики в обращении с ним, поэтому они проявляли осторожность, ходили вокруг да около и все время смущались. Они врачевали раненых, ухаживали за больными и утешали скорбящих, повинуясь предписаниям Библии, а тех, кто был слишком печален и одинок, чтобы требовать сочувствия, они кормили и одевали, насколько позволяли их скромные средства, со спокойствием сердца, делавшим эту благотворительность приемлемой. Пусть их добрые дела и были лишь способом восполнить отсутствие иных радостей, дамы все равно проявляли доброту. Их заставляли совершать акты христианского человеколюбия с самых юных лет, пока эти действия не вошли в привычку, а привычка не укоренилась настолько, что начала казаться велением сердца или инстинктом. Ибо если Фингербоун и славился чем‑то кроме одиночества и убийств, так это религиозным рвением самого чистого и редкого свойства. Более того, в городе имелось несколько церквей, и в любой из них видения греха и спасения преподносились настолько экзальтированно и похоже почти до идентичности, что превосходство одной церкви над другой можно было утвердить лишь количеством добрых дел. И обязанность совершать подобные дела лежала целиком и полностью на женщинах, поскольку общее мнение сходилось в том, что забота о спасении более подобает женщинам, чем мужчинам.

Мотивы визитов дам в наше жилище были сложны и непостижимы, но в целом сводились к одному. Их обязывали прийти внушенные им понятия о благочестии и благовоспитанности, а также стремление и решимость удержать меня, так сказать, под безопасным кровом. Поскольку соседки уже наверняка заметили, что в последнее время я почти не расчесываю волосы, зато постоянно накручиваю прядь на палец и сую в рот. За эти месяцы гостьи даже не смогли убедиться, что я умею говорить, потому что разговаривала я только с Сильви. То есть у дам были основания полагать, что мои навыки коммуникации потихоньку размываются и скоро я не смогу жить в прибранном доме с застекленными окнами и буду потеряна для обычного общества. Я стану призраком, и человеческая пища не сможет утолить мой голод, и руки мои будут проходить сквозь их пуховые одеяла и пышные наволочки, не ощущая их и не умея ими насладиться. Словно воспарившая душа, я найду здесь лишь образы и подобия вещей, необходимых для жизни. Если бы гора, нависающая над Фингербоуном, была Везувием и однажды ночью залила весь город лавой, а немногие уцелевшие и любопытствующие пришли бы посмотреть на это зрелище, оценить ущерб и расчистить улицы и дома при помощи динамита и лома, они нашли бы окаменелые пироги и остатки запеканок и посмеялись бы над их видом. Вот так и бродяги, сняв шляпу и входя на кухню в жестокую непогоду, могут заглянуть в гостиную и пробормотать: «А у вас тут мило», – и хозяйка, держащая одного из них под локоть, знает, что этот одинокий бездомный человек, не нашедший места в жизни, рано или поздно скажет «спасибо» и уйдет в ночь, так и оставшись самым голодным существом на свете и не найдя здесь никакого утешения, оставляя чужой дом, словно шелуху, сметенную в угол порывом ветра. Но с чего бы хозяевам дома чувствовать вину, если эти безымянные духи заглядывают в освещенные окна без всякой зависти и воспринимают даже лучший ужин как должное?

Представьте себе, что Ной разобрал собственный дом и построил из досок ковчег под недоверчивыми взглядами соседей. Наверняка Ной объяснил, что днище нужно промазать смолой, чтобы ковчег мог всплыть к самым облакам, если потребуется. От грядки с салатом и надежного фундамента не будет никакого толку: тут нужны компас и киль. Соседи, сунув руки в карманы и прикусив губу, возвращались к своим домам, которые теперь почему‑то казались неподходящими. Вероятно, в силу своего благочестия, и наши гостьи не желали, чтобы я погрузилась в унылое чувство отверженности, когда из‑за полученного откровения начинаешь ощущать превосходство над соседями.

– Были известия от отца девочек?

Сильви, должно быть, покачала головой.

– А от мистера Фишера?

– От кого?

– От вашего мужа, милая.

Сильви рассмеялась.

Последовало долгое молчание.

Потом кто‑то спросил:

– Вы знаете, зачем мы задаем все эти вопросы?

Возможно, Сильви кивнула. Возможно, покачала головой. Но не произнесла ни слова.

Дамы продолжали настаивать:

– Некоторые – некоторые из нас – считают, что Рути… что каждая девочка заслуживает приличной жизни.

– На ее долю выпало столько бед и печалей…

Да уж, немало печалей, видит Господь, тут не поспоришь. Так и есть.

– Вообще‑то, живется ей вполне неплохо, – заметила Сильви.

Бормотание. Потом одна из дам заявила:

– Она кажется такой грустной.

И Сильви ответила:

– Ну, ей и в самом деле грустно.

Молчание.

– Повода для печали у нее хватает. – Сильви улыбнулась: – Я не говорю, что она обязана печалиться, но, вы же понимаете, кто на ее месте не грустил бы.

Снова тишина.

– В семье всегда так, – продолжила Сильви. – Сильнее всего начинаешь ценить родных, когда они уходят. Я когда‑то знавала женщину, у которой было четверо детей, и вроде бы она о них совершенно не заботилась: пичкала стручковой фасолью на завтрак и даже не следила, чтобы они надевали обувь из одной пары. Мне так рассказывали. Но я познакомилась с ней, когда она уже состарилась, и у нее в доме стояло девять кроваток, все в идеальном порядке, и каждую ночь она ходила от одной кроватки к другой, снова и снова кутая воображаемых детей. По-настоящему у нее было всего четверо, но когда все они покинули ее, детей стало девять! Возможно, она слегка свихнулась, но вы же понимаете, о чем я. А вот Хелен и папа никогда не были близки.

Молчание.

– Теперь я смотрю на Рути и тоже вижу Хелен. Поэтому семья так важна. Другие выходят за дверь, и только их и видели!

Молчание. Кто‑то заерзал на диване.

– Родные люди обязаны держаться вместе. Иначе все выходит из‑под контроля. Вот взять моего отца. Я даже толком не помню, каким он был. В смысле, когда был жив. Но с тех пор я вижу отца везде, и во сне… Как та бедная женщина с девятью детьми. Она всю ночь не смыкала глаз!

Довольно долго никто ничего не говорил. Наконец одна из дам пробормотала:

– О родных печалишься, верно.

А другая добавила:

– Я потеряла дочку шестнадцать лет назад в июне, и до сих пор ее лицо стоит у меня перед глазами.

Потом еще кто‑то сказал:

– Когда они рядом – это всегда непросто, но когда теряешь их…

Мир полон бед. Тут не поспоришь.

– Родные люди обязаны держаться вместе, – повторила Сильви. – Так и должно быть. Больше ничем помочь нельзя. Нам с Рути хватило расстройств и о тех, кого мы уже потеряли.

Дамы, похоже, погрузились в раздумья, пока кто‑то из них наконец не ответил:

– Только, Сильви, пожалуйста, не позволяйте ей кататься на грузовых поездах.

– Что?

– Ей не следует ездить в грузовых вагонах.

– Да уж конечно! – рассмеялась Сильви. – Это и было‑то всего один раз. Просто мы очень устали. Всю ночь провели на природе и воспользовались самым быстрым способом попасть домой.

