В апреле 1998 года, в уютном индийском городке Нойда неподалеку от Дели, в гостях у нашего индийского друга Прабхата Раджана сидели участники великого путешествия в Индию и читали по очереди старый путеводитель по Африке, который купили за полцены на одном из делийских базаров.

Африка так велика, а в книжке все так заманчиво близко! Куда же мы поедем в следующий раз? Напрашивался интересный и несложный маршрут — по Турции, Сирии, Иордании, Египту, Судану, Эритреи, Эфиопии — побывать на Килиманджаро и на озере Виктория… Когда же мы все возвратились домой, оказалось, что путеводитель был старый и за последние несколько лет многое усложнилось.

Крупнейшая страна Африки, Судан, вновь переругалась со своими юго-восточными соседями — Эфиопией и Эритреей, и границы с ними закрылись. Судан оказался тупиковой (в дорожном смысле) страной, откуда можно уплыть только по морю.

Так как Саудовская Аравия почти не выдает виз вольным путешественникам, мы решили продолжить наш предполагаемый маршрут через Йемен, Оман, Арабские Эмираты и уже знакомый нам Иран, завершив таким образом кольцевой маршрут вокруг Аравийского полуострова.

Итак, мы наметили очередной маршрут — через Грузию, Турцию, Сирию, Иорданию, Египет, Судан, Йемен, Оман, Эмираты, Иран и Азербайджан — одиннадцать стран, почти 20 000 километров, примерно три с половиной месяца пути. Старт Аравийской экспедиции был назначен на 1 февраля 1999 года.

Из «индоедов» (достигших Индии в ходе прошлогодней экспедиции) в новое грандиозное путешествие на юг поехали лишь двое: я и Владимир Шарлаев из Петербургской лиги автостопа. За истекший год из обычного автостопщика Шарлаев стал настоящим автостопщком-фундаменталистом, ибо питал отвращение ко всякому рейсовому (общественному) транспорту, даже бесплатному. Когда в пути нам встречались добродушные автобусы, маршрутки и поезда, готовые совершенно задаром подвезти нас, Шарлаев сердился и отгонял сей неканонический транспорт прочь. И даже в городах Владимир избегал общественного транспорта и ездил исключительно автостопом, пока платный рейсовый паром из Иордании в Египет не нарушил его автостопные принципы. Как это произошло, вы узнаете в своем месте.

Казалось бы, человек, избегающий даже городских автобусов в Каире и маршруток в Дамаске, должен это делать не от хорошей жизни, а, например, из экономии. Но экономить Шарлаев не мог и не хотел. Денег у него было больше, чем у всех нас, вместе взятых, и поэтому, месяца через два после старта мы начали приставать к Владимиру с просьбой одолжить денег. Интересно, что и год назад, в Индии, он тоже представлял собою своеобразный валютный фонд.

Другой питерец, Костя Шулов, в прошлогодней индийской эпопее провожал нас лишь до Ирана — чтобы не покидать слишком надолго свой университет. На этот раз учебный вопрос был решен своеобразно. Мы заранее составили специальное письмо для декана того факультета, где учился Шулов. В нем говорилось, что Академия вольных путешествий, организуя великую экспедицию, очень просит отпустить на три месяца студента К. Шулова, очень важного и незаменимого человека. Костя был отличником, его отпустили легко, но к первому мая он по-любому должен был вернуться в Питер.

Шулов имел и другие свойства. Например, он опаздывал на стрелки, а также все терял. Зато он заранее подучил иноземные языки и на первых порах был самым разговорчивым, выливая на турецких водителей шквал персидских слов. Правда, почти безрезультатно.

За пару месяцев до старта всем остальным казалось, что оба питерских участника поедут в паре, настолько похожими они были по некоторым признакам. Оба невысокого роста, оба в желтых комбинезонах и с одинаковыми рюкзаками, оба с кредитными карточками, оба из средств связи предпочитали Интернет, оба сделали прививки от желтой лихорадки, оба активны, инициативны и полны всяких идей. Но еще задолго до старта петербуржцы поссорились. Один любил просыпаться поздно, другой еще на два часа позже; один собирал рюкзак долго, а другой еще дольше; один всегда был уверен в собственной правоте, а другой, как ни странно, тоже. Было и еще одно очень важное разногласие: Шулов ни в коем случае не хотел ездить в одиночку по диким странам, а Шарлаева одиночество никак не тяготило. В результате у питерцев не только не получилось неделимой пары «смелых и умелых», но и вообще они стали избегать друг друга. Индивидуалист Шарлаев поехал до Турции по западному берегу Черного моря (через Молдавию, Румынию, Болгарию), а Шулов, как и все остальные, по восточному берегу моря — через Батуми.

Паша Марутенков, житель подмосковного Оболенска. Год назад он провожал нас, едущих в Индию, лишь до Армении (поскольку не успел сделать загранпаспорт). В тот раз он ехал девять дней от Москвы до Еревана в паре с Алексеем Журавским (47 лет, кличка Полковник), который был самым старшим участником индийской поездки, увлекался йогой, медитациями, святыми вибрациями и прочее. На этот раз Полковник присутствовал с нами незримо, ибо Паша в некотором роде был его заменителем. Он оказался старше всех нас, спокойнее и рассудительнее — и тоже, как Полковник, увлекался всякими высшими энергиями. Хотя Паша, в отличие от своего лысого прообраза, был вполне волосат, — все его энергетические упражнения и телодвижения мы, вспоминая Полковника, в шутку именовали «лысыми».

Москвич Андрей Петров больше всего на свете любил чай. По крайней мере, такое мнение могло сложиться у каждого, кто ездил с ним в паре. Андрей настраивался на чай во всех городах и странах, и все белые, коричневые и черные люди угощали его чаем, а он радовался. Помимо чая, Андрей любил бороться (в основном армрестлингом) со всеми лицами мужского пола, кто на это соглашался, и за эти месяцы переборол не только нас всех, но и многих местных жителей. Также Андрей быстро научился: напрашиваться на ночлег во всех странах; читать закорючки арабского языка; экономить деньги и даже умножать их количество.

Дело в том, что Андрей Петров стартовал из дома с весьма незначительной суммой денег — у него было всего около ста долларов. И это при том, что нам предстояло потратить около двухсот долларов на всякие разные визы и международные паромы, да и не только же одними визами и паромами собирались мы питаться в течение трех с половиной месяцев! Когда же в мае мы вернулись по домам, оказалось, в частности, следующее: Андрей не только не умер с голоду и никому не задолжал, но и я еще остался ему должен тридцать баксов! Причины и способы загадочного размножения денег в дальних странах раскроются вам, читатель, из дальнейшего повествования.

Как обычно бывает, к людям, едущим в большие путешествия автостопом, присоединяются провожающие. На этот раз нас провожало четыре человека: два до Египта, один до Сирии, один до Турции.

Григорий Кубатьян, еще один питерский студент, прошлым летом имел опыт путешествий по Европе. Одним из его друзей по учебе был некий египетский студент, учившийся в Питере. Гриша хотел достичь Египта, там заехать к своему другу (тот жил в городе Танта), а потом уплыть или улететь домой. Прибыв в Батуми, Гриша оказался невольным виновником нашего недельного заключения, когда в три часа ночи искал ночлег вблизи президентского дворца… но об этом — ниже.

Александр Казанцев не так давно прилетел из США, где провел несколько месяцев и даже совершил «кругоштатовское» путешествие. В мирской жизни он был студентом МГУ. У Саши было интересное отношение к деньгам — он их практически не тратил. О дальнейших свойствах и судьбе Казанцева, провожавшего нас до Египта, вы узнаете из книги.

Миша Венедиктов, тоже московский студент, провожал нас до Сирии, где отличился любовью ко всяким вкусностям. Была у него еще такая особенность: рюкзак его содержал все не внутри, а снаружи. На Мишином рюкзаке болтались: палатка, спальник, стойки для палатки, предметы одежды и т. д. и даже желтый пластмассовый сундучок (напоминающий докторский), в котором непромокаемо хранился фотоаппарат.

Калужанин Миша Кошелев рассчитывал потратить за всю поездку около пятнадцати долларов, из которых десять он предназначал на турецкую визу. В Турции Миша отделился от нас и, не найдя денег на визу Сирии, поехал домой через Болгарию и Румынию.

Еще один человек, москвич Олег Моренков, хотя и сделал некоторые визы, в последний момент стал колебаться — ехать или нет? — и, предпочтя учебу, все-таки остался дома.

Таким образом, в южные страны стартовало девять человек, пятеро из которых имели суданскую визу и намеревались пройти полным маршрутом, а остальные четверо провожали нас до разных мест.

Подготовка ко всяким международным экспедициям включает в себя обязательные хождения по посольствам. Из девяти необходимых виз мы решили сделать в Москве лишь четыре: сирийскую, иорданскую, египетскую и суданскую. Мы знали, что суданская виза делается очень долго, и заказали ее заранее, за два месяца до старта. Остальные три визы делаются в течение суток каждая, но посольщики каждой из стран мягко просили принести приглашение или бронь гостиницы. Мы вместо сего показывали важную бумагу с печатью Академии вольных путешествий, и посольщики, проникнувшись уважением к нам, про приглашения сразу забывали. Четыре визы, вместе взятые, обошлись нам в 85 долларов на человека.

Визу следующей страны, Йемена, мы тоже хотели получить заранее, но йеменское посольство заломило цену — пятьдесят долларов. И хотя на другой день цена упала вдвое, мы решили не расходовать деньги зря и сделать йеменскую визу по дороге, в какой-нибудь другой стране. Получение виз Омана, Эмиратов и Ирана мы тоже оставили на потом. Ну а самая первая виза, турецкая, ставится всем желающим за десять долларов прямо на границе.

Таким образом, визовый вопрос решился. Но был и другой вопрос — денежный. Читатель, возможно, уже и не помнит о событиях августа — сентября 1998 года, когда курс доллара резко вырос более чем в три раза, с 6 до 20 рублей, и большие деньги на путешествие достать было практически невозможно. Все визы, паромы, да и вообще все заграничные путешествия стали для россиян втрое дороже. Поэтому мы взяли с собой «деньгозаменители»: металлические российские монеты, открытки и даже билеты АО «МММ». Эти бумажки представляли собой как бы акции, давно лопнувшие, но солидно выглядящие, с водяными знаками и портретом основателя компании С. Мавроди — чем не деньги?

Весь этот хлам мы предполагали сбывать жителям дальних стран. Ведь известно, что в старину путешественникам удавалось поменять в Африке, скажем, ржавый гвоздь на стадо верблюдов и т. п. Почему бы не попробовать?

Кроме виз, денег и деньгозаменителей, каждый из участников получил специальную бумагу со своей фотографией и с печатью АВП, призванную облегчить общение с чужеродными посольщиками, таможенниками и полицейскими.

Напомню читателю политическую обстановку в мире, какова она была на начало 1999 года. Ситуация была непроста и изменчива.

Россией правил президент Ельцин. Наша экономика едва начинала шевелиться после августовского кризиса 1998 года.

Чечня пребывала в затишье, хотя периодически там и постреливали. Мусульманский мир с интересом взирал на перспективы построения очередного исламского государства на южной окраине России.

Войска НАТО бомбардировали Югославию. Россия пыталась защитить братьев-сербов от мусульман-албанцев и от «миротворческих сил» Запада.

Грузия уже несколько лет была поделена на несколько стран. Абхазия и Южная Осетия превратились фактически в автономные государства. Только мирная Аджария еще не продекларировала свою полную независимость от Тбилиси.

В горных восточных районах Турции волновались сепаратисты-курды. Кое-где был введен комендантский час, и не все дороги были открыты для круглосуточного автостопа.

В Сирии было все спокойно, недавно прошли очередные выборы, на которых, как обычно, 99.99 процентами голосов был избран вечный президент Хафиз Асад — уже на пятый семилетний срок.

В Иордании, незадолго до нашего отъезда, скончался король Хусейн, правивший страной в течение последних 47 лет. Трон унаследовал его сын Абдулла.

На юге Египта исламские террористы изредка, раз или два в год, продолжали взрывать и расстреливать иностранных туристов. Чтобы спасти туристский бизнес, власти ввели особые законы. Египтянам запрещалось подвозить на своих частных машинах или вписывать в своих домах любых иностранцев. Полицейские, активно занимаясь нашим «спасением», затрудняли вольные путешествия в стране сей.

В Судане — крупнейшей стране Африки, уже много лет шла медленная, но изнурительная гражданская война на юге страны. Война, сопутствующие ей голод и болезни уносили жизни сотен тысяч суданцев из южных провинций. Дороги из Судана на юг (в Заир, Уганду и Кению) были совершенно недосягаемы. Границы с восточными соседями (Эритрея и Эфиопия) были также закрыты. Мусульманская Эритрея воевала с христианской Эфиопией, и обе находились в плохих отношениях с Суданом. Египетско-суданская сухопутная граница также была закрыта, но, по счастью, циркулировал паром.

В Йемене, куда мы так и не попали, местные дружелюбные племена иногда воровали туристов, оптом и в розницу, правда, потом всегда отпускали их. В Иране продолжалось противостояние светских и духовных властей, угрожающее всему строю исламского государства.

Две страны в регионе — Ирак и Ливия — находились под гнетом международных санкций ООН. Трудность получения виз в эти страны не позволила нам включить их в свой маршрут. Другую визовую трудность представляла собой Саудовская Аравия — там шел самый сезон паломничества, и немусульманам не дозволялось проникновение туда.

Выбор маршрута всегда зависит от международной обстановки. В каждой стране есть разные места — одни более, другие менее пригодные для вольных путешествий. Кроме того, в каждой стране есть «изюминки» — интересные места, которые стоит посмотреть. Мы планировали проскочить побыстрее Грузию и Турцию (кто там не был, всегда успеет съездить и специально посмотреть), потратить две недели в полной достопримечательностей Сирии, посмотреть Иорданию… далее — по обстановке. Определив маршрут, мы заранее назначили такие места встреч:

6 февраля — на железнодорожном вокзале в Батуми (Грузия — Аджария);

10 февраля (необязательная) — у ворот российского посольства в Анкаре (Турция);

13 февраля — у ворот российского консульства в Алеппо (Сирия);

26 февраля — у ворот российского посольства в Дамаске (Сирия).

О дальнейших местах встреч мы должны были договориться на местах.

Кончается январь 1999 года.

Визы стоят у нас в паспортах.

В путь!

Что нас ждет завтра?

В путь!

Конец января в Москве выдался неожиданно теплым. Казалось, зима отступила, чтобы дать нам возможность заранее акклиматизироваться к далеким странам Юга. Но в ночь перед стартом неожиданно поднялся ветер, заметелило, похолодало; наутро градусник показывал минус пятнадцать.

Первый участок пути, от Москвы до Батуми, я традиционно ехал один. «Одному быстрее и проще, поеду в ночь, убегу от зимы», — думал я.

Тридцать первого января, в 12.30, я пересек границу Москвы и занялся автостопом на Ростовской трассе. Водитель не новых «Жигулей» провез меня первые три километра — до поворота на Видное. Он так и не успел узнать подробности 20 000-километрового путешествия, начавшегося в его машине.

Мне, настроившемуся на южные страны, было зябко на зимней дороге. Поэтому вскоре я с удовольствием уселся в КамАЗ до Воронежа. К ночи буду в Воронеже, завтра к полудню — в Ростове, а там уже нет снега, весна!

Но оптимизм мой оказался преждевременным. Вечером, как только стемнело, мы попали в огромнейшую пробку где-то перед Ельцом. На трассе случился гололед, да такой, что встала вся трасса на двадцать километров вперед. Груженые КамАЗы застревали на подъемах, а с ними застряла и вся трасса, вперед и назад, насколько хватало взгляда.

Водитель, Рафаил, жил в Ставрополье, там, где сходятся границы Ставропольского края, Дагестана и Чечни. Удивил меня оптимизмом и дружеским отношением ко всяким, как принято считать, вредным народам и явлениям. Чеченцы? Неопасные люди. Если бы БТРы не патрулировали, никто и не узнал бы, что рядом граница. Возят в Чечню всякий товар, муку возят, нет проблем. Дагестанцы? В нефтепроводы врезаются и солярку продают ворованную. По сорок копеек всего. Гаишники? Да все камазисты живут в согласии с ними. Ты с ними делишься, а они разрешают тебе ночевать около своих постов.

Пробка казалась безнадежной. За окном стоял смог из выхлопных газов сотен грузовиков. Настала ночь. Рафаил задремал, а я оставался бдеть, поджидая, когда освободится дорога. Когда в толпе машин начиналось движение, я будил водителя и мы проезжали метров сто или двести. Гололед был величайший. По сторонам дороги я насчитал больше десятка перевернутых машин. Уцелевшие водители бродили среди сугробов, жгли вонючую резину, грелись, кутались, зябли на зимнем ветру.

Несколько километров мы ехали… тринадцать часов. Надежды на скорое достижение Воронежа не оправдались. Только в полдень первого февраля мы наконец миновали пробочный участок и достигли Ельца, и только потом — Воронежа. Здесь оптимистичный камазист Рафаил сворачивал на Валуйки, а я поехал дальше, ожидая быстро миновать за ночь внезапно похолодавший участок России и встретить рассвет уже за Ростовом.

Поздно вечером мне повезло еще на один неторопливый КамАЗ. Я стоял на Лозовском повороте (это в 300 км южнее Воронежа) и пугал катафотами ночной транспорт. Рядом стоял грустный ночующий грузовик и не подавал признаков жизни. Но вдруг он проснулся, и некий нахохлившийся человек вышел оттуда и обратился ко мне примерно с таким вопросом:

— Слушай, браток, ты на Ростов едешь? А у тебя деньги есть? — и, видя мое молчаливое удивление, объяснил ситуацию.

Водители, двое ростовчан, регулярно ездили в Белоруссию за весьма прибыльным товаром — морковкой. Из-за падения курса российского рубля морковка на этот раз оказалась для них дороже. Большую часть денег потратили, оставив немного на солярку и ГАИ. Но гаишники брали по-черному, и деньги кончились совсем. Ростовчане тащились уже целую неделю, разыскивали на стоянках земляков-ростовчан, одолжились где могли, а сейчас застряли — опять на нуле — всего в двухстах километрах от дома. Предложение водителей было таково: я одалживаю им деньги на дорожные расходы, а они по приезде в Ростов мне все отдают.

Я про себя подумал, что негоже водителям ездить по трассе без денег и высматривать на трассе автостопщиков для своего продвижения… и, конечно же, согласился.

Мы заправились на все имевшиеся у меня рубли и поехали, но на следующем посту ГАИ нас оштрафовали за перевес. Денег у водителей не было; у меня остались только доллары, но ГАИ брать в валюте не хотели, а в ночной деревне, где нас застопили, не было обменников, да и жители имели слабое представление о текущем курсе доллара. Пока торговались с гаишниками и избавлялись от долларов, прошло несколько часов. Лишь утром мы подползли к Ростову.

Ростовские степи. Рыжая прошлогодняя трава, посыпанная вчерашним снегом. Ветер. Говорят, только вчера здесь началась зима, а недавно было до +16! Опять не успел, нужно будет избавиться от водителей-морковников и поехать быстрее на юг.

Морковники ехали медленно, грызли морковку (она уже два дня была их единственной пищей) и жаловались на жизнь. Когда приползли в Ростов, водители разошлись в поисках своих знакомых — у кого бы одолжить и отдать мне тысячу рублей. Итак, когда я стоял на развязках Ростовской объездной, день клонился к вечеру. Я ехал до Ростова более двух суток — настоящий рекорд медленности!

Военный-подводник, ехавший из Севастополя в Кропоткин на новенькой иномарке, прибавил мне оптимизма; а к двум часам ночи я добрался до большого рынка у объездной дороги города Пятигорска на машине, груженной шампунем. Снег сыпался обильно (опять говорили, что зима наступила только вчера). Тут мне сильно захотелось спать — все же третья ночь в дороге. Я прошел пятигорский рынок, набрел на развалины какого-то колхоза и улегся спать в сарае с сеном, оставив на снегу цепочку свежих глубоких следов.

Проснулся в шесть утра. Прохладные, вязкие, кисельные сумерки. Темные силуэты за окном. Собрал спальник, рюкзак; как вдруг один из заоконных силуэтов зашевелился.

— Стой, стрелять буду!

Я вздрогнул от неожиданности. Оказалось — старик с пустым ведром в руках, колхозный сторож, безвредный, нашел меня по следам. В его сторожке я поел кашу и направился на трассу.

В Нальчике я должен был обменять образовавшиеся у меня в Ростове рубли на какую-нибудь другую валюту. Обменных пунктов нигде нет, но на Центральном рынке процветает неофициальный черный обмен. Обменщиков человек двадцать, все стоят рядом, и все похожи: высокие кабардинцы в меховых шапках и длинных тулупах, с квадратными лицами, из которых доносится бормотание: «Доллар менять, доллар…»

Обменщики оказались честными людьми, и я продолжил свой путь.

Последний российский город на моем маршруте — Алагир. Здесь начинается Военно-Осетинская дорога. Город наполнен слухами, что трассы через Кавказ закрыты из-за обильного снега. Вот те на! На южном посту ГАИ собралась пробка. Гаишники пропускают только некоторые машины, выбирая их по непонятному мне признаку. Сверху, с гор, периодически проскакивают залепленные снегом южноосетинские машины. Говорят, что трасса безрадостная, но проехать можно.

Вечером пошел рейсовый автобус на Бурон (это маленький поселок повыше Алагира, в горах, но еще на российской стороне Кавказа). «Не будет машин, переночую, а наутро пойду пешком», — появилась неразумная мысль. К счастью, движение все-таки открыли. Двое осетин с номерами 15RUS уже в полумраке подбирают меня до Цхинвали.

Начали неспешную кавказскую беседу. Узнали, что у меня есть фотоаппарат. Спрашивают:

— А сфотографироваться можно?

— Не выйдет, темно, а вспышки нет.

— Жаль, а то в Москве напечатал, показал бы: я, мол, с чурками чернорожими. Да?

— Нет, ну что вы, — не согласился я, — не буду так говорить!

— Та, нас же там не будет!.. — отвечали осетины, не особо уверовав в мою искренность.

Два товара идут на экспорт из Южной и Северной Осетии: водка и мандарины.

Все помнят историю осетинского спирта, поток которого пытались перекрыть два года назад. Тогда по ту сторону Кавказа, в Южной Осетии, скопилось фантастическое количество спирта — несколько сотен грузовиков. Таможня не пропускала их в Россию, хотя водители, по слухам, предлагали погранцам огромные взятки. Потом все же «наука победила», и спирт куда-то пропал. Наверное, провезли в Северную Осетию и переработали в водку.

Вторая статья осетинского экспорта — мандарины. Они попадают в Осетию из Аджарии. Там они идут почти за бесценок, а, перевалив Кавказ, дорожают почти вдвое. Цена на мандарины по ту сторону Кавказа, в Алагире, колеблется в зависимости от погоды. Пришло сообщение, что перевалы закрыты, — цена тотчас растет: все понимают, что подвоза новых сегодня не будет. Расчистили перевалы — мандарины снова дешевеют.

…На въезде в Южную Осетию с меня как россиянина должны были взять 25 рублей въездного налога. Но шел такой густой снег, что никто из таможенников и не высунулся из будки, чтобы посмотреть на облепленную белым снегом белую машинку с номерами 15RUS. Два северных осетина ехали в гости к южным.

Мы долго, осторожно спускались с перевала. По сторонам дороги стояли занесенные снегом грузовики. Кое-где виднелись машины колесами вверх, потерявшие равновесие при спуске. Спустя бесконечно долгое время водители въехали в какую-то деревушку и спросили у меня:

— А ты осетынский пырог пробовал?

Обнаружив мое досадное упущение, водители притормозили у маленькой столовой. В крохотном помещении была печка, топившаяся дровами. Хозяйка непрерывно месила руками тесто, лепила пироги и ставила их в печь. Отогрелись, отъелись — спасибо водителям! — и к полуночи прибыли в Цхинвали.

С трудом отделавшись от предложений переночевать, я миновал пешком полуночный, темный, обледенелый город и добрался до уже известной мне трассы на Гори. Асфальт был покрыт тонкой корочкой льда. Дорога шла на подъем, и вскоре рядом со мной, идущим вверх, забуксовал новенький микроавтобус. Подталкивая его сзади, я помог водителю одолеть крутой подъем. Машина шла в Гори и провезла меня до автомобильной развязки на пересечении с трассой Тбилиси — Кутаиси — Батуми.

Над Грузией бушевала метель, какой не видели здесь уже многие годы. Идя по правой обочине дороги, я не видел левой. В притрассовой заправочной, равно как и на посту ГАИ, на ночлег меня не вписали — испугались, наверное. До города было далеко, и я решил дождаться какой-нибудь машины, которая бы вывезла меня из царства метели куда-нибудь в Кутаиси, на теплую вписку.

Редкий сумасшедший отправится в путь на своей машине в ночь в такую погоду, но мне повезло. Два грузина на своей новой иномарке, купленной, по их словам, всего неделю назад, ехали «испытывать» покупку. Машина была скороходной, и в иную погоду мы были бы в Кутаиси часа в три ночи. Но погодные условия не способствовали нам. Вчера еще в Грузии была почти по-летнему солнечная погода, а сейчас в свете фар не было видно ничего, кроме бесконечно валящегося снега. Гаишники на дорожных постах задерживали весь транспорт, но мои новые попутчики показывали свои важные удостоверения и — где быстро, где долго — уговаривали пропустить их.

Мы были единственной машиной на дороге, взрезающей снежную целину. Встречных и обгоняющих не было вовсе. Не только я, но и сами водители не раз удивлялись, как им удается вычислять обочины и изгибы трассы. В один прекрасный момент, когда в очередной раз видимость упала с двух метров до нуля, произошла авария. Я ударился головой о спинку переднего сиденья; грузины, вероятно, тоже во что-то ударились, так что я услышал поток русско-грузинских ругательств.

С трудом отворив двери, мы вышли наружу. Оказалось — машина ушла в левый кювет и сбила металлический дорожный знак — ограничитель скорости «40 км/час». Машина лежала на брюхе, впечатавшись в снег и слякоть. Рядом валялись пластмассовые обломки, отвалившиеся при ударе.

Оглядевшись, мы поняли, что нам очень даже повезло. Левый кювет, в который мы угодили, был весьма неглубок. А вот справа от дороги, никак не огороженная, протекала в глубоком ущелье быстрая горная река, и свалиться туда было даже более вероятно…

Вытащить машину втроем не удалось. Размешивая под ногами снег и слякоть, долго выглядывали на трассе какого-нибудь другого сумасшедшего. Минут через двадцать мы дождались своего счастья: подъехала «Волга», полная народа, и ввосьмером нам удалось-таки выкатить нашу новенькую, но уже потрепанную машинку.

Итак: когда мы достигли наконец Кутаиси, было уже светло, и вписываться на ночлег к водителям было как-то несвоевременно. Поэтому я продолжил свое путешествие и на попутном автобусе выбрался наконец на Черноморское побережье в городе Поти.

Только сейчас, после четырехсуточной гонки наперегонки с погодными условиями, я наконец попал во влажный субтропический климат. Метели и гололеда не было и в помине — снег здесь, вероятно, вовсе не выпадал. На очередном попутном автобусе я прибыл в Батуми, тем самым завершив первый этап большого путешествия.

На территории всего бывшего Союза был только один-единственный город с настоящим субтропическим влажным климатом — это Батуми, столица Аджарской автономии в составе Грузии. Здесь никогда не залеживается снег; и сейчас, когда всего в нескольких часах езды отсюда бушевали метели, здесь, среди пальм и мандариновых садов, температура не опускалась ниже плюс десяти.

Мандарины, растущие в садах, покрывающих все побережье и склоны окрестных гор, ныне являются почти единственным товаром, которого в городе хоть завались. Здесь хотя и не было гражданской войны, как в Абхазии или Южной Осетии, но бедность и запустение тоже проникли сюда. Несколько лет назад подача электричества зимой снижалась до нескольких часов вдень; сейчас положение улучшилось, но свет все равно отключают ежедневно. Хлеб, овощи и крупы стоят столько же, сколько в России, если не дороже. Раньше, в советские годы, толпы курортников посещали город; сейчас их стало значительно меньше, и город обеднел.

Я отправился на поиски места, где должен был встретиться с остальными автостопщиками послезавтра. Мы назначили встречу на железнодорожном вокзале, но вот незадача: вокзал в центре города представлял собой развалины, а единственный поезд Тбилиси — Батуми завершал свой путь в семи километрах от центра города, на станции Махинджаури.

Станция Махинджаури представляла собой обычную платформу. Здания вокзала не было. Расспросив народ, я убедился, что это и есть искомое место, куда прибывают единственный поезд и электричка. Следов других автостопщиков ни на старом вокзале, ни здесь не было, и я решил заранее озаботиться ночлегом.

Крутой горный склон, поднимающийся над набережной, был засажен мандариновыми садами. Я сидел на этом склоне и смотрел на заходящее солнце, спускающееся в Черное море. Море блестело и совсем не казалось черным. Было бы неплохо поставить палатку где-нибудь среди этих дерев, но, к сожалению, здесь бродили разные личности, в том числе охраняющие сады. Пришлось спуститься и вернуться в сумеречный город, где вскоре меня приютили на ночлег сторожа, охранявшие большое помпезное здание — судя по архитектуре, какой-нибудь университет или Дворец культуры.

Следующий день был посвящен плотским удовольствиям: покупал и разъедал хлеб с мандаринами, а также спал на берегу моря, греясь под лучами февральского солнца. Когда же настал вечер, я направился опять на место нашей встречи, станцию Махинджаури, и поставил палатку на крыше какого-то пустого курортного кафе.

Место, где мы должны были встречаться, находилось в двадцати метрах подо мной. Как только рассвело, я собрал отсыревшую палатку и спустился вниз, на станцию, где уже стоял пришедший из Тбилиси утренний поезд.

В назначенный срок, в девять утра, на станции Махинджаури собралось семь человек. Как оказалось, первым в Батуми приехал Миша Кошелев. Он уже несколько дней бродил по городу и скучал. Вторым приехал я, а затем — Саша Казанцев, Андрей Петров, Миша Венедиктов и Паша Марутенков. Чудеса скороходности проявил Костя Шулов: он выехал из Москвы в ночь на 4 февраля, всего двое суток добирался от Москвы до Батуми и прибыл сюда прямо к сегодняшнему утру.

Не было видно Гриши Кубатьяна и Олега Моренкова. Что касается последнего, мы решили, что он, по своему обыкновению, передумал ехать. Эта гипотеза имела свое основание, ибо двое суток назад, когда Шулов второпях покидал Москву, Моренков еще и не сподвигнулся выехать. Но отсутствие Гриши было подозрительным, и мы решили еще немного подождать — к тому же другие участники поездки видели его на трассе под Воронежем. Десятый участник экспедиции Вовка Шарлаев и не ожидался нами, ибо собирался поехать в Турцию через Румынию.

Итак, мы рассказывали друг другу случаи и приключения, произошедшие с нами на участке Москва — Батуми, и ждали странно пропавшего Гришу Кубатьяна. Может быть, он передумал ехать? А если просто задержался? Тогда мы должны встретиться в Алеппо.

Пока мы раздумывали, покинуть ли нам сие место или подождать еще, к нам подошли какие-то правоохранительные сотрудники, желая проверить наши документы. Во многих городах бывшего Советского Союза есть обычай выявлять приезжих на вокзалах и проверять у них документы, так что поначалу нас это не удивило.

— Все на месте? Вас семь? А восьмой есть? — спросил один из проверяльщиков. Наверное, кого-то из нас они уже видели. Впрочем, вопрос о восьмом больше никто не поднимал.

Один из сотрудников, оказавшийся начальником Уголовного розыска города Батуми, собрал наши паспорта и предложил нам проехать в город для «проверки личности». Как бы специально для нас, около вокзала стоял пустой микроавтобус с водителем. «Это был бы неплохой вариант, — подумал я, — все вместе доедем до города, потом позвоним домой, сообщим, что все в порядке, затаримся мандаринами и поедем на границу».

Нас подвели к микроавтобусу, а человек с нашими паспортами сел в легковушку, припаркованную рядом. Это было подозрительно (вдруг он хотел украсть наши паспорта?), и я напросился в машину рядом с ним. Остальные погрузились в микроавтобус, и мы поехали по красивой дороге вдоль моря и мандариновых садов, навстречу такому приключению, какого и не могли ожидать.

Четырехэтажное здание Уголовного розыска стоит практически в центре города Батуми. Многочисленные его помещения наполняют разные сотрудники южного вида. Непонятно, чем они занимались до нашего приезда (ведь, по словам одного из них, в Аджарии — ноль преступности), но с появлением автостопщиков у каждого из них появилась работа. Нас развели по разным комнатам, расспросили о том о сем и заставили писать «объяснительные записки» — как, когда, почему и зачем мы приехали в Батуми, чем мы занимаемся, какой у нас род занятий и семейное положение — под диктовку сотрудников угро, на корявом русском языке.

«Семейное обстоятельство мое таковое, что…»

У одного из нас оказалась при себе «Вольная энциклопедия». Как нарочно, первой статьей Энциклопедии оказалась Абхазия, и книга пошла по рукам, вызывая различные споры и нарекания.

Сотрудники угро стали носить Энциклопедию из кабинета в кабинет (где нам продолжали еще додиктовывать наши идиотские объяснительные записки) и зачитывать первые строчки оной. Как правило, на первых строчках все угорали, начинали смеяться или спорить, и только начальник угро сумел изучить книгу более внимательно.

— Кротов, это ты Кротов? А почему Аджария не написана?

— Потому что мы здесь еще не были, вот и не описали, — объяснил я. — Теперь вернемся из путешествия и напишем про Аджарию. В следующем издании.

Заинтересованный начальник угро вскоре выдал мне четыре лари (два доллара) с тем, чтобы, когда выйдет новое издание Энциклопедии, я прислал ему по адресу угро: г. Батуми, ул. Тельмана, 48, Тенгизу Концелидзе. Я записал адрес и пообещал выслать книгу.

Вскоре все объяснительные были дописаны, и мы и наши рюкзаки и паспорта собрались в одной комнате. Это был кабинет того самого начальника утро Концелидзе, с большим тяжелым столом, длиной в полкабинета, с тяжелыми стульями вокруг него и вдоль стен, с сейфом и городским телефоном. Двум из нас разрешили выйти в город — закупить мандаринов, которые оказались здесь необычно дешевы. Пятнадцать килограммов этих фруктов обошлись нам в два лари — это 1 доллар.

Дружелюбные сотрудники угро обещали вскоре отправить нас всех на микроавтобусе прямо до турецкой границы. Это был неплохой вариант. Мы ждали, но автобус все откладывался. Наши попытки уйти самостоятельно приглушались мягко, но настойчиво.

Где-то в обеденное время в кабинет, где находились мы и несколько сотрудников угро, вошли два строгих человека в пиджаках и резко потребовали у нас документы.

Мы лениво (опять!) достали свои загранпаспорта. Один из нас достал вместо заграничного паспорта внутренний.

— А где второй? Все давайте вторые! Четырнадцать паспортов должно быть!

Вместо четырнадцати паспортов их оказалось девять. Костя Шулов не стал признаваться в наличии внутреннего паспорта, а у большинства из нас внутренних паспортов и не было при себе. Люди в пиджаках собрали паспорта в стопку, взяли пачку «объяснительных» и направились к выходу. Я последовал за ними на лестницу.

— Куда пошел?

— Туда, куда вы понесли наши паспорта, — ответил я.

— Вам туда нельзя! — ответил один из «пиджаков», а выскочивший вслед за мной из кабинета сотрудник угро затолкал меня обратно в кабинет.

Сотрудники угро угостили нас байками о том, что наши паспорта сейчас проверят и вернут, что сегодня вечером нас отвезут на турецкую границу и т. д. Мы уже не особо верили этим байкам и ворчали; Костя Шулов, не спавший двое суток, разлегся спать на мягких стульях кабинета.

Вечером, вспомнив, что автостопщиков байками не кормят, Концелидзе вывел нас на прогулку по сумеречному Батуми — до близлежащего кафе. На наши вопросы — где же паспорта, автобус и вообще? — Тенгиз отвечал уклончиво: что-де там послали запрос, а так как сегодня не успели ответить на него, завтра, мол, ответ придет и вас отпустят. В качестве моральной компенсации мы получили перекус в кафе за счет начальника и вписку в его кабинете. Он же пытался угостить нас водкой, но так как мы дружно отказались, угостился ею сам.

Поужинав, мы вернулись в кабинет начальника угро, в котором нам предстояло провести ночь. Перед сном выпивший начальник предложил нам сыграть в шахматы, обещая выигравшему паспорт, свободу и 50 долларов. Миша Венедиктов вызвался играть и выиграл 2:1, но проигравший слово свое не сдержал, отмазываясь тем, что ни нашими паспортами, ни деньгами он ныне не обладает. Опасаясь проиграть еще чего-нибудь, Концелидзе пошел домой, а мы остались ночевать в его кабинете.

Настало утро. Мы проснулись и взялись за мандарины, засоряя кабинет начальника шкурками от оных. В десять часов утра начался рабочий день, и уголовные сотрудники, заглядывая в кабинет своего начальника, только дивились и тут же закрывали дверь, чтобы никто другой не увидел царящего в кабинете беспорядка. Натюрморт был замечательный: спальники, коврики, автостопщики, примус и корки от пятнадцати килограммов мандаринов, тяжелые стулья, превращенные в кровати. Начальник пока не видел этого.

Телефонный звонок. Я снимаю трубку и здороваюсь по-грузински:

— Гамарджоба!

— Гамарджоба! Бур-бур-бур, — бормочет трубка по-грузински.

— Извините, Концелидзе напился и проспал, поэтому подойти к телефону не может, — по-русски объясняю я. Немое удивление в трубке.

Мы звонили по 09, по 02, в прокуратуру и т. п., но так и не могли выйти на странных людей в пиджаках, которые забрали наши паспорта. Как правило, нас пускали по кругу, по одному телефону давали другой и т. д., в результате нам дали телефон того самого кабинета Тенгиза, где мы сейчас находились. А попытки дозвониться до Москвы не были успешными — к сожалению, телефон работал только внутри города.

Однако бдительность сотрудников угро республики Аджарии была на низком уровне. В это утро никто не присматривал за нами, а на первом этаже охранник вполне удовлетворился моим объяснением, что я пошел за хлебом. Отойдя подальше, я нашел переговорный пункт и позвонил в Москву, родителям, известив их о следующем: нас семеро прибыло в Батуми, всех нас вчера задержали менты, прошу пока не беспокоиться. Сообщив о ситуации, я купил лаваш и, как ни в чем не бывало, вернулся в кабинет начальника. Несмотря на слабую бдительность охранников, смыться и продолжать наше путешествие мы не могли, ибо не имели паспортов.

Телефонный звонок. Я снимаю трубку.

— Гамарджоба, бур-бур-бур, — бормочет трубка.

— Гамарджоба, кабинет ментов слушает, — отвечаю я, — ментов нет на месте, все играют в шахматы!

Удивление в трубке.

Кто-то из сотрудников угро оставил в кабинете свою рацию. Интересно, как она работает на передачу? Наверное, надо нажать эту кнопку? Или другую?

— Внимание всем! В городе Батуми, на улице Тельмана, сорок восемь, задержаны семеро русских путешественников. Вчера утром у них отобрал паспорта Тенгиз Концелидзе. Просьба ко всем сотрудникам отыскать эти паспорта и вернуть немедленно по адресу: улица Тельмана, сорок восемь, второй этаж.

Я повторил четыре варианта этой речи при разных нажатых кнопках. Никакого эффекта не последовало, паспортов никто не принес. Однако вскоре начался переполох в коридоре; распахнулась дверь, в кабинет вскочил порозовевший Концелидзе (он все-таки проснулся) и громко возмутился:

— Кто пользовался рацией?!

Рацию у нас отобрали, а вскоре нас со всеми рюкзаками перевели на третий этаж, в большой актовый зал с паркетным полом и тяжелыми пыльными шторами. В зале было пять окон (из которых три — без стекол), деревянная кафедра для чтения речей, герб (не то Грузии, не то Аджарии) на стене и рояль.