– А где на природе?

– На озере.

Бормотание.

– В той маленькой лодочке?

– Лодка совершенно надежная. На вид неказистая, но крепкая.

Дамы распрощались, оставив дары на диване.

Я вошла, села на пол рядом с Сильви, и мы стали есть понемногу из горшков и тарелок, оставленных гостьями.

– Ты слышала, о чем они говорили? – спросила Сильви.

– Угу.

– Что думаешь?

В комнате было темно. Высокая стена банок отливала голубоватым светом, навевая холод и меланхолию. Я ответила:

– Не хочу говорить.

– Не знаю, что и думать, – призналась Сильви. Потом, помолчав, добавила: – Можно навести здесь порядок. Часть барахла, наверное, имеет смысл перенести в сарай.

На следующий день я расчесала волосы и пошла в школу, а когда вернулась домой, Сильви полностью очистила гостиную от банок и вынесла часть газет. На кухонном столе появился букет искусственных цветов, а тетя жарила курицу.

– Ну разве не красота? – спросила она, а потом: – Как в школе?

Сильви была милой, но милее всего становилась в тех случаях, когда вдруг ощущала необходимость поладить с окружающим миром, и тогда она бралась за самые обыкновенные вещи с таким искренним, отчаянным стремлением творить добро, что они начинали казаться сложными и примечательными, и даже частичный успех приводил ее в восторг.

– В школе все отлично, – соврала я.

На самом деле было ужасно. Я выросла из платья, и всякий раз, стоило чуть ослабить контроль над собой, ноги пускались в пляс, или я начинала кусать костяшки пальцев, или теребить волосы. Я старалась не прислушиваться слишком явно к словам учительницы, опасаясь, что она вызовет меня к доске и я вдруг окажусь в центре внимания. Я рисовала сложные абстрактные фигуры в блокноте, переделывая их всякий раз, когда они становились похожими на что‑нибудь. Это отвлекало меня от почти нестерпимого желания выйти из класса, хотя при необходимости я могла рассчитывать на доброту мисс Нолл, нашей тучной учительницы, которая носила кеды без шнурков с торчащими вверх язычками и стыдилась того, что рыдает, читая Китса.

– Видела Люсиль?

– Нет.

Видела. Люсиль то и дело попадалась мне на глаза, но мы не обменялись ни словом.

– Может, она заболела? Наверное, стоит сходить и узнать, как у нее дела. Я ведь ее тетка.

– Да.

Какая разница? По моему мнению, наша семья уже стала настолько хрупкой, что раскол был неизбежен, поэтому не имело смысла строить разумные планы по ее спасению. Вскоре то или иное событие положит конец всему.

– Отнесу ей немного курицы, – решила Сильви.

Да, отнеси ей курицу. Сильви так захватила эта идея, что она отрезала шейку для себя и крылышки для меня, а остальное завернула в кухонное полотенце. Потом помыла руки, заколола волосы и отправилась к Люсиль.

Вернулась она уже поздно. Я дожевала куриные крылышки и лежала в кровати с книжкой «Не как чужой»[9]. Сильви поднялась ко мне и села в изножье кровати.

– Эти женщины разговаривали с Люсиль, – сообщила она. – Знаешь, что у них на уме?

– Да.

– Люсиль мне тоже рассказала. Ничего у них не выйдет. Согласна?

– Да. – Нет.

– Вот и я так считаю. Это будет кошмар. Они и сами понимают.

– Да.

Да. Это будет кошмар. И они понимают.

– Я‑то думала, они хотели просто предупредить насчет грузового вагона. Думала, они все поняли. Но теперь Люсиль говорит, что весь сыр-бор из‑за нашей ночевки на озере. Что ж, я им объясню.

Объясни им, Сильви.

– Не бойся. – Тетя похлопала меня по коленке, торчащей под одеялом. – Уж я‑то им объясню.

Я наконец уснула, несмотря на шум, с которым Сильви мыла и расставляла тарелки. На утро кухонный стол был прибран и чисто вымыт. На нем стояли миска с ложкой, коробка кукурузных хлопьев, стакан апельсинового сока, два тоста с маслом на блюдце и ваза с искусственными маргаритками. Сильви вся перемазалась в газетной краске, а в волосах застряла паутина.

– Как тут красиво, – похвалила я.

Тетя кивнула.

– Ну и бардак был! Вот честно. Я всю ночь не спала. Теперь завтракай, а то в школу опоздаешь.

– Может, мне лучше остаться дома и помочь тебе?

– Нет! Ты отправишься в школу, Рути. Я помогу тебе причесаться. Ты должна выглядеть прилично.

Я и представить не могла, что Сильви способна на целеустремленность или настойчивость. Больше того: меня удивило, что ради меня тетя готова на такие подвиги. Мне‑то казалось, что мы с Сильви остались вместе по случайности: ветер сдул пух с одуванчика, а две пушинки не улетели. Мне казалось, что мы полюбовно делим дом, поскольку в нем достаточно просторно и нам обеим здесь уютно, а еще потому, что в нас обеих глубоко сидит привычка к вежливости. Если бы появился судья, упрятал меня под свою черную мантию, точно бродяга из страшилок нашей бабушки, и утащил бы на какую‑нибудь ферму, весь дом содрогнулся бы, и еще долго дребезжали бы тарелки, качались чашки и звенели стаканы, а у Сильви появилась бы новая история, пусть и не такая печальная, как прочие. Но сейчас я видела целеустремленность и настойчивость и понимала, что мы обречены. Я надела юбку, которую Сильви удлинила мне по росту и отгладила (как она сказала, для них это важно), и свой лучший свитер, а Сильви расческой с широкими зубцами вычесала у меня из шевелюры самые большие колтуны.

– Держи спину прямо, – напутствовала она, когда я направилась к двери. – Улыбайся людям.

Я провела день в муках и тревогах, а дома застала Сильви в чисто прибранной и освобожденной от кошек гостиной, где тетя тихо беседовала с шерифом.

Разрушать семью ужасно. Если вы это понимаете, то поймете и все то, что произошло дальше. Шериф знал это не хуже других, и на лице у него было написано сожаление.

– Состоятся слушания, миссис Фишер, – сказал он устало, поскольку, невзирая на любые возражения, ничего другого сообщить не мог.

– Но ведь это ужасно, – запротестовала Сильви, и шериф в знак согласия хлопнул ладонями по коленям, но повторил:

– Слушания состоятся, мэм.

Когда я вошла в гостиную, он встал с церемонностью гробовщика, держа шляпу перед собой.

– Добрый вечер, – из вежливости поздоровалась я.

– Прошу прощения, но взрослым надо поговорить, – сказал шериф.

И я поднялась к себе в комнату, предоставив судьбе решаться самой, поскольку не испытывала ни любопытства, ни сомнений по поводу своей дальнейшей участи.

Каин убил Авеля, и кровь вопияла от земли; дом упал на детей Иова, и зазвучал голос из бури; и Рахиль плакала о детях своих, а царь Давид – об Авессаломе. Всем движением времени руководит безутешная скорбь. Вот почему первым событием стало изгнание, а последним, как мы надеемся, станет примирение и возвращение. Поэтому память толкает нас вперед, и пророчество – всего лишь результат отличной памяти. Нас ожидает сад, в котором мы все, как один ребенок, будем спать внутри матери нашей Евы, заключенные между ее ребрами и поддерживаемые ее позвоночником.