Мы не хотели заселяться в продуваемый ветрами актовый зал, но желание сотрудников было так велико, что они тотчас начали «застеклять» окна полиэтиленом, и нам пришлось подчиниться.

В этом актовом зале мы и провели весь воскресный день. За нами следили более бдительно, чем утром, — приставили охранника. Нам с Мишей Бенедиктовым разрешили (под конвоем) сходить на базар, где, после непродолжительного торга, мы приобрели целый ящик мандаринов (не менее двадцати килограммов!) за два с половиной лари (чуть больше одного доллара). Купили и хлеба, а затем вернулись в зал, где поеданием мандаринов и скрашивали день заточения.

В десять утра у уголовных сотрудников города Батуми начинается рабочий день.

В 10.15 утра я отпросился из актового зала в туалет, но вместо него подошел к дверям известного нам кабинета. Оттуда доносилась непонятная грузинская речь. Открыл дверь — там уже не было такого хаоса, как вчера; ни одной мандариновой шкурки! На главном кресле сидел столь уже надоевший нам Тенгиз Концелидзе, а по обеим сторонам длинного стола и вдоль стен на стульях — человек двадцать сотрудников угро. Многие лица уже знакомые: вот те, кто диктовал нам идиотские объяснительные записки, вот наши охранники… Совещание.

На скрип двери все разом обернулись и замолчали.

— У меня — один вопрос. Когда — отдадут — наши паспорта?

— …Ваши паспорта отвезли в Тбилиси в министерство. Сейчас уже едут обратно. Сегодня вечером отдадут.

— Кто — фамилия-имя-отчество — приказал нас держать?

— Вот отдадим паспорта и скажем.

Объевшись мандаринами, мы решили объявить голодовку с полудня сегодняшнего дня, требуя возврата паспортов. Мы написали заявление на имя Тенгиза Концелидзе, доели мандарины, написали на пенке-коврике большими буквами «ГОЛОДОВКА» и вылезли из актового зала на лестничную площадку. Мы разумно полагали, что, пока мы скрыты от взоров сотрудников угро в актовом зале, нас как бы и нет; но когда мы будем мешаться им под ногами, они будут вынуждены чаще вспоминать о нас.

Вертухай, охраняющий нас, тоже был вынужден встать на лестничной площадке, создавая дополнительную пробку.

— Голодовка! Семеро российских граждан задержаны в Батуми! Третий день не отдают паспорта!..

Больше всех кипятился Шулов:

— Это нарушение прав человека! Мы будем жаловаться в ООН! Вы, именно вы лично, ответите за то, что выполняете беззаконный приказ!

Марутенков был внешне спокоен и читал в журнале «Geo» большую статью про Египет. Остальные вели себя тоже довольно спокойно.

К сожалению, на лестнице было темновато (электричество в Батуми то и дело выключали). Люди, поднимавшиеся по своим делам в здание угро, шарили в полупотемках, и, протискиваясь между нами, сидящими и лежащими на лестнице, чертыхались по-грузински.

Ближе к вечеру 8 февраля в здании утро чрезвычайное происшествие — исчез один из задержанных. Пропавшим без вести оказался Саша Казанцев. Все встали на уши. Тенгиз вызвал меня в кабинет.

— Куда заслал седьмого?

— Не знаю, — отвечал я, сам про себя недоумевая, куда и зачем мог пропасть Казанцев.

— Отвечай, ты начальник группы, отвечай, куда делся седьмой?

— Отвечайте, вы начальник угро, куда делись наши паспорта? Отвечайте, сколь долго по грузинским законам можно задерживать людей без ордера на арест для проверки личности? Отвечайте, кто приказал нас задерживать?

Благодаря оперативно проведенным розыскным мероприятиям, загадочно пропавший Казанцев был найден в городе и возвращен обратно. Бежать насовсем он и не собирался, а хотел просто сообщить на родину о наших злоключениях. Однако бдительность властей помешала ему это сделать.

Вечером нам принудительно помогли вернуться в актовый зал. Уже три охранника следили за нами. В туалет, находящийся во внутреннем дворе, нас водил один из них. Часов в девять вечера, несмотря на такие меры предосторожности, — новый аврал! Пропал Андрей Петров.

Дело в том, что мы уже улеглись в спальниках на полу актового зала, и Андрей оказался удачно скрыт от охраны за другим лежащим. Кому-то из охранников показалось, что нас меньше, чем надо. Начались поиски нас по всему зданию, а может быть, и по городу.

— Где седьмой?!!

— Не знаем. Никуда он не уходил.

— Как не знаете?!!

Мы едва сдерживали смех. Наконец кто-то из охранников (не тот, кто обнаружил пропажу, а другой) тщательно пересчитал нас. О, счастье! Семь! Все на месте! Но это было еще не все. Третий охранник возомнил, что нас должно быть восемь, — стало быть, одного все равно не хватает. Все трое охранников, хорошо считающие и плохо считающие, начали ругаться друг на друга грузинскими словами, а мы удивлялись.

Ночью, когда все охранники переругались и каждый из них убедился, что несет службу рядом с идиотами, бдительность их опять утратилась. Кто-то из них ушел спать в коридор, и мы остались в актовом зале одни. Костя Шулов, надев вместо желтого комбеза брезентовый тулуп Миши Кошелева, отправился в полуночной тьме в туалет, находящийся во внутреннем дворе. Никто не последовал за ним.

Как уже было нам известно, туалет, расположенный во внутреннем дворе здания, скрытым образом сообщался с внешним миром. И вот Костя осуществил тайный маневр. Он выбрался в город и позвонил в Петербург. И уже этой ночью все люди в Питере и Москве знали, что мы до сих пор находимся в заточении, что надо срочно обращаться в посольство, к журналистам и в ООН.

Пока Костя звонил, в его спальнике тихо дремал муляж, изготовленный из одежды. Ночью в темный актовый зал (электричество в городе опять отключили) заходили подозрительные проснувшиеся охранники и светили фонариком. Еще немного поспорив о том, сколько нас — шесть, семь или восемь, — они отправились спать. И снился им счастливый день, когда… когда… ну, наверное, когда в Батуми не будут выключать электричество на ночь.

Сегодня утром исполнилось ровно трое суток с момента нашего задержания. Судьба наша была нам непонятна. Концелидзе старался пореже показываться нам на глаза, и за отсутствием начальника мы препирались с охраной.

Многое было странным в нашем заключении. Мы были как бы заключенными, а как бы и нет. Наши вещи и карманы не досматривали. Ничего у нас не конфисковывали. Никого не били, хотя, конечно, силовые методы применяли иногда. Ордера на арест не существовало, и мы сидели не в камере, а в актовом зале. Никакого обвинения нам не предъявляли.

Срок нашего освобождения был неведом. Нам все время врали, говорили: сегодня вечером, завтра утром, послали запрос, идет ответ, и т. п. Сколько времени мы должны были провести здесь? Неделю? Месяц? Всю жизнь?

Поскольку нам, на положении «пожизненных заключенных», отступать было некуда, мы начали открывать окна, кричать на всю улицу и бросать из окон записки с просьбой позвонить в Москву и сообщить о нашей судьбе. По тротуару бродил какой-то странный человек, вероятно сотрудник угро, и время от времени подбирал записки. Но иногда, как нам казалось, они попадали в руки и честным гражданам; кто-то из них все-таки позвонил моим родителям в Москву, спасибо! Охранники пытались оттаскивать нас от окон, но нас было семеро, а количество сотрудников угро, занятых нашей круглосуточной охраной, было все-таки ограничено. К вечеру нас навестил какой-то местный полуначальник, попросил прекратить хулиганить и пообещал, что к 18.00 наш вопрос решится.

— Вы все всегда врете! — отвечал бойкий Шулов и пригрозил еще раз пожаловаться в ООН.

— Я вас никогда не обманывал, — ответил толстый полуначальник.

— Да, конкретно вас мы пока не уличали в обмане, — отвечал Шулов, — но это нас ни в чем не убеждает!

Около восьми вечера к нам явился опять этот же полуначальник и сказал, что наш вопрос решился и нас повезут сейчас на встречу с министром и с российским представителем. Микроавтобус уже выехал, собирайтесь. Мы стали собираться, еще до конца не веря в то, что нас действительно отпустят.

Подъехали два микроавтобуса (не те ли, что должны были нас довезти до турецкой границы три дня назад?). В 20.40 мы погрузились в них и долго ехали по вечернему Батуми. Я подумал, что, наверное, сейчас нас вывезут за город, раздадут паспорта и скажут: валите, чтобы вас тут не было…

Микроавтобусы подъехали к некоему дому. Мы выгрузились около крыльца. На дверях было написано: «5-е отделение милиции: вытрезвительное».

— Сейчас приедет российский представитель. Подождите! — С этими словами нас ввели в двери. Тут же сотрудники угро, одетые в гражданское, исчезли. Мы оказались в «фойе» обычной милиции; за столом сидел майор лет пятидесяти. Были и прочие милиционеры рангом поменьше.

Никаких российских представителей никто, разумеется, не ожидал. Милиционеры равнодушно глядели на нас. Майор просто сообщил, что ему поручили свыше нас охранять; причины и сроки нашего задержания ему были неизвестны. Открыли решетчатую дверь, ведущую в узкий коридор; по этому коридору мы с рюкзаками и были переведены в одну из камер.

Камера была свободна — специально для нас. Величиной 3x4 метра, сырая, выкрашенная в зеленый масляный цвет, она включала одну кровать в виде квадрата 2x2 метра, решетку под потолком и голую лампочку.

— Располагайтесь. Это камера отдых, — пояснил майор.

Мы возбужденно высказали кучу естественных вопросов. Майор во второй раз монотонно повторил, что ему поручено держать нас, а кто приказал — он не имеет права говорить. Наша сущность и преступления, совершенные нами, были ему неизвестны.

— Скажите нам свое фамилия-имя-отчество! — предложили мы.

— Не знаю. После скажу, — ответил майор и удалился, скрипнув железной дверью.

Охранники вытрезвителя отнеслись к нам спокойно-безразлично. Дверь нашей камеры выходила в общий коридор и обычно не была заперта. В соседней камере сидели местные люди, все задержанные, как они говорили, «ни за что». Камеры то закрывали, то забывали закрыть, и мы могли выходить в коридор, оканчивающийся удивительно грязным и мокрым туалетом. Один из толчков этого туалета был полон в точности до краев, да и другие не сияли чистотой. Холодная вода из крана текла по полу и хлюпала под ногами, а по причине голодовки нам было дополнительно холодно. С другой стороны коридор оканчивался решетчатой дверью, за которой сидел охранник и следил, чтобы заключенные не заходили друг к другу в камеры.

Наши вещи остались при нас, и мы, удивляясь неожиданному повороту событий, улеглись спать всемером на большой, холодной лежанке.

Сегодня — четверо суток нашего задержания и двое суток голодовки.

Воздействовать на общество так, как в здании угро, тут уже нельзя. В окно не покричишь — оно крошечное, заделано решеткой и выходит в зарешеченный дворик для прогулок. По рации не поговоришь, по телефону не позвонишь. Колотить в дверь — совсем глупо, здесь, наверное, все колотят в двери, пока вытрезвляются. Остается ждать.

Миша Кошелев — первый, упавший духом. Целый день, ослабев, лежит в спальнике и пытается спать. Всего два дня голодовки, да в такой хорошей компании — и вот что-то ему невесело.

Марутенков — противоположность ему. Бодрый, все время делает свои дыхательные и рукомахательные упражнения, которые я называю «лысая гимнастика». Он говорит, что не надо было хулиганить в здании угро, а нужно было спокойно себя вести с самого начала. Тогда и они были бы расслабленнее и помягче. Мы могли бы ходить в город, на базар, звонить и т. п. — считает он.

Костя Шулов, как всегда, активно призывает все громы небесные, телевизионщиков, журналистов, дипломатов, ООНовцев и питерских коллег-автостопщиков на головы врагам. Он считает, что надо было сразу, в первые сутки задержания, звонить в Россию и требовать устроить переполох. Тогда мы, возможно, были бы уже на свободе, — считает он.

Андрей Петров спокойно воспринимает происходящее. Казанцев мечтает прекратить голодовку, сказавшись язвенником или еще каким инвалидом. Народ развлекается журналом для компьютерщиков — в нем большая статья Казанцева о путешествии в Америку. Статья снабжена большим набором фотографий нашего друга на фоне всех достопримечательностей США.

Миша Венедиктов спит. Что-то он, кажется, готов утратить самоходные свойства. Наверное, ему снится еда.

Интересно, где же пропавший Гриша Кубатьян? Ведь еще в момент нашего задержания один из сотрудников спросил: а где восьмой? Ведь никто из нас не сообщал им до того, что нас восемь. Может быть, они его тоже арестовали и держат в другом месте? Но все, от Концелидзе до теперешнего майора, делают вид «ничего не знаю».

Днем нас водили на десятиминутную прогулку в тюремный дворик, огороженный решетками (наружу не пролезть), заплеванный, закиданный окурками. Эх!

День идет к вечеру. Давали чай без сахара, а от тюремной еды мы отказались. Коллега, сидящий в соседней камере, заходил к нам по секрету — пообщаться. Его обещали выпустить через несколько дней. Передаем ему записки на волю.

Спали. Ходили на прогулку в тюремный дворик. Вновь читали Пашин экземпляр журнала «Гео» с обширной статьей про Египет, а также книгу «Практика вольных путешествий». Опять спали. Вспоминали, кто когда и как начал путешествовать автостопом. В камере сыро и холодно. Все без изменений.

Сегодня утром миновало шесть суток с момента нашего заточения.

Начались седьмые сутки. В начале седьмых суток дверь нашей камеры со скрипом отворилась. Вошел майор (тот самый, который не знал своего фамилии-имени-отчества):

— Ну что, ребята. Сегодня приехали два ваших представителя из России. Наверное, вас скоро отпустят.

— А что за представители? — удивились мы.

— Спонсоры или как там они, которые вас направили, — объяснил майор. — Один вон на него похож, с бородой. А другой без бороды. Так что, если хотите, можете начинать кушать.

Мы решили не бросать голодовку, пока нас не отпустят; но сообщение майора нас весьма взволновало.

— Это Фил! — кричал возбужденный Шулов. — А второй кто?

Мы размышляли об этом интересном событии.

В этот день нам разрешили гулять сколько влезет (в тюремном дворе, разумеется). Некоторые из нас с радостью воспользовались этой возможностью. Паша, делая свою гимнастику, энергично размахивал руками. Мы смеялись: это он воображает, что избивает Концелидзе: вот так тебе! и вот так! Только оба Миши (Кошелев и Венедиктов) не радовались долгой прогулке, а лежали в камере, экономя исчезающие силы организма.

Охранники вытрезвителя радовались за нас и говорили, что теперь нас точно отпустят.

Гуляли мы очень долго. Потом, вернувшись в камеру, уже почти видели свободу через тюремные стены. И свершилось: примерно в пять часов вечера дверь камеры отворилась, и улыбающийся охранник известил нас:

— Ребята, амнистия!

Мы собрали рюкзаки. У ворот вытрезвителя стоял микроавтобус. Вероятно, именно он должен был нас отвезти на турецкую границу шесть с половиной дней назад. Или три дня назад — на встречу с «министром» и «российским представителем». Куда он повезет нас на сей раз?

Микроавтобус провез нас по вечернему городу… Вот она — выездная табличка Батуми. Да, это дорога на юг, в сторону турецкой границы! Но где же, интересно, наши паспорта?

Километрах в тринадцати южнее Батуми микроавтобус остановился около большого придорожного ресторана. Какая неожиданная встреча! Вот они, наши «спонсоры» — Фил Леонтьев и Энди Герасимов, вот и живой-здоровый-сытый Гриша Кубатьян, вот и какие-то важные люди в пиджаках — только Тенгиза Концелидзе нигде не было видно. Ресторанщики живо накрывали стол. В торжественной обстановке мы получили свои долгожданные паспорта и сели ужинать.

Постепенно нам начала приоткрываться тайна явлений.

Наш питерский друг Гриша Кубатьян прибыл в Батуми еще раньше нас. Путешествие его было благополучным. Никого из прочих стопщиков по трассе он не встретил, зато получил от одного из водителей вписку в этом самом городе Батуми. Приехав сюда ночью, Гриша сразу отправился на ночлег, пользуясь нарисованной тем водителем схемой.

За пару дней до того в Батуми было произведено очередное покушение на президента Аджарии Аслана Абашидзе. Немудрено, что стражи порядка проявляли повышенную бдительность, и когда в три часа ночи мимо президентского дворца проходил подозрительный человек с армянской фамилией, объемистым рюкзаком и «картой секретного объекта», они решили его арестовать. При допросе обнаружилось, да Гриша и не скрывал, что бригада остальных «сообщников» прибывает в Батуми вскоре и повидать их можно будет наутро в условленном месте.

Гришу держали в здании КГБ отдельно от нас, и подробностей о нашем заточении он не знал. Зато их прознали в Питере и в Москве. За пару дней, истекших с момента аварийного звонка Кости Шулова, родители Кости и мои подняли переполох среди журналистов, посольщиков и самих батумских ментов. О нашей судьбе сообщили по радио (правда, назвав нас велосипедистами), по телевизору, о нас беспокоились представители России в Тбилиси и представители Тбилиси в России. Более того, главный редактор газеты «Вольный ветер» С. Минделевич попросил помочь нам Сергея Шпилько, председателя госкомитета по физической культуре и туризму, а тот сообщил о нас своему другу, министру туризма Грузии. Наше задержание имело все больший резонанс. А тут, в довершение всего, представители команды «УЛЬТРА автостоп», получив бесплатные билеты на самолет, приезжают в Аджарию в желтых автостопных комбинезонах и пугают всех своим видом. Плюс наша голодовка. Все эти факторы и привели в результате к нашему освобождению.

На банкете, устроенном батумскими властями в честь нашего освобождения, присутствовал замминистра КГБ и прочие высокопоставленные личности. Обилием пищи они старались исправить свой имидж тюремщиков. На пищу мы особо не налегали (это могло быть вредно на пятый день голодовки), но с радостью воспользовались предложением позвонить родным по сотовому телефону. Как выяснилось позже, это было требование моих родителей, которым Концелидзе звонил с извинениями.

Тут Саша Казанцев проявил свой нетривиальный экономический подход к жизни. Дело в том, что он взял с собой в путь зарядное устройство для батареек, которое добыл еще во время своего другого путешествия, в США. В камере у него это устройство одолжили жильцы соседней камеры, от коих оно перешло к охранникам. Вернуть пропажу не удалось, так как охрана вскоре сменилась, а новые вертухаи не ведали об устройстве. Саша Казанцев отнес сию утрату на счет батумских властей и вытребовал у замминистра КГБ тридцать долларов в качестве компенсации.

По окончании банкета мы расстались с нашими «спонсорами» и тюремщиками и, погруженные в тот же самый микроавтобус, отправились на границу — уже с паспортами. Аджарские начальники торжественно передали нас с рук на руки турецким таможенникам, и мы, заплатив по десять долларов за турецкую визу, около полуночи оказались наконец-то в Турции.

Свежий морской воздух, паспорт в кармане, еда в желудке — что еще нужно для счастья?

Все, как один, решили ночью не спать, а ехать. Мы разделились на пары и разделили еду, недоупотребленную в ресторане, между собой. Костя Шулов поехал с Мишей Бенедиктовым, Миша Кошелев с Пашей Марутенковым, Гриша Кубатьян с Сашей Казанцевым, Андрей Петров — со мной. Так как машин не было видно, мы разбрелись по дороге и направились пешком, с разной скоростью, в сторону первого турецкого города Хопа.

Когда-то, вероятно, дороги вдоль берега здесь не было и машины срезали уголок Черного моря, переплывая из Батуми в Турцию и обратно на пароме. Сейчас переход работал, но дорога не сияла новизной, а была почему-то гораздо хуже, чем с советской стороны (наверное, она была в стадии ремонта). Мы шли впотьмах, удивляясь на дорогу и вспоминая батумские приключения. Море шумело совсем близко; в нем бледно отражались огни далеких деревень и звезд.

Мы с Андреем прошли, возможно, уже половину расстояния от границы до Хопы, как нас нагнал грузовичок. В кузове оного уже ехали все шестеро прочих стопщиков! Запрыгнули в кузов и вскоре приехали в Хопу.

С Хопы началась нормальная, цивилизованная Турция. Огни ночных реклам, магазинов и бензоколонок, хорошие дороги, широкие улицы, многоэтажные дома. Вскоре наш водитель остановился и выпустил нас. Мы пошли пешком по ночному, пустому, светящемуся городу.

Вскоре еще один грузовик взял нас в кузов — на этот раз шестерых. Двое (Шулов и Венедиктов) как-то отстали. Грузовик шел весьма далеко. Мы сначала смотрели на дорогу, но потом сон сморил нас, и мы улеглись спать в кузове. Счастливый город Батуми удалялся от нас со скоростью километр в минуту. Незаметно проехали Трабзон, Самсун и на рассвете вылезли из кузова, зевая, в городе Унье, в пятистах километрах от батумской камеры, в которой мы пребывали еще полсуток назад.

Мы собирались проскочить Турцию как можно скорее, и вот почему. Как всем уже известно, девятый участник экспедиции, Владимир Шарлаев, ехал на юг с другой стороны Черного моря — через Молдавию, Румынию, Болгарию, Стамбул. Избегнув батумского заключения, он должен был ожидать нас уже сегодня напротив российского консульства в Алеппо (Сирия). Вот будет его удивление, когда никто не явится на встречу — ведь еще никогда в истории у нас не было такого массового неприхода! Надеемся, он позвонит в Россию и узнает о причинах нашей задержки.

Кроме желания воссоединиться с Шарлаевым, мы испытывали простой дефицит времени. Четверо из нас — Костя Шулов, Гриша Кубатьян, Саша Казанцев и Миша Венедиктов — являлись студентами и мечтали попасть домой к определенным срокам. Визы тоже имели ограниченный срок годности, а кто знает, какие задержки могут ждать нас еще впереди. Поэтому решили особо не разглядывать Турцию, а спешить в сирийский Алеппо, где мы договорились встречаться пятнадцатого и шестнадцатого февраля у ворот российского консульства.

Как и Россия, Турция соединяет два континента — Европейский и Азиатский, причем, как и у нас, большая часть страны находится в азиатской части. Турция, как и Россия, вытянута с запада на восток, и все основные дороги и коммуникации проходят в основном именно в этом направлении. Сейчас же нам предстояло проехать эту страну, наоборот, сверху вниз. Мы попрощались с Черным морем и, разделившись опять на три двойки, выбрались на горную дорогу Унье — Токат.

Как вы помните, первая машина в Турции везла нас восьмерых, а вторая — шестерых. В продолжение этой прогрессии нас, на сей раз четверых, подобрала машинка, полная народа, чая и каких-то кувшинов, едущих километров на пятьдесят — в поселок Аккус. Дорога, поднимаясь в горы, ухудшилась примерно до российского качества, внутри машинки стало пыльно и тряско. В Аккусе мы окончательно разделились на пары. Последующие двое суток, до самой Сирии, я автостопил в паре с Андреем Петровым, других спутников не встречая.

Дорога шла через горы. Иногда она поднималась выше, и мы ехали среди заснеженного леса — как будто у нас на Урале. Затем дорога спускалась в долины, где снега не было, вероятно, всю зиму, где зеленели поля и светило жаркое весеннее солнце. Турецкие деревни попадались то там, то сям: каменные одноэтажные домики, крытые глиняной черепицей или шифером, поля и сады, сбросившие на зиму листву. Маленькие городки двух-трех-пятиэтажных домов с маленькими типовыми мечетями. Статуи, портреты и бюсты местного ленино-заменителя — Ататюрка. Поскольку он провозгласил Турецкую республику ровно 75 лет назад, в честь юбилея повсюду виднелись плакаты и лозунги, напоминавшие по виду наши советские. Только вместо серпа и звезды коммунистических там были серпы и звезды мусульманские, на все том же ностальгически-красном фоне.

В предобеденное время мы с Андреем прибыли в город, областной центр Токат. Решили обменять деньги, хотя бы три доллара, чтобы купить еды и позвонить. Обменных пунктов не было видно, и мы совершили обмен в магазине. В Турции уже много лет не прекращается инфляция, и доллар уже стоил более 350 тысяч турецких лир. В одночасье стали миллионерами. Купили батонов, апельсинов и пристроились пить чай в какую-то харчевню, совмещенную с магазином.

Слухи о турецкой дешевизне, порожденные нашим российским докризисным мышлением, не подтвердились. Августовский кризис 1998 года в России привел к тому, что доллар, а вместе с ним и все остальные валюты и товары в мире стали для нас значительно дороже. Соответственно, для приезжающих в Россию иностранцев рубль и все товары в России кажутся значительно дешевле, чем было ранее. Так что в феврале 1999 года по ценам на хлеб, овощи и фрукты «дешевая» Турция не намного отставала от России, а кое в чем даже заметно опережала ее. Позвонить из Токата не удалось, и мы с Андреем отправились в дальнейший путь.

Во второй половине дня мы достигли очередного областного центра, именуемого Сивас, который оказался скучным промышленным городишком. А вот следующий город — Кайсери — удивил нас своей величиной. Мы прибыли туда уже в вечернее время. По окраине города проходило шоссе шириной с Ленинградский проспект, по которому двигались тысячи машин. Решили не задерживаться в городе, приготовить чай и продолжить путь. На наше счастье, рядом с трассой находился базарчик; последние вечерние продавцы уже сворачивали свой товар; но у них мы узрели большой чайник. Попросили чая. Турки вообще пьют чай из маленьких, 50-граммовых стаканчиков, поэтому они весьма удивились на нашу литровую кружку. Поблагодарили за чай и уселись пить его, но — о ужас! — это оказался сверхкрутой чифирь! Чтобы подавить вкус, мы засыпали в кружку немало сахара, но это не помогло. Но выливать угощение было неудобно, и мы выпили кружку. Затем, медленно, чтобы не расплескаться, мы доползли до заправки и там, в туалете, запили чай обильным количеством холодной воды, а затем продолжили путь.

Миновав Кайсери, мы доехали до следующего города с интересным названием NIGDE (читается «Ниде»), Было около часа ночи. Трасса огибала город, что было очень кстати. Отошли от дороги подальше, разложили коврики и спальники, легли и укрылись тентом.

Ночью дул сильный ветер, похолодало, и я залез к Андрею в его двухместный пуховый спальник, так как мой синтепоновый, рассчитанный на Африку, от такой погоды не спасал. Утром мы проснулись и обнаружили, что лежим на каком-то пустыре, недалеко от дороги и поворота на Nigde. Быстро собрались и продолжили путь на юг.

Ниде было последним холодным пунктом нашего маршрута. Сразу после него дорога, ведущая на юг, пошла спускаться вниз с гор. Вскоре трасса, и без того неплохая, приобрела ширину Московской кольцевой автодороги — начался автобан с четырьмя полосами движения в каждую сторону и огромными развязками. За пользование автобаном водители платили небольшую денежку.

Турецкая дорожная аккуратность видна была здесь повсюду. Например, дорожные знаки. Там, где велись дорожные работы и у нас прикреплен стереотипный трафаретный человечек, копающий трафаретное что-то, — у турков этот человечек на дорожном знаке всегда любовно вырисован, и даже рукава у него засучены. Знак «осторожно, дети» тоже тщательно прорисован, у бедных детей даже волосы развиваются на бегу (и у них большие носы). Таким образом оформлены и все остальные дорожные знаки.

Турки дружелюбно относятся к автостопщикам, и стоять в ожидании машины приходится совсем недолго. Однако наше общение с водителями было не очень эффективно, так как мы не знали турецкого языка, а они — никакого другого. Единственным водителем, проявившим знание английского, оказался сириец на своей маленькой легковушке, подобравший нас в районе Аданы. Сириец оказался не просто разговорчивым, но еще и деньгопросом. До последнего турецкого города, Антакии, он согласился подвезти нас даром, а дальше — только да деньги. Поняв, что в курортной Антакии он хочет подобрать платного пассажира, мы покинули его и решили поближе рассмотреть город.

Сейчас, в середине февраля, здесь уже было по-летнему тепло, посему город был полон теплолюбивых туристов из разных стран цивилизованного мира. Местные жители проявляли приставучесть, предлагая нам ресторан, «хотель» и другие бесполезные вещи. Мне хотелось позвонить родителям — сообщить, что все живы и все в порядке, и мы с трудом отыскали среди «хотелей» и забегаловок переговорный пункт. Звонящих было много, но как пользоваться телефоном, я не постиг, а телефонисты не знали английского языка. Правда, как только я вслух и по-русски высказал все свое презрение к турецким телефонам, среди звонящих обнаружилась грузинка, которая в доступной форме указала мне путь к телефонизму. Позвонив домой, я узнал от своих родителей, что избежавший заточения Вовка Шарлаев знает о нашей судьбе и будет ждать нас еще сегодня и завтра в условленном месте, у ворот нашего консульства в Алеппо.

Мандарины в Антакии оказались значительно дороже батумских, но намного дешевле московских. В то время как мы удалялись от центра города, цены падали, и мы с удовольствием избавлялись от оставшихся у нас турецких лир. Наевшись и нагулявшись до неподвижности, мы осели на одной из автобусных остановок на окраине города, на шоссе, ведущем к сирийской границе.

Пока мы сидели и думали, где бы раздобыть чай и переночевать, к нам подошли два смуглых гражданина. Они заинтересовались нашей сущностью и, недоумевая, как белый человек может жить на автобусной остановке, позвали нас к себе в гости. Люди оказались курдами, представителями самой крупной в мире нации, не имеющей своего государства.

Курды населяют огромную территорию, включающую восточную часть Турции, северную часть Ирака и Сирии, а также западные провинции Ирана. Общая численность курдов неизвестна, но, вероятно, их 40–50 миллионов. Стремление курдов обзавестись своим государством доставляет головную боль турецким властям. В районах, заселенных преимущественно курдами, сконцентрировано большое количество турецких войск, вводится комендантский час, ограничено передвижение туристов и автостопщиков. Однако сии два курда, пригласившие нас в гости (вопреки опасениям официальной Анкары), вовсе не мечтали взять нас в заложники, а были вполне нормальными, восточно-гостеприимными людьми.

Мы перешли улицу, сели в микроавтобус (хозяева великодушно заплатили за нас) и вернулись в городской центр. Темнело. В квартале схожих бетонных домов нашли нужный, поднялись по узкой, крутой лестнице на второй этаж и попали в обыкновенную турецкую квартиру.

Мебели было немного, больше ковров и детей. На единственный диван посадили нас. Наше внимание привлек известный прибор для приготовления чая, стоящий в шкафу. Хозяева, как и мы, именовали сей прибор «samovar», а вот надписи на нем были арабскими.

Поскольку мы не знали турецкого языка, рассказывать о себе пришлось жестами и картинками. Вскоре принесли чай и еду; ели все вместе, постелив скатерть на полу. Чай пили маленькими рюмочками. Один из детей принес свой школьный учебник, на первой странице которого красовался портрет Ататюрка — ну точно как у нас Ленин.

— Ататюрк! — показал школьник.

— Турция — Ататюрк, Иран — Имам Хомейни, только вот с такой бородой, — отвечал я.

Мы подарили открытки с Москвой и пару металлических монеток в качестве сувениров. Поскольку у хозяев в доме не было свободного места, на ночь нас отвели в ближайшую гостиницу. Второй раз в жизни я оказался в зарубежном «хотеле». Первый раз это случилось полтора года назад, в Иране, когда я в первый раз в жизни выехал в дальнее зарубежье. Тогда, теплым звездным вечером, в маленьком и весьма удивительном для меня городке Маранде на меня, не желавшего расплачиваться с водителем, собралась посмотреть целая толпа. К счастью, один из людей оказался англоговорящим и отвел меня сперва в харчевню, а затем и в гостиницу, где (тоже на втором этаже) я и заночевал. На этот раз история повторилась.

Сия турецкая гостиница находилась вдали от оживленных улиц и была относительно дешева. Сыграло свою роль и то, что устраивали нас местные жители (которые, разумеется, представляли себе реальные, а не завышенные для интуриста цены). За нас было заплачено два миллиона турецких лир, и мы, поблагодарив и попрощавшись с курдами, поселились вдвоем в пустом четырехместном номере.

На нашем этаже находился туалет, а внизу еще и душ, и мы провели вечер, занимаясь помывкой, стиркой и просушкой отсыревших вещей. Весь номер завесили своими вещами — к счастью, других постояльцев не было. Завели будильник и блаженно завалились спать.

Рано утром мы проснулись, собрали все просыхающие вещи, которыми завалили номер, и выписались из гостиницы. Было около шести утра, город был еще безлюден, только ветер перегонял по улицам обрывки старых шуршащих газет и полиэтиленовые пакеты.

Мы шли по утренней Антакии в направлении сирийской границы. Мимо нас проезжали редкие машины и частые микроавтобусики, полные людей. Мы еще не привыкли к тому, что в юго-восточных странах можно ездить бесплатно практически на любом транспорте, и сперва избегали их. Однако вскоре одна из «маршруток» подобрала нас, не смущаясь нашим предупреждением «Отостоп, парасыз (бесплатно)», и мы проехали километров двадцать. В утреннем тумане проплывали за окном зеленеющие поля и многочисленные деревни. Нас высадили на каком-то повороте, откуда мы застопили новую маршрутку, следующую в последний приграничный поселок Рейханли.

Восемь километров от поворота на Рейханли до границы мы хотели пройти пешком, но сие не удалось: водитель большого красивого грузовика угадал нашу сущность, и на его машине мы преодолели последние километры турецкой территории.

Вот и граница. Турки быстро поставили нам аккуратные штампики, подтверждающие выезд из их страны, и мы покинули Турцию.

Турецкий город Антакия, в котором мы сегодня ночевали, уже давно является предметом территориального спора. Сирийцы считают Антакию и ее окрестности своей исторической территорией. Однако история вопроса весьма запутана, и с тем же правом на Антакию может претендовать Италия: ведь это и есть древняя Антиохия, один из известных городов Римской империи. В общем, чтобы турки и сирийцы не подрались между собой, — между турецкой и сирийской таможней находится не меньше полутора километров как бы нейтральной земли, населенной лишь турецкими солдатами и плакатами «Фотографировать запрещено». Слева от дороги мы увидали развалины какой-то крепости, но это оказалась вовсе не сирийская таможня, а, вероятно, турецкая наблюдательная база.

В конце концов мы добрались и до сирийской таможни. Она была увенчана флагами. Всюду — портреты президента Сирии Хафиза Асада и его бородатого сына.

Сирийские таможенники, пуская в свою страну иностранцев, проявляли бдительность. Вот перед нами в очереди стоит молодой француз, приехавший на автобусе. Сириец вертит в руках его паспорт, полный виз и штампов, разглядывает их и вопрошает по-английски:

— Хм… Посещали ли вы Израиль?

— Нет, нет, — испуганно отвечает француз.

— Хм… А есть ли у вас в паспорте израильские штампы?

— Нет, нет!

— Хм… — таможенник продолжает разглядывать необычный паспорт, — а это что еще за штамп?!

Подозрительный штамп оказался печатью аэропорта Коломбо, и французу было милостиво позволено посетить Сирию.

Вот и другой подозрительный элемент с красным советским паспортом; оказалось, дагестанец. У него нет не только израильской, но и сирийской визы, и пускать его в страну не хотят. Дагестанец возмущается (на русском языке):

— Раньше всэгда простой был: заплатыл — поехал!

Я выступаю в роли переводчика, объясняю, что раньше визу ставили на границе, а теперь — только в аэропорту. Или нужно вернуться в Турцию и получить сирийскую визу в посольстве Сирии в Анкаре.

Дагестанец, ругаясь на сирийцев и на свою неудачную судьбу, извлекает свой чемодан из автобуса и возвращается в Турцию.

Что же касается нас с Андреем, израильских виз в нашем паспорте не просматривалось. Нас, как и прочих въезжающих, заставили заполнить учетную карточку, в которой были такие пункты: имя, фамилия; имя отца; имя матери; дата рождения; адрес в Сирии и т. п. Эти карточки заполняются в двух экземплярах, один сдается тут же при въезде, а другой нужно беречь до выезда. Наконец все формальности окончены, и мы входим на сирийскую землю через очередные большие ворота с портретом президента Хафиза Асада.

На этой стороне границы нас поджидало такси.

— Такси, мистер, Халеб, Дамашк, — возглашал водитель.

— Ля такси, парасыз, пара йок, — отвечали мы на смеси арабского и турецкого языка: давай бесплатно, мол.

Водитель немного посмеялся над нашей непрактичностью (кто, мол, сейчас повезет за просто так), а потом все же согласился с нами. Мы сели в машину и проехали километров семь до ближайшего к границе села Баб-аль-Хава, где водитель и высадил нас, указав, где проходит трасса на Алеппо. Вероятно, водитель был не настоящим таксистом, а жителем приграничного села, пытавшимся найти попутчиков у границы.

Сирия встретила нас солнечной весенней погодой. Арабский язык обитал в наших головах пока в зачаточном состоянии. Я путал турецкий «парасыз» и арабский «маджанан» (бесплатно), турецкий «йол» и арабский «тарик» (дорога), турецкий «араба» и арабский «сейяра» (машина). Мимо нас по йолу, точнее ат-тарик, проезжали араба за арабой, точнее сейяра за сейярой, но все они имели форму маршрутных такси или автобусов. Пока мы высматривали нормальную машину, чтобы отвезла нас парасыз, точнее маджанан, — вокруг нас собрались любопытные местные жители.

— В Алеппо надо ехать? Вот маршрутка идет, — показывали нам они. Но мы избегали маршруток, опасаясь их платности.

Жители, поняв, что мы люди приезжие и тупые, застопили нам маршрутку. Водитель (неожиданно для нас) согласился на «бесплатно», а один из пассажиров даже знал русский язык.

До Алеппо было километров сорок. За окном проплывали поля и деревни одноэтажных каменных домиков. Дорога была похуже, чем в Турции, примерно российского качества. Обгоняющие и встречные машины вели себя весело, бибикали, люди ехали в кузовах грузовиков. Вскоре высадились в Алеппо.

Алеппо, он же Халеб, второй по величине город в Сирии. Здесь живет около полутора миллионов человек. Сколько сразу отличий от турецких городов, находящихся совсем рядом! В Турции относительно мало лавок, магазинчиков и вкусных едален, а здесь практически в каждом доме на первом этаже — одна или несколько лавок. Турецкие города были относительно чистыми, а здесь, куда ни глянь, валялись обрывки газет и полиэтиленовых пакетов, передуваемые туда-сюда ветром. Обилие микроавтобусов и народ на улицах, суетливо куда-то стремящийся. И необычайное обилие развешанных всюду портретов президента Хафиза Асада, недавно избранного на пятый семилетний срок абсолютным большинством в 99, 9 % голоса — прямо по-коммунистически!

В этот день, как и последующие две недели, нам приходилось удивляться, сколь распространен в своей стране сей вечный президент. Каждая лавка, магазин, телеграфный столб и стена дома украшались его портретом, а то и не одним. В некоторых богатых конторах и учреждениях стояли его статуи или бюсты. Хафиз Асад простирал руки над трассами, встречал нас на въезде в различные города, бдительным оком взирал на народ в харчевнях и даже в некоторых квартирах. Надписи на арабском и английском гласили: «Мы, как всегда, сказали ДА! Хафизу Асаду!» и т. п.

После недолгих поисков мы отыскали и российское консульство. И — о радость! — навстречу нам возник Владимир Шарлаев! Как хорошо, что он нас дождался!

Вот житие его.

От Москвы или Питера до Алеппо ехать можно что справа от Черного моря, что слева — выйдет одинаковое расстояние. Мы поехали через Батуми (читатель помнит, чем это завершилось), а Вовка через Болгарию и Румынию. Достигнув Анкары, он долгое время удивлялся, почему никто не прибыл на эту (впрочем, необязательную) встречу. Позвонил в Россию — тут и узнал он, что остальные путешественники сидят в темнице города Батуми. Вовка быстро добрался до Алеппо, где уже несколько дней ожидал нас, ночуя в сторожке у сирийских солдат, охраняющих консульство. Сотрудники консульства отнеслись к автостопщику хорошо и время от времени угощали его вкусностями.