Каин убил Авеля, и кровь вопияла от земли – история столь печальная, что даже Господь обратил на нее внимание. Возможно, дело не в трагизме сюжета, ведь с того дня каждую минуту происходили вещи и похуже, но в его новизне, поразившей Творца. В начале мира Господь был совсем молод, и его возмущали любые мелочи. В начале мира Господь, возможно, и сам не осознавал последствий некоторых своих законов: например, что от удара расходятся волны, что наше отражение будет воспроизводить каждый жест, что, если зеркало разлетится на осколки, отражения умножатся и станут воспроизводить каждый жест десятки, сотни, тысячи раз. Каин, образ и подобие Бога, наделил простую землю в поле голосом и напитал ее скорбью, и сам Господь услышал этот голос и скорбел вместе с ним. Так Каин стал создателем по образу и подобию своего Создателя. Бог потревожил воды, в которых отражался, и Каин превратился в своих детей, в своих внуков, и так далее на тысячу поколений, и все они разбрелись по миру, и куда бы они ни отправились, каждый помнил, что они лишь отражения, что земля напиталась кровью и пела о скорби. И Господь смыл эту грешную скорбь потопом, и позволил водам уменьшиться до озер, прудов и канав, и позволил каждому водоему отражать небо. Воды по‑прежнему немного отдают кровью и волосами. Нельзя зачерпнуть ладонью воды на берегу озера и выпить ее, не вспомнив о матерях, утонувших в пучине, воздевая к небу своих детей, хотя матери бесспорно понимали, что вскоре потоп поглотит и их детей, даже если они сумеют удержать малышей на вытянутых руках. Вероятно, лишь неспособность к действиям делала младенцев и дряхлых стариков относительно безвредными. Что ж, всех их смыло без следа, и с тех давних времен от них ничего не осталось, не считая жгучего привкуса воды и дыхания ручьев и озер, которые, даже будучи совершенно дикими, сохраняют отчетливо человеческий дух.

Делая глоток из чашки, я не могу не вспоминать, что озеро смотрит на меня глазами моего деда и что тяжелые, темные, бескрайние воды содержат частицы моей матери, что они пропитали ее одежду, прервали ее дыхание и перекрыли зрение. Это поминовение и евхаристия, одновременно человечные и грешные. Ибо семьи никогда не разлучаются. Проклинай и изгоняй их, рассеивай их по свету, топи в потопах и жги в пожарах, и старухи будут сочинять песни обо всех этих бедах, сидеть на верандах и петь погожими вечерами. Каждая беда навевает мысли о тысяче песен, и каждая песня вспоминает о тысяче бед, и так все они становятся бесчисленными и одинаковыми.

Память – это чувство утраты, и утрата тянет нас за собой. Сам Господь оказался втянут за нами в вихрь, созданный нашим падением, как свидетельствует история. И пока Он был на земле, Он воссоединял семьи. Вернул Лазаря матери, а центуриону – его дочь. Господь даже восстановил отрубленное ухо человеку, пришедшему Его арестовывать. Последний факт позволяет надеяться, что при воскрешении будет уделено значительное внимание деталям. Но все это были мелочи. Будучи человеком, Он ощущал притяжение смерти, но, будучи Богом, Он, должно быть, больше нашего размышлял над тем, на что она похожа. Известно, что Он ходил по воде, но Он не был рожден утонуть. И когда Он умер, это было печально. Такой молодой, полный надежд, и мать Его плакала, и друзья Его не могли поверить в утрату, и весть разлетелась повсюду, и скорбь была безутешна, пока тоска по Нему не стала настолько острой и память о Нем не стала настолько сильной, что друзья ощутили присутствие Его, идя вдоль дороги, и увидели, как кто‑то печет рыбу на берегу, и поняли, что это Он, и сели ужинать с Ним, израненные, подобно Ему. Как мало остается воспоминаний о человеке – короткая история, разговор за столом. Но каждое воспоминание воспроизводится снова и снова; каждое слово, каким бы случайным оно ни было, остается в сердце в надежде, что воспоминание станет реальностью, обретет плоть, и странники отыщут путь домой, и умершие, чье отсутствие мы ощущаем, войдут в дверь и погладят нас по голове с привычной мечтательной нежностью, потому что не собирались заставлять нас ждать так долго.

Сильви не хотела меня потерять. Она не хотела, чтобы я разрослась до гигантских размеров и преумножилась, заполнив собой весь дом, и не хотела, чтобы я стала неуловимой и тонкой, легко проникающей сквозь мембраны, разделяющие сны. Она не хотела, чтобы я осталась в ее воспоминаниях. Сильви предпочитала мое простое и обыкновенное присутствие, пусть я и была молчаливой и неловкой. Потому что тогда она могла относиться ко мне без сильных эмоций: знакомая фигура, знакомое лицо, знакомое молчание. Она могла забыть, что я нахожусь в комнате. Могла мысленно разговаривать сама с собой или с кем‑то другим, испытывая при этом удовольствие и оживление, даже если я сидела рядом, – степень нашей близости была такова, что тете почти не приходилось думать обо мне.

Но если она меня потеряет, мое исчезновение станет чем‑то из ряда вон выходящим. Представьте, что моя мать вернулась бы в то воскресенье, скажем, вечером, поцеловала бы нас с сестрой в макушки и сделала все необходимое, чтобы помириться с бабушкой, и мы сели бы ужинать, и мы с Люсиль беспокойно слушали бы рассказы о людях, которых не знали, и пошли бы играть на холодной траве незнакомого большого двора, одновременно надеясь, что мама заметит поздний час и что не заметит. Допустим, мы целую ночь ехали бы домой, и мы с Люсиль спали бы на заднем сиденье, свернувшись калачиком и ощущая холодный воздух, врывающийся в щелочку над стеклом, разбавляя запах маминых духов и дыма ее сигарет. Она могла бы напевать одну из своих любимых песен. Помню, как я рассматривала ее с заднего сиденья, когда мы ехали в Фингербоун. Копна волос, квадратные плечи парадного серого платья, узкие ладони на руле, блестящие ногти насыщенного красного цвета. Меня поражало мамино спокойствие, элегантная собранность мельчайших жестов. Мы с Люсиль никогда прежде не видели ее за рулем, и на нас это произвело очень большое впечатление. Машина Бернис внутри пахла пылью, словно старый диван. Мы держались за толстый серый шнур, висевший на спинках передних сидений, и подскакивали вверх-вниз, будто вели дилижанс. Воздух полнился частичками пыли, напоминавшими крошечные ниточки или волоски, которые, как кто‑то однажды нам сказал, и являются атомами. Мы с сестрой возились, считали лошадей и кладбища, а мама ни разу не заговорила с нами. Мы попросили остановиться у прилавка с мороженым на краю лесной дороги, и она остановилась и купила нам пломбир с шоколадным сиропом, а женщина за прилавком сказала, что мы милые, на что мама рассеянно улыбнулась и ответила: «Да, иногда».