В этот же день в Алеппо прибыл Паша Марутенков, а также Саша Казанцев в паре с Гришей Кубатьяном. Эти двое успели посетить столицу Турции Анкару, где и остался еще один участник поездки, калужанин Миша Кошелев, не имевший ни сирийской, ни прочих виз.

Мы обменяли несколько долларов в российском консульстве и вшестером отправились гулять по Алеппо.

Немалый процент жителей Алеппо составляют армяне и иные русскоговорящие люди. А из арабов многие обучались у нас в России. В былые советские годы в Сирии работало несколько тысяч российских рабочих, а в последующее время ее посещали не меньшие толпы наших челноков. Из-за всех этих причин русский язык в Алеппо оказался распространен; то там, то сям нам попадались читаемые надписи и рекламы; а продавцы и прохожие, распознав нашу сущность, тоже иногда проявляли знания русского.

Вечерний Алеппо сверкал тысячами огней; всюду кипела жизнь. На обочинах сидели чистильщики обуви (на одной площади их обнаружилось человек двадцать), и со всех сторон предлагали почистить нам ботинки за небольшое пожертвование. Бумажные и полиэтиленовые плакаты с изображениями президента Хафиза Асада висели повсюду, а в некоторых магазинах ими была завешана целая стена. Из многочисленных едален доносились запахи шаурмы и прочих жареностей и вкусностей; продавались дешевые, разнообразные сладости; с лотков и тележек можно было купить местные фрукты-овощи. Иракские челноки, презрев всемирное эмбарго, продавали за бесценок содержимое своих перегруженных легковушек — финики, ботинки, одежду и другие порождения и изделия соседней иракской земли.

Машины медленно протискивались, толкаясь по узким улицам туда-сюда; в кузовах некоторых из них сидели люди, замечали нас и махали нам, удаляясь. Мы употребляли все съедобное, что встречалось нам по дороге, и отмахивались от чистильщиков обуви. Искали междугородный телефон — но все имеющиеся телефоны были карточными. Вовка Шарлаев за время долгого ожидания в Алеппо уже успел стать карточником и позвонил в Россию, сообщив о нашем воссоединении.

Вечером сего же дня сотрудники российского консульства одарили нас шаурмой, жареной курицей и другими угощениями. Мы съели их за здравие отечественной дипломатической миссии и расставили свои палатки на газоне напротив консульства. Наконец-то мы в Сирии! Наука победила!

Шестеро российских автостопщиков благополучно переночевали в своих палатках на газоне напротив российского консульства в сирийском городе Алеппо. А в половине одиннадцатого утра появилась последняя, несколько задержавшаяся двойка автостопщиков — Костя Шулов и Миша Венедиктов.

Сотрудники консульства, наблюдая прибавление автостопщиков, были рады вместе с нами и устроили нам маленькую экскурсию по территории консульства. На прощание нам подарили комплект еды, на целый автостопный пир. Мы окончательно разработали маршрут путешествия по Сирии, разделились на двойки и попрощались с гостеприимными соотечественниками и охранниками консульства.

Сирийская Арабская Республика — страна с необычайным количеством достопримечательностей. Крепости и замки древних арабов, римлян и крестоносцев, старинные мечети и развалины мертвых городов, христианские монастыри, бескрайние пустыни, море, и при этом — замечательные люди!

С выбором маршрута нам повезло. Еще в Москве мы познакомились с полезным человеком, Сергеем Медведко, который прожил в Сирии долгое время, и приобрели его книгу-путеводитель (С. Медведко, Д. Осипов «Вся Сирия»). Так как книга была толстая, мы разорвали ее на четыре части, по числу автостопных пар. Из этой книги мы извлекли сведения об основных достопримечательностях этой страны, заранее узнали, где что находится, и еще в Москве в общих чертах определили маршрут.

Нам хотелось посмотреть развалины древних городов вдоль течения реки Евфрат, легендарную Пальмиру, замки крестоносцев, Средиземное море, римский амфитеатр в Босре и деревянные водоподъемные колеса-нории в Хаме, Маалюлю, в которой до сих пор люди говорят между собой на том диалекте арамейского языка, на котором говорил Христос, и многое другое. Рассмотрели карту Сирии, выбрали, что кого больше интересует, разделились на пары и отправились в путь.

Мой прежний напарник Андрей Петров на этот раз поехал с Гришей Кубатьяном,

Вовка Шарлаев — с Сашей Казанцевым,

Костя Шулов — с Пашей Марутенковым,

Миша Венедиктов поехал со мной. Наши с ним планы были таковы: мне хотелось отправить пару открыток домой; Мише — купить новые кроссовки; после сего мы намеревались покинуть Алеппо и отправиться по трассе, идущей вдоль Евфрата, на юго-восток, попутно осматривая древние города. Андрей с Гришей тоже направлялись таким путем на юго-восток, а прочие решили начать осмотр Сирии с других мест. Но подробно об этом будет рассказано ниже.

Завершив все свои дела в Алеппо и получив несколько бесплатных карт страны в офисе туристской информации, мы с Мишей направились на выход из города. Алеппо оказался довольно велик и пространен. Как только мы устали ходить и начали автостопить, вокруг нас собрались местные жители, желающие нам помочь. Они что-то нам объясняли, размахивали руками и пытались остановить проезжающие автобусы и такси. Это вредило автостопу: водители легковых машин, проезжая мимо, думали, что вся эта тусовка ловит автобус, и не останавливались. Мы с Мишей пытались уйти из зоны видимости, но помощники, уже новые, появлялись вновь. Только минут через двадцать нам удалось уехать подальше от них.

Сирийские дороги были явно хуже турецких, напоминая своим качеством российские. Арабский язык был нам пока почти неведом. Однако водители оказались дружелюбны, и чем дальше от Алеппо, тем лучше шло дело. В вечернем мраке мы достигли поселка Мансура.

Примерно в двадцати километрах отсюда находится Расафа, первый древний город, который мы хотели посмотреть.

Из книги «Вся Сирия» мы узнали историю города. Основанный в незапамятные времена, он упомянут даже в Ветхом Завете. В 305 году нашей эры в Расафе был казнен римский легионер-христианин Сергий (в честь именно этого мученика получил свое имя наш русский святой Сергий Радонежский). Вскоре после этого события окружающий мир стал христианским, и в шестом веке город был переименован в Сергиополис. В седьмом веке Ближний Восток был обращен в мусульманство, и в городе, в дополнение к христианскому собору, появилась мечеть. В конце тринадцатого века в городе обосновались представители мусульманской секты исмаилитов, и правящий в то время один из мамлюкских султанов, представитель «более ортодоксального» мусульманства, обеспокоившись сим, заставил всех жителей покинуть город. И город опустел, а строения, стены, собор и мечеть остались посреди пустыни и потихоньку разрушаются до сего дня.

Только мы выгрузились из кабины грузовичка у поворота на Расафу, как увидели, что в этот же самый момент из другой машины вылезают Гриша Кубатьян и Андрей Петров. Вот встреча!

Мы с Мишей попытались уехать в Расафу еще на чем-либо по глухой темной дороге, (оставалось километров двадцать) и даже застопили трактор, который провез нас несколько метров и свернул в проулок. Мы покинули его. Трасса была неоживленна. Интересно, а куда делись Гриша с Андреем? Они ведь тоже хотели стопить, но куда-то исчезли.

Но они отозвались — из дверей соседнего дома. Оказалось, они сразу поняли, что машин не ожидается, и решили попробовать переночевать по-научному. Сошли с дороги и постучались в первый попавшийся дом, думая о том, какой, интересно, будет результат. Дверь открыл парнишка и, увидев перед собой в вечернем мраке двух мистеров, безумно обрадовался и затащил их в дом! Отец, мать и другие дети тоже были рады, а тут идут еще двое — мы. Радость их была совершенно искренняя!

Разуваемся и проходим в дом. Он построен из шлакоблоков, скрепленных цементом, и, как и все дома в поселке, имеет прямоугольную форму. Крыша плоская. Внутри две комнаты. В большой, посередине, стоит металлическая печка и топится соляркой, по каплям поступающей из сосуда; от печки идет вверх длинная металлическая труба. Стульев, столов в комнате нет; имеется маленькая тумбочка под телевизор, телефон и куча детей. Хозяин был одноруким, но так не придавал значения этому, что я не скоро заметил сие.

Хозяева не знали английского языка (один из детей изучал его в школе, но язык был для него абстрактен, и разговаривать и понимать речь он не мог, хотя делал домашние задания исправно), а мы пока почти не знали арабского, тем не менее наша беседа была интересна и содержательна. Мы пользовались жестами, многими интернациональными словами и десятком уже изученных арабских, а также тетрадкой и ручкой. Например, я долго не мог объяснить слово «туалет», пока не нарисовал писающего человечка; все поняли, засмеялись и показали мне путь. Через некоторое время принесли сирийскую еду: простоквашу, хомос (гороховую кашу), лепешки и чай. Все естся руками или лепешками. Чай пили маленькими стаканчиками, и Андрей, главный любитель чая, выпил немало оных.

Когда же настало время сна, обнаружилось, что хозяин имеет еще один домик, на противоположной стороне шоссе, близ Евфрата. Туда он и направил спать двоих (нас с Мишей), а остальные спали в том доме, куда постучались. Сон осуществлялся при помощи тюфяков и одеял, раскладываемых на полу; спальники не понадобились.

Наутро мы опять воссоединились в первом доме. На прощание нас накормили завтраком, а мы оставили хозяевам на память наши адреса и российские открытки. Сфотографировались и вышли на утреннюю прохладную трассу. Хозяин, его жена и дети долго махали нам вслед.

Всю последующую неделю мы (Миша, Гриша, Андрей и я) передвигались по Сирии вместе, нераздельной четверкой, и проблем не возникало, ибо каждая машина в Сирии может везти вдвое больше пассажиров, чем она везла бы в России.

Вчетвером уехали почти сразу, в кузове маленького бескорыстного грузовичка. Через двадцать километров из прохладной серой пустыни выросли силуэты стен, развалины и башни. Это и была Расафа.

Руины древнего города пребывали в естественном виде — не восстановленные археологами, но и не загаженные посетителями. Часа два мы лазили по стенам и башням, построенным из серо-розовых камней. Вдоволь нафотографировались и насмотрелись. Гриша уверял меня, что здесь можно найти скрытые клады при помощи лозоходства. Решили проверить; я спрятал среди развалин несколько металлических монет (включая советский рубль с Ильичом), а Гриша, взяв два куска проволоки, вытянул их перед собой как усы и ходил туда-сюда. Первый «клад» он нашел, а дальше успеха не достиг.

Посмотрев город св. Сергия, мы вышли обратно на дорогу и вскоре, всей четверкой, уехали обратно в Мансуру в кузове с овцами. Всю дорогу овцы боялись нас и пытались сбиться в одну кучу, что им плохо удавалось. В Мансуре проехали мимо дома, давшего нам приют этой ночью, и выбрались на вчерашнюю большую трассу.

Следующий город, намеченный нами для осмотра, назывался Халябия. Он находился на самом берегу Евфрата. Сперва мы доехали по трассе до поселка Шиха (довезли нас на маршрутном микроавтобусе, но, разумеется, бесплатно). От Шихи к Халябии шла узкая асфальтовая дорога, но долго идти пешком нам не пришлось: нас догнал трактор, в прицепе везущий землю. Мы поехали на земле и проехали километров шесть до деревни. Затем пошли пешком. Вскоре трактор, уже без земли, догнал нас и провез оставшееся небольшое расстояние до самой крепости.

Дорога проходит прямо через крепость — чтобы проложить трассу, строители сделали два пролома в стене. Сама крепость одной стороной подходит близко к прохладным водам Евфрата, а другой стороной поднимается на крутую прибрежную гору. Крепость использовали, чинили и разрушали в ходе различных войн сперва римляне, потом византийцы. В шестом веке город был в очередной раз разрушен и окончательно покинут жителями и пустует до сего дня.

На холме, сплошь покрытом обломками обработанных камней, когда-то была цитадель. Мы воздвиглись туда и с величественных руин обозревали окрестность. Вниз и налево уходили полуразрушенные стены; каменная кладка просела и за истекшие века начала медленно сползать. Внизу протекал Евфрат, был виден вдали железнодорожный низкий мост и черные поля на противоположном берегу. Слева внизу, вдалеке, расположилась маленькая сирийская деревушка, которую мы только что проехали. По руинам крепости ползали несколько иностранных туристов, прибывшие чуть позже нас. Один из них оказался венгром, другой — французом, прочие до нас не доползли.

Начался мелкий, моросящий дождь. Мы лазили и фотографировали, не обращая на него внимания, пока не устали. Часа через полтора, покрытые влажной землей и тысячелетней пылью, мы спустились вниз и умылись Евфратом. Река была холодной и мелкой и являла собой продолжение мелкого, холодного дождика, текущего сверху.

Близ крепости располагалась деревня — та самая, которую мы видели сверху, та самая, куда первый трактор вез прицеп земли. Пошли туда — и нас опять подобрал трактор, на этот раз без прицепа. И мы вчетвером уехали на нем, с четырьмя рюкзаками! Все сели на крылья трактора, двое лицом вперед, двое лицом назад; тракторист в одноместной кабине.

В деревне, у ворот одного из домов, стояла небольшая группа женщин и детей. Они следили за нами, проходящими по дороге. Из вчерашнего опыта мы уже знали, что сирийцы только и мечтают оказать блага путешественнику, но часто смущаются предложить. Мы свернули с дороги, подошли к ним, съедаемые взглядами, и попросили хлеба (по-арабски — хубз).

Что тут началось! Все бурно обрадовались, притащили пластмассовые стулья, столик, и во дворе сего дома, прямо под открытым небом (дождик уже кончился) устроили нам маленький пир — из хлеба, чая, помидоров, простокваши и других сирийских кушаний. Женщины и дети стояли вокруг нас и с интересом наблюдали за тем, как жадно мы употребляем пищу. Ничего себе! Настоящие иностранцы! Как интересно! Жители соседних дворов тоже узнали про неординарное событие в их деревне и поспешили тоже рассмотреть нас.

В этот день у нас было еще немало приключений. Когда мы выбрались на основную трассу, огромный грузовик с прицепом, полным камней, довез нас почти до города Дейр-эз-зор. Ехали мы все вчетвером в кузове на камнях, что напоминало езду в товарном вагоне. Потом оставшиеся до Дейр-эз-зора километры нас четверых повез мотоцикл с прицепом (!). Трехколесный мотоцикл представлял собой микрогрузовичок грузоподъемностью килограмм в двести. Такой же трехколесный прицепик был привязан сзади на длинных ремнях. Двое сели в переднюю машинку, двое в заднюю… Когда трасса пошла в гору, мы шли рядом с водителем, мысленно помогая машинке взобраться на подъем.

В Дейр-эз-зоре к нам привязались двое разговорчивых людей, спешившие выговорить все слова, которые они знали, на любимом и неведомом английском языке. Они прошли с нами рядом почти полгорода, непрестанно болтая, и лишь когда мы начали автостопить, нам удалось вежливо попрощаться с ними. На выезде из Дейр-эз-зора нас подобрал странный человек на маршрутке, мы никак не могли объяснить ему тайну автостопа и нашу бесплатную сущность. Но все же, вероятно, водитель маршрутки что-то понял, провез нас всего полкилометра и пересадил в красную легковую машину. Водитель последней оказался англоговорящим, провез нас 10 километров и подарил 500 сирийских лир (десять долларов) на дальнейший проезд. Когда он дарил их нам, возник спор: Миша Венедиктов считал, что деньги брать не надо, а я полагал, что вполне можно, если дают от души. Все же взяли, и водитель остался доволен своей благотворительностью.

Утром, как только мы приблизились к развалинам Мари, навстречу нам из какой-то хибары вылез билетер. Стоимость входного билета мы так и не узнали — две бумажки, с надписью «1 билет МММ» на каждой, стали ему утешением; и довольный билетер пропустил нас.

Мари, как оказалось, представлял собой даже не развалины, а археологический раскоп под пространным навесом. Мы спустились в некое подобие ямы: за сорок веков Мари ушел под землю метров на пять, а то и поболее. Интересно, как археологи умудрились его расчистить? Ведь древние стены сделаны из необожженной глины, а почва, в которую они закопаны, из сей же глины и состоит! Получается, можно выкопать что угодно? Мы побродили по полутемным галереям, по глиняным стенам, которые сыпались, по двору царского дворца и вылезли наружу.

Снаружи были видны остатки других раскопок — так как крыши над ними не было, это были, вероятно, менее ценные. На развалинах тысячелетнего города паслись овцы; пастух сидел, греясь на солнце; овцы искали съестное среди обветренных, осыпавшихся руин. Поскольку ничего более интересного в Мари не оказалось (все статуи, глиняные таблички, утварь и т. д. давно пылились в разных музеях), мы выбрались на трассу и поехали в обратную сторону — в очередную крепость Дура Эропос.

Маленький грузовичок подвез нас прямо к воротам крепости, хотя она находилась примерно в километре от трассы. Впрочем, водитель сделал это небескорыстно и, высадив нас, сообщил об этом. Мы не ожидали от него таких желаний — пришлось расстаться еще с тремя билетами МММ.

Крепость Дура Эропос на Евфрате моложе соседнего Мари примерно на двадцать пять столетий. Город принадлежал в разное время грекам, парфянам и римлянам. Протяженные каменные стены, остатки башен и храмов в настоящее время населял лишь один билетер. В длинном халате и в туфлях, в больших черных очках, замотав голову косынкой-«арафатовкой», он восседал на небольшой площадке на вершине древней крепостной стены, зорко вглядываясь в даль. Для поддержания жизни он имел две пластиковые торпеды с обычной водой, ружье и набор билетов.

Когда наконец на горизонте показались мы, одинокий билетер вылез из развалин и, размахивая ружьем, дал понять, что вход в Дуру Эропос возможен только через его труп или через билет. Я не послушал и полез в ворота, закрытые большой современной решеткой. Но прочие автостопщики не решились так презреть желания билетера, и мне пришлось вернуться.

Билетер настойчиво пытался продать хотя бы один билет за сегодняшний день (стоимостью около доллара), но мы уперлись. Оглядев Дуру Эропос с высоты стены, где находился билетерский наблюдательный пункт, мы поняли, что можем обойтись без посещения этой крепости, и направились в следующую, которая превзошла все наши ожидания.

Интересно, что в каждой крепости, посещенной нами, мы встречали стреляные гильзы. Откуда они? — недоумевали мы. Теперь нам раскрылась тайна явлений: это следы расправ, творимых билетерами над безбилетниками.

Крепость Калаат Рахба находится километрах в пяти от сирийского городка Маядин, на крутой возвышенной горе, видной отовсюду, лишенной всякой растительности.

Эта крепость оказалась еще на тысячу с лишним лет моложе предыдущей и благодаря этому сохранилась лучше. Рахба была основана в девятом веке нашей эры. Разные арабские правители пользовались крепостью, то улучшая, то разрушая ее, в течение нескольких столетий.

Рахба еще издали порадовала нас своими внушительными размерами. Гора, которую она венчала, подчеркивала величие крепости. Опасаясь, что и здесь окажутся билетеры, мы оставили рюкзаки у подножия горы и полезли вверх по самому крутому склону. (Рюкзаки украсть не могли — людей вокруг почти не было, да и мы уже знали, что Сирия — страна практически без воров.) Никто не помешал нашему залезанию, и мы попали в пустынную крепость через пролом в стене. Таких проломов было множество, стены зияли дырами, которых было уже не меньше, чем самих стен. Может быть, части стен были когда-то подкопаны и рухнули при очередном штурме.

Крепость, составленная из больших глиняных кирпичей, оказалась великолепной. Защитники крепости имели неплохой обзор. А внутри, под крепостью, оказались обширные подземелья. Хоть и были у нас фонарики, но всех ходов обойти мы так и не смогли: они завершались темными ямами неясной глубины, идущими в глубь горы. В подземельях было так интересно, что я подумал, что когда-нибудь приеду сюда с более мощным светом и с веревками. Снаружи все тоже было шикарно: остатки стен и башен, лестниц и иных сооружений. Почти все было построено из необожженной глины и сильно обветрилось и деформировалось от времени.

Проведя в изучении и фотографировании крепости часа полтора, мы спустились с горы. Забрали рюкзаки. Когда проходили мимо окраинных домов Маядина, возникло у нас плотское желание утолить голод при помощи традиционного сирийского гостеприимства. И счастье нас ожидало в первом же доме! Миша даже объелся. Подарив, по обыкновению, открытки с видами Москвы хозяевам дома, мы вернулись на трассу.

Сирийский офицер в форме и в машине типа «Нива» вывез нас на окраину Дейр-эз-зора, вчера посещенного нами. На перекрестке стоял большой памятник чайнику. Да-да, чайнику, высотой метра два, с носиком и ручкой. На чайнике был налеплен предвыборный портрет президента. Мы, конечно, сфотографировали этот необычный монумент, не зная, что через пару месяцев, в Судане, нам предстоит увидеть еще более дивные статуи: памятник бутылке, памятник колесу, памятник железнодорожному фонарю…

У чайника поймали легковушку, идущую из Ирака в Дамаск. Англоговорящий водитель всю дорогу общался с нами, показывал нам свои фотографии, рассказывал о жизни в Ираке, слушал нашу, российскую, кассету, которую мы предложили поставить (бардовский сборник «Песни нашего века»). Мы, все четверо, расспрашивали водителя на предмет арабского языка и расширяли свой словарный запас.

Вода — «мэ». Холодная вода — «мэ бэрид». Горячая — «мэ мэгли». Еда — «акиль». Спать — «наам». Ходить — «эмши». Я путешественник — «ана рохаля». И т. д.

Водитель довез нас до Тадмора — города, более известного как Пальмира, — где мы вышли, а он продолжил путь.

Итак, за сегодняшний день мы проехали 327 километров, осмотрели две крепости вблизи и одну издали (Дура Эропос с билетером), — неплохо! А что ждет нас в Пальмире?

У самых старинных развалин, составляющих достопримечательность города, несмотря на поздний час, работал маленький базарчик. Торговцы сразу выскочили из-под своих навесов и потащили нас в разные стороны.

Один продавал финики. Отборные, крупные, чистенькие плоды были у него заботливо упакованы в маленькие аккуратные коробочки. Казалось, еще немного, и он упакует каждый финик отдельно в одноразовый пакетик, как у нас зимой пакуют свежие огурцы. Продавец с сияющей улыбкой угостил нас финиками, выдав каждому из нас по одному. Финики и впрямь были неплохие.

— Пойдем, пойдем отсюда, а то сейчас будет впаривать, — предупредил я. Но Гриша не внял сему и, похвалив финик, спросил, почем они. Оказалось, маленькая коробочка стоит сто фунтов, а финики помельче — пятьдесят фунтов. Я заметил, что на базаре килограмм иракских фиников стоит десять.

— Иракские финики плохие, а это хорошие! Только для вас — сорок фунтов! — забеспокоился продавец. Но мы уже покидали его.

Под соседним навесом, на нарочито красивых подушках, у металлического, под старину сделанного очага с углями возлежал другой предлагатель.

— Заходите на чай! — позвал он нас. Мы заглянули к нему под навес; из маленького чайничка нам наполнили по маленькой чашечке чая. Это была реклама.

— Sleep, сто pound! (Спать, сто фунтов!) — предложил нам он «восточную экзотику». Но мы не поддались этому соблазну и, попив чая, удалились прочь. Когда мы достаточно отошли от этого базара и деньгопросов, мы свернули с дороги и углубились в целый город развалин, колонн, храмов, арок и другого римского зодчества и устроились спать прямо на земле посреди огромных исторических мраморных обломков с древними барельефами.

Утром наши тела, лежащие в спальниках посреди античных монументов, стали смущать редких интуристов, и мы поспешили свернуться. Встали и при свете дня оглядели окрестность, что трудно было сделать ночью.

В течение многих веков башни, храмы и колоннады древнего города были погребены под толстым слоем песка, посему и неплохо сохранились. Реставраторы двадцатого века выкопали настоящий огромный город, сооружения которого протянулись на несколько километров. Подобно лесу, из пустыни торчали сотни колонн, тут и там возвышались остатки храмов, башен, укреплений. По многим можно даже полазить.

Мы пошли вчетвером по огромным булыжникам римской дороги, справа и слева от которой торчали рядами колонны и их остатки, и увидали, что навстречу нам движется какой-то тип на лошади. Уж не билетер ли это? Мы уже мысленно полезли в карманы за билетами МММ, как всадник приблизился к нам и обнаружил свою сущность:

— Мистеры! Хотите покататься на лошади? Недорого!

Мы отказались.

— Пальмира такая большая, обойти пешком все невозможно! Возьмите лошадь!

Поняв, что сбыть нам свою кобылу не удастся, предлагатель удалился, клацая копытами по старинной римской мостовой, ища других утренних посетителей. Но к нам уже двигался другой персонаж. Уж не билетер ли?

— Camel, my friends! From which country? Russia? Camel, верблюд! — произнес он, гордый своими познаниями в русском языке и во всех остальных. — Верблюд!

Мы вежливо попрощались с верблюдом и его погонщиком, и они растворились среди античных развалин и колонн. Но тут, не успели мы дойти до конца колоннады, нам наперерез помчался велосипедист, подпрыгивая на исторических ухабах.

«Сейчас будет предлагать покататься на велосипеде», — угадали мы.

Но это было не так: мужик оказался продавцом бедуинских платков, которые мы называли «арафатовками». Достигнув нас, он остановился, развязал мешок на багажнике и стал демонстрировать товар. С трудом мы объяснили ему, что не испытываем нужды в сем.

Вскоре мы постигли, что общего билетера на весь город нет, но во многих особо интересных местах стоят местные билетеры. Одним из таких платных мест оказался античный храм Бэла (Ваала). В двенадцатом веке этот храм был превращен в военное укрепление, а в двадцатом он был отреставрирован и еще более укреплен, чтобы посетители не лазили через забор, а входили через центральный платный вход. Однако, как только мы обошли стену, окружавшую храм, с правой стороны, то увидели место, удобное для залезания, и проникли внутрь. Цивилизованные туристы, наполнявшие внутренний двор, удивились такому явлению. Среди оных были японцы, французы и другие.

Когда мы осмотрели храм Бэла, нам поступило предложение зайти на чай к одному из пальмовых садовников. Как известно, оазис Тадмор получил свое второе название — Пальмира — именно из-за пальмовых садов, которые и по сей день весьма велики и подходят к самым историческим развалинам. Сады были огорожены глиняными заборами высотой с человеческий рост и давали урожай фиников. Однако, когда позвавший нас хозяин решил угостить нас, он достал коробку с иракскими финиками. Мы удивились. Он объяснил, что иракские финики обходятся гораздо дешевле, чем собственные!

После осмотра сада мы вернулись на развалины и пошли в район погребальных башен. Древние богатые люди здесь, как и во многих других странах, имели желание увековечить свою смерть. Каменные башни в несколько этажей, высотой метров до пятнадцати, служили для захоронения целых семей и родов. От захоронений почти ничего не осталось, можно лишь приглядеться и увидеть нишу для гроба или загулявшую косточку, валяющуюся среди мусора (может, вовсе и не древнюю). Мы занялись лазанием по погребальным башням и склепам и провели в этом занятии долгое время.

Пальмира состоит из нескольких районов, мы так и не успели осмотреть все. День начал склоняться к вечеру. Мы пресытились развалинами и вышли на трассу, которая проходила прямо среди развалин, разделяя город на две половины. Тут нас зазвали на чай местные жители, проезжавшие мимо на трехколесном мотоцикле с маленьким кузовом. Вшестером на мотоцикле? Ну-ну…

Жители привезли нас в свой пальмовый сад, типа того, что мы посещали утром. Поставили на огонь маленький закопченный чайник. Хозяева проявляли свойства англоговорения и восхваляли свою страну, упирая на то, что она самая дешевая из всех стран Ближнего Востока.

«Вон ботинки у тебя разрушаются, — показывали они на мою отделяющуюся подошву у ботинка московской фабрики спортивной обуви, — в Дамаске всего за сто фунтов починят! Это всего два доллара! Сирия самая дешевая страна!»

«В Иране за один доллар можно новую обувку купить, — подшучивал над ними Андрей, не бывший в Иране, — Сирия дорогая страна, Иран самая дешевая!»

Когда же чай был выпит и мы собрались на трассу, оказалось, что он был платным: поллитра чая в «самой дешевой» Сирии оценили в 100 сирийских фунтов. Вероятно, все разговоры о дешевости Сирии, заведенные хозяевами, имели целью подготовить клиентов к расплате. Гриша достал из кармана припасенный билет МММ, нарек его «Russian EVRO = 1.8» и расплатился им.

Да, конечно, массовый туризм изменяет лицо городов и целых стран. Здесь, в Пальмире, местные жители привыкли собирать деньги с иностранцев за ночлег и за чай — а ведь все это нам предлагали во всех других местах абсолютно бесплатно, да еще и с удовольствием. То же самое мы наблюдали в Индии год назад: масса торговцев и предлагателей платных услуг и таксистов, и в то же время в соседнем Пакистане или в Иране, где туристов почти нет — восточное гостеприимство и бескорыстная доброта.

В кузове очередной машины мы поехали в следующий город — Хомс. Вечерело, трасса шла по возвышенности, было пыльно и холодно, мы с Андреем даже замерзли по дороге. Вдоль трассы, справа и слева, тянулась бесконечная пустыня. Но она не была безжизненной: тут виднелись огороженные военные части, танки, локаторы; там — стоянки кочевников-скотоводов со стадами и палатками; в общем, пустыня была населена. Палатки скотоводов показались мне одинаковыми; интересно, если кто-то из них едет в город, то как потом обратно находит свое местожительство? Километровых столбов-то нет! Перед Хомсом пошли промышленные заборы, и в вечерних сумерках, после Пальмиры, они смотрелись скучно.

Пропыленные и весьма замерзшие, мы приехали в город Хомс, цивильный и довольно современный, третий по величине в Сирии (более миллиона жителей). Хотелось найти чайхану, напиться чая и отогреться. Вскоре едальня была обнаружена. В любом сирийском городе и даже поселке легко найти уличную закусочную, но все они имеют свой ограниченный ассортимент. В этой самым главным блюдом были «сандвичи», этакие рулеты, когда в блин хлеба заворачивают салат из соленостей, котлетностей и т. п. Мы были единственными посетителями харчевни, и хозяин, обрадованный тем, что его посетили четверо прожорливых русских, спешно обслуживал нас своими сандвичами и «мэ мэгли» (кипятком). В Хомсе было уже теплее, чем на трассе, около + 10, но все-таки это был февраль, и хозяин грел свое заведение большим обогревателем.

Пока мы сидели и питались, в городе погас свет, и все вокруг стало темно и загадочно. Минут через пять свет включили снова, и вечерний город вновь засветился тысячью огней. Мы объелись, согрелись, облились, поблагодарили хозяина заведения, расплатились и продолжили гуляния по городу.

Когда же мы достигли центра вечернего Хомса, один из городских таксистов, обрадованный видением иностранцев, предложил нам заехать к нему в гости на чай. После Пальмиры мы заподозрили неладное (увезет куда-нибудь, а потом окажется платная услуга) и предупредили его. Таксист возмутился:

— Как я с друзей могу брать деньги? Хотите, я вам лучше дам денег? Сколько вам нужно! Тысяча фунтов? Две тысячи? Пять тысяч?

Мы успокоили водителя, сказав, что не нуждаемся в деньгах, и он, радостный, повез нас к себе домой.

Мы довольно долго ехали по улицам Хомса, углубляясь в его недра. Центральные улицы были широкими проспектами, а бетонные дома состояли из трех-четырех этажей со светящимися лавками и магазинчиками внизу. Ближе к окраинам дома становились выше, улицы — уже, а магазинчики встречались реже.

Водитель жил со своей семьей в обычной городской квартире с большим количеством детей и ковров и с небольшим количеством вещей. Электричество опять отключилось, и мы пили чай при свечах.

Водитель говорил о вечной дружбе и предлагал нам вписаться у него на неделю, на месяц или даже на полгода. Однако нам показалось, что ночлег в этом доме затруднит жизнедеятельность семейства гостеприимного таксиста, и вскоре мы попросились обратно в город. Кстати, чая мы уже перепили, особенно наполнился Миша. Мы оставили на память пару открыток с видами России и наши адреса; хозяин, довольный, повез нас обратно.

«Неплохо было бы обрести ночлег уже на выезде в сторону Тартуса», — думали мы. Водитель высадил нас в центре города и продолжил таксовать дальше. Мы же пошли на окраину города, туда, где должна была проходить трасса в сторону Тартуса. Тут начался холодный февральский дождь. Мы шли медленно, ибо сперва приехали в сей город замерзшие, а теперь стали мокрые и объевшиеся.

Через пару километров город кончился, и пошли пригороды. Решили напроситься на ночлег. Вот первое место — придорожная бензоколонка. Наш словарный запас на арабском пока невелик, но все же…

— Мумкен — наам — хуна? (Можно — спать — здесь?)

Работники бензоколонки удивленно смотрят на нас, мокрых, и предлагают отправиться в город, в отель. Мы так и не смогли объяснить им свою сущность и пошли дальше.

Вот в стороне от дороги стоит коттедж новых сирийцев: с домофоном, с привратником и другими прибамбасами. Новые сирийцы дивятся, но, несмотря на знание английского языка и очевидное наличие свободного места, пускать нас не хотят.

Вот вдоль трассы пошли мокрые сады, теплицы, огороды… Во мраке мы подходим к маленькому домику. Рядом стоит кухня-сарай, как раз для нас по своим размерам. Мы стучимся и просимся у хозяев заночевать в их сарае. Труженики села удивляются и позволяют нам.

Ура! ура! ура! Наука победила! Устраиваемся поплотнее в сем сарайчике. В головах у нас — железная банка с сахаром, кастрюли, припасы всякие.

— Надо рюкзаки спрятать, а то сопрут, — предложил Гриша.

— Кто, интересно, хозяева? — посмеялись остальные и рюкзаки прятать не стали. Дождь шумел снаружи, и никто ничего не спер.

Утром мы ехали на запад, к морю, а ветер дул нам навстречу, на восток, как он дует в этом месте всегда. Елки, которыми была обсажена дорога справа и слева, стояли, скрючившись, пригнувшись к востоку, и все их ветки росли только на восток. Я никогда не видел такого явления. Несколько километров вдоль трассы шли елки, елки, елки, и все, как пугала, развевающиеся на ветру, распустили по ветру свою зеленую одежку.

Примерно на полдороге между Хомсом и берегом моря стоит крепость Крак де Шевалье. История этого замка относится к временам крестоносцев. Девять веков назад в христианской Европе зародилась идея освободить Иерусалим и прочие святые земли от «неверных», то есть мусульман. Европейские войска понастроили немало крепостей на Ближнем Востоке, а самой мощной крепостью стал Крак де Шевалье.

Как мы узнали из книги «Вся Сирия», до прихода крестоносцев на этом месте находилась арабская крепость. Во время первого крестового похода, в 1099 году, ее мимоходом заняли крестоносцы, но тут же оставили, ибо торопились в Иерусалим. Через 11 лет, уже распространившись по Святой Земле и ее окрестностям, крестоносцы снова захватили замок. В середине XII столетия он был укреплен и отбил множество атак мусульманских войск. Крак имел два ряда стен и запас продовольствия на пять лет, почему и мог выдержать длительную осаду. Лишь в 1271 году мусульмане путем подкопа и хитрости взяли Крак, выгнали всех рыцарей, а сами занялись дальнейшим укреплением крепости.

Любая крепость должна иметь, по идее, дырку для прохода безбилетников. Но мы обошли Крак кругом и не нашли и щелки. Только корни столетних дерев, проросшие из стены в одном месте, давали шанс какому-нибудь отважному альпинисту. Решили не рисковать, идти через центральный вход и платить студенческую цену (15 фунтов; взрослая в двадцать раз дороже). Крепость впечатляет, и фунты были потрачены не зря.

Я не буду впадать в описания крепости, ибо для описания всех сирийских крепостей и замков у меня не хватит многообразия слов. Там были всякие ходы, огромные залы, лестницы и башни, камни, поросшие мохом, глубокий ров между внешним и внутренним рядами стен, иностранцы и сирийские туристы, бродящие повсюду… Когда мы поднялись на самую верхнюю наблюдательную площадку и решили сфотографироваться, неожиданно пошел град, а через несколько минут над нами снова засияло солнце.

После осмотра Крака мы поехали дальше, на море. В окрестных деревнях большую часть населения составляли христиане. Деревни, растущие среди гор, уходили вверх от дороги узкими улочками, так что я удивлялся, как туда заезжают машины (наклон улиц — до тридцати градусов). Один из водителей пригласил нас к себе на чай. Пока машина поднималась с урчанием по одной из таких улочек, мы чуть не высыпались из кузова.

Христиане, позвавшие нас в гости, оказались людьми «западными» и просвещенными. Дом их был вполне современным; сидели на стульях за столом, а не на полу. Девушки ходили без косынок, с непокрытыми головами. Хозяева были англоговорящими. Вообще, как мусульмане, так и христиане в этой стране оказались равно гостеприимными, и представители любой веры звали нас на чай, не испытывая никакой религиозной вражды.

Очередной грузовик повез нас в своем кузове по дороге на Тартус. Вблизи оного портового города трасса оказалась настоящим автобаном, с мостами и развязками, почти турецкого качества. Слева мы увидели Средиземное море. Вечернее солнце, освещая морские воды, медленно углублялось в них. Мы попрощались с водителем и решили заночевать прямо на морском берегу или у людей, если они пригласят нас.

Мы видели Средиземное море еще в Турции, в городе Искандерун, но так как мы торопились, а море было отделено от нас полосой порта и промышленных сооружений, мы так и не потрогали его. Сейчас же у нас была такая возможность.

Сошли с трассы; между дорогой и морем оказались огороды и теплицы. За железными воротами и бетонными заборами жили, вероятно, сельские труженики. Мы постучались куда попало, просясь на ночлег; нас не вписали, но показали что-то ближе к морю.

Вдоль теплиц с помидорами и заборов мы прошли на морской берег. И тут мы поняли, что показывали нам сирийцы. На морском берегу стояло нечто, напоминающее заброшенную турбазу; двадцать маленьких одноэтажных бетонных домиков-кубиков. Они оказались пусты — февраль отнюдь не был в Сирии купальным сезоном. Только в одном кто-то жил — мы это поняли по вывешенному на улице сохнувшему белью. Возможно, это были сторожа. Мы отошли от сторожей подальше и вошли в один из домиков.

Внутри в домиках ничего не было; по две комнаты и туалету содержалось в них. Не было ни света, ни воды, но это и не важно! Мы нарекли сии здания «HOTEL SYRIA» и возрадовались. Сходили, потрогали море — холодные волны набегали на каменистый берег, обдавая нас брызгами… Расстелились на полу, зажгли свечку…

Солнце погасло, и волны шумели в десяти метрах от входа в наш домик.

Андрей и Миша решили сходить с котелком к людям — сварить кашу. И минут через сорок вернулись с кашей, чаем, хлебом, перцем, помидорами, маслинами и даже бутылочкой растительного масла, которое подарили им! Ну и Сирия — страна победившего коммунизма! Так и поели. Когда же мы улеглись, в поздний час, к нам наведались местные сторожа, двое, с фонариком.

— Tomorrow? Завтра? — спросили они.

— Tomorrow go, завтра уйдем, — отвечали мы, и сии люди, удовлетворившись, ушли.

Взошло солнце.

Утром у меня оказалось две неприятности: во-первых, пока мы ехали по пустыне из Пальмиры, засорился пылью глаз, и сейчас он раздражился; во-вторых, вчера вечером, закрывая дверь за сторожами (которые спрашивали «Tomorrow»), я прищемил себе палец. Миша периодически страдал обжорством, и, когда объедался, у него болел живот, а случалось сие объедение раза два в день (видимо, это был у него реванш после голодного Батуми). У Андрея был насморк. Чтобы улучшить настроение, мы окунулись в море (его температура была около +14) и вскоре забыли о своих неприятностях.

Подкрепившись вчерашними подарками сирийского народа, мы собрались и пошли на трассу. По пути нам попался кран с водой — жаль, вчера не нашли его, могли бы постираться. Умылись, вышли на автобан и сразу застопили «Ниву», в которой и уехали, как обычно, вчетвером.

Сейчас мы направлялись в другую суперкрепость, носящую имя Калаат Маркаб. Эта крепость находилась в стороне от трассы — от дороги до нее было километров шесть, — но она была хорошо видна издали, ибо, как и Крак де Шевалье, венчала собой гору.

Дорожка виляла среди деревенских домов и поднималась все выше. Справа и слева стояли одноэтажные и двухэтажные бетонные домики, обсаженные большими цветущими кактусами. На них росли красные не то цветы, не то плоды, но мы не подозревали о съедобности их. Когда нам захотелось завтракать, наше желание исполнилось следующим образом:

1. Мы шли по дороге среди деревни и застопили попутную машину, но водители ее не поняли, чего мы хотим (по-арабски мы все еще говорили слабо). Не взяв нас, машина свернула в проулок.

2. Через несколько минут эта же машина догнала нас, везя третьего человека, англоговорящего. Остановились; человек спросил нас: что нам нужно?

3. Мы попросили кипятка. Нас подвезли к вполне современному дому, где жила большая семья. Кое-кто знал английский и даже несколько слов русского языка. Нам поставили чай; я достал вчерашний хлеб (Миша возмутился, думая, что неприлично ходить в чужой дом со своим хлебом).

4. Хозяева, поняв нашу сущность, достали разные варенья, помидоры, огурцы и т. д. и с удовольствием скормили нам.

Наевшихся, нас подвезли до самого замка, и мы бесплатно проникли в него. Он оказался менее защищен, чем вчерашний, но не менее интересен. Возможностей полазить здесь была масса! А светлый солнечный день располагал к фотографированию.

После осмотра крепости мы, не заходя в деревню, выбрались на другую дорогу и через некоторое время, при помощи бескорыстных туземцев, прибыли в городок Баниас. На выездном посту ГАИ дорожные полицейские пригласили нас в свою будку, чтобы угостить чаем и поговорить с нами. Внутри будка полицейских, как и вся Сирия, была увешана портретами президента Хафиза Асада.

По нашему еще загодя составленному плану дальше мы должны были попасть в город под названием Хама, проехав через Кадмус и Мисяф. Это совсем недалеко, километров сто, не более, но трасса, как оказалось, проходит здесь через высокие горы и машин тут немного. Первая легковушка провезла нас только четыре километра, вторая — пять… «Ступенчатые» города росли на склонах гор, а трасса серпантином поднималась вверх. Рейсовый автобусик подвез нас еще на несколько километров, и не только не требовал денег, но еще и угощал хлебными лепешками. Так мы забрались совсем в холодные горы и, стоя на одной из позиций, начали было уже замерзать (было около +5 и ветер), но нас вскоре подобрал грузовичок в свой кузов, грязный от глины и песка. Мы завернулись в тент. Трасса долго поднималась вверх, а потом пошла вниз; мы заехали на карьер. Вечерело. Конечным пунктом грузовика был маленький, сумрачный, полный ветров городок. Тут же поймали другой такой же грузовичок. После него, наконец, маленький «гробик на колесах» в своем обитом железом кузове довез нас прямо до центра Хамы. Ух!

Миллионная Хама, четвертый по величине город Сирии (после Дамаска, Алеппо и Хомса), знаменита своими деревянными скрипучими водоподъемными колесами, построенными здесь в Средние века. Колеса эти, именуемые «нории», вплоть до середины XX столетия поднимали воду из речки в высоко подвешенные трубы городского водопровода. Сейчас водопровод автоматизировали, а нории, скрипя, крутятся вхолостую, привлекая к себе туристов и зевак.

Последний водитель довез нас прямо до центра города, где, в свете разноцветных прожекторов и фонарей работали фонтаны, были открыты лавки и магазины, и, разумеется, скрипели мокрые, черные, похожие на колеса обозрения нории диаметром с четырехэтажный дом.

Пока блуждали по вечерней Хаме, поедая сандвичи и другие вкусности, Мише вновь стало плохо от обилия еды. Сирийские вкусности оказались не просто чуть дешевле наших, но и интереснее. В общем, пора было искать вписку! Мы направились по одной из улиц в южную часть города, размышляя о том, куда бы постучаться на ночлег.

Вторая наша попытка удалась. Случайно мы набрели на пожарную часть. Она представляла собой двухэтажное бетонное здание. На первом этаже находился гараж и жилая комната — «кают-компания», где сидели пожарные ночной смены, курили, пили чай и смотрели телевизор. Второй этаж был запасным складом пожарных, где они могли поспать, помыться, покачаться на тренажерах и прочее. Со второго этажа на первый вела не только лестница, но и круглая дырка с гладким столбом по центру. Это был людопровод, по которому быстро-быстро все люди могли спрыгнуть со второго этажа на первый.

Когда мы зашли, почти все пожарные (человек десять) тусовались в нижней комнате. Наше появление всех обрадовало; нашелся один англоговорящий и даже один русскоговорящий, который от своего когдатошнего посещения Москвы запомнил несколько слов: «можно», «говорит» и «сколько рубель».

Мы сообщили о нашей нужде. Пожарные предложили нам чай, в то время как вопрос нашей вписки решался с начальством.

— Chief (шеф), говорит, можно, sleep (спать), — через некоторое время сообщил нам русскоговорящий на смеси русского и английского, — говорит, welcome (добро пожаловать)!

Дальше были долгие беседы, чай и ужин, горячий душ — помывка и постируха… Заночевали в большой общей спальне, уставленной кроватями, развесив мокрую одежду на трубу солярковой печи, обогревавшей помещение.

Утром — расстались лучшими друзьями!

На выезде из Хамы увидели большой памятник президенту Хафизу Асаду с большим носом. Президент желал удачи всем странствующим, и мы сфотографировали его на память.

До Дамаска шел автобан. Без проблем сменили несколько машин. Англоговорящий водитель последней на сегодня легковушки был настоящим бизнесменом и владел, по его словам, двумя маленькими нефтяными компаниями: одна была в Сирии, другая на Кипре. Он прожил десять лет в Швейцарии, посетил многие страны Европы и уважал западный стиль жизни. В Советской России он не был, но имел свое представление о ней:

— Я не был в России, но был в Болгарии, и думаю, что эти страны в чем-то похожи. Вот я расскажу такой случай. В Болгарии есть памятник, называется Alesha, русский памятник. Я вообще интересуюсь памятниками и стоял и рассматривал его минут двадцать. Пока рассматривал, ко мне подошли и арестовали. Привезли в полицейский участок. Шеф — он, вероятно, был более образован, спросил о том, за что меня задержали. Я сказал, что просто стоял и смотрел на памятник Алеше минут двадцать. Он сказал мне: «Двадцать минут? Никогда так больше не делайте!» Меня задерживала полиция и в Польше, и в других местах Восточной Европы. Я думаю, что и в России такие же порядки. А в Сирии — хорошо! Никто никогда не спросит у вас документы и не будет задерживать вас!

И впрямь, мы были в Сирии вот уже неделю и ни разу ни один полицейский не спросил у нас паспорт! Ни разу никто не задержал нас для обыска, желая проверить личность! Никто не посадил нас на недельку в тюрьму! Мы не стали рассказывать водителю о наших батумских приключениях, дабы его мнение о «странах социализма» не ухудшилось еще более. А ведь точно, стоит ему со своей смуглой внешностью приехать в Москву, как к нему прицепятся наши блюстители порядка…

Нефтяной бизнесмен довез нас почти до самых ворот российского посольства, которое находилось близ большой улицы Ас-Саура, и уехал по своим делам. Ура! Мы в Дамаске!

После мягких, провинциальных городков типа Хамы или Маядина Дамаск показался нам огромным и суетливым. Широкие улицы, с непрерывно ползущими машинами то четыре ряда в каждую сторону, высокие — этажей до десяти — бетонные здания, толчея пешеходов в базарных местах, шикарные офисы и лимузины… Почти никто не ездил в кузовах, что так привычно было в провинции; почти никто не обращал внимания на нас, иностранцев… Настоящий столичный мегаполис! Вдали виднелись окраинные кварталы маленьких домов, налепленных на окрестные горы, как муравейник. Мы вошли в ворота российского посольства.

В посольстве нам разрешили оставить рюкзаки, и мы, облегченные, отправились сразу же по городским делам. Андрей и я направились в юго-западный угол столицы: разыскать посольства Омана и Йемена. Гриша с Мишей пошли в Российский культурный центр, знакомиться и вписываться. Встреча была назначена в 17.00 у посольства России.

Йеменцы и оманцы уже отдыхали (оба посольства работали только с утра), но зато мы с Андреем точно установили их местонахождение. Гриша с Мишей достигли счастья в Культурном центре, и мы вечером пошли туда все вчетвером.

Директор РКЦ, Александр Сергеевич Сарымов, удивился нашей автостопной сущности и разрешил нам ночевать в Центре и приводить себя в порядок. Здание РКЦ состояло из четырех или пяти этажей, с многочисленными комнатами и кабинетами учебного типа, где днем тусовались сирийцы, вероятно обучающиеся русской культуре, а ночью могли пребывать мы. Нам указали стиральную машину, и мы гут же, вечером, занялись стиркой и стирали до самой полуночи, а потом разложились спать. Мы собирались пробыть в Дамаске дня три, встретиться с друзьями, получить (если будет возможно) йеменскую и оманскую визы и посмотреть город.

Мы поднялись в полседьмого и вновь запустили стиральную машину. Лестница, ведущая на чердак Культурного центра, заставленная старыми стульями и столами, покрылась также и нашими просыхающими одеяниями.

Мы в паре с Андреем отправились на другой конец города, туда, где вчера были обнаружены посольства Омана и Йемена. Был еще ранний час; мы шли и рассматривали город.

Утренний Дамаск показался нам современной, цивилизованной, относительно чистой восточной столицей. Никаких проявлений прославленной старины на улицах не было — большие современные дома в пять — восемь этажей, широкие шоссе, чистые автомобили. На припаркованных машинах мы разглядывали автомобильные номера разных стран арабского мира — в Дамаске можно встретить обитателей Ливана, Иордании, Арабских Эмиратов, Ирака и даже Омана.

Садовники поливали газоны. Утренних пешеходов было мало, люди все больше ехали куда-то в своих личных авто и набитых битком микроавтобусах, типа нашего «Автолайна». От Культурного центра до посольского уголка на юго-западной окраине Дамаска оказалось чуть больше часа размеренной ходьбы.

Мы пришли к воротам оманского посольства незадолго до его открытия. Вскоре оно начало работать, нас пустили внутрь, и оманский консульский служащий угостил нас чаем. Оманское посольство хотело получить с нас 1500 сирийских фунтов (30 долларов) и собиралось делать визу в течение десяти, а то и пятнадцати дней. Поблагодарили за чай, попрощались и пошли к расположенным неподалеку йеменцам.

Йеменцы оказались людьми с более скромными запросами — им для изготовления визы требовалось всего по 375 лир с носа, три фотографии, ксерокс первого разворота загранпаспорта и рекомендательное письмо от посольства России. Визу обещали сделать на следующий рабочий день. Мы обрадовались, сели на маршрутку (она стоила пять фунтов — 0.1 доллара) и поехали обратно в центр города.

В назначенном заранее месте встречи с небольшим опозданием появились ожидаемые нами Костя Шулов, Паша Марутенков, Вовка Шарлаев и Саша Казанцев. Все они, как и мы, были в восторге от Сирии, и тут их радость была дополнена впиской в Культурный центр.

Но сейчас было не до рассуждений о полезных свойствах Сирии. Сперва надо было приготовить ксероксы первых разворотов наших загранпаспортов. Не у всех они были, и нуждающиеся в них побежали искать ксерокс, который нашли на соседней улице в каком-то офисе. Лавок с надписью «XEROX» в Дамаске не очень много, поэтому мы заглянули в первую попавшуюся солидную фирму, где нам не только скопировали все бесплатно, но также мы там познакомились с сотрудником фирмы, великолепно говорившим по-русски.

С ксероксами мы направились в посольство России за рекомендательным письмом. Сотрудники посольства не пропустили нас к консулу, не понимая, что нам нужно, и потребовали, чтобы мы изложили нашу нужду на бумаге. Но вскоре все прояснилось, мы сдали свои паспорта и отправились гулять до завтрашнего дня, к каковому нам и обещали приготовить письмо.

Оставшуюся часть дня мы провели в прогулках по Дамаску, в помывке, питании и вечерней постирке. Вовка Шарлаев, настоящий фундаменталист от автостопа, учил нас ездить автостопом по сирийской столице. Это умение оказалось доступно каждому — важно лишь отгонять такси и маршрутки, помнить, как по-арабски называется пункт назначения, и иметь при себе карту. Наши автостопные прогулки по Дамаску оказались интересны не только нам, но и водителям, которые с удовольствием и бесплатно часто подвозили нас прямо к порогу требуемых мест.

Последний раз нас было так много — восемь человек одновременно. На эту ночь нас устроили в одном из просторных подземных помещений Культурного центра — это помещение было театром. Последнюю ночь мы ночевали ввосьмером, ибо Миша Венедиктов, наш веселый прожорливый спутник, решил завершать свое путешествие и возвращаться домой на учебу.

Мы передали с Мишей несколько фотопленок, письма на родину и приветы. Наш спутник покинул нас, направляясь в Москву — но не через Батуми, разумеется, а по другую сторону Черного моря, через Стамбул, Болгарию, Румынию, Молдавию.

Двое добровольцев (ими оказались мы с Вовкой Шарлаевым) пошли в посольство России за нашими паспортами и рекомендательным письмом. У посольства оказался не приемный день, и к десяти утра у ворот скопилась толпа — человек двенадцать русских, озабоченных своими нуждами и несчастьями. В 10.20 утра наши посольщики сжалились над соотечественниками и стали пускать нас. Ура-ура-ура! Нам вынесли наши паспорта и рекомендательное письмо на арабском языке.

Вовка, продолжая обучать городскому автостопу, повлек меня на нужную нам длинную улицу Фаиза Мансура, где нам попалась машинка аж 1948 года выпуска. Водители, думая, что несчастные белые мистеры не могут найти йеменское посольство самостоятельно, завезли нас в посольский квартал и заплутали сами. Поблагодарили водителей, вышли из машины и быстро сами обнаружили йеменское посольство; а вскоре подъехали и прочие наши спутники.

Мы заполнили анкеты и вручили йеменским посольщикам все требуемое: анкеты, загранпаспорта и их ксерокопии, деньги, фотографии и рекомендательное письмо. Взамен мы получили стопку квитанций и обещание, что послепослезавтра, в субботу, наши визы будут готовы.

Завершив все бюрократические церемонии, мы вернулись в Культурный центр собрать последнюю выстиранную и сохнувшую там одежду. Отправились гулять по Дамаску, забрели в кварталы старого города и вдоволь набродились по его узеньким улочкам, а также по базару Сук аль-Хамидия, главному рынку страны.

Вечером, пока мы пили чай в Культурном центре, нас навестила Наталья Сейид-Ахмад, корреспондентка Русского радио в Дамаске. Мы поведали ей подробности нашего автостопного путешествия. Костя Шулов озаботился поиском других журналистов, через которых мы могли бы «прославиться», но пока не обрел их.

После радиожурналистки нас навестил, по наводке сотрудников Культурного центра, суданский студент, обучающийся в Сирии. Он оказался классным парнем и хорошо, с аппетитом рассказывал нам про свою страну, ибо был англоговорящий. Мы расспрашивали его и все больше убеждались, что не так страшен Судан, как его малюют.

Последнюю ночь в Российском культурном центре мы провели вновь в подвальном кино-театральном зале, прямо на сцене среди декораций. Утром пришли сирийцы подметать и убирать сцену, готовя ее к какому-то действу.

Попрощались с сотрудниками Культурного центра и разъехались из Дамаска в разные стороны, намереваясь опять встретиться в оном городе послезавтра и получить йеменскую визу. Паша Марутенков, Андрей Петров и я направились в тройке на северный выезд из города.

Остальные мудрецы также отправились досматривать разные сирийские достопримечательности. Вовка Шарлаев предлагал желающим направиться пешком через пустыню для осмотра потухшего вулкана Джебель Сис, но никто не согласился идти с ним, и Джебель Сис отложили до следующего раза. Что до нас троих, нам хотелось посетить христианские городки Сейднаю и Маалюлю.

Сменив три машины, мы приехали в городок Сейдная, лежащий среди гор. Над городом возвышался монастырь Сейднайской Божией матери, основанный в шестом веке. Это самая крупная женская обитель в Сирии, здесь обитают около тридцати монахинь и послушниц.

Мы поднялись к монастырю по крутым лестницам. Было ветрено. Оставили рюкзаки перед входом и заглянули внутрь. Монастырь оказался весьма компактен. После того как мы осмотрели храм, к нам подошла одна из послушниц, спросила о нашей сущности и предложила пообедать. Зашли в маленькую комнатку, вероятно специально предназначенную для кормления редких паломников: удобные сиденья, столик для еды и ящик для пожертвований. Послушница принесла нам еду и тактично удалилась, чтобы не смущаться и не смущать нас.

После Сейднаи наш путь лежал в другое христианское селение — Маалюлю. Среди городов и деревень мира остались три места, где люди до сих пор говорят на том самом диалекте арамейского языка, на котором говорил две тысячи лет назад Иисус Христос и его современники. Все эти пункты находятся на территории Сирии, и Маалюля — самый известный из них.

Маалюля расположена в горном ущелье, на высоте 1650 м над уровнем моря, и поэтому здесь прохладнее, чем в Алеппо или Дамаске. Здесь находятся монастырь святой Теклы (Феклы) и другие достопримечательности. Одной из них является узкая расщелина в скалистой горе, возникшая, по преданию, тогда, когда Фекле надо было спасаться от разбойников — скала расступилась перед нею, и святая скрылась по узкому ущелью.

В Маалюле мы провели полдня. Ночевать в монастыре не стали и, осмотрев лишь часть интересных мест, продолжили свой путь.

На глуховатой дороге, соединяющей Маалюлю с основной автомагистралью Дамаск — Хомс — Алеппо, мы грелись не меньше получаса, прежде чем нас подобрала машина, идущая аж в Хомс. Жаль, но нам туда не надо. Как только добрались до автобана, мы попрощались с водителем и направились на поиски старинного караван-сарая, именуемого Хан-аль-рус.

Хотя по карте и по иным признакам Хан-аль-рус был совсем рядом, разыскать его никак не удавалось. К счастью, попался местный житель. Тут и обнаружилось, что памятник истории древний караван-сарай и впрямь представляет собой настоящий каменный сарай без крыши, запущенный и старый, и используется как загон для овец.

Обошли вокруг Хан-аль-руса, посмотрели на овец и поехали в следующий город — Кутейфу.

Кутейфа оказалась странным городом. Вероятно, иностранцы здесь в диковинку, и за нами увязались многочисленные дети и взрослые, мечтающие показать нам основную достопримечательность — довольно скучную мечеть. Когда мы попросили чая в одной из лавок, нам, в качестве шутки, налили чай с очень высоким содержанием лимонной кислоты. Нормальные люди не способны были употреблять такое питье, но я демонстративно выпил половину кружки, а второй половиной пытался угостить самого хозяина заведения, который всячески пытался отвертеться от ядовитого «чая». Присутствующие в харчевне граждане удивлялись.

Когда же настал вечер и мы решили обрести вписку в городе сем, стучась в ворота разных домов, дети и взрослые продолжали следовать за нами, вероятно, отпугивая потенциальных желающих приютить нас. Когда мы стучались в очередной дом, оттуда, как правило, выходили люди и пытались направить нас в город Дамаск, где, по их мнению, расположен «хотель». Мы же «хотель» не хотели. Наконец нам удалось избавиться от назойливых детей, помощников и советчиков и, как только мы остались наедине с вечерней пустынной улицей, вскоре в одном из домов мы и обрели ночлег.

Хозяева дома, куда нас привела жизнь, удивились, но приютили нас. Дед, отец и несколько детей заинтересовались появлением иностранцев и позвали посмотреть на нас всех своих знакомых (видимо, стадность была присуща этому городу Кутейфе). Среди знакомых оказалось и двое полицейских. Не грубо, но как бы между делом они захотели проверить наши паспорта, коих у нас и не оказалось (как вы помните, мы сдали их в йеменское посольство). Вместо паспортов у нас были пограничные учетные бумажки, выдаваемые всем на въезде, и удостоверения АВП. Полицейские переписали все имеющиеся сведения о нас корявыми латинскими буквами и, откланявшись, ушли.

В доме был душ и телевизор. Хозяева, желая развлечь нас, перебирали десятки спутниковых каналов и случайно попали на суданскую программу новостей. Это было подобие нашей советской программы «Время». Диктор, чернолицый человек в белом халате и чалме, на фоне большой карты Судана, читал по-арабски монотонную речь, перемежающуюся видеоматериалами.

Вот материал номер один — политические новости. Какой-то человек в пятнистой военной форме произносит спич перед огромной толпой мужчин и женщин, запрудивших площадь. Когда он делает паузы, площадь отзывается тысячью криков, вероятно означающих «Ура!», «Враг не пройдет!», «Наука победит!» и т. п. Скорее всего, это был Хартум — где еще можно собрать такую толпищу?

После политических новостей пошли новости экономические. Важные люди ритуально разрезали ленточки, и на экране появлялись трактора, поля, каналы и комбайны… В общем, сельское хозяйство в счастливом Судане развивалось невиданными темпами. Диктор в чалме, периодически сменяющий видеохронику, комментировал все происходящее.

Потом пошли новости из хороших стран. Вот важные люди садятся за стол и подписывают бумаги. Среди важных людей — Ельцин, самый настоящий (вот прикол: в Сирии, по суданскому телевидению, увидеть Ельцина). Затем пошли новости из плохих стран: что-то горело, взрывалось, бежали люди с перекошенными от страха лицами… — это была, вероятно, Югославия.

Так, расширяя свой кругозор при помощи известного жизнезаменителя — телевизора, мы дождались ужина, который был по-сирийски обилен, как всегда. Каша из гороха и простокваша, картошка, маслины, хлеб и чай были, как всегда, в изобилии. Поели, помылись, оставили хозяевам на память российские открытки и свои адреса и в 22.20 улеглись спать.

Когда мы проснулись на вписке в Кутейфе, хозяева еще спали. Пришлось уйти не прощаясь. Андрей с Пашей поехали в еще один достопримечательный город Дмейр, а я — в Дамаск, на контрольную стрелку. Стрелка сия, 26 февраля в 10.00 напротив российского посольства в Дамаске, была назначена еще заранее, в Москве. Маловероятно, но все же могли там появиться: 1) часто запаздывающий Олег Моренков или же 2) Миша Кошелев, оставшийся в Турции и собиравшийся настрелять там денег на сирийскую визу.

Я вышел на автобан. Не прошло и минуты, как затормозила утренняя маршрутка:

— Извиняюсь, no money (нет денег), — предупредил я.

— No money — no problem! Welcome! (Нет денег — нет проблем!) — обрадовался водитель (именно реально обрадовался, а не проворчал огорченно), и мы поехали в Дамаск.

Дамаск показался уже привычным, родным городом. Быстро миновав пустынные, населенные лишь утренним солнцем улицы (была пятница), я вовремя оказался в условленном месте. Но, как и следовало ожидать, никто, кроме меня, так и не появился. Несколько раз обошел забор посольства, подождал минут тридцать и покинул это место.

Пятница, арабский выходной день, располагала к безделью. Целый день я бродил по Дамаску, чревоугодничал, сидел, греясь на солнце, писал письмо домой. К пяти часам вечера я прошел пешком, не торопясь, весь город и пересек шумную объездную дорогу. Объездная была чуть уже нашей Московской кольцевой, так же полна машин и называлась, разумеется, Дорога Хафиза Асада.

За кольцевой дорогой имени Хафиза Асада находился целый лес кактусов, а за ним — поле. Солнце еще не зашло. Я решил, что неплохо было бы заранее лечь спать и капитально отоспаться впрок. Лег среди этого поля (людей не было) и накрылся тентом.

Прошло минут десять, я уже начал было засыпать, как почувствовал, что меня трогает какой-то предмет. Я выглянул из-под тента. Усатый мужик в зеленой пятнистой одежке и больших кроссовках тыкал в меня ружьем российского производства. Объясняю свою сущность на англо-арабском языке:

— Sleep, букра сафара йемение. (Сплю, а завтра в йеменское посольство.)

— Sleep — my home, yes? (Спать — мой дом, да?) — ответил мужик с ружьем.

Мужик оказался охотником, звали его Набиль. В большом заспинном кармане, заменяющем рюкзак, он хранил мелких птенцов типа цыплят и по дороге ощипывал их. «Вот накормит этими птичками», — думал я. Дом охотника находился в северо-западной части города, довольно далеко отсюда, там, где дома поднимаются в гору и многослойно облепляют ее. Мы шли довольно долго — сперва по широким улицам, потом по узким, кривым и крутым улочкам, которые затем сменились длинными извилистыми лесенками.

Интересно, в этом районе Дамаска я еще не был! Сплетение домиков напоминало муравейник. Стемнело. Мы шли по улице-лесенке, справа она выходила, скажем, на крышу трехэтажного дома, на которой сушилось белье, а напротив были ворота другого дома и, соответственно, только первый этаж. Почтальонам здесь, должно быть, несладко. Таким образом мы шли тридцать минут; Набиль периодически останавливался и тяжело дышал; я тоже.

Наконец пришли. Набиль жил в одном из тысяч прилепленных к горе домиков, причем внутри было очень современно: ковры, диваны, столик и телефон. По дому бегали два маленьких ребенка, молоденькая жена была беременна третьим. Хозяин оказался чистолюбив; придя с охоты, он тут же постирал свои носки, а большие кроссовки спрятал на балкон. Я последовал его примеру. В квартире оказался даже душ. Помылся и постирался, в то время как жена хозяина готовила нам ужин.

Балкон закрывался почему-то на ключ. С балкона открывался потрясающий вид сверху на ночной Дамаск. Город лежал под нами, в долине, и сверкал миллионом огней. Две веревки на балконе были полностью завешаны бельем, а третья была пуста. Я потянулся развесить свои одежды на ней и тут же получил мощный удар током. От неожиданности я даже забыл обычное в таких случаях российское ругательство, а затем пристроил свое белье среди уже висящего хозяйского.

Вскоре образовались еда и чай, и мы предались неспешной беседе на смеси английского и арабского языка. В половине девятого вечера весь чай был выпит, и я перешел в состояние сна на одном из мягких диванов.

Набиль, его семья и вписчик я встали в половине седьмого. Я собрался, поблагодарил хозяев за приют и направился вниз, в город. Из такого муравейника домов легко найти выход: иди вниз, вниз, вниз… А вот обратно найти дом, откуда я вышел, — если бы я вдруг обнаружил, скажем, что забыл на вписке что-нибудь — вернуться было бы уже почти невозможно! Радуясь, что ничего не забыл, я шел вниз и ел хлебную лепешку.

В условленное время напротив йеменского посольства собрались шестеро участников Великой экспедиции, желающих получить йеменскую визу: Шулов, Шарлаев, Петров, Марутенков, Казанцев и я; а также седьмой, Гриша Кубатьян, визу Йемена не получавший (он мечтал уплыть из Египта домой, торопясь на учебу). Кроме нас, россиян, вокруг посольства толпились многочисленные йеменцы, ожидавшие от своего посольства каких-то благ. Два усатых йеменца оказались русскоговорящими и шутили, веселились, вспоминая прежние времена.

— О, Ленин! Да здравствует великий товарищ Владимир Ильич Ленин! Вы еще помните такое?

— У нас в Йемене риал тощий — сто тридцать риалов за доллар. А в Омане риал такой жирный! Три доллара за один риал!

Когда наконец йеменские посольщики соблаговолили принести наши паспорта, мы их раскрыли и узрели йеменские визы, нас ждало огорчение. Визы были действительны только месяц — до 26 марта сего года. А ведь всем было ясно, что раньше конца апреля мы вряд ли достигнем Йемена, и в анкетах мы просили трехмесячный срок действия. Пошли жаловаться.

— К сожалению, у нас такие правила: все йеменские посольства во всем мире выдают визы только с месячным сроком действия. Если вы не успеете въехать в Йемен до 26 марта, вы можете попробовать продлить этот срок в другом йеменском посольстве на вашем маршруте или получить новую визу.

Исправлять нам ничего не стали, и мы мысленно сплюнули, немного сожалея о потраченном времени, поблагодарили йеменских посольщиков и продолжили путешествие.

Назавтра, 28 февраля, у нас была назначена стрелка в городе Босра, посвященная дню рождения Гриши Кубатьяна. Андрей Петров, я и будущий именинник поехали в Босру нераздельной тройкой. Попрощались с прочими (до завтра!) и вышли на Кольцевую дорогу имени Хафиза Асада.

Уже известная нам Кольцевая дорога обходит город полукольцом с южной стороны. Случайно нас свезли с кольцевой не на то шоссе, на которое мы желали (идущее почти прямо в Босру), а на другое, идущее к иорданской границе и имеющее вид автобана. Раз уж так получилось, мы заехали сперва в город Эзру.

В Эзре есть старинный христианский храм Св. Георгия, являющийся местной достопримечательностью и почитаемый и христианами, и мусульманами. Храм был построен в 515 году на месте языческого святилища. От древнего капища осталось несколько заложенных каменных дверей в западной части храма, желоба для стока жертвенной крови в алтаре и другие анахронизмы. Был уже вечер, мы осмотрели храм и сели рядом на камнях его ограды. Местные жители, заинтересовавшись иностранцами, окружили нас и вскоре принесли нам «на паперть» хлеб, чай, маслины, простоквашу и другую еду.

После города Эзры мы поехали дальше, в Сувейду. Машин было мало; стемнело. Последние километров пятнадцать мы ехали в кузове с огромной коровой. Корова боялась перевозки и заляпала весь кузов навозом, ровным слоем в один сантиметр покрыв дно его. Нам пришлось сидеть на крыше кабины и крепко держаться, чтобы не упасть в навоз и не смутить корову. В таком виде мы и приехали в ночную Сувейду (корова поехала дальше).

Сувейда показалась нам городом развалин. Мы так и не поняли, почему на той главной улице, по которой мы шли, так много разрушенных домов: было ли причиной сему землетрясение или действия израильских диверсантов? Выбрали дом наиболее целого вида и устроились спать на крыше оного, стараясь не разбудить хозяев.

Сегодня — последний день зимы.

Погода, в общем, не зимняя. Поутру быстро встали, собрались и направились в Босру, стараясь не опоздать на стрелку. Машин почти не оказалось, но нам, как всегда, повезло.

Босра — весьма необычный город. В центре его находится весьма значительная каменная крепость с башнями, окруженная рвом. Внутренность ее, как ни странно, представляет собой сохранившийся римский театр, построенный в третьем веке нашей эры. Превращение театра в крепость шло постепенно, поскольку с седьмого по тринадцатый век Босра была местом многочисленных сражений и междоусобиц. Саму арену и нижние ряды сидений мусульманские строители засыпали толстым слоем земли, и только в наше время археологи расчистили их.

Прочие строения античной Босры (в ней, кстати, когда-то проживало более 80 тысяч человек) за истекшие столетия многократно перестраивались; камни и колонны древних зданий переносились для строительства новых. Жители и по сию пору используют тысячелетние кирпичи. Среди развалин римской эпохи, весьма протяженных, можно встретить развешанное на веревке белье, увидеть новые двери, застекленные окна и даже электрические провода. По римской дороге, вымощенной каменными плитами, бродят ослы и пешеходы. Люди, как могли, приспособили античную Босру к своим современным нуждам.

Встреча мудрецов была намечена у ворот амфитеатра. В воротах находилась открыточно-билетная лавка, предназначенная для извлечения денег из посетителей. Сперва мы с Гришей, а потом и все прибывшие, обошли амфитеатр Босры по периметру. Глухо! Постарались сперва древние строители, а потом и реставраторы, превратившие амфитеатр в неприступную крепость как для рыцарей-крестоносцев, так и для безбилетников.

Пока некоторые из нас «лечили» билетера металлическими монетками и российскими открытками, Казанцев, Шулов и другие уже прошли в ворота сего строения. Кое-кому пришлось-таки заплатить (по студенческому тарифу) пятнадцать фунтов за посещение, ну да это не деньги. Римский амфитеатр порадовал нас своей сохранностью и акустикой — эхо доносило голоса и шумы со сцены даже до верхних рядов сидений.

Когда-то, возможно, на этой арене дрались гладиаторы, а цивильные древние граждане с интересом взирали на это. Кстати, почему бы не повторить? Желающими подраться оказались Вовка Шарлаев, я, Андрей Петров и Гриша-именинник. Первые двое были быстро побеждены другими, и напоследок Андрей с Гришей начали бороться друг с другом, а группа японских туристов с любопытством следила за процессом. Андрей вышел победителем в поединке, к радости японцев и прочих наблюдателей.

Поборовшись и осмотрев в амфитеатре все интересное, мы вышли наружу и скромно отметили день рождения Гриши Кубатьяна в маленьком кафе. А затем произошло следующее явление. Близ амфитеатра бродячие торговцы продавали фотопленки и открытки. Вовка Шарлаев купил себе фотопленок, а Казанцев — открыток, причем расплачивались они билетами МММ (как вы помните, мы уже применяли их для оплаты посещения крепости Мари и для иных нужд). Вскоре продавец фотопленок прибежал к нам с мавродиками в руках, пытаясь совершить обратный обмен. Вовка вернул фотопленки, а мы углубились в кварталы развалин Босры, которые были обширны. Тут, через некое время, продавец открыток тоже заподозрил неладное и стал искать нас, пытаясь спасти свою прибыль. Но Саша Казанцев, счастливый обладатель открыток, твердо отстаивал свою правоту и обратно меняться не хотел. Его поддерживал Шулов:

— Тоже мне, сначала ему все было нормально, а теперь что-то не устраивает! Поздняк метаться, продано уже! Вот купил бы я картошку, а за мной продавец через полчаса стал бы бегать: доплати, мол!

Продавец ходил за нами по развалинам Босры и грустил. Время от времени он набредал на кого-нибудь из нас, показывал мавродики и пытался получить от нас открытки, но мы все говорили: мы, мол, тут ни при чем! Разуверившись вконец в покупательных способностях мавродиков, он вернул их одному из нас и, огорченный, ушел. Вид у него был совершенно убитый. Подумать только: ведь его никогда никто не обманывал!

Налазившись по Босре, мы собрались у ворот одного из домов, где оставляли рюкзаки, чтобы не лазить с ними по руинам. (Кстати, в Пакистане так лучше не делать — сопрут, а в Сирии можно. В маленьких городах и деревнях можно вообще оставлять что угодно и где угодно.) Тут и произошло обсуждение ситуации.

— Если Казанцев не отдаст открытки, я его побью! — кипятился именинник Гриша Кубатьян, никак не хотевший успокоиться после поражения в поединке в амфитеатре.

— Поздно уже, продано — значит продано, что за вопрос! — отвечал защитник мавродиков Шулов.

— Нас две недели здесь все кормили, вписывали, подвозили! А что теперь подумают о российских автостопщиках? — восклицали другие.

В общем, большинством голосов было поручено Казанцеву вернуть открытки обратно торговцу. Казанцев передал открытки борцу за правду Г. Кубатьяну. Тот пошел на торговую площадку перед амфитеатром. Продавцы стояли совершенно потерянные, торговли не было, осознать случившееся они не могли. Их по-настоящему потрясла эта маленькая русская хитрость. Гриша вручил открытки хозяину оных, и наука победила.

Босра была последним крупным городом, которым мы наслаждались в Сирии. После Сирии наш путь лежал в Иорданию, а далее — в Египет. Поскольку Иордания страна маленькая, решили не ограничивать себя излишними стрелками там и договорились о встрече в следующих местах:

1) Шестого марта, в день рождения Андрея Петрова, в египетском курортном городе Шарм-эль-Шейх, напротив главпочтамта, в 10.00 по египетскому времени.

2, 3) Девятого и десятого марта — в Каире, у ворот российского посольства, тоже в 10.00 по египетскому времени. Опоздавшие в Каир к десятому марта должны будут отзвониться в Москву или иным способом обязательно сообщить о своем существовании. Терять людей нам не хотелось.

По пути из Иордании в Египет всем путешествующим нужно решать не большую проблему. Эти страны не имеют общей границы, так как между оными тонким клином встряло государство Израиль. Поскольку израильская виза в паспорте делает вас нежеланным гостем во многих странах арабского мира, в Сирии, например, или в Судане, — большинство людей перемещаются на пароме из иорданского порта Акаба напрямую в египетский порт Нувейбу, минуя Израиль. Ближайшее будущее должно показать, придется ли нам воспользоваться этим паромом, или будут найдены иные, нетрадиционные способы перемещения.

Покидая Босру, мы разделились на следующие пары: Владимир Шарлаев и Костя Шулов поехали обратно в Дамаск, чтобы быстро сообщить тамошним корреспондентам о ходе Великой экспедиции; Андрей Петров — с Пашей Марутенковым; я поехал с Гришей Кубатьяном — сегодняшним именинником и, как вы помните, непроизвольным виновником нашего батумского заключения; Саша Казанцев остался в гордом одиночестве.

Было сумрачно и сыро. В последний день зимы шел наш последний дождь — после сего дня мы на два месяца позабудем про дожди. На пустынном, блестящем от дождя шоссе нас с Гришей подобрал англоговорящий иорданец, ехавший на большой, таксиобразной машине прямо в столицу Иордании, Амман.

Подъехали к границе. Сирийцы быстро прокомпостировали паспорта наши и водителя, а на иорданской стороне — вот незадача:

— Мистер Кубатьян, ваша виза просрочена!

Вот те на! Гриша, как и все мы, получал визу в Москве в самом начале января 1999 года. Однако посольщики еще не успели привыкнуть к трем девяткам и начертали «прошлогоднюю» дату выдачи: 05-01-1998.

Что же делать? К счастью, иорданцы обладают способностью ставить визы на границе всем желающим. Но виза для россиян здесь стоит 26 иорданских динаров (около 37 долларов; в Москве она стоила всего 22 доллара). Поскольку процесс обещал быть долгим, мы сбегали к машине, извинились перед водителем (он торопился) и выгрузили свои рюкзаки из багажника. После этого Гриша начал неторопливо качать права, но это было бесполезно: если там, в Москве, ошиблись, то туда и жалуйтесь.

Ничего не поделаешь. Обменяли деньги (в одном из зданий таможни работал удобный, аккуратный обменный банк), заплатили 26 динаров, и Гришин паспорт пополнился еще одной иорданской визой.

— Welcome to Jordan! Добро пожаловать в Иорданию! — улыбнулся таможенный офицер, возлагая в паспорт большой въездной штамп.

…Мы вышли из зданий таможни. Дождь прекратился. Вперед, на юг, уходил иорданский автобан — дороги в Иордании заметно лучше сирийских. Занялись автостопом.

Среди всех известных нам российских автостопщиков первым и единственным человеком, достигшим Иордании, до сего дня являлся путешественник-«шанинец» Паша Подъячев.

Более двух лет назад, в конце 1996 года, Валерий Шанин и его ученики решили совершить путешествие в Египет, с тем чтобы встретить Новый, 1997 год на вершине пирамиды Хеопса. Маршрут их пролегал через Восточную Европу, затем Турцию, Сирию, Иорданию.

Как это иногда бывает, ни один из участников той экспедиции не достиг намеченной цели. Многие задержались в Восточной Европе, сам Валера со своей дочкой достигли Турции и вернулись домой через Грузию, впервые в истории отечественного автостопа завершив кольцевой маршрут вокруг Черного моря. И лишь один из стартовавших, Паша Подъячев, проехал через Сирию и Иорданию — автостопом, на автобусах и дешевых поездах. Достигнув Акабы, он искупался в Красном море и стал первым, совершившим сие, а затем направился домой.