Мне казалось, что все происходившее было полно тишины и торжественности предвкушения преображения. Возможно, память служит основой не только для пророчества, но и для чуда. Потому что мне представляется, что мы снова и снова вспоминали это ощущение спокойствия Хелен. Кажется, ее молчание поражало нас, хотя мама всегда была молчалива. Помню, как она стояла, сложив руки на груди и рисуя что‑то в пыли носком туфельки, ожидая, пока мы покончим с мороженым. Мы с Люсиль сидели за раскалившимся на солнце зеленым металлическим столиком, липким и потрепанным непогодой, и звонкие черные мухи с радужными крылышками жадно подъедали капельки растаявшего мороженого, а потом тщательно чистили лапки о брюшко, точно умывающиеся кошки. Хелен, высокая и молчаливая, в серебристо-сером платье, стояла, не глядя на нас, а мы обе были потные, липкие, пресытившиеся и уставшие друг от друга. Я помню ее, преисполненную печали от спокойного осознания грядущего, предназначенного судьбой, и мама казалась мне почти потусторонним видением.

Но если бы она просто привезла нас домой, к высокому многоквартирному дому с этажеркой лестниц, я бы не запомнила Хелен такой. Ее эксцентричность могла бы раздражать и беспокоить нас потом, когда мы повзрослеем. Мы могли забыть ее день рождения, уговорить ее купить машину или сменить прическу. В конце концов мы бы оставили ее. С горечью и удовлетворением вместе с Люсиль смеялись бы над нашим до странности одиноким детством, в свете которого наши недостатки казались бы неизбежными, а достижения – удивительными. Потом мы звонили бы матери с чувством вины и ностальгии, а позже горько смеялись бы, что она ни о чем нас не просит и ничего не рассказывает, и время от времени надолго умолкает, и только рада положить трубку. Мы водили бы ее в ресторан и в кино на День благодарения и покупали бы ей книги на Рождество. Мы попытались бы выводить ее в общество и помочь ей найти какие‑то увлечения, но в наших руках она бы смягчалась и усыхала, становясь немощной. Мы терпели бы ее недостатки с той же выдержкой, с какой она терпела нашу заботу и терпела все прочие стороны жизни, и ее молчание приводило бы нас во все большую ярость. Мы с Люсиль часто виделись бы и почти никогда не говорили бы ни о чем другом, кроме Хелен. Для нас не было бы ничего более знакомого, чем мамино молчание и печальное, отстраненное спокойствие. Я знаю, как это было бы, потому что наблюдала, как чуждые друг другу люди становятся еще более чуждыми. Мы с сестрой смеялись бы и чувствовали себя брошенными и обиженными, не зная, что она ходила на самый берег озера, чтобы склонить голову, закрыть глаза, а потом вернуться ради нас. Она осталась бы прежней. Мы никогда не узнали бы, что ее спокойствие было не толще пленки на воде и что оно удерживало ее на поверхности столь же ненадежно, как мелкая монета держится на воде. Мы ничего не знали бы о природе и пределах маминой печали, если бы она вернулась. Но она покинула нас и разрушила семью, и печаль обрела свободу и расправила крылья, разлетелась во все стороны над холмами. И иногда мне кажется, что печаль – хищница, потому что птицы кричат на рассвете с невероятным ужасом и, как я уже говорила, есть смертельная горечь в запахе прудов и канав. Когда мы были маленькими и боялись темноты, бабушка говорила, что если мы не станем открывать глаза, то и не увидим мрака. Именно тогда я и обратила внимание на взаимосвязь между пространством внутри моего черепа и пространством вокруг меня. Я видела одну и ту же фигуру на сомкнутых веках, или на стене своей комнаты, или в деревьях за окном. Даже иллюзия границ рушится, когда разделяются семьи.

Сильви поняла, что ее изначальный план сохранить семью потерпел неудачу. Она почти не надеялась, что слушания, которые, согласно полученному по почте письму, должны были состояться через неделю, закончатся успешно. И все же упорно продолжала заниматься домом. Она начисто вымыла окна, в которых еще оставались стекла, а остальные аккуратно заклеила оберточной бумагой. Я перемыла фарфор и поставила его обратно в буфет, а коробки сожгла в саду. Сильви заметила огонь и вышла с охапкой старых журналов, которые собрала на веранде. Они никак не хотели разгораться. Сильви принесла из сарая газеты, мы скомкали их, сунули между журналами и подожгли, и через некоторое время они начали морщиться и корчиться, шелестя страницами и развеиваясь пеплом по ветру. День выдался хороший. Фруктовые деревья стояли почти голые, и листья лежали на земле, мягкие и скрипучие, как мокрая кожа. Небо сохраняло глубокий голубой цвет, но свет был холодный и рассеянный, а тени – черные и четко очерченные. Казалось, не было ни ветерка. Мы смотрели, как жар от огня треплет и искажает воздух, растягивая ткань измерения и покоряясь яростному восходящему потоку. Журнальные страницы обуглились, а буквы и темные участки фотографий стали серебристо-черными. Невесомые и украшенные тонкими узорами, они взмывали на головокружительную высоту, пока какой‑нибудь воздушный поток не подхватывал их и верховой ветер, которого мы не ощущали, не уносил их прочь. Сильви подняла руку и поймала ладонью один из парящих в воздухе обрывков. Она показала его мне: темно-серебристое лицо смеющейся женщины, а под ним надпись крупными буквами: «ЛУЧШЕ ПОЗДНО, ЧЕМ НИКОГДА!» Сильви попыталась смахнуть страницу с руки, и края бумаги осыпались, оставив лишь смеющееся лицо ниже бровей. Тетя хлопнула ладонями в столбе горячего воздуха, и лицо женщины взлетело к небу облачком пепла и искр.

– Вот так! – воскликнула Сильви, наблюдая за парящими огоньками, и вытерла измазанные ладони о юбку.

Я видела огненное преображение собаки и миски, из которой она ела, бейсбольной команды, «шевроле» и многих сотен слов. Раньше мне не приходило в голову, что слова тоже можно сохранять, хотя теперь идея казалась очевидной. Абсурдно думать, что вещи держатся, удерживаются на своих местах паутиной слов.

Даже когда совсем стемнело, мы продолжали жечь газеты и журналы, позабыв об ужине. Снова и снова Сильви покидала круг света от костра и через несколько минут возвращалась с охапкой вещей, которые нужно было сжечь. Мы обе чувствовали окружающий нас Фингербоун, который если и не наблюдал пристально, то наверняка знал обо всем, что мы делали. Предоставленная сама себе, я сникала под грузом этого внимания. Я бы предпочла спрятаться дома и читать с фонариком под покрывалом, выходя только за хлебом и батарейками. Но Сильви реагировала на публику сценическим голосом и широкими жестами.

– Давным-давно надо было это сделать! – приговаривала она во весь голос, словно за пределами круга света, среди яблонь, таились слушатели.

Любые действия, которые, по мнению Сильви, могли заслуживать чьего‑то внимания, она выполняла с невероятным усердием и тщательностью. Тем вечером мы сожгли все собрание газет и журналов, коробки из‑под мыла и обуви, а заодно альманахи, каталоги, телефонные книги, в том числе свежие. Сильви сожгла «Не как чужой».

– Это не та книга, которую тебе следует читать, – заявила она. – Не знаю, как она вообще оказалась в нашем доме!

Эта реплика должна была произвести впечатление на судейского чиновника, якобы затаившегося в саду, поэтому я не стала говорить, что книга библиотечная.

Я с удовольствием наблюдала за тетиным приступом рвения и оживления – свет от костра заливал Сильви, которая ворошила в огне запасы журналов, включая номер «Нэшнл джиогрэфик» со сложенным постером Тадж-Махала.

– Мы купим новую одежду, – сказала она. – Подберем тебе что‑нибудь нарядное. Может, костюм. Тебе он все равно понадобится, чтобы ходить в церковь. А еще сделаем тебе перманент. Когда приводишь себя в порядок, ты прекрасно выглядишь. В самом деле, Рути.

Она улыбнулась мне через костер. Я начала надеяться, что мы с Сильви можем и остаться вместе после слушаний. Начала думать, что желание измениться уже можно считать изменением – не потому, что Сильви удалось кого‑то обмануть, а потому, что ее искреннее стремление сохранить нашу семью могло убедить остальных в правильности такого поступка. Возможно, мы с Сильви стали бы ходить в церковь в снежную погоду, надев шляпки. Мы сидели бы в последнем ряду возле дверей, и Сильви поворачивалась бы боком, чтобы вытянуть ноги. Во время проповеди она, свернув буклет в трубочку, бормотала бы «Свят, свят, свят!» и зевала в перчатку. Несомненно, она бы даже стала с похвальной регулярностью посещать родительские собрания. Тетя уже посеяла семена, чтобы по весне вокруг дома расцвели клумбы, и повесила на кухне новую желтую занавеску. В те дни она постоянно обдумывала способы показать, что наша жизнь соответствует ожиданиям других (или их предполагаемым ожиданиям), и была полна целеустремленности, которая иногда напоминала надежду.

– Я заказала индейку на День благодарения. Подумала, что можно пригласить Люсиль. И мисс Ройс тоже.

Костер к тому времени уже еле тлел. Сильви бросила в него палку, которая упала с тихим «пых!», и искры прыснули в стороны, как перышки. Краем глаза я заметила, как пугливо встрепенулись тени.

– Пора домой, – сказала я. – Холодно.

– Да, – согласилась Сильви. – Иди в дом, а я присыплю костер землей.

В слабом лунном свете и отблесках костра она пошла к сараю и взяла одну из лопат, так давно стоявших вдоль стены, что проржавели кончики лезвий. Я остановилась у дверей и смотрела, как тетя бросает землю в тлеющие угли: одна лопата – и огромное облако искр и света взметнулось в воздух. Сильви была вся залита светом, и позади нее из‑за деревьев выскакивали тени. Еще несколько лопат земли – и огоньков взлетает уже меньше, а свет вокруг тети потускнел. Еще полная лопата – и Сильви вместе с садом погасли. Я села на ступеньку у дверей тетиной комнаты. Сильви не шевелилась. Я не слышала ни шороха и гадала, долго ли она будет оставаться неподвижной. Мне показалось, что темнота способна вернуть ее в прежнее состояние, что Сильви снова исчезнет, дабы продлить мое обучение – или свое. Но потом она воткнула лопату в землю. До меня донесся скрип металла, когда штык вошел в грунт, а потом я услышала, как тетя вытирает руки о юбку – этот жест всегда означал завершение какого‑то целенаправленного действия. Она подошла к ступеньке, на которой сидела я. Поскольку луна была по другую сторону дома, я оставалась в тени. На случай, если тетя меня не заметит, я сдвинулась в сторону от края ступеньки. Ее плащ едва не коснулся меня. Я услышала, как Сильви прошла на кухню и зовет: «Рути! Рути!», а потом услышала ее шаги на лестнице и побежала в сад, где могла как следует спрятаться, если она вздумает выглянуть в окно. И зачем я побежала в сад и присела в тени, зажав ладонью рот, чтобы сдержать оглушительный звук дыхания? Я слышала, как Сильви кричит «Рути! Рути! Рути!» по всему дому, включая по пути свет в каждой комнате. Потом она снова вышла на крылечко и позвала: «Рути!» – громким, душевным, но осуждающим шепотом. Разумеется, она не могла броситься выкликать меня по садам и полям посреди ночи: тогда об этом узнает весь Фингербоун. Из горла у меня вырвался тонкий сдавленный смешок, и я была не в силах его сдержать. Сильви тоже рассмеялась.

– Иди домой, – позвала она. – Здесь тепло. Я дам тебе чего‑нибудь вкусного.

Я шаг за шагом пятилась среди деревьев, а она следовала за мной. Должно быть, она слышала мои шаги или шум дыхания, потому что, куда бы я ни пошла, тетя не отставала.

– Иди домой, там тепло.

Дом, в котором были освещены все окна до единого, был хорошо виден из сада. Он казался огромным, чуждым и сдержанным, словно корабль на якоре – невероятная находка в саду. Я не могла себе представить, как вхожу в него. Однажды юная девушка гуляла по ночному саду. Она подошла к дому, которого прежде не видела, освещенному так, что в каждом окне виднелись интересные узоры и чудесные удобства. Дверь была открыта, и девушка вошла. Одна из тех печальных историй. Ее волосы, черные, как небо, и такие длинные, что стелились за ней по земле, словно ветер в траве… Ее пальцы, черные, как небо, и такие тонкие и длинные, что от их прикосновения веяло холодом, как от капель дождя… Ее шаг, такой беззвучный, что люди удивлялись, когда им хотя бы казалось, что они его слышат… Яркий свет превратил ее в смертное дитя. И когда она стояла у освещенного окна, она обнаружила, что мир вокруг нее исчез, исчез сад, исчезли ее мать, и бабушка, и тетки. Словно жена Ноя на десятую или пятнадцатую ночь ливня, она стояла у окна и понимала, что мир погиб. И те, кто остался снаружи, еле узнавали ее – столь прискорбны были перемены, произошедшие в ней. Прежде она была соткана из воздуха, одета в наготу и укутана холодом, и сами ее кости были тонкими, как сосульки. Она блуждала по саду по собственному желанию, но могла прогуляться и по озеру, не вызвав возмущения на его поверхности, или подняться ввысь, словно теплый воздух. А теперь, потерянная для своего рода, она почти забудет близких, и будет питать грубой пищей свою грубую плоть, и будет почти счастлива.

Той ночью в саду я узнала важную вещь: если не сопротивляться холоду, а просто расслабиться и принять его, он перестанет доставлять неудобство. Я ощутила головокружительную свободу и энергию, как бывает во сне, когда вдруг обнаруживаешь, что с легкостью можешь летать, и удивляешься, почему тебе это раньше не приходило в голову. Мне открылись и другие вещи. Например, я была достаточно голодна, чтобы начать понимать, что голод тоже приносит удовольствие, и мне было уютно в темноте, и в целом я чувствовала, что постепенно разрываю оковы потребностей одну за другой. Но потом пришел шериф. Я услышала, как он стучит в дверь и кричит:

– Есть кто дома?

Спустя минуту Сильви быстрым шагом вышла из сада к боковой двери, но он обошел дом и увидел ее на ступеньках.

– Добрый вечер, миссис Фишер.

– Добрый вечер.

– У вас все в порядке? Я увидел, что везде горит свет.

– Все в порядке.

– С малышкой все хорошо?

– Да, хорошо.

– Спит?

– Да.