«Народ попадался какой-то жлобский. Я проторчал два часа, пока наконец поймал попутку до Аммана. И ведь останавливались охотно, но не хотели везти бесплатно!» — вспоминал он.

Конечно, во всех странах вблизи границы распространен таксизм. Но нам с Гришей повезло. Довольно быстро, несмотря на сгущающийся вечер, мы уехали в первый иорданский город Мафрак, а оттуда свернули в Джераш — город, известный великолепными развалинами римской эпохи.

Иордания обрадовала нас. Во-первых, таможенники, полицейские, большинство водителей и уличных продавцов знали английский язык! Поистине, неожиданно. И в Турции, и в Сирии, и в Иране, Пакистане, и Индии, да и у нас в России англоговорящими свойствами обладает лишь незначительная часть образованного городского населения, а водители и прохожие в провинции почти никогда не владеют английским. И вдруг такое чудо! Во-вторых, иорданские дороги оказались ровными, гладкими, с обилием дорожных знаков и светоотражателей, с аккуратной разметкой, — в общем, получше российских, сирийских и турецких. В кузовах здесь не ездили, да и внутри машин было значительно меньше пассажиров, чем туда могло бы поместиться даже в соседней Сирии. Цивилизованная страна!

Мы попрощались с очередными водителями и вышли в темный, вечерний Джераш.

Шоссе разделяло город на две части. Слева, за оградой, виднелись те самые римские развалины, целый город с полкилометра длиной. Идти туда уже было поздно — все равно ничего не видно. Справа был современный городок двух-трех-пятиэтажных бетонных домиков, точно как в Сирии. После обмена денег на границе и приобретения дополнительной визы у нас оставалось несколько сотен иорданских копеек-филов (один иорданский динар, равный примерно полутора долларам, делится на 1000 филов). Мы уже заранее знали, что Иордания — страна дорогая. Но интересно проверить. Вот фруктовая лавка на первом этаже дома, попробуем здесь…

— Скажите, пожалуйста, сколько стоит один апельсин? — спросили мы по-английски.

— Один апельсин? Денег не надо! Welcome to Jordan!

Мы удивились и пошли дальше по улице, разъедая апельсин. В следующей лавке решили узнать стоимость хлеба, но и здесь та же картина: нам подарили пару блинов-лепешек иорданского хлеба. Странная вещь, подумали мы. Так и не разобравшись с покупательной способностью иорданского динара, мы узрели посреди города небольшую ложбинку, в которой стояла здоровая теплица, крытая полиэтиленом. Рядом стоял домик огородного сторожа. Сторож разрешил нам переночевать в теплице, и мы с удовольствием завершили сей многоинтересный день среди иорданских растений.

Вчера мы покинули гостеприимную Сирию, в которой провели две недели. Удивительная страна, где не принято воровать, врать и бояться; страна, где люди помогают друг другу и нам с искренней радостью; страна с тысячью древних замков и крепостей, пустынь и лесов, гор, моря, хорошего автостопа и гостеприимных людей! Вернемся сюда еще и не раз.

А сейчас мы уже в следующей стране. Итак…

Первый весенний рассвет 1999 года мы с Гришей Кубатьяном встретили в иорданской теплице. На улице было свежо, но не холодно. Первым делом мы пошли в основную достопримечательность — развалины римского города.

Вход в римский город стоил пять динаров (7 долларов), но так как было раннее утро, билетер еще не проснулся. Мы вдоволь побродили по пустынным улицам, по сторонам которых тянулись всяческие колонны, развалины дворцов и амфитеатра… На выходе нас, первых выходящих, уже поджидал торговец сувенирами, тут же начавший примерять на голову Гриши Кубатьяна головную косынку — «арафатовку». С трудом отделавшись от продавца, мы направились к выходу на трассу.

Иордания — страна маленькая, и дорога до столицы заняла всего полчаса. Приятно удивила трасса: ровная, гладкая, ухоженная, — и водители: бескорыстные и англоговорящие.

Амман. Здесь, в столичной агломерации (состоящей из собственно столицы и ее города-спутника Аз-Зарка) проживает половина четырехмиллионного населения страны. Большой поток машин, виадуки, эстакады. Город расположен между гор и имеет запутанную планировку. Некоторые кварталы двух-трехэтажных домов, виднеющиеся вдали, облепили окружающие горы, как трутовые грибы облепляют дерево. А в центре — высокие, пяти- и десятиэтажные бетонные здания, с многочисленными вывесками и рекламами. Попадаются опрятные магазинчики, харчевни и ларьки.

Иорданский король Хусейн, правивший страной 47 лет, умер незадолго до нашего приезда. За почти полвека его правления в стране не осталось уголка, где бы не было портрета короля Хусейна. Его изображения помещены во многих офисах, магазинах, на уличных стендах и всех монетах и бумажных деньгах. Во время нашего посещения страна была в трауре, и на всех портретах (кроме денежных) была привязана черная ленточка. К многочисленным государственным флагам, которые были приспущены, тоже привязали черные ленточки. Смерть короля — первая тема для разговоров.

— Вы знаете, что наш король Хусейн умер? — говорили нам подвозящие нас водители. — Весь мир приезжал хоронить его. И даже ваш президент, Ельцин, прилетел на похороны, хотя сам был болен.

Короля здесь уважали все. Не только в Иордании, но и в других странах. Он умудрился подружиться со всеми — и с русскими, и с американцами, и с арабами, и даже вторым среди всех арабов заключил перемирие с Израилем. Теперь миролюбивого короля не стало; трон наследовал его сын, Абдулла.

В Аммане мы занялись посещением посольств. Первым делом — российское. Из ворот вышел наш строгий соотечественник и сообщил, что оставить рюкзаки в посольстве нельзя, что консульский отдел находится в другом месте и что сегодня сей отдел не работает. Российского культурного центра и иных наследий великой империи в городе не оказалось.

Вторым в нашем графике стояло посещение посольства Саудовской Аравии. Здесь толпилось немало людей. Интересно, можно ли здесь получить транзитную визу — при наличии, например, йеменской? К сожалению, ни в одном окошке, к каждому из коих стояли очереди, не было англоговорящих. Только после моих долгих просьб из недр посольства к окошку подошел переводчик и объяснил, что визы, в том числе транзитные, выдаются здесь только гражданам или резидентам Иордании.

Ну что ж, неподалеку находится третье посольство, иракское. Здесь нас тоже ждала неудача, поскольку визы выдавались только имеющим приглашение. Вероятно, можно было и «пробить»: сказаться великим путешественником и лучшим другом Саддама Хусейна, попросить транзитную визу. Однако, откровенно говоря, ни виза Ирака, ни виза Саудии нам сейчас не требовались позарез, так что мы отправились обедать.

Обед из гороховой каши, именуемой хомос, с луком и хлебом, обошелся нам в доллар на двоих. Купили в пекарне дешевого лепешечного хлеба, позвонили в Россию, а после направились на выезд из города. К сожалению, нормальной карты Иордании у нас не было, и географические знания о сей стране и о сем городе были скудными. Вышли на какую-то извилистую улицу, по которой, по нашему предположению, должны были идти машины в Мадабу. А Мадаба, кажется, находилась на полпути до Мертвого моря. На этой улице и стали.

Долгое время, минут двадцать, останавливались одни таксисты, вероятно, место было неподходящее: не магистральное шоссе, а просто большая улица. «Автостопа в Иордании не существует», — уверяли они. «Кто вас повезет за просто так?» Но эти слова не могли нас сбить с истинного пути: сколько раз мы их уже слышали во всех регионах Евразии! Некоторые таксисты старались быть вежливыми и отвечали что-нибудь типа: «No money — no саг! Welcome to Jordan!» (Нет денег, нет машины. Добро пожаловать в Иорданию!)

Но вот первая удача — некая машина подвезла нас километров на десять, высадив на перекрестке. Уже приятно: уехали подальше от города и деньгопросов. Вторая машина вскоре увезла нас дальше, почти до самой Мадабы. Третий водитель, остановившийся перед нами, объяснил, что на Мертвое море так не попасть, и потратил немало времени и бензина, чтобы вывезти нас через хитросплетения вокруг столичных автобанов на правильную дорогу. И наконец, попрощавшись с ним, мы застопили джип иорданских солдат, едущих прямо на Мертвое море, куда мы и хотели попасть.

Солдаты очень любезно отнеслись к нам, автостопствующим, и сами несколько раз сообщили, что вся их помощь бесплатна, так как их машина — «Government саг» (государственная). Позже выяснилось, что государственным машинам запрещено подвозить попутчиков за деньги, а бесплатно — пожалуйста. По дороге мы заехали в некий «Government house» — одноэтажный домик, утопающий в садах, в котором нас накормили и даже предоставили возможность помыться. Часа через полтора продолжили путь.

Дорога шла вниз, вниз и вниз, у меня даже немного заложило уши. Вскоре мы выехали на самую низкогорную трассу Иордании, проходящую почти на 400 метров ниже уровня моря. Сперва мы увидели уходящую направо дорогу в Палестину, а потом — масляную гладь Мертвого моря. Мы высадились на побережье и попрощались с солдатами, владельцами «Government саг», которые развернулись и поехали по своим делам.

Мертвое море наполняет собой длинную, узкую котловину (примерно 100 на 20 километров). Вода, содержащая 30 % солей, делает невозможным жизнь в оном каких-либо организмов. На песчаном берегу, однако, находились некие существа — это был верблюд и два его погонщика. Они сразу обратились к нам с предложением покатать нас на их верблюде.

Я отказался, а Гриша не устоял перед «верблюдостопом» (погонщики говорили, что удовольствие будет бесплатным). Гриша проделал на верблюде несколько кругов по пляжу, как с рюкзаком, так и без него; когда же он слез, погонщики напомнили, что стоимость удовольствия — 1 динар. «Вы же говорили бесплатно!» — «Без рюкзака бесплатно, с рюкзаком платно! Давай динар!» Так как динар отдавать не хотелось, Гриша вручил им «русский сувенир» — синюю бумажку «1000 билетов МММ». Обрадовавшись и произнеся дежурное «Welcome to Jordan!», деньгопросы покинули нас.

Когда пару дней спустя наши другие друзья прибыли на этот же пляж на берегу Мертвого моря, с ними произошло то же самое. Сперва им предложили бесплатно покататься на верблюде; потом верблюд оказался платным; когда же автостопщики сказали, что у них нет денег, погонщики извлекли тот самый билет МММ:

— Нам нужны ТАКИЕ деньги!

Ребята выделили им билет МММ. Погонщики верблюдов стали тянуть его друг у друга и нечаянно порвали его.

Мы же, радуясь, что расплатились с деньгопросами, решили погрузиться в густые воды Мертвого моря. Был уже вечер. Солнце садилось за горами на противоположном (израильском) берегу.

Вода оказалась густой и довольно противной. Как известно, нельзя, чтобы она попадала в рот, в глаза и в другие части тела. Необычная плотность воды не позволяет человеку утонуть — он все время плавает на поверхности, как бревно. Интересный полигон для того, чтобы учиться плавать! Когда мы вышли на берег и обсохли, наши тела покрыл белый мраморный налет — отложения солей, и мы подумали, что зря помылись сегодня в «Government house».

Расстелили коврики прямо на липком, соленом песке и разложили на них спальники. Теплая ночь не дала нам замерзнуть.

Наутро я еще раз искупался в странном море, а Гриша не восхотел. Вышли на дорогу, проходящую параллельно берегу, и уехали через несколько минут. Дорога была красивой, ровной и гладкой. Тут и там попадались посты военных, проверявших у водителя и у нас документы. Не шутки — Израиль под боком, вдруг какой-нибудь шпион-диверсант переплывет море (проще переплыть эти 20 км, чем утонуть) и… Наши паспорта были в порядке, и нас благополучно пропускали.

Доехали до поворота, который именовался Сафи, и застопили другую машину — на Керак. Таким образом, мы решили удаляться от Мертвого моря и выходить на так называемый Королевский хайвей, идущий по горам в средней части страны.

Иордания — маленькая страна, вытянутая с севера на юг. Здесь имеется три основные автодороги, идущие с севера на юг, в единственный иорданский порт Акабу (на Красном море). Первая автодорога, очень хорошего качества, называется Пустынный хайвей (в смысле, идущий через пустыню); вторая идет параллельно ей — Королевский хайвей; третья идет параллельно реке Иордан и Мертвому морю — еще третий хайвей. Сложилось так, что Королевский хайвей — самый узкий, он кружит среди гор, и поток машин на нем самый небольшой, а Пустынный хайвей — самый оживленный.

В городе Керак имеется большая старинная крепость, несколько мечетей и, как гласит табличка на въезде, гробница Ноя (ветхозаветного? или какого-то его тезки?). Разыскать ее не удалось. Мы продолжили путешествие по Королевскому хайвею, невзирая на уменьшающийся поток машин и возгласы деревенских детей «Hallo, mister!», «Welcome to Jordan!», «What is your name?» («Как вас зовут? Привет, мистер!» и т. п.).

К вечеру мы попали в городок, обозначенный на карте как Вади-Муса. Рядом находилась Петра — город древних храмов и развалин, о котором с восторгом писали все путеводители, говоря: «Если бы вам хотелось посетить на всем Ближнем Востоке только одно место, то этим местом должна стать, без сомнения, ПЕТРА».

Однако стоимость входных билетов в Петру вполне соответствовала тому восторгу, который она должна была вызвать у посетителей. Билет на один день стоил 20 динаров (30 долларов, или на тот момент около 700 рублей), на два или три дня (для фанатов, наверное) — соответственно 35 и 45 динаров. Скидок не было, удостоверения АВП и уговоры не помогали.

Так как был уже вечер и мы решили, что посмотреть Петру лучше будет с утра, то предполагали устроиться на ночлег. Но, о неожиданность: из-за обилия цивилизованных туристов нас не только не приглашали на бесплатный ночлег, но и препятствовали нашему желанию уснуть на скамейках или в других удобных местах. Мы шли по вечерней Вади-Мусе и слушали, как наперебой издавали звуки разные личности: «Mister! You are looking for hotel?» (Мистер! вы ищете гостиницу?) — «Taxi! Where are you going?» (Такси! Куда вы направляетесь?) — «Welcome to Jordan! What are you looking for?» (Добро пожаловать в Иорданию! Что вы ищете?) и т. д.

Поднявшись по шоссе немного в гору, подальше от «хотелей», мы постучались в домики дорожных рабочих, обнаруженные там. По классическому рецепту вольных путешественников мы попросили сварить нашу кашу, а нас дополнительно угостили и местной едой. Дорожные рабочие-арабы (иорданцы и египтяне) смотрели по телевизору израильский фильм и одновременно вели с нами беседу о России на английском языке. Арабы интересовались, разумеется, недоступными им вещами и стали нас расспрашивать о русских женщинах и о водке.

Египтянин:

— What is it — vodka? (Что это такое — водка?)

Гриша:

— Russian people like to drink vodka. But it is not good. If anybody drinks too much vodka, he becomes… becomes… (Русские люди любят пить водку. Но это нехорошо. Если кто-нибудь пьет слишком много водки, он становится… становится…)

Египтянин:

— Like Boris Yeltsin? Yes? (Как Борис Ельцин? Да?)

Нас рассмешило такое познание местных жителей, и мы продолжили беседу. Поужинали (местной едой и своей), обменялись адресами и покинули сии домики дорожных рабочих, поскольку ночлег был там проблематичен. Поднялись по шоссе еще выше в гору и заночевали среди нагромождения каменных блинов, которые были, вероятно, застывшей лавой вулканического происхождения.

Наутро мы предприняли решительную попытку прорваться в Петру. Со стороны Вади-Мусы она была огорожена; стражники на входе совершенно не уговаривались. Однако мы заметили иной путь. Совсем неподалеку от Петры находились конюшни, откуда местные жители выводили в Петру своих кобыл, предлагая богатым туристам услуги по подвозу (Петра, мол, такая большая, чтобы вы не устали, покатайтесь, мол, на кобыле!). Мы оставили рюкзаки в одной из сувенирных лавок — кстати, еле уговорили, потому что продавцы не хотели, чтобы мы оставляли у них рюкзак! Тоже, что ли, боятся бомб? Отошли подальше и, совершив большой крюк, перелезли через овраг, миновали конюшни и оказались внутри Петры, по ту сторону злых билетеров.

Но мы не успели увидеть ни одной достопримечательности. Вежливый иорданский полицейский, попавшийся нам навстречу, поинтересовался, имеем ли мы билет. Тут же мы были с позором выпровождены и отведены в полицейский участок. Англоговорящие стражи порядка с надписью на костюме «Tourism and antiques police» (мы это перевели как «антикварные менты») твердо, но вежливо сообщили нам, что все попытки посетить Петру бесплатно обречены на провал. Подарили нам комплект открыток с изображениями Петры и карту Иордании (очень кстати) и отпустили, произнеся на прощание: «Welcome to Jordan!»

По совету полицейских, мы решили посмотреть на Петру сверху. Дело в том, что там, где мы вчера пили чай в домике дорожных рабочих, и выше, где мы ночевали, дорога идет в гору, и мы можем (по мнению полицейских) прогуляться там и увидеть что-нибудь издали. Пока мы поднимались, среди скал проявился «наблюдатель», предостерегающий нас от попыток пролезть в Петру через горы. Сколько их тут понатыкано, удивлялись мы. Виды сверху были не бог весть какие, и мы пошли дальше и прибыли в некую деревню, соседнюю с недавно покинутой нами Вади-Мусой. В сей деревне, пока мы искали, где набрать воды, к нам подошел пожилой человек.

— I think, you are looking for secret way. (Мне кажется, вы ищете тайный путь), — сказал он.

Но у нас не было желания следовать советам этого человека, потому что если нас еще раз поймают внутри, то, вероятно, больше открыток и карт не подарят. Поблагодарили советчика; решили оставить Петру на следующий приезд, а сейчас поехать на Красное море, в Акабу.

В Иордании автостоп — одно удовольствие. Большинство водителей знают английский. Многие знают также и международное слово «Отостоп». Правда, езда в кузовах, к которой мы так привыкли в соседней Сирии, здесь практикуется редко.

Дорога на юг блестит от солнца. Удобно ездить по маленькой стране! В обеденное время огромный шикарный грузовик высадил нас на въезде в портово-курортный город Акабу. Прямо с трассы открывался вид на морской залив, на город, на соседний израильский (вернее, палестинский, как поправил нас водитель) порт Эйлат и на противоположный, уже египетский, берег. Туда-то, на египетский берег, и следовало перебраться нам.

Акаба — единственный иорданский порт и курорт на Красном море; второй по значению город страны. Многочисленные гостиницы, магазины сувениров и развлечения почти пустовали. Сейчас, в начале марта, море здесь слишком холодное (всего +20) для цивилизованных туристов, которые предпочитают более теплые места.

Закупив килограмм вкусного свежего белого лепешечного хлеба, мы обрадовались и пошли по чистым зеленым набережным Акабы в южную часть города, в направлении порта.

Акабские портовые сооружения вытянулись вдоль моря километров на семь, что превышает протяженность самого города. Вдоль портов на юг идет хорошая оживленная дорога. По ней большим потоком, как на трассе Москва — Петербург, несутся тяжелые современные грузовики с разноцветными номерами — порождения разных стран. Иорданские машины перемежаются с саудовскими, египетскими, кувейтскими и сирийскими. Одни машины следуют к пассажирскому терминалу, чтобы занять очередь на паром (он ходит раз в день, и водителям приходится ожидать переправы по многу суток). Другие едут дальше на юг, на границу с Саудовской Аравией, а через нее — в Оман, Йемен или Арабские Эмираты. Третьи заезжают на территорию грузового порта и наполняются грузами, прибывающими из различных стран мира.

До пассажирского порта нас довез на пикапе представитель той самой расы, что мешала нам ехать по суше. Этот еврей, в своей смешной шапочке, вез своих двоих детей, но подсадил в кузов и нас. Грузовой порт, вдоль которого мы проезжали, был оцеплен забором и колючей проволокой; в нескольких воротах стояли полицейские. Решили изучить сначала пассажирский порт. Он тоже охранялся, но вход в него был разрешен всем желающим по предъявлению паспорта.

На территории пассажирского порта стояли многочисленные грузовики, ожидающие своей очереди. В расписании было отмечено хождение двух разнотипных судов (дорогой-быстрый, только для людей, и медленный-дешевый паром для людей и машин). Однако, несмотря на расписание, ходил только медленный (и, как впоследствии оказалось, не в указанное время 10.30 и 14.30, а как придется). Трехчасовая поездка на этом пароме, принадлежащем компании-монополисту «Arab Bridge Со», стоила почти 20 долларов. Еще около 10 долларов необходимо было заплатить «departure tax» за право выехать из страны.

Иордания — одна из тех немногих стран, где платить надо не только за въезд, но и за выезд. Стоимость выезда из Иордании составляет 10 динаров для улетающих, 6 для уплывающих и 4 для уезжающих. От уплаты освобождаются люди, едущие транзитом и проведшие на иорданской земле менее двух суток, а также едущие во вредное государство Израиль. С точки зрения иорданских властей, территория, оккупированная Израилем, по сути дела, принадлежит Иордании, а стало быть, и пересечения границы никакого не происходит — стало быть, и платить не за что. Интересно, что израильтяне придерживаются другого мнения и собирают с выезжающих в Иорданию свой выездной побор.

Мы пообщались с водителями, ожидающими парома. Оказалось, что взять бесплатных пассажиров они не могут, так как каждый водитель платит отдельно за себя и всех пассажиров, а отдельно — за свою машину.

Представители компании «Arab Bridge» оказались обыкновенными билетерами и отпирались от нашего предложения выдать нам бесплатные билеты. Решили сегодня больше не пытаться попасть на паром и, так как день склонялся к вечеру, покинули пассажирский порт и отправились на пляж^

* * *

Отдыхающих почти не было, а ночующих на пляже — и подавно. Сильный ветер ударял в нашу палатку, как в парус. Мы прицепили ее к металлическим пляжным приспособлениям, призванным давать тень буржуазным туристам, и укрепили здоровыми камнями. Местная молодежь, играющая в футбол неподалеку, наблюдала за нами с неподдельным удивлением.

Гриша пошел купаться в море, желая смыть сей малосоленой водой следы Мертвого моря. Но тут же вернулся с криками, ибо порезал ногу о подводный коралл. Что-то не удавалось Грише нормально искупаться в стране сей: позавчера, на Мертвом море, соленая вода затекла ему в организм, вызвав чувство жжения. Что до меня, то на Мертвом море меня одолела эта же проблема, а здесь, на Красном, повезло искупаться, ни на что не наступив.

Солнце, по своему обыкновению, опустилось за горы египетские, и мы улеглись в палатке, которая с хлопанием воспринимала свежий морской ветер.

Очень приятно переночевали. Наутро нам показалось, что перебраться в Египет проще всего на пассажирском пароме — тогда мы гарантировано успеем на стрелку в Шарм-эль-Шейх послезавтрашним утром. Вероятность того, что мы быстро раскроем тайны грузового пароходства, мала. Деньги на паром, 20, можно будет попробовать заработать в Акабе.

Гриша скептически отнесся к моему предложению заработать, тем более что конкретный способ заработка я пока не знал (и он тоже). Но все же поднялись, купаться не стали (опасаясь кораллов), собрали палатку и пошли в город.

Мы шли по узенькой обочине вдоль огромной стоянки дальнобойщиков; Гриша немного отставал. Водители, представляющие собой все страны арабского мира, предавались завтраку. Через пару минут, обернувшись, идущего за мной Гришу я не обнаружил. Поискав глазами вокруг, я подумал, что сперва он отстал, а потом кто-нибудь из завтракающих водителей позвал его (так оно и было), и он ныне ест. «Ну что ж, каждый выбирает для себя свой путь, — подумал я, идя в город и размышляя о методах заработка, — увидимся на том берегу!»

Быстрый заработок возможен, вероятно, только в сфере торговли. Билеты МММ и монеты СССР отягощали мой рюкзак; больше ничего предназначенного на продажу я не имел. В самой же Иордании монеты очень дороги; самая крупная стоит целый динар, это полтора доллара, или 6–7 килограммов хлеба! В общем, пока я дошел-доехал до центра города, мой план созрел, и в 8.45 я приступил к его реализации, приготовив в голове фразу на английском языке следующего содержания:

— Здравствуйте! Я путешественник из России. Но я имею денежные проблемы. Хотите ли вы купить русский сувенир (русский банк-чек и четыре монеты) за один динар?

Приготовил «товар» и, чуть поколебавшись, приступил к работе. Прохожих, особенно прогуливающихся по набережной редких цивильных толстых иностранцев в шортах, мое предложение смущало. Многие лавки были еще закрыты — сказывался ранний час, да и туристский сезон не в разгаре, так что поначалу мой успех был невелик. Пара толстых бледнолицых пенсионеров в шортах из буржуазного мира выделили за рубль с изображением Ленина лишь монетку и 50 филов (1/20 динара). Куда больший успех я имел в отелях. Сперва, увидев бородатого человека с рюкзаком, гостиничные работники радовались, улыбались (в такой спад сезона турист забрел!), говорили «Welcome!», потом, услышав необычную просьбу, звали менеджера… Если кто-то жалел денег, я сбавлял цену, не волнуясь: ведь себестоимость «сувенира» (1 мавродик и монеты в 50, 20, 10 и 1 неденоминированный рубль) не превышала одной четырехсотой доли динара.

В 9.38 у меня было 2 динара и 300 копеек-филов;

в 9.58 — 4 динара и 300 филов;

в 10.38–11 динаров;

в 12.11–13 динаров и 255 филов, что почти равнялось цене парома. Попутно, в тех лавках, где с утра еще не было ни одного покупателя и, соответственно, не было выручки, я получил 1 банан, 2 апельсина, 1 мороженое, 1 расческу и 2 хлеба.

Солнце грело довольно сильно, я упарился ходить с рюкзаком по городу и к тому же забыл, в каких «хотелях» и магазинах был, а в каких не был. Решил прекратить торговлю и, так и не встретив Гришу (интересно, а какой заработок обрел он?), позвякивая динарами, поехал автостопом в порт.

Многие читатели могут удивиться такому развитию событий: вот, пропал спутник, а я иду дальше как ни в чем ни бывало. Но каждый участник нашего путешествия был самостоятельным! Каждый мог ехать один или вместе с кем-то, мог посещать одни города или другие, — все смотря по тому, что его самого больше интересовало. Если Гриша соблазнился на водительский чай — пусть будет так; в любом случае мы встретимся вскоре, в назначенных местах, в Шарм-эль-Шейхе или в Каире.

Паром должен был отходить в 14.30. Однако, когда я за час до предполагаемого отправления прибыл в пассажирский порт, никакого парома там не было и в ближайшие часы не ожидалось. Я пошел ругаться с представителями «Arab Bridge Со», но они отнеслись к моим проблемам философски.

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Все равно сегодня днем, или вечером, или ночью паром будет. Вы уплывете в свой Египет, потом будете путешествовать по Египту, потом вернетесь обратно домой, и для вас эти лишние часы ожидания ни на что не повлияют!

В огромном пустующем зале ожидания почти не было людей. По правилам, сперва надо было пройти таможенные процедуры и заплатить departure tax (плату за выезд), а потом уже покупать билет на паром. С билетом я решил не торопиться (вдруг еще просочусь бесплатно), а где же таможенные и иные чиновники, где окошко, где надо платить departure tax?

— Не беспокойтесь. Когда паром прибудет, придут таможенные чиновники, и вы решите все свои проблемы, заплатите и уплывете.

Паром обещали то днем, то вечером, то завтра. Стемнело, а никакого прогресса не было. Отлучаться в город мне не хотелось: вдруг придет паром и уйдет перед самым моим носом! Вскоре среди редких ожидающих был обнаружен японский турист. Он еще больше, чем я, возмущался неопределенностью в хождении парома.

Зал ожидания был пустоват. Гриши Кубатьяна и других белых людей не было видно. Не было и других моих сопутешественников. Заработал ли уже Гриша деньги на паром? Не могли ли другие наши знакомые уплыть раньше меня гидростопом? Сего я не знал.

Паром причалил в 22 часа. Всех спящих сразу разбудили и направили на оформление. Я заплатил 6 динаров за выезд из Иордании и пошел без билета на посадку. Полицейские на выходе из морвокзала и на входе на паром увидели, что у меня в паспорте стоит выездной штамп и есть бумажка об уплате departure tax, а билет проверять не стали или забыли. Паром именовался «CONCORD»; на нем развевался панамский флаг. (Многие суда мира ходят под панамским или либерийским флагом, хотя реально не относятся к этим странам: это дает налоговые льготы.) В брюхо парома заползали, урча, огромные трейлеры и заполняли весь воздух своими выхлопными газами. Я прошел вслед за прочими людьми и оказался в пассажирском салоне.

Вскоре мы отплыли. К сожалению, прямо на борту парома обитали египетские иммиграционные службы, проверяющие наличие египетской визы, билета и ставящие въездные египетские штампы.

Я сложил паспорт туда же, куда сложили паспорта с билетами все люди. Примерно через полчаса по парому стал бродить какой-то служащий с моим паспортом в руках, произнося мое имя. Я подошел; он спросил меня, где мой билет, и, получив отрицательный ответ, после долгих уговоров получил-таки с меня стоимость проезда, а взамен вернул мне мой паспорт со въездным египетским штампом.

Медленно, покачиваясь на волнах, мы пересекли Акабский залив и утром подошли к египетскому берегу.

Примерно в 8 часов утра я уже стоял на египетской земле, в порту Нувейба. Ура!

Тут же оказалось, что вовсе не ура. Почему-то ворота порта были открыты только для избранных, а вернее, для местных жителей, а нас с японцем не хотели выпускать из порта. «Подождите пять минут», — вяло отвечали нам охранники, отгоняя мух от стаканов со сладким чаем, который они пили. Мне тоже предложили чай, но я, узрев липкий, грязный стакан, отказался.

Жарко.

Интересно, как переплывут прочие мудрецы. По идее, весь переплыв основан на одном человеке, который живет на борту и ставит египетские въездные штампы. Ведь на входе билеты никто не смотрит. Итак, если как-нибудь уговорить этого человека, то можно проехать бесплатно. Но если он заупрямится, может не отдать паспорт или не поставить въездного штампа, а это совсем плохо.

Второй вариант — получить какой-нибудь бесплатный билет в кассе. Там все завязано на кассирах или на их начальстве из «Arab Bridge Maritime Со». Тоже вариант, но я не достиг успеха в этом.

Наконец ворота открылись и меня выпустили. Японец остался, так как ему пообещали, что скоро будет автобус.

Я прошел через деревню (если это и есть Нувейба, то она небольшая) и вышел на трассу. Светило солнце. Справа от трассы поднимались безжизненные каменные горы. Слева блестело море. Рядом автостопили две местные женщины с большим тюком-свертком, но безуспешно.

На этой позиции я простоял часа полтора. Машины проходили раз в пять минут. Время от времени они останавливались и просили денег. Я не соглашался.

Я разрыл рюкзак в поисках карты сей местности. О счастье! Я нашел не только заныканную в глубины рюкзака карту Египта, но и 60 немецких марок, спрятанных в ней. Я уже думал, что они потерялись, о это просто я их глубоко зарыл. Дал себе завет истратить сей неожиданный «клад» в счастливой стране Египет на все, кроме водителей.

Через полтора часа застопился микроавтобусик. Водитель вез пятерых израильтян на отдых в Дахаб. Уже зная характер местных водил, я здороваюсь так:

— Салям алейкум, отостоп, бедуни масари. (Здравствуйте, автостоп, без денег.)

Конечно, уезжают. Но через пять секунд водитель одумался и подъехал ко мне задним ходом: садись!

Так начался для меня Египет.

Шарм-эль-Шейх — курортный городок, выросший недавно и буквально на пустом месте, на самом юге Синайского полуострова. Здесь нет ни воды, ни полей-огородов. Воду в город за много километров привозят на машинах-водовозах (они снуют по трассе туда-сюда в районе Шарм-эль-Шейха и попутно возят всех желающих безо всяких денег). Еда тоже привозная и относительно дорогая, почти как в Иордании, а что-то и дороже.

Своим процветанием сей город, как и все курорты на Красном море, обязан этому самому морю, рыбам, кораллам и всяким кайфам подводного мира. Туристы — любители дайвинга (подводного плавания) — здесь главный источник дохода.

Была пятница, все банки были закрыты, и обменять обретенные мною немецкие марки я не мог. С иорданскими динарами — та же проблема. Я пошел в один, в другой магазин, желая приобрести за валюту хотя бы хлеба, но всюду встречал вежливый отказ.

— Ну, может быть, вы мне подарите батон бесплатно? — спросил я (по-английски) в очередном магазине, беря батон.

— Yes, — да, — вяло отвечал продавец, отгоняя муху от стакана распиваемого им чая; я взял батон и пошел.

Но продавец, выскочив из-за кассы, погнался за мной с неожиданной прытью, отобрал батон.

— Я же вам предложил за него деньги, но вы не хотите брать валюту, и никто не хочет, я сегодня только приехал в Египет из Иордании, банки сегодня закрыты, и я нигде не могу купить хлеба в вашем нехорошем городе! — произнес я достаточно громким голосом.

— Ладно, берите батон, только не называйте наш город «нехорошим», — отвечал продавец, неохотно отдавая мне батон.

Я добыл воды и пошел на пляж, желая искупаться и употребить пищу. Но, как только я разложился, ко мне подошел человек в белой рубашке и заявил, что этот пляж весь принадлежит их гостинице и только ее постояльцы могут здесь купаться, возлежать и есть батоны. Постояльцев было очень немного, так что я никому не мешал, но, подчиняясь активности гостиничного господина, я перебрался на «дикий» пляж, населенный мусором и местными странными личностями.

Омывшись-таки в Красном море, я решил найти место для пристойного ночлега. За городом тянулся пространный порт, огороженный высоким забором. За ним был «дикий» порт — гавань, в которой стояло штук двадцать маленьких теплоходов и яхт. За ними были домики строителей, вероятно желающих построить на берегу «хотель» (но меня на ночлег они не хотели пускать даже на свой участок пляжа). За строителями была военная часть, за нею — выездной пост ГАИ и, наконец, пустынный, скалистый берег.

Я увидел каменный, вдающийся в море мыс, решил достичь его и переночевать на его вершине. Но только я сошел с дороги, из каких-то будок выскочили люди (я подумал, дорожные мастера) и побежали мне наперерез.

Оказалось (по их словам) — мыс, как и все остальное, — military area (военная территория), и я должен идти в город и заночевать в хотеле.

Окончательно разочаровавшись в городе Шарм-эль-Шейха, я шел по дороге обратно в город, вдоль строителей, вдоль гавани… Вдруг с одного из пароходиков, стоящих в гавани, раздались возгласы человека.

Я подошел к морю, но речь человека не была слышна из-за шума моря и ветра. Тогда человек, недолго думая, прыгнул с корабля в воду (он был в одних шортах) и вскоре приплыл ко мне. Он оказался англоговорящим.

— Привет! Куда идешь?

— Хочу переночевать где-нибудь. Но бесплатно.

— Давай ко мне! У меня свой пароходик.

Я скептически посмотрел на морскую гладь — добираться вплавь, с рюкзаком, на пароход явно не хотелось. Но тут человек свистнул, и вскоре из проулка между судами появилась резиновая лодка с пареньком на веслах, который всухую переправил нас на судно.

Пароходик «Ocean King-1» предназначался для любителей дайвинга, каковых сейчас не было. Хозяин, по имени Мохамед, содержал команду из одного человека (того самого паренька, который привез нас на лодке) и жил простой жизнью. Однако душ, еда и кока-кола на суденышке нашлись. Мохамед быстро реабилитировал город Шарм-эль- Шейх в моих глазах.

Вечером я, накормленный и вымытый, лег спать на верхней палубе под светом теплых южных звезд. Было хорошо.

Сегодня, вообще говоря, мы условились встречаться на главпочтамте Шарм-эль-Шейха в 10.00.

Утром парнишка-матрос перевез меня с парохода на «материк» при помощи вчерашней резиновой лодки. Я пошел в город. Никого из наших на месте пока не было. Один из банков был открыт; я обменял наконец некоторую сумму и сразу почувствовал себя богатым белым туристом. Торговцы сразу стали мне улыбаться, когда я покупал в магазинах еду.

В назначенное время появился Гриша Кубатьян. Вот житие его.

Как я и предполагал, позавчера, в момент, когда я заметил отсутствие Гриши, он был зазван водителями на завтрак. После завтрака, не увидев нигде меня, он отправился в город на заработки. Но идеи о заработках не посетили его голову. Поэтому он вернулся из города обратно в порт и уплыл за свои деньги еще за полсуток до меня, предыдущим рейсом парома, так что я его и не застал в порту.

Остальные наши друзья — о странность! — не проявились. В том числе и Андрей Петров — у него сегодня был день рождения (двадцать лет), и мы думали было отметить его.

Угостились местной пищею и решили поехать на Суэц, затем в монастырь Святого Антония, а затем в Каир, где была предусмотрена запасная встреча через три дня, 9 марта.

Из Шарм-эль-Шейха долго не могли уехать. Мимо нас туда-сюда сновали городские таксисты, не знавшие об автостопе. Водитель столь редкого здесь грузовичка, отказавшись брать нас, подсадил египетского попутчика. Что за дела? Только часа через полтора нас подобрал другой грузовичок.

Ура! ура! Но радовались мы недолго. Через пару километров, на первом же дорожном посту (я буду по привычке иногда называть их ГАИ) нас с Гришей высадили из грузовика, а сам грузовик задержали.

— Туристы должны ездить в туристских автобусах или в туристских машинах, — пояснил нам дорожный полицейский. — Бесплатно? Бесплатно ездить невозможно.

— Ну, тогда мы пойдем пешком, — отвечали мы с Гришей, вытягивая из рук гаишника наши документы.

— О! о! Пешком нельзя… далеко… там нет воды… там жарко… и нет хотелей… — не знал что и сказать гаишник. — Ладно, езжайте.

Нас посадили в грузовик и вежливо отпустили…

Другой пост ГАИ мы проезжали в кузове другого грузовика. Грузовик остановили; мы не стали выглядывать. Но водитель проговорился; гаишник залез в кузов и увидел там нас.

— Туристы не должны ездить таким образом, — огорчился гаишник, — это запрещено!

Он отпустил «неправильный» грузовик и застопил нам другой, со свободной кабиной, куда и посадил нас. Машина, оказалось, шла в Суэц. Интересно, что водители-деньгопросы странным образом концентрировались на восточном берегу Синая, а после Шарм-эль-Шей- ха их стало мало.

Ну и классные же дороги в Египте! Ровные, гладкие, с аккуратной разметкой, не хуже иорданских. А вот машин здесь, на Синае, немного.

Довольно часты посты ГАИ. Дорога, перегороженная стоящими бочками из-под солярки. На этих бочках висят красные и белые пластмассовые канистры. По ночам в канистрах включаются лампочки. Гаишники останавливают все машины. Проверили, отодвинули бочку — проезжай — и перекатили бочку на место. Наше присутствие в машине смущало гаишников, но они ничего не могли поделать, так как нас подсадили их коллеги.

Уже в темноте приблизились к тоннелю, проходящему под Суэцким каналом. На посту перед тоннелем опять проверяли все (или почти все) машины, а так как их здесь уже было много, образовалась километровая очередь. Мы терпеливо ждали.

Наконец, примерно в 19.00, мы проехали по красивому, облицованному кафелем тоннелю под Суэцким каналом и оказались в иной части света — в Африке. Вскоре водитель высадил нас на окраине города Суэц.

Суэцкий канал, разделяющий Азию и Африку, строился десять лет — с 1859 по 1869 год. Длина его невелика (161 км) — не сравнить с нашими величайшими в мире каналами типа тысячекилометрового Беломора. Но Суэцкий канал используется интенсивнее Беломора, пропуская по сорок пароходов в обе стороны ежедневно. Сборы от судов, проходящих по каналу (десятки тысяч долларов за одно судно), приносят солидный доход египетскому государству.

Вечерний Суэц нам не успел понравиться. Мы посетили столовую, в которой кормили дешевой смесью риса, чечевицы и макарон, политой соусом (эта еда в Египте называется «кошери»), и долго выбирались из города в южном направлении. Город оказался необычно растянут вдоль канала, Суэцкого залива и порта. К полуночи мы достигли южных окраин города и, утомившись ночным автостопом, легли спать в ста метрах от очередных портовых ворот, на сухой и теплой почве. Я был весьма доволен, а Гриша, не привыкший спать на жестком, немного поворчал, но вскоре тоже заснул.

98 % территории Египта — безжизненная пустыня, и городов там нет. Подавляющее большинство 60-миллионного населения страны сконцентрировалось в долине и в дельте Нила; здесь находятся плодородные земли, пальмы и поля. Еще немного людей пристроилось по каменистым берегам Средиземного и Красного морей. Здесь почти нет растительности — лишь редкие порты и курорты. В шести крупных оазисах пустыни находится еще несколько селений. Есть еще пара мелких оазисов, где находятся монастыри, например обитель Святого Антония, куда сейчас ехали мы. Остальные области Египта практически необитаемы.

В Египте всего несколько дорог, из которых главнейшие суть сии:

а) трасса вдоль Нила, идущая то по одному, то по обоим берегам реки от Каира до Асуана и далее до Абу-Симбела;

б) трасса вдоль Красного моря, по которой мы ехали сейчас; здесь расположены редкие курорты и гостиницы; дорога идет от Суэца через Хургаду в Судан, но въехать по ней в Судан запрещено;

в) трасса вдоль Средиземного моря до ливийской границы;

г) трасса в виде петли, проходящая через четыре пустынных оазиса, самая глухая и жаркая;

д) шесть «срезок», соединяющих долину Нила и города на побережье Красного моря;

е) множество мелких, коротких дорог в дельте Нила.

Этим списком исчерпывается многообразие египетских дорог. Примечательно, что все они асфальтовые, с нормальным покрытием и нормальным потоком машин (кроме оазисного кольца, где машин поменьше). Скорость путешественника ограничивается только дорожными полисменами, имеющими предубеждение против автостопщиков и иногда мешающими им.

Монастырь, куда мы хотели попасть, был, возможно, самой древней христианской обителью на земле (из действующих ныне). Святой Антоний, основатель пустынножительства, поселился здесь в IV веке. С Божьей помощью, а также благодаря здоровому климату, он прожил 105 лет. Еще при его жизни сей маленький оазис (родник и несколько пальм) стал центром монашеской жизни, и вскоре здесь уже обитали сотни монахов.

С тех пор прошло более полутора тысячелетий. Мы высадились из машины на глухом повороте; надпись на будке автобусной остановки гласила: «Monastery st. Antony». В тени остановки сидели два водителя сломавшегося рядом грузовика и пили горячий чай из термоса.

Монастыря не было видно (до него было 12 километров), но туда ответвлялась хорошая асфальтовая дорога, и мы с Гришей пошли пешком. За время, что мы шли, мимо проехало всего пять транспортных средств: грузовичок-деньгопрос, забитая легковушка, груженный поклажей верблюд (с погонщиком) и вслед за ним, его верблюжонок, а также автобус, начиненный цивилизованными туристами. Никто из них не подвез нас, солнышко грело, и мы пришли к воротам обители изрядно вспотевшие.

Монастырь стоял прямо у подножия большой горы, поднимающейся из пустыни. С нашей стороны он был огорожен невысокой стеной, за которой содержалось несколько зданий, кирпичных и глиняных, небольшая церковь и десяток пальм. Внутри было пустовато и солнечно. Молодой монах на входе поторопил нас, говоря, что вот-вот начнется экскурсия по монастырю.

И впрямь, для только что прибывших на автобусе пятнадцати французов и для примазавшихся к ним нас была устроена небольшая экскурсия. Седобородый монах лет шестидесяти провел нас по всему монастырю, объясняя его историю и сущность помещений. Вот, например, старинные ворота монастыря и подъемное колесо: оказывается, в старину монахи затворялись от мира и поднимали пищевые пожертвования и редких посетителей к себе при помощи «лифта», устроенного в древней башне ворот. А вот родник у подножия горы, порождающий воду для питья и хозяйственных нужд (все попили из него, а мы с Гришей особенно набросились на воду, так как сильно выпотели по дороге).

По местному обычаю сняв ботинки, все зашли в храм. Он был основательно стар и находился в стадии ремонта. После храма посмотрели колокольню. Сама жизнь монахов, их быт, церковная служба и прочее остались от нас скрытыми — все же это пустынь, а не исторический музей. Узнали, что сейчас в монастыре живут 75 монахов, а всего в Египте 12 христианских монастырей, принадлежащих Коптской православной церкви.

— А интересно, сейчас есть какие-нибудь монахи, которые живут, как Святой Антоний, больше ста лет? — заинтересовался я.

— Сейчас нет, — отвечал монах-экскурсовод.

— А не было ли здесь в прошлом конфликтов с мусульманами?

— С мусульманами? — переспросил он и тихонько добавил, указуя на водителя экскурсионного автобуса, бродящего по монастырю: — Этот водитель не христианин…

Мы поняли, что монах не хочет раздувать межконфессиальную рознь, и не стали расспрашивать более.

В иконной лавке всем желающим подарили открытки-иконки (мне, разумеется, вручили изображение Святого Антония, которое потом благополучно со мной доехало до Москвы), после чего мы с Гришей отделились от остальных туристов. И очень кстати — когда мы собрались набрать воды, молодой монах, тоже, вероятно, приглядывающий за туристами, спросил нас: голодные ли мы? Вскоре нам Бог послал вкусного овощного супа, который и был немедленно употреблен.

Французы из автобуса были все, как один, старичками и старушками — было им от 65 до 75 лет, а то и поболее. Один из них оказался даже преподавателем русской литературы и говорил по-русски лучше нас. Это была не случайная, а уже устоявшаяся компания пенсионеров, решивших посмотреть мир. Каждый день их путешествия стоил им двести долларов. Старички удивлялись на нас, совершающих научное путешествие. Когда мы, уже поевшие, опять попались им на глаза, они замолвили словечко перед водителем (мусульманином) и подобрали нас в свой автобус, следовавший в египетскую столицу.

Каир!

Крупнейший город Африки, вмещающий восемнадцать миллионов жителей (четверть населения Египта), протянулся по обоим берегам Нила на пятьдесят километров в длину. Тридцатиэтажные небоскребы, роскошные гостиницы и рестораны, тысячи машин, скользящих по громадным мостам и автомобильным развязкам, чадящих в пробках, сверкающие магазины и единственное в Африке метро соседствуют с узкими улочками бедных кварталов, с бедняцкими рынками и кучами мусора, в которых копошатся заблудшие козы.

Еще не доезжая Каира, наш автобус попал в одну сплошную деревню-город, тянущуюся вдоль Нила. Медленное движение машин, телег и людей сделало наше движение тоже медленным. Последние пятьдесят километров ехали часа два. Полей и пальм становилось все меньше, многоэтажных домов, машин и мусора все больше, и вот наконец мы расстались со старичками-французами, выйдя из автобуса почти в центре вечерней столицы.

Белый мистер, имеющий деньги, найдет в Каире множество способов со вкусом потратить их — на всяческие аппетитные фрукты, продающиеся на центральных улицах, на посещение музеев и пирамид, на постоянно завлекающие своими запахами харчевни и рестораны, а также и на другие, более дорогие удовольствия. Мы с Гришей тоже почувствовали себя белыми мистерами и съели по четыре тарелки супа в какой-то вечерней забегаловке.

Каирское метро состояло пока из одной 45-километровой линии (в ближайший месяц собирались открывать вторую). Стоимость проезда в нем зависит от расстояния. Покупаешь желтую магнитную карточку и вставляешь в турникет не только на входе, но и на выходе, где одноразовая карточка поглощается и больше не используется. Чтобы граждане не экономили, на каждой станции, на входе и на выходе, следят за вами полицейские.

Поезда метро напомнили мне наши электрички: контактный провод находился сверху. Почти все станции и перегоны метро имеют наземную природу (ну точно, электричка). Только в центре города метро немного подзакопано, чтобы не мешать городскому транспорту.

Покатавшись на метро, мы завершили путь на одной из центральных станций, именуемой Насер, и вышли в город. На центральных улицах в сей вечер бродили толпы людей, не только местных жителей, но и туристов. Пока приобретали фрукты, обнаружили рядом русских людей, занятых тем же. Люди оказались сотрудниками посольства и подсказали нам его местонахождение.

Поставить палатку в центре Каира оказалось практически негде. Никаких больших парков и садов в округе не обнаружилось. Местные жители в гости нас не зазывали — попадались лишь предлагатели гостиничных услуг. Дорожные рабочие, занятые улучшением транспортной развязки близ одного из нильских мостов, на свою огороженную территорию нас не пустили. Случайно мы набрели на церковь, но она оказалась закрыта за поздностью часа. Но рядом с церковью нам повезло: обшарпанный четырехэтажный дом имел выход на крышу свою, и мы тихонько, стараясь не потревожить сон жильцов, расстелили спальники на крыше этого дома прямо в центре египетской столицы.

Наутро на крыше, где мы спали, обнаружился курятник, и петухи громким голосом приглашали нас проснуться. Мы поспешно встали. Почти прямо под нами шумел автомобильный поток 18-миллионного Каира. Спустились по лестнице. Одна из жительниц дома, высунувшись из квартиры, провожала нас недоуменным взглядом и вдруг громко заверещала. Город.

Нашли харчевню за один фунт — это оказалось уже еденное нами недавно в Суэце кошери — и отправились по делам. Хотелось добыть карту Каира в офисе туристской информации и позвонить домой. Карт в офисе не оказалось, а телефоны работали только по карточкам, которые были дороги. Пришлось телеграфировать. Отправил телеграмму из одного слова «ANTON», что вызвало удивление почтовиков — долго не хотели принимать, и только при помощи начальника почты телеграмму удалось отправить.

Прочих участников экспедиции мы должны были встретить только завтра. А сейчас мы с Гришей поехали туда, куда в первую очередь едут все гости Египта, — «отметиться» у знаменитых египетских пирамид.

От высотного здания гостиницы «Sheraton», рядом с которой находится российское посольство, до египетских пирамид — около 15 км. Мы решили не торопиться и прогуляться, сколько захочется, пешком, рассматривая по пути достопримечательности города. Первым таким интересным местом оказался огромный каирский зоопарк.

Каирский зоопарк — это, действительно, целый парк. Здесь можно наблюдать, как в тяжелой неволе проживают несчастные звери: верблюды, жирафы, слоны, обезьяны и многочисленные птицы. Но основная достопримечательность зоопарка — это египтяне. Они группами возлежат на траве, жгут костры, готовят себе еду на огне или приносят ее из харчевен неподалеку, едят, воссевши на пыльных подстилках вместе со своими многочисленными детьми, торгуют всяким мусором и спят прямо на пригорках среди клеток, наполненных другими позвоночными. За просмотр этих гомо сапиенсов, равно как и других обитателей зоопарка, взимается символическая цена в 25 египетских копеек (над окошком кассы написано — 20, но кассиры не верят этим надписям и берут с каждого билета по 5 пиастров себе в карман). Интересно, можно ли здесь ночевать? Наверное, нельзя.

После осмотра зоопарка мы с Гришей решили продолжить прогулку к пирамидам, но жара вскоре сделала свое дело — мы были с рюкзаками и уже заленились идти пешком, поэтому отправились обедать в одну из многочисленных едален, а затем поехали до пирамид на автобусе. Билетер постеснялся обилечивать белых мистеров, делая вид, что не замечает нас.

Пирамиды Гизы находятся на юго-западной окраине города. На картах Гиза часто указана отдельным городом, расположенным на противоположном берегу Нила, напротив Каира. Но, по сути дела, это одна большая сплошная агломерация. Огромный город, со своими автобусами, ларьками и полицейскими, подступил к пирамидам вплотную. А за пирамидами города уже не было — одна пустыня до самого горизонта.

Со стороны города к пирамидам был только один вход-въезд, которым мы с Гришей и воспользовались. Настойчивые предложения прокатиться на верблюде или на лошади, купить путеводитель, открытки или папирус сопровождали нас. Мы подошли к полицейским, проверяющим билеты, и довольно быстро уговорили их. Официально мы должны были заплатить за подход к пирамидам по 20 фунтов с носа (7.5 доллара), так что если строительство пирамид обошлось, в сопоставимых ценах, в миллиард долларов, то за истекшие тысячелетия они уже окупились.

Единственное из семи античных чудес света, сохранившееся доныне, ежедневно притягивает сотни шикарных автобусов с тысячами туристов со всего мира. Эти туристы кишели вокруг пирамид толпами. Американцы, французы, немцы, японцы, старые и молодые, с видеокамерами и фотоаппаратами, в солнечных очках, шляпах или без оных, бродили вокруг пирамид, щупали их и натирали до блеска, пытались залезть (но, сдерживаемые криками полицейских, прекращали свои попытки), чуть не облизывали эти пирамиды — как муравьи вокруг огромной сахарной головы. В толпе этих людей были также и египтяне со своими верблюдами (мистер, хотите покататься на верблюде?), путеводителями на всех языках, сувенирами… Были и просто дети — выпрашиватели денег. Мы со своими рюкзаками также эту толпу усугубляли.

Посмотрели на пирамиды, потрогали их, затем обошли сфинкса сзади (чтобы подойти к нему спереди, нужен был специальный билет). Сфинкс стоит в настоящей яме (за многие годы ветер пустыни нанес песку по шею, и только относительно недавно его раскопали). Затем пошли с валом туристов на выход. С трудом отбиваясь от желающих продать нам что-либо, мы вышли из заповедной пирамидной зоны и подумали было, что все торговые предложения позади. Решили отойти подальше и заночевать в пустыне за пирамидами.

Тут к нам подрулил один из местных продавцов-коммерсантов. Он сразу понял нашу нужду и захотел указать нам истинную дорогу в пустыню, где мы сможем переночевать, а потом, узнав, что мы из России, загорелся идеей купить у нас что-нибудь. Случайно увидев Гришин ножик, коммерсант восхотел его. Гриша отказывался. Тогда этот странный человек, осматривая Гришу как манекен, на котором развешан товар, захотел купить у него: ремень его брюк; фотоаппарат; кроссовки; куртку; часы-будильник и даже облезлую матрешку, которую он, как оказалось, таскал с собой как образец русской культуры. Торговец применял смесь английского и русского языков:

— This is not good. (Это не есть хорошо.) За фее тавать адин фунт.

Гриша возмущался и прятал «товар», на что торговец оживлялся и повышал цену:

— О'кей, пандара фунт!

Совершенно неожиданно для Гриши сыпались такие предложения, что он, по наущению торговца, открыл рюкзак, и коммерсант стал прицениваться ко всяким грязным майкам и прочим одеждам. Что же до меня, я рюкзак не открыл, несмотря на настойчивые просьбы бизнесмена: если не сопрет, то явно купит что-нибудь за гроши, думал я. Странный человек ничего, однако, у Гриши не украл. В это время мимо проезжали два полицейских на верблюдах и заинтересовались торговлей; в результате один из них купил Гришин ножик за несколько фунтов, оставив Гришу в немом удивлении: уговорили-таки меня! Меня же удивил сам факт передвижения полицейских на верблюдах…

— Give me you clock (часы)! Good price — адин фунт!

С трудом избавившись от покупателя, мы пошли вон, стараясь обойти пирамиды. Вскоре базар-вокзал кончился и началась свалка. После сего мы оказались в каменисто-песчаной пустыне, среди которой, на возвышении, стоял маленький домик-бытовка.

— Идем, впишемся в этой будке, — предложил Гриша.

Идти вписываться в будке было не лучшей затеей. Конечно, время было самое вписочное: заходило солнце, туристы расходились, где-то вдалеке полицейские на верблюдах свистками прогоняли задержавшихся. Из будки навстречу нам вышли два египтянина и, осознав нашу сущность, стали препятствовать нам.

— Нельзя, нельзя! Хотель, хотель! — кричали они и махали руками.

— Можно, можно! Долой хотель! — отвечали мы.

Вскоре жители будки решили-таки простить нас (вероятно, это была местная народная дружина, охраняющая пирамиды от непрошеных гостей, старающихся войти в обход центрального входа). Один из них повел нас куда-то, уверяя, что он покажет нам место для ночлега. И впрямь, места он знал хорошо и вскоре привел нас на возвышенную, каменно-песчаную гору, с которой открывался прекрасный вид на пирамиды, сфинкса и другие древности.

— Ну, спасибо, мужик! — поблагодарили мы его.

— Тут за «спасибо» ничего не бывает. Давайте бакшиш! — отвечал он очень понятно на смеси английского и арабского языка.

Мы мысленно сплюнули, но отступать было некуда, и наш корыстный проводник получил бакшиш в форме двух билетов МММ и металлической мелочи.

— А как насчет паунд-ижипшиан (египетских фунтов)? — смутился он.

— «Паунд-ижипшиан» кончились, возьми русский сувенир, — отвечали мы ему, и он, поворчав, ушел.

Но как только мы разложили здесь, на возвышении, свои коврики и спальные мешки, нас заметили другие соглядатаи. Со стороны пирамид к нам двигались трое полицейских на здоровенных верблюдах. Вскоре они возвысились над нами.

— Эй, мужики, здесь вам не хотель! — начал свои речи самый смелый из них.

— Нам и не нужен хотель, — отвечали мы.

— Валите отсюда, здесь нельзя ночевать!

— А мы думаем — можно, — не отступали мы.

Верблюд одного из полицейских смачно пописал пенистой струей на место нашего предполагаемого ночлега.

— Ну, тогда давайте бакшиш, — предложили консенсус полицейские.

Оказалось, что уплата бакшиша тому мужику, приведшему нас на это место, еще не освобождает от уплаты других налогов и сборов. Выдав полицейским мавродики и монетки, мы освободились от них. Полицейские, было, покинули нас, но тут один из них вернулся и с высоты верблюжьего роста заявил:

— Give me another bakshish. I am a special. (Дайте мне другой бакшиш. Я особенный.)

«Special» получил свой «another bakshish», но этим дело не закончилось. Прошло небольшое время, и «Special» появился вновь, держа в руках мавродик.

— No change! No change! (He меняют!)

Мы, как могли, объяснили ему, что это рашен-сувенир, потом дали ему еще один сувенир и пару монеток, сделав вид, что так и надо, и «Special», тоже сделав вид, что так и надо, ускакал на своем верблюде прочь — выявлять других нарушителей.

Это был замечательный вечер. Как только все деньгопросы покинули нас, сумерки окончательно сгустились. И тут началось самое интересное — так называемое свето-звуковое шоу. Туристы, заплатившие за него, должны были сидеть в специальных стульях, как в кинотеатре, расположенных перед сфинксом. Самих туристов мы не видели, так как они были скрыты от нас темнотой и сфинксом. Зато лазерообразный луч высвечивал на пирамидах разные знаки, подкрашивал их в разные цвета, а хорошо поставленный голос из динамиков на непонятном языке вещал туристам, объясняя им сущность пирамид и их предназначение.

Свето-звуковое шоу длилось примерно полчаса, потом, вероятно, туристы сменились и началось другое, такое же, но на другом языке. Мы с Гришей уснули, довольные сегодняшним днем.

Среди ночи нас, лежащих в пустынной местности, пытался разбудить какой-то человек. Сквозь сон я расслышал от него только одно слово «масари» (деньги). Мысленно и устно отправив этого человека куда подальше, мы продолжили спать.

К утру похолодало, и пирамиды спрятались в густой туман, подобный вате. Мы с Гришей проснулись, собрали рюкзаки и отправились на автобусную остановку. За ранностью часа «бакшишеры» больше не липли к нам. Мы сели на городской автобус и поехали в центр.

Отвлекаясь от хода повествования, скажу, что уже и сто пятьдесят лет назад пирамиды были почти так же облеплены продавцами и предлагателями услуг, как и теперь. Вот что пишет известный немецкий зоолог и путешественник Альфред Э. Брем (1829–1884), рассказывая о своем подъеме на вершину пирамиды Хеопса в 1847 году:

Брем совершил путешествие по маршруту, подобному нашему, за полтора века до нас, и некоторые совпадения и сходства нашего и его путешествий еще удивят нас. Туризм уже тогда изменял людей и отношение к людям. А пока мы с Гришей Кубатьяном прибыли на стрелку и расхаживали вокруг забора российского посольства, выглядывая спутников.

Ровно в 10.00 у ворот посольства появились Вовка Шарлаев и Костя Шулов. Они сообщили следующее.

Путешествуя по просторам Иордании, каждый из пятерых наших спутников принял в себе решение не торопиться на стрелку, назначенную 6 марта в Шарм-эль-Шейхе. Пятого марта мы с Гришей на разных паромах уплыли из Акабы, и только на следующий день, шестого числа, остальные пятеро автостопщиков прибыли в этот портовый город.

Проезд на «рейсовом» (общественном) транспорте, коим является паром, показался совершенно неприемлемым ортодоксальному автостопщику Вовке Шарлаеву. Он и на трассах, и в городах, с самого дня своего старта, избегал автобусов и маршруток, даже бесплатных, из идеологических соображений собираясь проехать весь маршрут классическим автостопом — на нерейсовом транспорте. Поэтому В. Шарлаева манил огромный грузовой порт. Другие тоже не отказались бы уплыть на грузовом судне, но больше не по идеологическим, а по финансовым соображениям.

Пропуск в порт, именуемый shore-pass, выдавался в Акабе лишь в обмен на паспорт. Получив сии пропуска, первоприбывшие в Акабу Марутенков, Шарлаев и Казанцев стали бродить по порту, навещать пароходы (среди коих оказались русскоговорящие), выявлять, куда они идут, и др. Вскоре к ним присоединились еще двое — Петров и Шулов. Так, может быть, они бы и уплыли куда-то рано или поздно, но один из них, находясь в порту, утерял свой пропуск. После этого попадание в порт осложнилось, и новые пропуска им выдали с большим скрипом.

Вскоре после этого иорданские полицейские заподозрили, что мудрецы автостопа посещают порт затем, чтобы покинуть Иорданию нелегально. Хотите в Египет? Имеется паром! Хотите бесплатно? А что же, у вас нет денег? Если нет денег, поезжайте в Амман, в свое посольство, и пусть они вас, обанкротившихся, отправляют домой. А если есть деньги, то почему вы не плывете, как все люди, на пароме?

Все загадочно завершилось потасовкой в полицейском отделении Акабского порта, после чего двоим задиристым мудрецам пришлось согласиться-таки на рейсовый паром. В противном случае иорданские полицейские обещали заточить их. У троих оставшихся изъяли паспорта (по батумскому сценарию), и они направились в Амман, в российское посольство за советом, завещав остальным ждать их ежедневно в 10.00 на условленном месте в Каире.

Размышляя об удивительных приключениях гидростопщиков, мы вчетвером пошли в Российский культурный центр, находящийся неподалеку.

Российский культурный центр в Каире занимал целый двор, где стояло большое основное здание и другие помещения. В воротах, обращенных на улицу Тахрир, сидел египетский сторож-вахтер. Мы позвонили с вахты внутрь, надеясь, что нам позволят хотя бы поставить палатку в этом большом дворе.

Действительность превзошла все наши ожидания. Александр Сарымов, директор Культурного центра, принял нас с удовольствием, источая прямо восточное гостеприимство. Нам выделили комнату в одном из зданий, разрешили пользоваться душем, стиральной машиной и т. д. ы, даже дали позвонить по телефону в Россию. Также в Культурном центре была еда и Интернет.

Несказанно радостные, мы весь вечер посвятили стирке и отмыванию. Сходили в город поесть; когда вернулись в Культурный центр, нас ждала уже местная еда, приготовленная сотрудницей-египтянкой. Долго разговаривали о путях, о планах и о наших застрявших в Иордании товарищах. Легли спать в половине первого ночи.

Сегодня на стрелке напротив российского посольства был выявлен еще один участник экспедиции — Александр Казанцев. Он и рассказал нам продолжение акабской истории.

Когда Андрей Петров и Паша Марутенков отправились в Амман жаловаться на портовую полицию, отобравшую у них паспорта, Саша Казанцев немного задержался в Акабе и получил на руки все три отобранных паспорта. С ними он и поехал в Амман, но тех двоих уже не застал. Российские посольщики строго указали им, что никто не имеет права отбирать их паспорта, и Андрей с Пашей поехали в порт обратно, — поэтому Казанцев и не застал их. Бродя по столице в поисках бесплатной карты Иордании, он набрел на туристский офис. И ему повезло — некий тамошний чиновник проникся идеями гидростопа и позвонил в пароходную компанию «Arab Bridge», чтобы мудрецы упароходились бесплатно.

Оказалось, что из двадцати долларов, составлявших стоимость билета, лишь половина была доходом пароходной компании «Arab Bridge», а вторая половина шла как плата за услуги портов Акаба и Нувейба. Чиновник из Аммана договорился, что «Arab Bridge» провезет всех троих бесплатно, но десять долларов за услуги портов им придется заплатить (равно как и departure tax). Обрадовавшись, Казанцев вернулся в Акабу, где встретил Андрея с Пашей, занятых следующими делами: Андрей ходил по лавкам и стрелял там и сям по динару на паром, а Паша тоже ходил по лавкам и пытался продать продавцам свой «Зенит» за 100 динаров (но те предлагали ему максимум 17).

Сии двое, увидев Казанцева, отругали его за то, что он несвоевременно взял их паспорта, но обрадовались тому, что уплытие в Нувейбу сделалось на десять долларов дешевле. Втроем отправились в пассажирский порт и благополучно уплыли.

Прибыв в Нувейбу, Саша Казанцев сразу поехал на стрелку, а Андрей с Пашей собрались посетить монастырь Св. Екатерины на горе Синай (на той самой горе, где Господь сообщил народу через Моисея 10 заповедей). Посему они пока задерживались.

В Российском культурном центре, помимо нас, в эти дни проживало еще двое гостей — художники из Вологды. Сотрудники РКЦ решили сегодня прокатить нас по Каиру, устроив нечто вроде экскурсии, при помощи микроавтобуса. На экскурсию поехали двое жителей РКЦ, два художника и нас пятеро (Шулов, Шарлаев, Казанцев, Кубатьян и я).

Нас повезли в необычное место, которое редко посещают туристы, — так называемый город мусорщиков.

На окраине Каира есть место, куда свозят весь мусор, образуемый огромным городом. Известно, что и в России на свалках возникают поселения бомжиков, которые получают одежду, пищу, жилье и все необходимое из мусора — мы ведь часто выкидываем предметы, еще годные к употреблению. А здесь, в мусорном городе, живут многие тысячи, десятки тысяч людей! У них есть козы, питающиеся мусором, дети, играющие в мусоре, и даже лавки, торгующие предметами — возможно, тоже мусорного происхождения (ну, разумеется, для них это не мусор, а вполне годные товары). Мы ехали по узким улочкам мусорного города, подняв стекла. Запах начал просачиваться в машину, но местные жители снаружи его не чувствовали — уже привыкли. Дети, одетые в неновые одежды, с удивлением смотрели на наш новенький микроавтобус. «Ну и ну, — наверное, думали они, — какие машинки выбрасывают!»

Миновали мусорный город и подъехали к скалистой горе, в которой оказался вырублен… коптский монастырь! Тут уже запах почти не чувствовался (или притерпелись). В скале были вырублены: большой молитвенный зал размером с небольшой кинотеатр, с рядами скамеек; скульптуры, изображающие Рождество, Тайную вечерю и прочее; маленькая подземная церковь. Мы сняли ботинки и посетили ее. Внутри шла служба. Много людей, полумрак, запах ладана.

Съездив в город мусорщиков и коптский монастырь, микроавтобус РКЦ повез нас к пирамидам. По дороге проезжали через так называемый «Город мертвых». Это еще один специфический микрорайон; когда-то он находился далеко за городом, но за столетия Каир разросся, и кладбищенские кварталы оказались почти в центре. Стандартные квадратные дворики за каменными или глиняными оградами содержали пустые маленькие мечети-склепы. Одним склепам было несколько десятилетий, другим — несколько веков, некоторые уже начали разрушаться. И вот — о удивление! — почти в каждом старинном склепе жила семья египетских бедняков. Презрев суеверия и страхи, народ Египта как мог решал свои жилищные проблемы. Но некоторые склепы были пока еще пусты. «Хорошее место для ночлега», — подумали мы.

Все, кроме нас с Гришей, поехали к пирамидам, а мы вышли в центре Каира. Надо было посетить или обзвонить несколько посольств, в первую очередь йеменское и оманское.

Йеменцы, осмотрев визу своей страны в моем паспорте, сказали, что продление месячного срока действия невозможно. По желанию, мы можем получить новую йеменскую визу, заплатив сорок долларов (в Дамаске виза стоила в шесть раз меньше).

Оманцев решили не посещать — посольство Омана было очень далеко — и просто позвонили им. Оманская виза делалась долго и стоила дорого. Решили отложить йеменский вопрос до Судана, а оманский — до Йемена.

Гриша Кубатьян в сей день временно покинул нас. У него был некий друг, египтянин, живущий в городе Танта, в дельте Нила, километрах в ста к северу от столицы. Он поехал к этому другу, намереваясь затем, дня через три, вновь повидать Каир и нас, а после сего, не забираясь в глубины Египта, достичь портового города Александрии и уплыть домой. Забегая вперед, сообщу, что пароходство ему не улыбнулось, но удалось самолетство — прямо в Москву и всего за 70 долларов, с помощью российского посольства и «Аэрофлота».

Вокруг нас живет своей жизнью огромный Каир.

Вот хлебоноша, мужик на велосипеде, везет на голове клетку-ящик метровой длины с деревянными прутьями, полную хлебных лепешек.

Вот едет маленький грузовичок, кузов полон стульев, а в этих стульях сидит египтянин и тоже куда-то едет.

Вот на улице, в потрепанных, облезлых креслах, сидят два старьевщика, сами старые и потрепанные, как эти их кресла, и вывеска над ними гласит: «WE BUY ANYTHING!» — «Мы покупаем все!»

Вот мелкие дети, выучившие два слова по-английски, пристают к белым мистерам, просто говоря:

— Give money (дай денег)!

Вот дорожный полицейский-регулировщик в черном одеянии (чтоб теплее было?) стоит на перекрестке и мешает дорожному движению, вернее, регулирует его.

Вот улица-магистраль, по ней непрерывно едут машины в восемь рядов, и так же непрерывно между ними просачиваются отважные пешеходы, ловко увиливая от столкновений.

Вот булочная-пекарня напротив Культурного центра, в ней пекутся и продаются видов двадцать всяких булок, батонов, лепешек, пирожков и хлебов, все из пшеничной муки. Черного хлеба здесь, как и в других южных странах, не существует в принципе.

Вот супермаркет, в котором тысяча видов еды, дороже московской — ну так что, из Москвы едой запасаться? — мы ходим, балдеем и покупаем.

Каир живет своей жизнью, а мы тоже живем своей жизнью, стираемся и моемся в Культурном центре и продолжаем спорить о том, чье поведение в Акабе было правильным или неправильным.

Сегодня на стрелке напротив российского посольства наконец были обнаружены отставшие участники Великой экспедиции — Андрей Петров и Паша Марутенков. Как известно, они задержались в пути, посещая монастырь Св. Екатерины на Синае. Мы собрались все вместе в нашей комнате Культурного центра, желая попрощаться с одним из членов экспедиции, Казанцевым.

Казанцев не имел суданской визы. Как и Гриша Кубатьян, он собирался ехать лишь до Египта.

Мы попрощались с Казанцевым, и он со своим зеленым рюкзаком вышел из ворот Культурного центра и растворился в огромном Каире.

Забегая вперед, скажу, что приключения Казанцева в Египте были самыми необычными. Он объездил автостопом весь Египет, побывал во всех самых удаленных его местах, а свой день рождения встречал на вершине пирамиды Хеопса. Всего около 50 дней провел он в сей стране, из коих последние две недели — в египетской тюрьме, в качестве предполагаемого израильского шпиона. Из заточения он вернулся в Москву на самолете — с помощью, и за счет, российского посольства. Пока же мы этого не знали, сидели в Культурном центре и спорили о всякой ерунде, разрабатывая маршруты по Египту. Как вдруг вечером, как привидение, Казанцев вернулся. Оказалось, что он оставил свой рюкзак в каком-то магазине, где его наглым образом обворовали. Проверив содержимое рюкзака и обнаружив, что похитили большое количество российских монет и теплый свитер, он еще раз попрощался с нами и покинул нас — теперь уже окончательно.

Помимо прощания с Казанцевым, у нас сегодня было и другое дело. Памятуя о том, что акабские полицейские посчитали автостопщиков нечестивыми людьми, мы решили сходить в российское посольство и попросить бумагу для египетских полицейских. В посольстве поняли нашу нужду, переписали данные паспортов и пообещали помочь. Нужное письмо обещало созреть в субботу.

Сегодняшний день, традиционный у мусульман день отдыха, мы посвятили Каиру. Ходили по старому городу, глазели на книжные и фруктовые развалы, посетили «вписочный» город мертвых, а вот до города мусорщиков не дошли, хотя и хотели его посетить. Вовка Шарлаев приучал всех ездить по Каиру автостопом, презирая набитые автобусы и маршрутки. Каирский автостоп был непрост из-за того, что вокруг стопящего сразу возникали помощники, пытающиеся поймать для него такси. Как только помощников становилось слишком много, нужно было менять позицию. Однако наука всегда побеждает.

Каирская цитадель, возвышенная над городом, была велика и фотогенична. Пройти в нее нам, однако, не удалось (билетеры свирепствовали). Мы удовольствовались тем, что бродили у ее подножия, возвышенного над Каиром, и снимали панорамы города.

Каирские дети, средним возрастом около десяти лет, следили за белыми мистерами и проверяли свою меткость, кидаясь в нас камнями. Когда один из детей попал-таки в меня, я разозлился и погнался за злодеем. Детей как ветром сдуло! Мой обидчик, вероятно, поставил рекорд скорости по бегу среди каирских детей и, сбежав с горы, на которой стояла цитадель, растворился в какой-то лавке среди других детей и взрослых, тусовавшихся там. Так как все они казались мне на одно лицо, я предупредил всех присутствующих, что кидать камнями в белых мистеров вредно, и возвратился к своим спутникам, которые тоже уже направлялись сюда, желая узреть акт отмщения.

Вечером к нам зашел один из сотрудников Культурного центра и подарил сорок египетских фунтов. Очень кстати, ибо мы собирались отметить прошедший день рождения Андрея Петрова. Купили в супермаркете всяких вкусностей.

Утром мы пошли в огромный Паспортный дом, находящийся на площади Тахрир, и вот за какой надобностью.

Наша египетская виза давала право посетить нам сию страну 1 (один) раз. После Египта мы направлялись в Судан, о коем ходили разные противоречивые слухи. А что, если в Судане окажется совсем плохо, не будет транспорта или начнется какая-нибудь эпидемия? Нужно будет срочно возвращаться в Египет. В Паспортном доме за небольшую сумму мы могли превратить нашу одноразовую египетскую визу в двухразовую. Единственное неудобство — мы могли воспользоваться правом повторного посещения Египта только в течение недели с момента выезда из оного. Если мы проведем в Судане, скажем, месяц и нам тогда захочется вернуться — придется в Хартуме или на границе платить за новую египетскую визу.

В столичном Паспортном доме царила толчея. Полицейские с металлоискателями проверяли всех на входе на наличие бомб. Внутри сотни людей, местных, приезжих и иностранных, толпились на многих его этажах у многочисленных окошек и кабинетов. Мы нашли нужное окошко, заполнили все анкеты, сдали паспорта и деньги (примерно по четыре доллара на человека) и отправились в город обедать: паспорта будут готовы часа через полтора.

Египет оказался расходной страной: всего неделю здесь, а я уже разменял шестьдесят немецких марок и три доллара и почти все спустил. А ведь впереди еще весь Египет! Для сравнения упомяну, что на поддержку турецкой экономики я израсходовал три доллара, иорданской — тоже три, сирийской — семь долларов (плюс расходы на визы).

Вовка Шарлаев даже превзошел меня по растратам. Остальные старались экономить, а Казанцев, который недавно покинул нас, вообще был суперэкономным. Например, за все 50 дней своего пребывания в Египте он не потратил ни единого доллара, расплачиваясь по договоренности билетами МММ и ненужными монетами. Казанцев экономил все; в записной книжке он вел микродневник микроскопическими буквами, оставляя между строчками пробел в толщину бритвы. Один маленький тюбик зубной пасты служил ему верой и правдой три месяца, и когда однажды кто-то хотел одолжить у него пасты, он ответил: «Хорошо, только я сам тебе немного выдавлю, а то мне еще до Москвы ею пользоваться!»

Забрав паспорта (уже со стоящими в них штампами об удвоении визы), мы занялись другими делами. Нашли, можно сказать случайно, офис одной из египетских пароходных компаний. Может быть, они предоставят нам бесплатный проезд на пароме Асуан — Вади-Халфа? Но сия компания занималась лишь морским пароходством. Нам сказали, что офис компании, занимающейся нужным нам паромом, находится на главном железнодорожном вокзале, и мы поехали туда.

Железнодорожный вокзал носил имя Рамсеса — египетского фараона в 1290–1224 гг. до н. э. Привокзальная площадь была набита людьми, таксистами и продавцами с такой плотностью, что казалось, будто здесь происходит митинг. С трудом протиснулись на вокзал. Где, интересно, здесь офис пароходной компании? Вскоре он был обнаружен. Скорее всего, это была даже не компания, а комната-касса, при этом еще и закрытая (надпись гласила, что заведение работает с 9 до 12 часов).

Решили изучить расписание поездов. Но его нигде не было. Странно! Зашли в офис Information; там сидел человек.

— Расписания у нас нигде не висят, но я знаю все! — гордо сообщил он.

Оказалось, что из железных дорог Египта для пассажиров открыта только одна линия, идущая вдоль Нила: Александрия — Каир — Асуан. По железнодорожным веткам, отходящим от основной, велось только грузовое движение.

Так, несолоно хлебавши, поехали обратно в Культурный центр. Купили карточки на метро, всунули их на входе, а на выходе не стали вставлять их в турникет, зная, что автомат их съест (а нам хотелось сохранить карточки каирского метро в качестве сувениров). Но злой служащий, бдительно следящий за тем, чтобы все вставляли карточки на выходе, поймал нас. Сперва он отвел нас к дежурному по станции, потом в полицейский участок и в другие места, пытаясь получить с нас астрономический штраф. Мы объясняли нашу суть и показывали свои карточки, доказывая, что честно оплатили проезд на метро, но хотели оставить сии одноразовые карточки на память. Все смеялись и прощали нас, но бдительный работник метро все пытался обогатиться за наш счет и только потом в конце концов отпустил нас, отправившись на поиск других преступников. Карточки нам все-таки оставили.

Сегодня появился вновь в Каире наш «провожающий до Египта» Гриша Кубатьян. Он побывал в гостях у своего знакомого в Танте и теперь, торопясь домой, уже мнил себя на родине. Мы передали с ним в Россию несколько фотопленок и посланий, кои он и довез в целости.

Сегодня также посетили посольство России и получили там письмо, которое должно было способствовать нам в уплытии гидростопом из Асуана. В нем говорилось, что мы путешественники и не имеем в своей деятельности криминальных, политических или военных намерений. Это нам и требовалось. По экземпляру письма получили: А. Кротов, П. Марутенков, А. Петров, В. Шарлаев, К. Шулов, а также Г. Кубатьян, который мечтал с помощью этого письма упароходиться из Александрии.

Последний день в Каире.