– При свете?

– Похоже на то.

– Обычно в вашем доме не бывает столько света в такой поздний час.

Молчание. Потом Сильви рассмеялась.

– Можно увидеть девочку?

– Что?

– Я могу повидать Рути?

– Нет.

– Она спит наверху?

– Да.

– Тогда вреда не будет, если я просто загляну в дверь.

– Она спит очень чутко и проснется.

– Я поднимусь в одних носках, мэм. Проблем не будет, обещаю.

Молчание.

– Где она, миссис Фишер?

– Где‑то в доме.

– Что ж, тогда я зайду и поздороваюсь с ней.

– Она не внутри, она на улице.

Шериф коснулся пальцем полей шляпы.

– Где?

– Наверное, где‑то в саду. Я ее искала.

– Вы не можете ее найти?

– Она прячется. Это вроде игры.

Я вышла из сада, подошла к ним и встала рядом с Сильви.

– Рути, – обратился ко мне шериф, – не хочешь переночевать сегодня у нас? Знаешь, у меня есть внуки. В доме много места. Жена будет рада компании. А то мне сейчас в Льюистон ехать. Там задержали мальчишку Крэншоу, которого мы разыскивали. Он машину угнал…

– Я хочу остаться здесь.

– Точно?

– Да.

Массивное тело шерифа перевалилось с ноги на ногу.

– Что ты делала в саду в такой холод без пальто? Да еще и посреди ночи. Завтра же в школу!

Я ничего не ответила.

– Поедем со мной.

– Нет!

– Пойми, мы хорошие люди. Моя жена отлично готовит, уж поверь. У нас дома есть яблочный пирог, Рути. Лучший в мире! Честно!

– Нет.

– Нет, спасибо, – поправила меня Сильви.

– Нет, спасибо.

– Что ж. Так и быть. Но мне ведь не надо предупреждать тебя, что уже пора спать?

– Нет.

– Вот и хорошо. Но я буду за тобой приглядывать. И чтобы завтра была в школе. Слышала?

– Да.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

– До завтра, – сказал шериф и пошел к машине. Обернувшись, он добавил: – И завтра будь дома после уроков. Мне нужно с тобой поговорить.

Дом был сырой, как наш сад, и никак не желал гореть. О, салфетки на диване какое‑то время тлели, оставляя следы копоти на подлокотниках, но Сильви затушила их рукой, приговаривая, что от них никакого толку. Как только уехал шериф, мы везде погасили свет, и казалось, что в доме происходит нечто фантастическое. В одну секунду я понятия не имела, где Сильви, а в следующую шторы в гостиной вспыхивают сплошной стеной пламени и Сильви стоит перед ними на коленях, отбрасывая черную тень в бледно-розовом свете. Но шторы сгорели в несколько мгновений, опали на пол и погасли.

– Черт! – буркнула Сильви, и мы обе рассмеялись, но не слишком громко, потому что сжечь дом – дело серьезное.

Со стороны мы, наверное, выглядели расшалившимися духами, для которых абажуры и шали не имеют никакого значения, но так казалось лишь потому, что мы очень спешили и было трудно дышать.

Мы с Сильви (а по‑моему, в ту ночь мы были почти едины) не могли оставить дом, набитый воспоминаниями, словно человеческий мозг, чтобы его реликвии разобрали и раздали нуждающимся и бедным жителям Фингербоуна. Представьте себе, что вас внезапно озаряет свет Суда Божьего. Так и случилось бы. Потому что вещи, даже оставленные в доме, продолжают терпеливо ждать, словно забытые печали и зарождающиеся мечты, и многие домашние сокровища имеют чисто сентиментальное значение – например, локон густых волос, сохранившийся с девичества моей бабушки, который лежал в шляпной коробке на платяном шкафу, или серый кошелек моей мамы. В равнодушном свете для незаинтересованного наблюдателя они перестают быть самими собой. Они превращаются в обычные предметы и ужасают, их следует предать огню.

Потому что мы должны были бежать. Я не могла остаться, а Сильви не осталась бы без меня. Теперь мы поистине были обречены на скитания, и на этом пришел конец нашему домашнему очагу. Сильви подожгла солому на метле и поднесла ее к краю занавески в кладовке и к половику, отчего разгорелись два жарких огня, но тут мы услышали свисток поезда.

– Надо бежать! Бери пальто!

Я подчинилась и надела также ботинки. Сильви сунула под мышку три пакета с хлебом, швырнула метлу в поленницу и схватила меня за руку. Мы выскочили в дверь, которая вела в темный и холодный сад, и побежали через огород, весь холмистый, перекопанный, полный перегноя и остатков уничтоженных овощей. Когда мы были уже у самого края лежавшего под паром поля между садом и железнодорожными путями, поезд промелькнул перед нами и исчез.

– О нет! – воскликнула Сильви.

Было больно глотать обжигающе холодный воздух. Вдруг – бах! В доме за нашей спиной лопнуло окно. Бах! За ним – другое. Кто‑то закричал. Мы обернулись, но не увидели ни пламени, ни дыма.

– Огонь не разгорелся, – сказала Сильви. – Они сразу поймут, что нас там не было, и будут нас искать. Вот беда!

– Мы спрячемся в лесу.

– Они возьмут собак.

Какое‑то время мы стояли неподвижно, прислушиваясь к крикам и глядя, как загорается свет в соседних домах. Мы слышали даже детские голоса, а собаки просто взбесились.

– Кое-что сделать мы все‑таки можем, – сказала Сильви тихим злорадным голосом.

– Что?

– Перейдем по мосту.

– Давай.

– Собаки не решатся следовать, да и никто им не поверит. Никто такого не делал. Не пересекал мост пешком. Во всяком случае, никто о таком не слышал.

Хорошо.

– Пора идти, если мы собираемся это сделать, – сказала Сильви. – Ты застегнула пальто? Надо было шапку взять. – Она положила руку мне на плечо, прижала к себе и прошептала: – Знаешь, Рути, кочевая жизнь – не худшее, что есть на свете. Вот увидишь. Увидишь.

Ночь была темная и облачная, но рельсы тянулись к озеру широкой дорогой. Сильви шла впереди. Мы ступали на каждую вторую шпалу, хотя из‑за этого шаг и становился неприятно широким, однако ступай мы на каждую, он был бы неприятно мелким. Оказалось довольно просто так идти. Я следовала за Сильви медленным, размашистым шагом танцора, а над нами звезды – вавилонское множество, тусклое, как пыль, – плелись в темноте по лепесткам гигантского вихря (во всяком случае, именно так я видела на картинках Вселенной) незаметно для глаз, и луна уже давно скрылась за горизонтом. Я еле могла разглядеть Сильви, еле могла разглядеть, куда ставлю ноги. Наверное, только уверенность в том, что тетя идет передо мной и что мне нужно просто ставить ногу прямо перед собой, помогала мне думать, будто я хоть что‑то вижу.

– А если пойдет поезд? – спросила я.

И она ответила:

– До утра поездов не будет.