Утром мы с Андреем Петровым отправились на железнодорожный вокзал, где были расположены пароходные кассы, — узнать что-нибудь о пароме Асуан — Вади-Халфа. Кассы должны были открыться в девять утра, но даже в десять никого там не было. Вместе с нами открытия касс ожидали двое суданцев высокого роста и темно-негритянского цвета. От них стало известно, что билет стоит 77 фунтов и что паром ходит раз в неделю; путь же его занимает 17 часов. Суданцы угостили нас «сандвичами» (пустотелыми двухслойными египетскими лепешками, куда заливается фуль (фасолевый суп).

Когда наконец в 11 утра пришла кассирша, оказалось, что она не только не англоговорит, но вообще мало что понимает. Узнать у нее координаты пароходной компании, ее шефа и т. п., а также разведать, что, кроме сего парома, ходит между Асуаном и Вади-Халфой, нам не удалось. Установить, останавливается ли паром по дороге в Абу-Сим- беле, мы также не смогли (наши познания в арабском языке, как и сведения кассирши о жизни парома, были равно незначительны). Разочаровавшись в кассирше, мы сели в метро и вскоре оказались на площади Тахрир, откуда всего 15 минут быстрого хода до Культурного центра.

Для передвижения по Египту мы разбились на следующие комплекты:

Вовка Шарлаев, автостопный фундаменталист, взял напарником меня. Мы решили проехать по четырем египетским оазисам, потом посетить Хургаду и другие места курортного побережья, затем из Марсалама по дороге местного значения, имеющей символичный номер 99, прибыть в Идфу и Асуан.

Костя Шулов поехал с Пашей Марутенковым, чтобы выяснить его пригодность как напарника для грядущей страшной страны Судан (ибо страх Шулова оказаться в Судане без надежного напарника был велик). Они решили посетить пирамиду Джосера, Луксор (древние Фивы) и другие известнейшие египетские древности.

Андрей Петров поехал один; он намеревался попить египетского чая, посетить оазисы Файюм и Харгу и некоторые древние города, а также заехать в Хургаду, чтобы, по возможности, привлечь многочисленных иностранцев, отдыхающих там, к финансированию Великой экспедиции.

Гриша Кубатьян, который сегодня заехал в Каир с нами попрощаться, поехал один в Александрию, мечтая упароходиться оттуда. Что же до нас пятерых, мы назначили встречу в Асуане на 21 марта — напротив главпочтамта, в 10.00 утра.

Итак, разделились, попрощались с сотрудниками Культурного центра и разошлись в разные стороны. Прощай, Каир!

Спасибо Российскому культурному центру, приютившему нас на целую неделю. Здесь мы смогли почувствовать себя цивилизованными людьми: отоспались, отмылись и отстирались. Спасибо Александру Сарымову, директору РКЦ, и всем его русским и местным сотрудникам! Надеемся, мы не успели слишком сильно надоесть им.

Итак, Вовка Шарлаев, приучая меня к городскому автостопу, отгонял деньгопросов на улице Тахрир, а я скептически наблюдал за этим, стоя рядом. Вскоре и впрямь он застопил небольшую машинку, на которой мы доехали почти до самых пирамид, а оттуда на другой машине достигли города имени Шестого Октября. После поворота на этот город, название которого так напоминало наши российские поселки Октябрьские, трасса стала глуховата.

Солнце уже садилось, когда нас все-таки подобрал грузовичок, едущий в первый на нашем пути оазис — Вахат Бахрия, находящийся в 334 км к юго-западу от Каира.

Ничтожными пятнышками посреди бескрайней пустыни выглядят на карте сии египетские оазисы. Четыре из них (Бахрия, Фарафра, Дахля и Харга) и соединяющие их дороги образуют 1200-километровое полукольцо, проехать которое мы и наметили. Пятый оазис, Сива, находится значительно западнее, ближе к Ливийской границе, и мы не посетили его. Каждый оазис представляет собой не три пальмы у колодца, нет: это целая куча мелких деревень со своими огородами и полями, которые тянутся на несколько километров. И хотя во всех этих пяти оазисах, вместе взятых, проживает около 1 % населения 60-миллионного Египта, демографический пост заставляет более плотно заселять их.

Есть в Египте и шестой оазис, Файюм. Он соединен каналом с Нилом и поэтому не является совсем настоящим оазисом. Зато он самый крупный по своему населению и площади обрабатываемой земли.

Дорога была пустынна, и только примерно раза два в час нам попадались встречные машины. Поздно вечером мы приехали в Бахрию. Водитель грузовичка привез нас, начавших было засыпать, к дверям какой-то лавки.

Ура! Бахрия! Первые 334 км позади! Хозяин лавки привел своего англоговорящего друга, налил чай, и «англоговорящий друг» начал выражать сокровенные желания египетского народа.

— Вы дадите водителю что-нибудь? — поинтересовался он.

— Мы его предупредили, что не дадим, и он согласился, — отвечали мы.

— Хорошо. Сейчас уже ночь, как вы обычно ночуете? В палатке? Я вас отведу в кемпинг, это стоит всего пять фунтов.

— Мы переночуем в пустыне безо всякого кемпинга, — отвечали мы.

— Это не очень удобно для регистрации, — возразил англоговорящий египтянин. Интересно, зачем здесь регистрация? Может, мы попали в некую зону ограниченного доступа? Опасаясь регистрации, мы быстро завершили ритуальное питье чая и попрощались с хозяевами лавки, так ничего и не купив. Никто не стал мешать нам, когда мы вышли на трассу. Думали — переночуем в пустыне; но не успели дойти до конца поселка — о счастье! — нас подобрал второй ночной грузовичок, едущий во второй оазис — Фарафру.

Была глухая ночь, когда бескорыстный водитель грузовичка прибыл в оазис Фарафра. Кстати, и здесь оказался пост ГАИ! Опять, как и на Синае, поперек дороги стоят пустые железные бочки, болтаются белые и красные пластмассовые канистры с электрическими лампочками внутри. Машина остановилась, полицейский отодвинул бочку (ух, и не надоедает им двигать эту бочку туда-сюда днем и ночью), и мы въехали в Фарафру, где водитель высадил нас.

Это означает, что за сегодняшний вечер мы проехали более 500 км! «Вот что значит ехать в паре со спортивным автостопщиком», — подумал я.

Мы разложились на песке и моментально уснули. А разбудило меня утреннее солнце и странные позывы в организме. «Наверное, я еще в Каире подцепил амебу или иной желудочный микроб», — думал я, оскверняя чистый песок Ливийской пустыни.

Собрались в путь на юг. Деревня, конечно, не Каир. Дома попроще — одноэтажные кирпичные коробочки. Народ тоже попроще. Редкие пальмы. Очередь женщин к колодцу. Пара магазинчиков. И все — песок, песок, никакой травы под ногами и пышных зарослей, разумеется, нет. Наверное, здесь очень скучно жить.

Вот в придорожной харчевне под соломенным навесом сидит за столом местный человек, темный, почти черный, в белом халате и чалме. «Эй, — подзывает он нас жестами, — заходите, ешьте!» Мы не отказываемся.

— Пошли ко мне в гости, пообедаете, переночуете, — предлагал он, пользуясь жестами и всего несколькими словами, но очень понятно. Интересно было бы посмотреть, как живут в оазисе. Но мы отнекивались: мол, торопимся в Асуан, можем не успеть. Как знать, какая дорога после Фарафры? Может быть, там вообще нет машин, и нам придется ехать назад, в Каир? (Да и желудочной инфекцией лучше болеть поближе к месту стрелки.) Заварили чай в большой металлической кружке.

— Это разве чай? Ха-ха-ха! Это вода, а не чай, — уверял нас местный житель, когда мы угостили его своим чаем. — Вот настоящий чай, сейчас увидите! — И он насыпал в кипяток тройную порцию заварки и сахара. — А то был совсем не чай, а вода!

Мы сфотографировали общительного жителя оазиса, радуясь, что не перевелись и в Египте склонные к общению непосредственные люди, допили чай и опять вышли на трассу.

Когда-то здесь, наверное, проходили древние караванные пути, и этот маленький оазис был редкой остановкой (впиской) на их долгом пути. Поили верблюдов, наполняли водой кожаные бурдюки… Люди вглядывались в текучий воздух пустыни, шли вперед, ориентируясь по редко встречающимся в пустыне скелетам верблюдов, и порой сами не доходили до цели, превращаясь в такие же ориентиры. А сейчас — это лишь несколько придорожных деревень, жарких и пыльных.

На выезде из оазиса Фарафра мы проехали несколько километров на местном транспорте и за последней деревней оазиса зависли. Дорога узкая, хотя и асфальтовая, и — два часа ни одной машины! За последние полтора месяца это было самое долгое наше зависание на дороге. Да и жарко здесь — тени никакой, сидим посреди пустыни, песок и асфальт прямо дышат жаром. Моя желудочная болезнь усилилась, но, поскольку машин все равно не было и мы сидели на одном месте, — напарник мной не тяготился.

Наконец повезло; на дороге появилась старая, запыленная машинка и подобрала нас, а вскоре после нас — и другого попутчика, неизвестно как возникшего в пустыне. 245 километров до деревни Мут в оазисе Дахля мы проехали очень быстро — не было ни встречных машин, ни ограничителей скорости, ни постов ГАИ, а дорога почти вся была покрыта сносным асфальтом. Сюда бы наших российских любителей быстрой езды! Местный стопщик заплатил за проезд бумажкой в 1 фунт, а мы — открытками с видами Москвы, и все расстались взаимно удовлетворенные.

Это вам не насыщенный туристами Синайский полуостров, где каждые пять минут проезжает машина и первым вопросом у водителя: сколько дашь? Впрочем, места здесь приятные и цивилизованные. В местной аптеке мы приобрели две пачки таблеток от амебиаза, в харчевне заказали платного риса и бесплатного кипятка. Некоторые трудности мы испытали при выезде из поселка Мут — повсюду нам попадались непонятливые люди индусского вида, которые на вопрос: «Где необходимые нам дорога, трасса, шоссе, асфальт, направление в Харгу?» — отвечали: «Вон там вы найдете столь нужные вам автовокзал, такси, базар, хотель».

С трудом выбрались-таки на трассу, но уже вечерело. Проехали пятнадцать километров (этот оазис был очень длинным, то и дело нам попадались деревушки, пальмы, огороды) и заночевали на бугристой, потрескавшейся сухой земле какого-то поля.

Утром на поле пришли феллахи (местные крестьяне) и удивились, обнаружив среди своих полувысохших овощей двух спящих белых мистеров с рюкзаками. Мы же, обнаружив вокруг себя феллахов, удивились в меньшей мере, собрали вещи и вскоре уехали дальше. На выездном посту ГАИ, завершающем собою оазис Вахат Дахля, нас задержали. Некоторое время нам объясняли порочность выбранного нами стиля передвижения, а потом посадили в проезжающую мимо маршрутку, уже полную платных пассажиров. Владимир пытался отказаться от общественного транспорта, но так как его репутация была уже подпорчена не только рейсовым, но и платным паромом Акаба — Нувейба, долго сопротивляться не стал. Через два часа некомфортабельной езды мы прибыли в следующий оазис — Харгу.

Харга оказалась настоящим городом, население которого, вероятно, превышало население всех предыдущих оазисов, которые мы посетили. Общаться с жителями Харги было трудно — так же как и в Муте, нас пытались направить совсем не туда, куда мы хотели. Но, конечно, наука всегда побеждает, и мы с Вовкой выбрались и из этой местности. До великой цивилизации долины Нила, до города Асьют, оставалось чуть более двухсот километров, а позади — тысяча.

На выезде из Харги нас подобрал в свою новую, чистенькую машинку житель Асьюта, доктор Мохамед, чисто выбритый, аккуратно одетый араб лет тридцати пяти, англоговорящий, в ботинках (а не в шлепанцах, как почти все прочие египтяне), образец цивилизованности и аккуратности. Мы обменялись визитками.

Доктор Мохамед, как мог, постарался исправить наше уже сложившееся мнение о египетских обычаях. Не обращая внимания на египетские правила (автостопщиков не подвозить! иностранцев в гости не звать!), он повез нас к себе домой, в Асьют, и это была наша первая вписка в современном египетском доме. Мохамед жил один, на последнем этаже блочной пятиэтажки, дома у него находились ковры, стол, деревянные тяжелые стулья, туалет и душ с проточной водой, — в общем, нормальная городская квартира. Вечером он повел нас в одну из едален, где плотно накормил, а затем вернул к себе домой, где мы помылись и постирались.

Я продолжал страдать расстройством желудка, что доктору было непонятно: он всегда пил воду из крана, в наличие амеб не веровал, и только когда посещал оазис Харгу, пил там воду бутылочную: в природной, мол, слишком много железа. Я же употреблял таблетки «Furazol», купленные в оазисе, еще несколько дней, и только к Судану мои проблемы наконец кончились.

Утром доктор Мохамед, чтобы нам не казалось, что египтяне плохо относятся к автостопщикам, отвез нас в едальню на набережную Нила, опять накормил и вывез на трассу Асьют — Кена, находящуюся на том берегу. Из Асьюта в нужную нам сторону идет вообще-то две трассы по обоим берегам великой реки, но доктор присоветовал нам более быструю из них. Поблагодарили доктора, попрощались, и он поехал домой, а мы остались на трассе среди зеленых садов и полей.

Вскоре нас подобрал грузовичок с апельсинами, которыми водитель угощал нас. На посту ГАИ нас остановили и лишили возможности поедать апельсины. Водителю сделали выговор (запрещено, мол, иностранцев возить) и отправили его без нас. Однако что делать с нами? От автобуса мы отказались. С нами поговорили и посадили в другую попутную машину.

До Кены добрались довольно быстро — только еще на двух постах подзадержались, излагая свою автостопную сущность, а полицейские объясняли, что ездить автостопом нельзя, но по нашей просьбе для нас делали исключение. Дорога все шла вдоль Нила, удаляясь от него не дальше чем на километр. Каналы, поля, деревни, деревенский скот, пальмы, все полно жизнью — как отлично от недавно покинутой нами пустыни!

Город Кена оказался крупным, цивилизованным городом по типу Асьюта. Купили в харчевне бутерброд с фасолью и попросили вскипятить воды; воду вскипятили, но, вероятно, хотели за это денег, а мы притворились, что не понимаем их.

Вскоре мы уже стояли на выезде из Кены, на дороге, ведущей от долины Нила в сторону Красного моря. Наш путь лежал в приморский городок Сафагу, а потом в Хургаду, всемирно известный курорт, популярный среди любителей дайвинга.

Поток машин на трассе был невелик, а редкие водители показывали, что едут недалеко. Вдруг проехал красивый туристический автобус, вслед за ним еще один, затем пара полицейских машин с автоматчиками — конвой, туристов охраняют, — и все останавливаются. Полицейские хотели подвезти нас за деньги, но мы объяснили: не беспокойтесь, ребята, езжайте, мы уедем итак, автостопом. Стремясь любой ценой спасти нас от автостопа, полицейские немного поколебались и все же посадили нас в металлический, продуваемый ветром кузов одной из полицейских машин, где уже сидели два солдата-автоматчика, и поехали с ветерком.

Конвой сей сопровождал туристические автобусы в Хургаду, охраняя гладкие белые тела западных мистеров от возможных посягательств бородатых исламских фундаменталистов, периодически (раз в год-два) взрывающих в Египте автобусы. Мы проехали сотню километров (полпути от Кены до моря) и остановились у придорожной харчевни, совмещенной с лавками сувениров, с постом ГАИ и пунктами пересменки конвоя — здесь завершали путь одни полицейские машины и начинали другие.

Туристы вышли из автобусов, и тут возникли ожидавшие их местные жители: один вел за собой верблюда, приглашая покататься на нем, другой был весь обвешан бедуинскими косынками-«арафатовками», третий продавал египетские папирусы с иероглифами и т. д. Продавцы устраивали настоящие спектакли и имели успех среди публики, которая снимала процессы торговли на свои фотоаппараты и видеокамеры.

Когда туристы поели и приобрели сувениры, оказалось, что дальше конвоиры нас везти на своих машинах не хотят (а мы-то ждали, что с ветерком и с автоматчиками поедем дальше). Постовые полицейские застопили нам некую проходящую, бесконвойную легковушку и подсадили нас в нее. Машина довезла нас до Сафаги, порта на Красном море; до Хургады оставалось пятьдесят километров.

В вечернем полумраке мы прибыли на сей всенародный курорт.

Вечерняя Хургада немножко смутила нас обилием египтян, пытающихся содрать с нас деньги хоть за что-нибудь. Мы ходили по улицам оной, и на наши рюкзаки липли предлагатели «хотеля», как мухи на мед. Ясно: вечер, белые мистеры, с рюкзаками, ясно — ищут «хотель»!

Другие пытались продать нам залежалые товары по повышенным ценам. Папирусы, бананы, хлеб и прочее. Кто-то даже, помнится, всучил нам хлеб, на вопрос «маджанан?» (бесплатно) отвечал «маджанан», а потом, видя, что мы и впрямь поверили, что хлеб «маджанан», отобрал его.

В одном из ресторанчиков мы попросили вскипятить нам кружку воды. Поскольку других посетителей не было, сотрудники едальни выполнили нашу просьбу. Когда же мы попили чая и собрались уходить, официант галантно принес нам счет за кружку кипятка — на пять египетских фунтов (полтора доллара). Мы отказались платить; пришел менеджер.

— А сервис! Что я тут, себе в убыток содержу ресторан?! — возмущался он.

В суперресторане, к слову сказать, не было даже проточной воды для умывания, и руки мыть приходилось из какой-то бутылки. В общем, менеджер понял, что содрать пять фунтов за сие, не указанное в меню блюдо, ему не удастся, нервно скомкал счет и прогнал нас, — да мы и сами не хотели задерживаться.

Где, интересно, здесь море? Мы плутали по курортному городу и никак не могли узреть морского берега (а хотелось поставить палатку на пляже и заночевать; наивно). Ходили, искали море и набрели на порт, полный корабликов для дайвинга, теснившихся там, как ряска на воде.

Памятуя случай, произошедший со мной в Шарм-эль-Шейхе, мы подумали, что неплохо было бы заночевать на борту одного из этих суденышек. И точно, нам повезло: хозяева одного из пароходиков приютили нас на ночь, и мы заснули под плеск воды, чуть покачиваясь на волнах.

Утром встали, покинули место ночлега и отправились рассматривать Хургаду. Обилие туристов, надписей на всех языках, включая русский, гостиниц и пляжей. Мы с трудом отыскали дикий пляж; вскоре Вовка определил, что на соседнем, культурном пляже тусуется целая куча русских, и мы перебрались туда. Но блюститель гостиницы, коей принадлежал этот «русский» пляж, вычислив нас, грубо и насильственно выволок наши вещи, раскидав их у входа в отель, и попутно выгнал с пляжа самих нас, крича на всю Хургаду о наших злодеяниях.

Решили не задерживаться в Хургаде, ибо этот курорт, подобно Шарм-эль-Шейху, был мало приспособлен для вольной жизни. Пошли на юг; вдоль дороги бесконечно тянулись гостиницы, магазины, рестораны; один из них был снабжен большим рекламным щитом на русском языке: «Ресторан Маруся. Пищя приготовлена русским поваром!» Были и другие русские надписи.

По дороге Вовка приобрел маску для плавания (вот что делает с человеком плавательная индустрия!), и мы занялись автостопом. По своему обычаю, Вовка вел хронику, в которой всегда отмечал время, место и марку застопленной машины. И когда мы выезжали из Хургады, нас подвезла «юбилейная машина», имевшая в хронике № 300, считая от выезда Шарлаева из Петербурга.

В следующем населенном пункте, портовом поселке Сафага, мы купили красной чечевицы и зеленых бананов. Вовка решил приобрести запасную батарейку к своим наручным часам, ослабевшим от недостатка электричества. Пока продавец ковырялся в часах, стараясь извлечь старую батарейку, дабы увидеть, есть ли у него в продаже такие, — он, вероятно, сломал их. В общем, когда он вытащил батарейку и установил, что в продаже у него таких нет, и вставил старую обратно, — часы Вовки совсем потухли. Пришлось купить новые часы, чего продавец втайне и добивался.

Совершив все свои дела в Сафаге, отправились в путь дальше на юг, желая переночевать где-нибудь на берегу моря, подальше от хотелей и продавцов папирусов. По дороге нас подобрал англоговорящий водитель на своей легковушке.

— Если на посту остановят, скажите, что были на пляже и едете два километра, в такой-то хотель. Мне нельзя вас возить, — предупредил он нас.

Пост преодолели благополучно; вечерние гаишники не обратили на нас внимания. Водитель расслабился и стал рассказывать, ибо оказался инструктором по дайвингу.

— Сафага, как и Хургада, существуют только за счет дайверов. Каждый день у нас погружается пятьсот человек, а то и больше. А стоит это семьдесят марок, то есть сто сорок египетских фунтов (сорок пять долларов) в день. Вот и считайте. Конечно, они плавают не целый день, а два раза по сорок пять минут. И все же от этого в восторге, там рифы, кораллы, рыбы всякие. Вот у нас есть такая рыба, мы ее назвали Наполеон, знает нас уже десять лет. Здоровая такая рыба, метра полтора. Очень любит дайверов, узнает и каждый день встречает нас, а дайверы подкармливают ее. Больше всего любит вареные яйца.

Мы попросили водителя высадить нас где-нибудь в глухом месте, на пляже.

— О, не надо высаживаться в глухих местах, — отказался водитель. — Здесь, по берегам Красного моря, через каждые десять километров стоят наблюдательные посты на горах. Это солдаты, они следят, чтобы какие-нибудь контрабандисты или диверсанты не высадились у нас на берегу. Они вас обязательно заметят, приедут и не дадут вам спать. Лучше вот как: скоро будет поселок Хамеровин, там на берегу есть пустая турбаза, закрытая за какую-то неустойку. Попроситесь к сторожу и спокойно переночуете на берегу, там вас никто не будет беспокоить.

Последовали совету водителя и высадились в самом начале поселка Хамеровин, километрах в двадцати к югу от Сафаги. Слева значительную площадь у моря занимала и впрямь некая пустующая турбаза. Мы вошли в ворота и оглянулись в поисках людей. Из одного домика показался человек — возможно, это и был сторож. Но, вопреки гипотезам водителя, ночевать на «их» морском берегу он не разрешил и направил нас к менеджеру сего запустения. Менеджер тоже побоялся взять на себя такую ответственность и послал нас в иное место:

— Сходите в полицейский участок. Если они дадут письменное разрешение, что вам можно ночевать здесь, тогда и приходите.

Мы пошли в поселок искать отделение полиции, но по пути к нам пристал англоговорящий человек. Он посоветовал заночевать на морском берегу в ином, отличном от турбазы месте. Когда мы, уже в сумерках, разложились на этом, указанном им месте, к нам из поселка стали наведываться всякие личности, желающие поговорить с иностранцами. Один из них беспрестанно повторял одну фразу: «Clock switch for diving» (часы для дайвинга). Так мы и не поняли, хочет ли он нам что подарить, продать или, наоборот, получить.

В вечерних сумерках человек, указавший нам место для ночлега, принес нам хлеб, колбасу и помидоры. Мы поблагодарили его.

Когда утром мы встали и начали укладывать рюкзаки, на этот процесс сбора собралась глазеть вся местная молодежь в возрасте от пяти до пятнадцати лет. Я был готов раньше, стал поодаль и не только сосчитал, что более тридцати человек изучают процесс сбора рюкзака г-ном Шарлаевым, но и сфотографировал всю эту тусовку.

Дорога, идущая вдоль берега моря, была пустынна. Справа — коричневые горы, ни деревца, ни травинки. Слева — море, песок, камни, скалы. Кое-где на прибрежных возвышениях видны хижины с навесами — военные наблюдательные пункты, о коих говорил вчерашний водитель. Снизу, под горкой, в таком случае обычно стоит домик покрупнее. Военные охраняют мир от террористов и контрабандистов (вдруг они появятся из морских пучин и выйдут на берег?). Через каждые пятнадцать — двадцать километров на берегу возникает какой-нибудь хотель или турбаза, обсаженная пальмами (эти пальмы привозят из долины Нила и специально сажают тут, чтобы придать гостиницам более привлекательный вид; но часто эти аллеи пальм высыхают и стоят, как выставка-галерея огромных веников). Через каждые двадцать — сорок — пятьдесят километров на берегу показывается поселок, такой же пустынный, высохший и без зелени, как пальма-веник, населенный рыбаками, муэдзинами и сотрудниками хотелей.

Следующий поселок — Кусейр. После Кусейра машин стало что-то совсем мало. Но нам повезло, как всегда: в пустом кузове большого грузовика с прицепом мы пронеслись до самого Марсалама.

Марсалам — последний населенный пункт на юге Египта, доступный для посещения обычным туристам. Дальше по прибрежной дороге можно проехать на юг еще 100 км (до поселка Беренис) только по специальному разрешению, выдаваемому в Каире за специальную денежку. А еще дальше иностранцам бывать и вовсе не дозволено. А жаль: именно там, на морском берегу, находится поселок Халайб, откуда прибрежная дорога ведет в Судан. Но сам Халайб непонятно чей. На египетских картах он со всем окружающим его районом принадлежит Египту; на суданских — Судану; ну а проезд туда для иностранцев категорически запрещен как с одной, так и с другой стороны.

От Марсалама мы прекращаем движение на юг и выходим на дорогу, имеющую порядковый номер 99. Эта дорога протяженностью 230 километров приведет нас в городок Идфу, лежащий в долине Нила. Поток машин на этой дороге должен быть, вероятно, совсем мал — как в оазисах. Разморенные жарой и расслабленные от отсутствия машин, египетские гаишники на повороте проспали нас и упустили свою возможность нас нравоучить.

Прошло недолгое время, и — о счастье! — в нашу сторону поползли два медленных грузовика-водовоза. Они ехали всего на тридцать километров, но нам приятно и это. Вовка сел в первую машину, я — во вторую.

99-й египетский хайвей! Фантастический пейзаж! Безжизненные горы справа и слева, ни деревца, ни одной зеленой травинки, ни человечка! И вот, на удивление, у подножия горы растет одно одинокое дерево. Как оно здесь возникло? Потом еще несколько километров, и опять одно-единственное дерево или пара кустов. И снова каменистая пустыня.

Оба водовоза были неторопливы и медленны, но мой, идущий вторым, был медленным особо. Проехав километров двадцать от Марсалама, он решил постоять, подумать о чем-то. Оба водителя вышли из кабины, поболтали, я тем временем сфотографировал очередное дерево. Когда наконец на тридцатом километре нагнали второй водовоз, Вовка Шарлаев уже с полчаса меня дожидался.

На тридцатом километре трассы Марсалам — Идфу находилось следующее: 1) очень маленькая белая мечеть, 2) харчевня — глиняные стены, соломенный навес, 3) несколько грузовиков, стоящих рядом, 4) развилка дорог: от нашей пустой трассы ответвлялась на юг другая, еще более пустая; туда и уходили водовозы.

Мы с Вовкой фотографировали местность и дивились. Если здесь нас подберет машина, то наверняка будет до самого Идфу, больше некуда ехать ей! И точно, когда нас подобрал первый же проходящий по трассе бензовоз, оказалось, что он едет в долину Нила.

Ехали, общались с водителем и друг с другом, смотрели по сторонам и фотографировали из машины сквозь лобовое стекло.

Дорога…

Настал вечер. Солнце скрылось за верхушками гор.

Дорога…

Долго ли, коротко ли, каменистая пустыня сменилась степью, потом огородами, полями, домами… мы прибыли в Идфу.

Водитель неожиданно оказался деньгопросом. Наша вина: по-моему, забыли предупредить. Расплатились билетами МММ. Последние сто километров, остававшиеся до Асуана, мы честно предупреждали всех водителей о своей сущности, и проблем больше не возникало.

В теплом ночном Асуане мы не стали долго мучиться, изыскивая ночлег, и улеглись спать на крыше первого подходящего двухэтажного дома, недалеко от Нила, центра города и Нубийского музея.

Ночью нам мешали спать пролезающие на крышу собаки, а утром — какие-то тетки, которые тоже поднялись на крышу и стали на нас глазеть. Зато они же угостили нас чаем, когда мы окончательно встали и спустились к ним.

Выпив чаю, мы углубились в город, чтобы добыть карты Асуана в «Tourist information office» и попробовать получить скидку на билет в Вади-Халфу в «Nile Navigation». Нас ожидала неудача — в первом месте не было карт (они, как это обычно бывает в Египте, кончились), во втором не было шефа (тот был на отдыхе в Каире до апреля), а простые билетеры решить наш вопрос не могли. Билет в Вади-Халфу стоил, по их представлениям, недорого — 77 фунтов 50 пиастров (24 долларов).

Мыс Вовкой не стали, однако, торопиться с покупкой билета и отправились на High Dam — Асуанскую плотину, откуда и должны были ходить паромы и другие суда на юг.

Высотная Асуанская плотина, как символ дружбы египетского и советского народов, была построена этими народами совместно в 1960—1970-х годах. Чудо индустрии — дамба 110-метровой высоты — удерживает в образовавшемся водохранилище более ста миллиардов тонн воды.

Много пользы извлекают египтяне из великой плотины. Во-первых, почти весь Египет живет на электричестве, вырабатываемом в Асуане. Во-вторых, исчезли регулярные прежде наводнения и спады Нила: теперь можно спускать для нужд каналов и полей ровно столько нильской воды, сколько требуется. В-третьих, улучшилось судоходство. Итак, многообразные блага извлекают египтяне из Асуанской плотины!

Каково же было наше удивление, когда мы доехали до плотины и увидели, что проезд по ней для иностранцев стоит пять фунтов! Причем египтяне платили всего полфунта, а местные рабочие и иные трудящиеся пользовались нашей плотиной вообще бесплатно.

— Послушай нас, — объясняли мы англоговорящему билетеру. — Русские люди и египетские люди вместе строили эту плотину, да? И теперь с русских людей берут за это пять фунтов, да? За то, что они просто перейдут на тот берег, да? А почему тогда с египтян берут полфунта?

Но билетер был готов к подобным вопросам.

— Египетские люди бедны, поэтому мы с них и берем полфунта. А вы, русские и прочие иностранцы, богатые, поэтому вам пять фунтов.

Но мы решили бороться с несправедливостью. Как! Египетский народ пытается содрать с русского народа пять фунтов за проезд по плотине, которую мы вместе (образно говоря) строили! Да они бы без нас ее вообще не построили! Нет, теперь это мы должны собирать с них по пять фунтов!

Вот к плотине подъезжает легковушка. Мы с Вовкой стопим ее, бросаемся к водителю и наперебой требуем с него пять фунтов за использование плотины:

— Фулюс! Хамса гиней! (Деньги! Пять фунтов!)

Водитель дивится. Билетеры смотрели на этот цирк недолго: запихнули нас в эту машину и пропустили бесплатно и египтянина, и нас с глаз долой.

Асуанский порт являл собой образец крайнего запустения. Рельсы, старые ржавые вагоны, камни, песок, клочки колючей проволоки на покосившихся заборах, загаженный туалет типа «сортир», полицейские, чьи мозги расплавились от солнца, огромный старый ангар, куда приходит пригородный поезд из Асуана… На пристань нас не пустили.

Насколько мы смогли понять, пароход по понедельникам — единственная возможность легально уехать в Судан. Он перевозит и грузы, и людей.

Мы вернулись в город. Стояла асуанская мартовская жара, градусов под сорок. Местные жители непрерывно приставали к нам.

— Excuse me, mister! Do you want cheap hotel? (Простите, мистер! Хотите дешевый хотель?)

— Can I help you? Change money? (Могу я помочь вам? Обменять деньги?)

— Do you want felucaman? (Хотите ли вы фелюкамена — хозяина фелюки, парусной лодки, покататься под парусом по Нилу?)

— Taxi, mister! Where are you going? (Такси, мистер! Куда вы направляетесь?) Only ten pounds — any place! Vary cheap price! (Всего за десять фунтов — куда угодно! Очень дешево!)

— Papirus — original! (Настоящий папирус!)

— Can I help you? Do you want taxi? (Могу я помочь вам? Хотите такси?)

Эти странные люди, которых мы называли «хэлперами» (от англ. help — помощь), распространены во многих странах, особенно в бедных. Хэлперы, предполагая, что иностранцы настолько глупы, что не могут (или стесняются) высказать свои желания, пытаются угадать их и оказать какую-нибудь помощь, обыкновенно ненужную.

Ты стопишь машину на улицах города, стараясь выбрать не такси. Появляются хэлперы и, думая, что ты нуждаешься в такси, помогают остановить оное. Все твои уверения в том, что тебе такси не нужно, на них не действуют. Они видят, что ты хочешь такси, и пытаются помочь тебе.

Хэлперы имеют свойство размножаться. Вот появился один хэлпер, за ним подходит еще один, и в результате пять, десять, а то и более людей пытаются застопить тебе такси, от которого ты отчаянно отмахиваешься.

Ты стоишь на трассе и занимаешься автостопом. К тебе подходит человек, обычно даже англоговорящий, и на чистом английском языке объясняет, что автовокзал находится вовсе не здесь, а в другом месте. Ты объясняешь, что не нуждаешься в автобусе, но он думает, что ты чего-то не понимаешь, и, стоя на обочине, всячески мешает, а потом еще и начинает размножаться.

Ты идешь около какого-нибудь древнего замка. Мистер, хотите покататься на верблюде? Бесплатно! Они видят тебя и думают, что ты прямо изнываешь без верблюда.

Ты сидишь на набережной какого-нибудь далекого города. Местные жители сразу понимают, что раз ты сидишь с рюкзаком, значит, ты не можешь найти отель, и пытаются тебе помочь. Причем делают это, вероятно, бескорыстно: большой толпой и очень навязчиво.

— Ля ахтажу мусаадатакум!! (Не нуждаюсь в вашей помощи!!)

Уйдут одни, появятся другие.

— Excuse me, mister, do you want… (Простите, мистер, вы хотите…)

Хэлперство поражает почти все нации, проживающие южнее 35 градуса северной широты. Я никогда не присматривался к иностранцам, ходящим по Москве, но думаю, что в нашей России, вероятно, такое явление выражено значительно меньше.

Рассуждая об истоках и видах хэлперства, мы нашли, что самым большим, мощным и навязчивым хэлпером был… Советский Союз. Подкатываясь к странам поменьше и победнее, он обращался к ним примерно так:

— Мистер! Do you want свободную, богатую, промышленно развитую, независимую, процветающую страну, типа как у нас? Бесплатно!

Некоторые соглашались…

Продираясь через город странных людей, предлагающих нам «папирус ориджинал», фелюку (парусную лодку), фелюкамена (лодочника), гостиницу, такси и другие услуги, мы уселись на набережной в тени большой и бесполезной настенной карты Асуана. Было жарко и пыльно. Фелюк не хотелось.

Решили, что будем сегодня вписываться. Хватит бомжевать, пора найти какой-нибудь ночлег с постиркой (мы сильно пропотели и загрязнились, хотя мылись всего четыре дня назад в Асьюте). В крайнем случае, без постирки, но хотя бы без ночных собак и утренних теток-наблюдательниц. Сомнений не было: два мудреца, А. Кротов и В. Шарлаев, проехавшие за свою жизнь несколько сотен тысяч километров на двоих, найдут в этот день вписку в Асуане обязательно.

Первый метод вписки предложил Вовка. Все очень просто: нужно только выйти за город, застопить какую-нибудь крутую машину, и хозяин отвезет нас к себе домой. В 17.30 мы стояли на южной окраине города и высматривали крутые джипы и «мерседесы».

Проведя на позиции около получаса, мы не достигли успеха. То не было машин, то они не стопились, то не понимали, что нам нужно. Зато изобильно попадались такси, маршрутки и прочий навязчивый транспорт.

Раз крутые водители сегодня нам не попались, мы решили применить другой метод и переночевать на крыше какого-нибудь дома. Южная окраина города была застроена типовыми девятиэтажками (без лифтов). Мы побродили между ними, поднимаясь то там, то сям на крышу, но удача нам и здесь не улыбнулась. Иногда крыша была закрыта, но чаще за нами увязывались местные жители и запрещали нам ночевать на крышах их домов.

Уже темнело. Мы зашли в дом поменьше, как мы думали, частный. Но это оказался учебный дом, где проходили курсы английского языка. Учащиеся сперва обрадовались возможности поговорить с нами по-английски, но ночевать на крыше не разрешили, и в классах тоже, и во дворе тоже. «Идите лучше в церковь, — посоветовал преподаватель. — Там, в церкви, возле Нубийского музея, там вписывают всех».

Мы отыскали церковь. Это было огромное, еще строящееся здание, мимо которого мы проходили уже не раз. Мы даже не подумывали о том, что можно ночевать здесь: так круто все это выглядело и было обзаборено со всех сторон. Но теперь мы знали, что это коптская церковь, и смело вошли туда.

Внутри шла церковная служба. Мужчины и женщины (женщин было раза в два больше, чем мужчин) стояли внутри в большом количестве. Мы сняли рюкзаки и присоединились к ним. Служба уже шла к концу. Тотчас по окончании богослужения мы подошли к батюшке, который не знал ни английского, ни арабского языка или притворился, что не понял нас. Однако тут же возник добровольный англоговорящий переводчик, который и объяснил нам ситуацию:

— К сожалению, нельзя.

— Нам не нужно каких-либо кроватей, нам нужно только два квадратных метра. Мы хотели бы заночевать на крыше или церковном дворе.

— Иностранцам запрещено ночевать в церкви. После церковной службы здание и двор освобождается и проверяется полицией. Вам нужно ночевать в отеле.

— Мы не хотим ночевать в отеле. У нас не так много денег для этого.

— Ничего страшного, церковь — наша мать, вы можете здесь попросить денег на отель. Because church is our mother, don't worry.

Мы подумали, что просить в церкви денег на отель — страннейшее занятие, и продолжали добиваться бесплатного, вне гостиничного ночлега.

В результате консультаций с батюшкой проявился другой молодой англоговорящий человек (тут, в Асуане, почти треть людей говорит по-английски). Он повел нас в другую церковь, где уж точно, по их мнению, нас должны были вписать.

Мы долго шли туда, ведомые спутником, по узким улочкам Асуана. Наконец мы оказались у ворот второй большой церкви. Вошли.

Здесь уже не стояли, а сидели на скамеечках. Священник с амвона произносил какую-то проповедь. Все слушали. Сели на скамеечку и мы.

— Не speaks about confession, — пояснил нам наш спутник. — It is very important — to have confession! (Он говорит о конфессии. Это очень важно, иметь конфессию!) — Мы согласились.

Вскоре проповедь кончилась. Мужчины и женщины, числом около двухсот человек, выстроились в очередь — поцеловать большой металлический крест в руках священника. Мы решили не дожидаться, пока очередь пройдет, и подошли к священнику сбоку. Наш «переводчик» о чем-то пошептался со священником, потом обратился к нам: подождите, мол.

Когда толпа целующих крест несколько оттеснила нас назад, к нам подошел наш парень-переводчик, сообщающий, что и в этой церкви ночевать нельзя.

— Now, you must go to hotel. Do you have money for this? (Теперь вы должны пойти в гостиницу. Имеете ли вы деньги на это?)

— Just a moment (постойте, постойте), — отвечал я ему. — I ask people about our problem (я спрошу людей).

Толпа у креста еще не рассеялась. Вероятно, некоторые прихожане вставали в очередь дважды или трижды, чтобы получить больше благодати. Я поднялся на возвышение, с которого священник читал проповедь, и громким голосом, по-английски, начал свою нахальную речь:

— Мы — два русских путешественника.

Мы путешествуем в течение двух месяцев.

Мы посетили много стран: Россию, Грузию, Турцию, Сирию, Иорданию, Египет.

В любой стране, в любом городе и любом месте мы не имели проблем — переночевать без денег.

(Люди перестали целовать крест и вообще утратили интерес к священнику, и все воззрились на меня. Голос у меня громкий, акустика в храме хорошая, а из двухсот здешних людей, вероятно, не меньше половины понимали, о чем я говорю. Я продолжал:)

Мы ночевали на камнях на морском берегу.

Мы ночевали в садах и на полях.

Мы ночевали в пустыне.

Мы ночевали на крышах домов.

Мы ночевали на траве.

Мы ночевали в деревнях и городах, в гостях у людей, когда они приглашали нас.