Я почувствовала, как мост поднимается, а потом вдруг влажный ветер захолодил ноги и надул полы пальто, и более того: донесся шелест и шепот воды, тихий, но размашистый, – если нырнуть в воду и оставаться на глубине, пока не перехватит дыхание, то, всплыв и глотнув воздуха, начинаешь слышать пространство и расстояние. Так это и выглядело. Волна переворачивала ветку или камень на каком‑нибудь темном пляже в нескольких милях от меня, а я слышала это собственными ушами. Внезапно оказаться над водой было головокружительно, это вызывало эйфорию, и мой шаг стал нетвердым. Мне пришлось задуматься о других вещах. Я думала об оставшемся за спиной доме, охваченном пламенем, – теперь огонь уже плясал и кружился на сильном ветру. Представьте себе дух дома, выбивающий окна и ломающий двери, пока соседи в изумлении глядят на величественную простоту, с которой он вырывается из могилы, сокрушает свою гробницу. Бах! И глина, хранившая форму китайской вазы, разлетается на черепки, а сама ваза – воздушная воронка – рассеивается в воздухе… Бах! И зеркало над бюро разлетается на осколки в форме языков пламени и не отражает ничего, кроме пламени. Все вещи до единой превратятся в пламя и вознесутся – таким чистым будет освобождение духа дома. И тогда весь Фингербоун с трепетом соберется посмотреть на дымок, поднимающийся над тем местом, где дух в последний раз коснулся земли.

Я не решалась обернуться, чтобы посмотреть, действительно ли дом объят пламенем. Я боялась, что, обернувшись, собьюсь с пути и оступлюсь. Стояла такая темень, что Сильви передо мной могло и не быть, а мост мог просто сам возникать у меня под ногами с каждым шагом и исчезать за моей спиной.

Но я слышала мост. Он был деревянный и поскрипывал. Медленно покачивался в такт движениям воды. Течение тянуло его к югу, и я чувствовала, как под ногами он чуть смещается к югу и снова выпрямляется. Казалось, это его собственный ритм. Насколько я могла заметить, этот ритм никакого отношения не имел к непрерывному потоку, несущему озерную воду к истоку реки. Тихий скрип заставил меня вспомнить о прибрежном парке, куда мама однажды сводила нас с Люсиль. Там были деревянные качели, высокие, как виселица, и разболтанные, и когда мама толкала меня, вся конструкция наклонялась за мной и скрипела. В том парке мама посадила меня на плечи, чтобы я могла хлопать ладонями по прохладным каштановым листьям. Потом мы купили гамбургеры у продавца с белой тележкой и сидели на зеленой скамейке у волнолома, скормив весь хлеб чайкам и глядя на тяжелые паромы, плывущие между небом и водой, окрашенными в настолько одинаковый синий цвет, что линия горизонта исчезла. Гудки паромов издавали громкие и протяжные звуки, словно мычащие коровы. За собой они должны были оставлять в воздухе молочно-белое дыхание. Мне казалось, так и есть, но это лишь тянулись отзвуки. Мама была счастлива в тот день, и мы не знали причины. И если она грустила на следующий день, мы тоже не знали причины. И если ее не стало еще через день, мы тоже не знали причины. Словно Хелен постоянно восстанавливала равновесие под действием какого‑то течения, которое беспрестанно тянуло ее. Она без конца покачивалась, словно на воде, и это был изящный медленный танец – танец печальный и безрассудный.

У Сильви под правым лацканом приколота булавкой газетная вырезка с заголовком: «Двое утонули в озере». Статья была такая длинная, что пришлось сложить ее в несколько раз, прежде чем прицепить булавкой. В ней описана наша попытка сжечь дом. Там говорится, что скоро должны были состояться слушания об опеке и соседей тревожило наше все более странное поведение. «Нам стоило раньше догадаться», – сокрушается один местный житель. (Упоминается также, что моя мать погибла в озере и это тоже, судя по всему, было самоубийство.) Собаки взяли наш след до моста. На рассвете горожане приступили к поиску тел, но нас так и не нашли, сколько ни искали, и наконец попытки прекратились.

С тех пор прошло уже много лет, и хуже всего то, что с тех пор я так ни разу и не связалась с Люсиль. Сначала мы с тетей боялись, что нас найдут, если мы попытаемся позвонить по телефону или послать письмо. «Через семь лет они уже не смогут тебе ничего предъявить», – сказала мне Сильви, и семь лет прошло, но мы обе понимали, что нам всегда можно предъявить странное поведение и тут есть чего бояться. Мы бродяги. Стоит ступить на этот путь, уже трудно представить себе другой. Иногда я нанимаюсь на работу – официанткой или продавщицей, и какое‑то время мне даже нравится. Мы с Сильви успеваем пересмотреть все фильмы в кино. Но в конце концов притворство становится обременительным и очевидным. Клиенты начинают реагировать на мою улыбку так, словно это гримаса, и что‑то в моем поведении заставляет их пересчитывать сдачу. Будь у меня выбор, я работала бы на стоянке для дальнобойщиков. Мне нравится подслушивать истории, которыми незнакомцы делятся друг с другом; нравится придирчивая радость, с которой одинокие люди принимают любые мелочи жизненных удобств. В дождь или ненастную погоду они облокачиваются о прилавок и спрашивают, какие пироги есть в продаже, чтобы снова выслушать длинный список. Но через какое‑то время, когда и клиенты, и официантки, и посудомойка, и повар уже рассказали мне или при мне столько всего о себе, что мое собственное молчание начинает казаться удивительным, в них просыпается подозрительность. Такое впечатление, словно я, подавая кофе, специально остужаю его. От внимания сотрудников некуда деться. Они начинают расспрашивать, почему я сама ничего не ем. Говорят, что это помогло бы мне нарастить мясо на костях. Когда они начинают то и дело коситься в мою сторону, лучше всего удалиться.

Когда я успела стать такой непохожей на других людей? Может, когда последовала за Сильви через мост и нас забрало озеро, или когда мать оставила нас с сестрой ждать в саду, зародив во мне привычку к ожиданию, которая делает любой настоящий момент очень значительным из‑за того, чего в нем нет. Или это произошло еще при моем зачатии.

О своем зачатии я знаю ровно столько же, сколько вы о своем. Оно произошло в темноте, и моего согласия никто не спрашивал. Я (а даже это короткое слово слишком велико для такого редкого явления, которым я тогда была) вечно странствовала по бескрайним просторам забвения, точно аромат ночных цветов, и вдруг некие захватчики оставили во мне свои следы, мужской и женский, и с течением месяцев я округлялась и набирала вес, пока скандал не стало невозможно скрывать и забвение не исторгло меня. Но это роднит меня с остальными. Своеобразная мрачная алхимия превращает то, что было всего лишь небытием, в смерть, когда к нему примешивается жизнь. Поэтому дверь за нами закрывается, и возврата нет.

Остается еще вопрос, почему мать бросила меня. Это тоже общий опыт. Родители идут впереди нас, и идут слишком быстро, забывая о нас, – настолько они погружены в собственные мысли. И рано или поздно отец с матерью исчезают. Единственная загадка заключается в том, почему мы ожидаем иного итога.

Полагаю, окончательно меня изменил переход через мост. Идти было довольно страшно. Дважды я спотыкалась и падала. А ветер дул с севера и толкал в ту же сторону, куда тянуло течение, и казалось, им невозможно сопротивляться. К тому же было совсем темно.

А потом что‑то произошло – что‑то настолько примечательное, что, когда я вспоминаю о переходе через мост, один момент выпячивается, словно линза, а все прочие отходят на второй план и мельчают. Ветер ли поднялся внезапно, так что нам пришлось пригнуться и идти против него, нащупывая дорогу руками, словно ослепнув? Или мы в самом деле услышали звук слишком громкий, чтобы его услышать, слово слишком истинное, чтобы его понять, но лишь почувствовать, как оно протекает сквозь нас, будто темнота или вода?

Мне трудно провести четкую грань между раздумьями и сном. Знаю, что жизнь моя была бы совсем другой, если бы я могла сказать: «Это я постигла благодаря органам чувств, а вот это просто вообразила себе». Постараюсь рассказать вам простую правду. Мы с Сильви целую долгую ночь шли по железнодорожному мосту Фингербоуна – это очень длинный мост, как вы сами могли бы убедиться, увидев его. К тому же из‑за ветра и темноты продвигались мы очень медленно. По правде сказать, когда наступил рассвет, мы были недалеко от берега, и пришлось поспешно спуститься по насыпи перед самым носом шедшего на восток поезда, который с грохотом вылетел из леса и направился по мосту в сторону Фингербоуна. Мы сели в следующий поезд, шедший на запад, и дремали среди клеток с птицей до самого Сиэтла. Оттуда мы отправились в Портленд, оттуда – в Кресент-сити, оттуда – в Ванкувер, а потом снова в Сиэтл. Поначалу маршрут был запутанным, чтобы нас не могли отыскать, а потом он был запутанным, поскольку у нас не было достаточных причин где‑то оставаться или откуда‑то уезжать.

Мы с Сильви – не путешественники. Иногда мы говорим о Сан-Франциско, но так туда и не съездили. У Сильви по‑прежнему остаются друзья в Монтане, поэтому время от времени мы проезжаем через Фингербоун по пути в Бьют, Биллингс или Дир-Лодж. Мы стоим в дверях вагона и выглядываем озеро, потом смотрим, как оно пролетает мимо нас, и пытаемся разглядеть наш старый дом, но не видим его с путей. Там явно кто‑то живет. Кто‑то подрезал яблони и выкорчевал погибшие деревья, заново натянул бельевые веревки и залатал крышу сарая. Кто‑то сажает подсолнухи и огромные георгины по краям огорода. Я представляю себе, что это Люсиль, неистовая в стремлении к чистоте и беспощадная к следам упадка. Я представляю себе накрахмаленные салфетки, яркую занавеску на входе в кладовку, призванную отпугнуть нас своей новизной и запахом крахмала, если мы вдруг проникнем в дом. Но я знаю, что Люсиль там нет. Она уехала в какой‑то большой город и завоевала восхищение скептиков дотошностью и решительностью, с которыми выполняет любое дело, за которое берется. Однажды Сильви позвонила в справочную в Бостоне и спросила, нет ли у них телефонного номера Люсиль Стоун. Оператор ответил, что есть Лоуренс, Линда и Лукас, но Люсиль нет. Поэтому мы не знаем, где моя сестра и как ее найти.

– Наверное, она вышла замуж, – говорит Сильви, и нет никаких сомнений, что так Люсиль и поступила.

Однажды, когда я буду прилично себя чувствовать, я приеду в Фингербоун и расспрошу соседей. Только надо поспешить – такое теперь нечасто случается.

Все это – голые факты. Факты ничего не объясняют. Напротив, сами требуют объяснения. Например, я снова и снова проезжаю мимо бабушкиного дома и никогда не выхожу на станции, чтобы дойти до него и посмотреть, остался ли он тем же самым, пусть и после ремонта, который потребовался после пожара, или это новое здание, построенное на старом месте. Я хотела бы увидеть людей, которые живут там. Это помогло бы изгнать из моих мыслей Люсиль, которая все эти годы ждет нас там в праведном гневе, наводя чистоту и порядок. Вот ей кажется, что она слышит шаги на дорожке, и Люсиль спешит открыть дверь, не в силах дождаться звонка. Это почтальон, это ветер, это просто игра воображения. Иногда ей снится, как мы с Сильви идем по дороге в развевающихся на ветру плащах, съежившись от холода и говоря между собой на языке, который сестра не совсем понимает. А когда мы поднимаем головы и заговариваем с ней, слова становятся совсем неразборчивыми, паузы растягиваются, а интонации искажаются, словно звуки в воде. А вдруг я однажды вечером подойду к дому и застану там Люсиль? Это возможно. Поскольку мы с тетей погибли, дом теперь должен принадлежать ей. Возможно, она сидит на кухне и нянчит на коленях красавиц-дочек, и возможно, время от времени девочки глядят в черное окно, пытаясь понять, что там видит их мама, и видят собственные мордашки и лицо, очень похожее на мамино, которое глядит на них с такой нежностью, что только Люсиль опознает в нем мое лицо. Если Люсиль здесь, мы с Сильви уже тысячу раз появлялись у нее под окнами и распахивали боковую дверь, пока она заправляла кровати наверху; мы приносили охапки листьев, раздергивали шторы или опрокидывали вазу, а потом каким‑то образом исчезали из дома, оставив за собой лишь сильный запах озерной воды. И тогда она со вздохом говорила: «Они не меняются».

Или представьте себе Люсиль в Бостоне, за столом ресторана в ожидании друга. Она со вкусом одета – например, на ней твидовый костюм с янтарным шарфом, привлекающим внимание к темно-рыжим волосам. Стакан с водой оставил на столе влажный след в две трети кольца, и Люсиль дорисовывает ногтем недостающую часть круга. Мы с Сильви не врываемся в дверь, разглаживая полы не по размеру больших пальто и расчесывая волосы пятерней. Мы не садимся за соседний столик и не вываливаем посреди стола в кучку содержимое карманов, отделяя от него обертки из‑под жвачки и со смехом перебирая монеты и мелкие купюры. Моей мамы здесь тоже нет, нет и бабушки в домашних тапочках и с болтающейся косой, и дедушка с гладко зачесанной челкой не изучает меню с прилежным интересом. Нас нет в Бостоне. Как бы Люсиль ни искала, она никогда не нашла бы нас там: никаких следов. Мы никогда не останавливаемся в Бостоне, даже чтобы полюбоваться витриной, и маршруты наших странствий здесь не проходят. Никто из тех, кто наблюдает, как нарядная женщина рисует пальцем свои инициалы на запотевшем стекле бокала или сует в карман пакетик крекеров, чтобы покормить чаек, не понимает, насколько ее голова полна мыслей о нашем отсутствии; никто не видит, как она не высматривает, не прислушивается, не ждет и не надеется – и все это ради нас с Сильви.

Приверженец методизма, одного из течений протестантской церкви. – Здесь и далее примеч. пер.

Популярные фолк-песни.

Устройство для демонстрации движущегося изображения, запатентованное Томасом Эдисоном.

Блюдо из молодой кукурузы или бобов с соленой свининой.

Уильям Генри Гаррисон (1773–1841) – девятый президент США.

Песня Карла Джуларбо на стихи Джорджа Вона Хортона.

Джон Джейкоб Астор (1864–1912) – американский магнат, погибший при крушении «Титаника».

Нарушение пигментации на некоторых участках кожи.

Роман Мортона Томпсона (1954), по мотивам которого Стэнли Крамер снял одноименный фильм.