Но только в этом городе, в Асуане, мы не можем найти себе места для ночлега.

Мы не можем спать в парках и садах — люди говорят, что это запрещено.

Мы не можем ночевать на улицах — люди говорят, что это запрещено.

Мы не можем провести ночь в пустой лодке, на реке Нил — за это хотят деньги.

Мы не можем ночевать на крышах домов или во дворах — люди гонят нас.

Мы не можем ночевать в христианской церкви.

Почему?

Почему?!

(Я еще продолжал свои речи, но наиболее инициативные верующие уже вцепились в меня и пытались столкнуть с амвона. Помощник, приведший нас сюда, уже сбежал.)

— Кто может помочь нам? Кто-нибудь может показать нам место для ночлега? Или просто пригласить нас к себе?

— Ночевать в церкви нельзя, так как правительство запрещает иностранцам ночевать в церквах, — объяснил мне какой-то самый умный из числа сталкивающих меня с амвона. Меня уже оттеснили вниз, и я продолжал разглагольствовать не над толпой, а среди нее.

— Можно не в церкви, а на газоне возле, — не сдавался я.

— Это тоже запрещено. Вы можете заночевать в гостинице или в кемпинге для иностранцев.

— У нас недостаточно денег для того, чтобы ночевать в гостинице.

— Тогда извините меня. Ничем не могу помочь. Таковы правительственные правила.

— What is first? God or government? (Что есть первое? Бог или правительство?)

— Goverment (правительство)… о, sorry, God is first! But goverment serves God. (О, извиняюсь, Бог, но правительство служит Богу!)

— All governments in all countries serve God? Or not? (Все правительства во всех странах служат Богу? Или не все?)

— I can not discusse this question (я не могу обсуждать этот вопрос), — гордо сказал сей верующий и растворился в толпе, а его место занял другой инициативный прихожанин. С ним произошла сходная беседа, только с другим окончанием.

— Вы можете пригласить нас к себе, — предложил я.

— Это исключено. Невозможно.

— Почему?

— Я не вписываю странников.

— Почему?

— Почему, почему… представьте себя на моем месте!.. — раздраженно отвечал он, не зная, как уйти от неудобной беседы. — Вы же тоже не впишете незнакомых иностранных людей!

— Почему не впишу? Я буду рад, — отвечал я.

— Хм… А вы из какой страны?

— Из России.

— Хм… Может быть, где-нибудь в России, в ледяных пустынях, это и возможно, — задумался он и быстро добавил, вспомнил палочку-выручалочку, — а у нас это невозможно! Иностранцы должны ночевать в хотеле! Это правительственные правила!

… В ходе этой беседы нас с Вовкой потихоньку оттесняли к выходу из церкви. Мы взяли рюкзаки и, подчиняясь давлению толпы, вышли на улицу.

— Вот довели страну фараоны! Ну теперь, Вовка, пойдем в мечеть, — предложил я.

И мы пошли в мечеть. На часах было полдесятого. Пошел пятый час нашего поиска.

Верующие в храме, вероятно, успокоились и продолжили целование креста.

* * *

Мечеть была закрыта, так как время вечерней молитвы уже миновало. На крыльце перед мечетью обнаружился человек, моющий крыльцо и тротуар при помощи длинной швабры. Мы обратились к нему.

— Ну, что ж, Аллах — господь всех, что-нибудь придумаем, — отвечал тот. Одновременно он продолжал помывку тротуара и пытался продать редким запоздалым туристам разложенные на столике рядом «ориджинал папирусы» с египетскими иероглифами и портретами Клеопатры. — Переночевать? Что-нибудь придумаем… Вы голодны?

Мы не стали скрывать. Человек еще немножко поторговал и по-протирал крыльцо мечети, затем неторопливо отложил швабру, ушел и вскоре принес нам два сандвича с фасолью, хлеба и сыра. Мы поблагодарили его и сели на крыльцо перед мечетью разъедать сие.

Шло время, а человек как-то не торопился пристроить нас на ночлег. Видимо, он хотел продать побольше папирусов, а клиентов было мало. Нам надоело ожидание, и мы разложили свои спальники прямо на крыльце мечети. Продавец не удивился, только предложил продать ему эти спальники, предлагая по 45 фунтов за каждый. Видимо, втайне он надеялся впоследствии продать их как спальники египетских фараонов. Мы отказались и задремали.

Вскоре, видимо, продажа папирусов совсем упала. Продавец разбудил нас и отвел в свою лавку напротив, где в наше распоряжение было предоставлено: одна старая кровать, пакет хлеба и грязная кошка.

Мы поблагодарили хозяина и улеглись спать. Времени было четверть одиннадцатого. Итак, мы потратили 5 (пять!) часов на то, чтобы найти вписку в Асуане! Это, пожалуй, рекорд.

Рассуждая об этом рекорде, мы легли спать.

Наутро попрощались с продавцом папирусов, давшим нам приют, и отправились на главпочтамт, у ворот которого была условлена встреча с остальными участниками экспедиции. Сперва долго никого не было. Потом появились Костя с Пашей. Словами «Ну и Египет! Поганые менты!» они начали рассказ о своих приключениях.

Поначалу все шло очень гладко. После нашего отъезда из Каира Паша с Костей остались там вдвоем и занялись зарабатыванием денег по моему методу. «Русский сувенир», содержащий одну открытку с видом Москвы (или иного города) и четыре монеты в 50, 20, 10 и 1 рубль, предлагался зажиточным египтянам за 5 фунтов. Также они занимались продажей фотоаппаратов: сломанного ФЭДа (ушел за 10 фунтов) и работающего «Зенита» (египтяне предлагали до 100 фунтов, но Паша хотел 200). Заработав на этих процедурах порядка 25 долларов, путешественники покинули город и отправились смотреть пирамиду Джоссера.

Всю дорогу их допекали дорожные полицейские, запрещавшие ездить автостопом: то конвоировали их, то просто следили за ними, то пытались впихнуть в какой-нибудь автобус, а в городах — в гостиницу (за их счет). В одном из городов путешественники попали в плен к полицейским, мечтающим поселить их в хотеле. «10 фунтов за двоих — и не более!» — настаивал Шулов. Полицейские облазили весь город в поисках сверхдешевого хотеля и наконец сторговались в одном из них на 11 фунтов за двоих. «Десять фунтов — и не более!» — возгласил Шулов, и только ценой великого усердия полицейским удалось уговорить «хотельщика». Автостопщики думали, что отделались от опеки, но рано утром полицейские наведались в хотель и продолжили свое черное дело, пытаясь посадить их на автобус. В Луксоре с Костей случилось несчастье: в поисках ночлега (избегая хотеля), в темноте на окраине города он провалился в глубокую яму-колодец с вонючей жидкостью. Костя сумел вылезти, но фотоаппарат погиб навеки. В этом же Луксоре по вине полицейских (запрещавших им ехать далее автостопом) они вновь задержались надолго и, чтобы не опоздать на стрелку, сели в ночной поезд. С контролером договорились на 10 фунтов.

Тут подошел и Андрей, опоздавший на 40 минут. Он ожидал нас на другом главпочтамте. Его ввело в заблуждение излишнее умение читать по-арабски. В арабском языке 28 согласных букв, а гласных нет. Поэтому слова «марказ» (связь) и «меркез» (центральный) записываются одинаково: «мркз». Андрей пришел на одну почту с надписью «мркз», подождал и нас не обрел. Пошел на другую почту — а она тоже «мркз». А мы в это время ждали его на центральной почте («мркз мркз»).

Андрей тоже рассказал о своих приключениях. Он посетил оазис Файюм, оазис Харга, курортную Хургаду, а также проехал, как и мы с Вовкой, по 99-му египетскому хайвею, избегая Луксора. По дороге ему тоже мешали полицейские, то конвоируя, то пытаясь отвезти куда-то; периодически он сбегал от конвоиров. В Хургаде Андрей хотел настрелять у богатых иностранцев долларов, но не достиг успеха, ибо иностранцы там только тем и занимаются, что отбиваются от просильщиков. А вот ночлег в Асуане Андрей нашел всего за два часа, ходя по домам и квартирам, прося у жильцов чай и так входя к доверие к местным жителям.

Так обсудив сущность проблемной страны Египет, мы решили сегодня отдохнуть и постираться, а завтра уехать на пароме в Судан за деньги — чтобы поскорее совершить исход из Египта.

Мы побродили по городу, собирая целые демонстрации глазеющих на нас ребятишек, попили чая и тростникового сока в местных харчевнях, благополучно постирались в кемпинге, аккуратно избегнув ночлега в нем и уплаты связанной с этим копеечки, обменяли для парома необходимую сумму денег. Уже в темноте пришли на железнодорожный вокзал. Мы хотели отъехать от города на электричке и где-нибудь в пустыне, не доезжая до Асуанской плотины, заночевать. Электричка, вернее пригородный дизелек, циркулировала между Асуаном и великой плотиной с интервалом полтора-два часа.

Чувствуя на себе взгляды египетских полицейских, мы вышли через вокзал на платформу. На вокзале билет стоил 50 пиастров, но мы решили подождать до появления билетера: а вдруг обойдется? Вскоре подошла народная электричка. К нам сразу подсели дружелюбно-разговорчивые местные жители, удивляющиеся, куда мы едем на ночь глядя? И, узнав, что едем на плотину, еще больше удивлялись: где мы будем ночевать? там же негде ночевать! Там же нет хотеля!!

Вскоре по электричке пошел контролер, проверяющий билеты. Мы приготовили по 50 пиастров (полфунта — столько стоил билет на вокзале), но контролер хотел по 65 (видимо, 15 пиастров — комиссионный сбор за продажу билета в поезде). Мы почему-то не хотели платить 65, и контролер начал возмущаться. Добродушные разговорчивые жители, до этого всячески выказывающие расположение к нам, разом пропали. Рядом с контролером возник какой-то англоговорящий черный египтянин, длинный и тощий как жердь.

Он оказался нубийцем. Как выяснилось в дальнейшем, народ очень даже приятный, но этот помощник контролера был самым неудачным представителем его.

— Поезд стоит из-за вас! — вещал он по-английски, склонив к нам свое тело с очкастым черным лицом. При этом он сложился почти вдвое, так как мы сидели, а переводчик был длинен. — Да, из-за вас! Пятьдесят писатров это в кассе, а здесь платите шестьдесят пять пистров или выметайтесь вон!!

Мы собрались и вышли вон. Тем более что это было уже вне города, а мы и не хотели ночевать на самой плотине, а где-нибудь посередине, в пустыне, вдали от людей и полицейских. Платформа была темна и пуста. Билетер, высунувшись из дверей, что-то прокричал машинисту и нам вдогонку, и поезд уехал.

— Нехороший город! — кричали мы ему вслед. — Нехорошая страна!

Это была глупость — ругаться из-за 15 пиастров. Но, во-первых, мы и хотели выйти посередине, а, во-вторых, нас уже утомил Египет и мы не могли упустить возможность устроить такой скандал.

Конечно, мы придавали излишнее значение некоторым свойствам Египта. Не стоило забывать и добродушных дайверов, пускавших нас ночевать на пароходики в Шарм-эль-Шейхе и Хургаде; доктора Мохамеда, от коего мы получили все блага мира в Асьюте; монастырь Святого Антония; веселого мужика в оазисе Фарафра, который говорил: это не чай, ребята, а вода; продавца папирусов, вписавшего нас в Асуане близ мечети; все же встречавшихся бескорыстных водителей, провезших нас уже не одну сотню километров…

Но нам в тот момент виделось лишь иное: полицейские на верблюдах, писающих на место нашего ночлега у пирамид и желающих бакшиш; гостиничные сотрудники, прогоняющие нас с просторных пляжей, предназначенных только для постояльцев их хотелей; гаишники, высаживающие нас из одних машин и сажающие в другие; солдаты, препятствующие нашему ночлегу на морском берегу; ресторанщики, желающие получить с нас пять фунтов за стакан кипятка; и вот этот гнусный билетер, вместо 50 пиастров пытавшийся получить 65… Вот как развратились мы, путешествуя по блаженным землям Сирии и Иордании!..

Вскоре мы уже ехали по дороге, ведущей на плотину, в кузове грузовичка, выбирая место для ночлега. Другие египтяне, сидящие там же в кузове, мечтали получить в подарок наши «саа» (часы), но мы отказались и покинули машину в каком-то, как нам казалось, наиболее пустынном месте.

Пока мы выгружались, мимо проехала машина с полицейским внутри, но мы не придали этому значения. Сошли с трассы и удалились в пустыню, которая оказалась здесь не песчаной, а каменистой.

Мы прошли метров сто от дороги и уже было разложили спальники, коврики и другие вещи, как нам послышались голоса. Вдали, со стороны трассы, почудился свет фонариков. Мы были уже «на стреме». Наверное, это полицейские ищут нас, чтобы отвезти в гостиницу! Похватали вещи и бегом, через камни, ямы и колдобины, переместились в другое место.

Ух! Вроде бы, спасены. Свет фонариков был виден вдали, но полицейские оказались ленивы и, вероятно, не найдя нас, сели в машину и уехали. Мы же, на этот раз не раскладываясь, легли спать в боевой готовности.

Ночью никто нас больше не искал. К утру стало прохладно (спали без ковриков, прямо на камнях, опасаясь ночного аврала), но уже в шесть утра южное солнце опять согрело нас. Встали и пошли на трассу, по дороге подобрав предмет одежды, утерянный вчера во время «побега».

В порту наблюдалось оживление. Пассажиры с мешками и тюками вяло тусовались на «площадке ожидания» перед входом в порт. Работали две харчевни (вероятно, только раз в неделю они собирают урожай денег). Поскольку до начала посадки на пароход было еще далеко и кассы были закрыты, мы подсели в одну из едален.

В Египте существует три типа народных столовых, где едят:

1) Кошери — рассыпчатую смесь из вареного риса, макарон, бобов и чечевицы, поливая все это соусом. Тарелка такой еды стоит, в зависимости от величины порции и статуса заведения, от одного до двух с половиной фунтов. Мы называли эти едальни «рисочная» и любили их. Некоторые рисочные очень культурно выглядят, с официантом, который принимает заказ и на блюде приносит еду, с зеркалами и чистыми столиками. Некоторые, попроще, торгуют едой только на вынос, накладывая ее в пластмассовые коробочки. Чая здесь никогда нет, только обычная заливочная вода и иногда, в дорогих местах — газировка.

2) Фуль. Стандартная лепешка хлеба стоимостью 0.05 фунта разрезается надвое. В каждую из половинок накладывается фасолевый суп, который тут же непрерывно готовится в большом металлическом кувшине. Поверх (или вместо) фасоли в «бутерброд» могут засунуть размельченную котлетку, винегрет, помидоры или другую еду. Два бутерброда продаются за фунт. «Фулятницы» обычно менее опрятны, чем «рисочные».

3) В третьем виде народной едальни употребляют в основном кальяны и чай, при этом играя в шахматы, нарды, карты или другие игры. Такие «кальяночные» нам попадались еще в Турции, но здесь они более дурны и порой служат пристанищем самого странного, навязчиво-неприятного народа. До сих пор помню наше с Гришей удивление, когда мы сидели в такой кальяночной, пили чай и вдруг по запаху обнаружили, что очко туалета находится прямо в чайном зале, отгороженное от нас всего двумя стульями!

Вот три вида традиционных египетских закусочных, где всегда толпится народ. Все остальные едальни, как правило, более дорогие, содержат большой ассортимент разнообразных блюд и посещаются лишь редкими богатеями и туристами. Да, забыл: популярен и дешев в Египте обыкновенный серый лепешечный хлеб, стоящий в пекарне всего 5 египетских копеек — пиастров. На один доллар выходит 65 лепешек, это не меньше пяти килограммов хлеба.

Однако, когда я пошел делать закупки хлеба на дорогу, мне пытались всучить сорок хлебов за стоимость шестидесяти. Потребовалось долго качать права, прежде чем хлебопеки выдали мне недостающие двадцать.

Итак, наша едальня относилась ко второму типу — сандвичи и фуль. Сиденьями и столами там служили традиционные египетские ящики из пальмовых досочек. Их используют и как сиденья, и как тару для хлеба, и как клетки для живых кур, продаваемых на вес. Мы заполнили своими телами и рюкзаками полхарчевни. Впрочем, и выручку продавцу мы сделали большую, так как решили проесть все деньги сверх 77.50, остававшихся у нас на паром. Продавец суетился, изготовлял нам сандвичи и варил бесплатный кипяток для нашего чая.

Увидев у продавца старый магнитофон, мы попросили поставить нашу кассету — поностальгировать. «Песни нашего века», привезенные нами из России, звучали на всю округу. Продавец слушал русскую музыку и, наверное, был доволен прибылью, полученной от скормленных нам сандвичей.

Так мы провели не меньше часа. Наконец движение народа показало нам, что открылась касса. Мы попрощались с продавцом, забрали «Песни нашего века» и устремились за билетом.

Завидев нас, нарисовались очередные добровольные помощники — меняльщики денег по ложному курсу. Один из них, с гордым видом показывая нам пачку суданских динаров, хвастливо произнес:

— Суданыс!

— Хадия? (Подарок?) — с улыбкой тянемся за деньгами.

Меняла с улыбкой отодвигает деньги от нас подальше.

— Алла (показывает пальцем на небо) хадия! (Бог подаст!)

В кассе нас ждало маленькое огорчение. Оказывается, билет на паром стоит не 77.50 (арабы пишут W. О), а 88.50.

«В Асуане билет стоит 77.50! Вы перепутали! Вы перевернули W. О вверх ногами!» — настаивали мы. «В Асуане 77.50, а здесь 88.50», — объяснял нам кассир. Вскоре оказалось, что даже имеющие билеты вынуждены здесь доплачивать 11 фунтов непонятно за что и получать загадочные дополнительные бумажки.

Лишь позже удалось познать сущность 11 дополнительных фунтов. Шесть фунтов стоила первая бумажка, символизирующая питание на пароме. Два фунта стоила вторая бумажка — «напитки» (два стакана чая). Оставшиеся три фунта — третья бумажка — некий «билет в порт». Билет нам могли продать только вместе со всей этой нагрузкой. Лишних денег у нас уже не было — мы уже превратили их в сандвичи и хлебные лепешки! Но мы быстро активизировались и «настреляли», не отходя от кассы, недостающие суммы. Пожертвовал фунт даже меняла, который говорил «Алла хадия» — «Бог подаст».

Наконец мы обзавелись всеми необходимыми бумажками и пошли на пристань. Таможенники пропустили наш багаж и даже ксивники через большой рентгеновский аппарат. Вот уже рядом заветный пароход… Но оказалось, что за выезд из Египта нужно заплатить еще по два фунта. Таможенник пропускал на пристань только уплативших сей побор, выдавая взамен по две зеленые бумажки, величиной с автобусный билетик.

Пока мы уговаривали таможенника выпустить нас из Египта даром, какой-то суданец, проходивший мимо, увидел наши затруднения. Достал из кармана десять фунтов и заплатил за всех нас. «Вот это да», — удивились мы и вышли на пристань.

На пристани стояла небольшая будка, вокруг которой толпились несколько пассажиров парохода. Будочник записывал в свою тетрадь имена уезжающих и сообщал всем номера мест (которые, как оказалось позже, не имели никакого значения, так как на пароходе все располагались кто где мог). Перед нами в очереди на запись стояла женщина-суданка.

— Скажите, а зачем нужны эти зеленые билетики? — спросили мы ее по-английски, удивляясь на последний египетский побор.

— For nothing. (Можно бросить), — отвечала она, переходя на русский язык, к большому нашему удивлению.

Оказалось, что наша собеседница несколько лет жила в России и училась там на доктора; звали ее Саха. В процессе последующего плавания Саха сообщила нам много сведений о Судане и даже оставила адрес в Хартуме, который впоследствии нам пригодился.

Паром Асуан — Вади-Халфа является единственной связующей нитью между Египтом и Суданом. Есть, правда, еще самолет за 250 долларов Каир — Хартум, но им пользуются люди другого сорта — посольщики, бизнесмены и т. п. Для большинства же местных жителей, а также для различных трансафриканских туристов паром — не только дешевый, но и интересный вариант.

Вот молодая пара, парень с девушкой, японцы. Стартовали из своей Японии, проехали Китай, через Каракорум — в Пакистан, затем Иран, Турция, Сирия, Иордания, Египет, далее Судан. Из Судана ребята намеревались попасть в Эфиопию, а затем в Кению, Танзанию, Мозамбик и Южную Африку. Куда потом поедут, они пока не знают; это их и не беспокоит. Залитая солнцем палуба теплохода, они сидят в обнимку на деревянном ящике со спасжилетами и болтают ногами.

Я напомнил им, что граница Судана с Эфиопией закрыта.

— Граница с Эфиопией закрыта? Может быть. Посмотрим!

Они уже полгода в путешествии.

Вот француз, уже почти лысый низенький пенсионер в очках, Раймонд Жорэ. Ему 61 год. Маршрут — Франция, Италия, Тунис, Ливия, Египет, Судан, потом на Эфиопию и далее, на Южную Африку. Визу Эфиопии сделал еще во Франции, но срок годности оной — лишь до начала апреля. Поэтому если он не найдет наземных путей в Эфиопию, то перелетит на самолете. Француз — неисправимый оптимист, смеется, заводит энергичные беседы со всеми желающими, активно жестикулирует.

Вот одинокий молчаливый японец со странным, труднопонятным английским произношением. Он фотограф-дизайнер. Со своим крутым фотоаппаратом (такой главное — не уронить за борт) он едет из Египта в Судан, затем обратно в Египет и в Грецию. У него нет трансафриканских планов.

Южный Египет и Северный Судан заселен особым народом — нубийцами. Они темнее, чем арабы, и выше их ростом. Несмотря на все течения времен, они сохранили свой язык, хотя владеют также и арабским. На пароме плывут в основном они.

Цвет кожи у южноегипетских и северосуданских людей одинаковый, но одеждой они различаются. Суданцы — в длинных белых халатах и белых тюбетейках. Египтяне — чаще в чалмах, а одежда более похожая на нашу.

Плывущие на пароме люди добродушны и подкармливают нас. Кое-кто знает английский, а двое суданцев — даже русский язык (учились в СССР). Приятно опять попасть в зону «нашего» влияния (в Египте русскоговорящих почти нет).

Нижний этаж теплохода забит народом. Там же навалены всякие тюки, коробки, мешки с барахлом. На верхней, открытой палубе совсем немного людей. Только падкие до экзотики туристы могут ночевать на таком холодном (+25) ветру. Время от времени на верхнюю палубу выходят молящиеся, расстилают там свои коврики и совершают салят (молитву), а потом уходят вниз, в народную толчею. Мы готовим на примусе еду и чай.

Кашу из красной чечевицы мы приготовили нормально, сами поели и угостили молодоженов-японцев, а с чаем вышла незадача. Пока готовился чай, кто-то из команды теплохода увидел это безобразие и устроил скандал. Прибежал злой капитан, англоговорящий полный дядька лет пятидесяти.

— Отдавайте примус мне немедленно!! Это запрещено — использовать примус на судне!!

— Хорошо, мы не будем его использовать. — Мы выключили примус.

— Отдавайте примус!! В Вади-Халфе вы его получите назад, а сейчас отдавайте!! Иначе я вас сдам в полицию!!

Мы не поторопились, так как он был горячим, да и боялись, что человек, разъяренный, как ненормальный, выкинет его тут же за борт. Капитан, продолжая испускать словеса, куда-то убежал. Через минуту курс парохода изменился — пароход медленно поворачивался.

— Пароход отправляется назад — из-за вас!! — вновь проявился, крича и размахивая руками, сумасшедший капитан. — Мы плывем в Асуан!! Назад плывем, в Асуан, и я вас сдам в полицию!! В полицию!! В Асуан!! Назад!! В полицию!!

С пароходом и впрямь творилось неладное. Мы плыли уже почему-то перпендикулярно течению вод.

— Последний вопрос, — робким голосом начал Паша, владелец примуса, — этот пароход египетский или суданский?

— Это египетский пароход!! Отдавайте примус!!

Мы упаковали горячий примус и отдали его нервному капитану, и вскоре пароход лег на прежний курс, а мы пошли за кипятком в пароходную кухню, где и получили его.

В шесть часов утра, освещенные лучами восходящего солнца, на левом берегу показались каменные колоссы Абу-Симбела.

Рамсес Второй, тот самый фараон, именем которого был назван главный Каирский вокзал, был еще при жизни вырублен здесь в скалах в форме четырех сидящих статуй. Древние зодчие очень предусмотрительно вырубили четыре экземпляра истукана; сейчас, спустя 3200 лет, одна копия уже наполовину разрушилась (может, какие любители древностей отломали многотонную голову?), но остальные три пока пребывали в целости.

В 1967 году, в период строительства Асуанской плотины, статуи оказались перед угрозой затопления. Благодаря финансовой помощи ЮНЕСКО весь храмово-истукановый комплекс был распилен на тысячи частей и перенесен вверх по склону, куда воды водохранилища Насер уже не могли добраться.

Француз-пенсионер Раймонд Жорэ, проснувшись позже, долго сокрушался, что проспал Абу-Симбел, и просил Вовку Шарлаева выслать ему фотографию оного. Было у француза и другое огорчение: в его каюте первого класса неожиданно поселились какие-то дополнительные негры с кучей вещей, что его несколько удивило.

После Абу-Симбела вновь пошли безжизненные пейзажи. Горы справа и слева круто обрывались в воду озера Насер, которое здесь называют «аль-Бахр» (море). Никаких населенных пунктов, никакой растительности, никаких следов жизни на десятки, а то и сотни километров!

Часов в девять утра на горизонте показалась тоненькая палочка. Вскоре она выросла до размеров радиомачты. Вокруг оной располагался маленький, из десяти домов, поселок, окруженный каменистой пустыней.

— Ах вот ты какая, Вади-Халфа! — удивился я и успел поделиться своим открытием с молчаливым японцем-дизайнером. Японец промолчал.

Озеро Насер по всей своей ширине, на несколько километров, было перечеркнуто линией буйков.

— Рыбаки, наверное, сети ставят, да какие большие, — удивился я. — А вот и сами они.

Со стороны берега к нам двигалась лодка. Когда она подплыла ближе, то оказалась маленьким моторным пароходиком египетских пограничников. Поселок на берегу оказался вовсе не Вади-Халфой, а поселением этих пограничников, а линия буйков отделяла суданскую воду от египетской. Пограничники подплыли к нашему судну, как-то телепатически убедились, что все в порядке, и уплыли к себе на базу, а мы продолжили путь.

И только еще через пару часов, когда солнце начало палить уже по-дневному, на горизонте возникла настоящая Вади-Халфа.

Причал состоял из нескольких соединенных между собою старых барж, имеющих металлические навесы от солнца. Человек двадцать пограничного и портового персонала столпились на причале, встречая единственный в неделю пароход. Причал соединялся мостиком с песчаным берегом. Следов великой цивилизации не было видно. В пределах видимости — ни грамма асфальта; песок, песок, песок, а также обломки глиняных стен каких-то строений и неясные признаки поселка на горизонте.

Как только пароход пришвартовался, мы посетили капитана и получили обратно примус. Тотчас после сего всех иностранцев, находившихся на борту, созвали в одну большую каюту-столовую. Нашими паспортами завладели чиновники. Один из них, черный суданец лет тридцати, в аккуратных брюках и рубашке с короткими рукавами и очень толстыми венами на руках (наверное, какая-то болезнь), бодро англоговорящий, выполнял функции инструктора. Он подсунул нам анкеты для заполнения.

Когда мы и прочие иностранцы (француз-пенсионер, японец-дизайнер и японские молодожены) заполнили анкеты, суданские чиновники забрали их и поставили нам в паспорта въездные штампы. Затем «инструктор» обратился к нам с торопливой, как бы заученной речью на английском языке примерно такого содержания:

— Я рад, что вы приехали в нашу страну, и хочу, чтобы у вас было меньше проблем. Поэтому я вам сейчас расскажу и покажу все, что вам нужно. Вы видите, что на штампе в каждом паспорте написано: зарегистрироваться в течение трех суток с момента въезда. Это обязательное правило. Если вы едете в Хартум на поезде (поезд будет завтра), вы сможете зарегистрироваться в Хартуме, о'кей? Если же вы не хотите ехать на поезде, то вы поедете по дороге, сперва на Донголу, потом дальше. В этом случае, конечно, за три дня в Хартум не успеете. Тогда вам нужно будет зарегистрироваться в городском отделении полиции в Вади-Халфе. Там же нужно будет получить пермит (разрешение) на перемещение в Хартум. Вы понимаете меня?

— Понимаем. Но а если мы не будем брать пермит, нас посадят в тюрьму?

— Ха-ха-ха. На дороге много проверок, и без пермита вы никуда не уедете. Если вы поедете по дороге, не торопитесь: машины и грузовики на Донголу пойдут завтра. В Вади-Халфе есть три хотеля, я вам рекомендую один из них. Там вы найдете меня. Вечером я помогу вам обменять деньги и купить билеты на грузовики. Кстати, об обмене денег: сейчас вы выйдете на причал, вам дадут заполнить декларации. Деньги нужно менять в банке. Можно обменять на черном рынке, но это запрещено. Вы понимаете меня? Потом, когда приедете в Хартум, там надо будет опять зарегистрироваться. Сегодня мы все встретимся в хо теле, и я вам подробнее все объясню. О'кей?

Инструктор продолжал болтать, а нам не терпелось покинуть пароход. Следовать его речам нам не очень хотелось. Хотель, регистрация, билеты на грузовики, декларации, и прочая, и прочая… К счастью, хэлпер вскоре утих, рассчитывая продолжить беседу в гостинице, посещать которую мы и не собирались.

Мы вышли на причал. Египтяне и суданцы уже наполняли его; грузчики носили с борта парохода тюки, мешки и ковры. Важный негр ходил и приклеивал на каждую привезенную вещь, сумку, рюкзак и тюк маленькую наклейку с надписью «Суданская таможня». Разумеется, рюкзаки никто не открывал и не просвечивал, весь процесс таможни заключался в налеплении бирки «Суданская таможня». Мы заполнили декларации о ввозимой в Судан иностранной валюте. Немного было оной — в среднем сто долларов на нос. Один из таможенников, собирая вторые экземпляры декларации, переспросил:

— Сто один доллар?

— Да, — отвечал владелец, — сто один доллар, — остальное на карточке.

Хорошо, что не попросили показать: деньги у нас были спрятаны в самые надежные места. А заполнявший декларацию следом за нами толстый араб с важным видом демонстрировал таможенникам свои карманные деньги — 2500 долларов.

Мы вышли на горячий песок Суданской земли. По своему опыту я ожидал, что здесь на нас набросятся многочисленные предлагатели ненужных услуг, хотелей, такси, обменщики денег и продавцы ненужных товаров. Но все местные жители занимались своими делами — одни носили с парохода тяжелые мешки, другие спокойно ждали нас около двух машин марки «тойота-хайлюкс», представлявших собой местные такси. Мы прошли мимо них в направлении, указанном «портовым инструктором», где должна была быть городская полиция, и никто (о чудо!) не предложил нам никаких ненужностей.

Первым делом решили-таки зарегистрироваться. Кто его знает, какие порядки в Судане? Может быть, тут за каждым углом притаился негр с автоматом, вылавливающий людей без регистрации?

Вади-Халфа была пустынна. Перед нами расстилалась большая песчаная равнина, прочерченная там и сям следами машин, с несколькими горами вдали и несколькими развалинами глиняных одноэтажных сараев вблизи. Вероятно, не так давно жителей Вади-Халфы постигло наводнение, и воды Нила размыли эти глиняные постройки. Мы прошли около полутора километров, прежде чем наткнулись на железнодорожный вокзал.

Железнодорожный вокзал представлял собой длинное пустое одноэтажное здание. Надпись на арабском и английском подтверждала, что мы достигли Вади-Халфы. Перед вокзалом, на песке, стояла одна пустая «тойота-хайлюкс». Мы вошли в небольшую гулкую внутренность вокзала и вышли с другой стороны. Нашему взору предстало штук десять железнодорожных путей, несколько товарных вагонов там и сям и одна ручная дрезина. Поездов, кассиров, пассажиров, бомжей, полицейских и продавцов на вокзале не было. Не было и обменщиков валюты, хотя здесь они, по идее, должны были водиться. Только два местных жителя сидели близ вокзала на цементной завалинке и демонстративно не пытались пристать к нам.

— Как насчет поезда? — обратились мы к ним по-арабски.

— Поезд завтра.

— А где здесь отделение полиции?

— Идите вон туда, — отвечали люди.

Мы удивились пустынности вокзала и направились искать отделение полиции. Вскоре оно было найдено. Одноэтажное, из нескольких комнат, огороженное высоким забором, оно навевало скуку на содержащихся в нем. Мы вошли.

Вскоре, с трудом объяснив свою нужду, мы заполнили анкеты и присоединили к ним свои фотографии. Тут оказалось, что регистрация в Вади-Халфе и пермит на достижение Хартума обойдутся нам в 22 000 суданских фунтов на человека (10 долларов). Мы отправились менять деньги, и — о чудо! — сделать это мы не смогли. Маленькое здание пропыленного, провяленного на солнце и ветру банка содержало лишь одного тупого клерка, который долго объяснял, что за 50 на рынке можно получить 125 000 фунтов, а в его банке можно получить только 110 000 фунтов, но даже их получить нельзя, потому что рабочий день сегодня почему-то уже кончился. Тогда мы пошли на базар и обошли его целиком; но никто из скучающих, разморенных жарою продавцов менять деньги нам не захотел, разве только 100 долларов обменять на 200 000 фунтов, что было явной грабиловкой. Не найдя счастья в обмене денег, мы вернулись в отделение полиции.

Полицейские брать деньги за пермит в долларах не хотели, смотря на валюту с подозрением и с опаской. Тогда мы аккуратно вырвали свои фотографии из уже заполненных нами анкет, взяли рюкзаки и пошли из отделения полиции вон. Сонные, медленные полицейские так и не поняли, что помешало нам зарегистрироваться, и удивленно проводили нас взглядом.

«Ну не судьба зарегистрироваться, ну и не будем», — решили мы, и таким образом с делом номер один мы «разобрались». Вторым нашим делом было сообщить по Интернету о том, что мы достигли Судана. Однако вид Вади-Халфы говорил нам о том, что с Интернетом здесь плохо. Тогда мы взялись за третье, и последнее, дело — надо было достичь конца Вади-Халфы и занять позицию на выезде из нее.

Мы шли по песчаной улице. По обеим сторонам — одинаковые прямоугольные глиняные дома, огороженные двухметровыми заборами из такой же необожженной глины. Некоторые дома и заборы были побелены, но большинство сохранили свой естественно коричневый цвет. В некоторых дворах росли пальмы и торчали над заборами и плоскими крышами домов. Прохожих почти не было. Но вот нас нагнала машина — легковушка «тойота-хайлюкс» с кузовом, в котором размещались уже какие-то люди и доски — и затормозила.

— Скажите, где трасса на Донголу?

— Садитесь, подвезу! — отвечал водитель, и мы залезли в кузов.

Вади-Халфа оказалась необычно длинной. Вероятно, порт был лишь ее предместьем. Мы впятером ехали в кузове и глазели по сторонам.

— Забыли про деньги сказать, — вспомнил кто-то.

— Ничего, пусть будет тест: первая машина в Судане!

Километра через полтора водитель свернул с основной улицы и высадил нас. Мы поблагодарили его (о деньгах речи не шло) и пошли пешком в указанном водителем направлении. Но тут возникла вторая локальная машина и довезла нас до самого выезда из Вади-Халфы.

Первая позиция на трассе при выезде из Вади-Халфы, на которой мы пребывали следующие двадцать два с половиной часа, выглядела так.

Справа от нас стоял дом, последний в деревне. Дом имел форму куба; его стены состояли из необожженных глиняных кирпичей. В верхней части стены, обращенной к нам, имелось окно — не застекленное отверстие. К дому была пристроена глиняная стена, окружавшая двор, в тени которой мы и сели, употребляя воду (у Вовки Шарлаева хранился в рюкзаке пятилитровый бурдюк с водой) и египетские лепешки.

Напротив, через дорогу, виднелся еще один дом такой же конструкции (глиняная коробка). Крыша у обоих состояла из соломы, подпираемой стропилами из пальмовых досок. Так же просто были построены все дома в Вади-Халфе: многоэтажек здесь не было вовсе.

Дорога, близ которой мы сидели, никогда не знала асфальта. Песок, а кое-где камни и глинистая земля, служили ей покрытием. Машин не было видно.

Откуда-то вышли два босоногих суданских ребенка. Младшему было года три; у него была игрушка — колесико на длинной проволоке-ручке. Ребенок возил колесико по песку и забавлялся этим. Ребенок постарше считал, вероятно, что уже вышел из игрушечного возраста (ему было лет десять). Дети с интересом осматривали нас издали. Раз или два из ворот дома показывалась женщина и тут же исчезала.

Прошел час, затем другой и третий. Машин не было. Тень от забора выросла — день склонился к вечеру. Мы просто балдели.

Где толпы любопытных, непременно собирающихся рассматривать всякого иностранца, как в Иране или Пакистане? Где продавцы папирусов, предлагатели хотеля и просто хэлперы, в соседнем Египте доводившие нас до белого каления своими: «Мистер! Что вы желаете?» Где обменщики денег, где таксисты, обильные в приграничных городах? Да, кстати, где, наконец, машины?

Вади-Халфа погрузилась в сумерки. Тут, вероятно, суданцы пробудились от дневной спячки, вытащили на улицу коврик-циновку, неспешно приготовили чай… Три или четыре суданца негритянского цвета (вероятно, жители ближайших домов), одетые в длинные белые халаты и белые шапочки, вынесли нам первую суданскую еду. Мы погрузились в ужин и беседу.

Наших познаний арабского языка хватило на то, чтобы понять следующее:

1. О потоке машин. Сегодня вечером в Вади-Халфу прибудет поезд из Хартума. После прибытия поезда, ранним утром, пойдут машины на юг.

2. О населенных пунктах. Дом, у которого мы сидим, является последним в Вади-Халфе. Дальше простирается пустыня, где нет ни одного дома более чем на сотню километров, до деревни Акаша.

Мы смотрели в чистое, звездное небо, пили чай с жителями Судана и удивлялись.

Поздно вечером ветер прислал нам далекий гудок поезда. Вдали, через темноту, поползло маленькое светящееся пятнышко. Это и был поезд; он запаздывал. Суданцы известили нас, что завтра пойдут машины, а сегодня пора спать.

Мы решили спать прямо рядом с трассой, чтобы не пропустить машину. Пока мы объясняли, что коврики, на которых мы сидим, неплохо бы подтащить поближе к дороге, — по трассе, пыля, промчалась перегруженная крытая «тойота-хайлюкс», чуть не чиркая брюхом о песок. Такая машина (как мы уже поняли, самая распространенная в Судане) называется также у местных «бокаси». Хоть по асфальту, хоть по песчаной целине эта машина может развивать скорость до 80 километров в час, и везти при этом в своем кузове до десяти человек народу!

Шарлаев моментально среагировал на явление «бокаси» и побежал наперерез, но было поздно. Утешая его мыслями, что это была рейсовая машина, мы все же решили повысить бдительность и перенесли циновки поближе к дороге.

Поток машин не получил своего продолжения. Вскоре после того, как весь чай был выпит, фуль съеден, а слова сказаны, суданцы отправились по домам — спать. Мы остались на трассе проявлять бдительность, но вскоре, конечно же, заснули тоже.

Ночь выдалась прохладной; машин не было. В шесть утра взошло солнце, а к семи Вади-Халфа погрузилась в жару. Лежать под палящими лучами солнца стало неприятно, и мы перебрались в постепенно уменьшающуюся тень, порождаемую вчерашним глиняным забором.

Суданцы проявили благожелательный интерес к нам и угостили чаем. Чай выдавался небольшими порциями (наверное, его кипятили на огне в маленькой емкости), был очень густой и сладкий. Одна из женщин оказалась англоговорящей и использовала свое образование для того, чтобы, ссылаясь на бедность, выпросить у нас в подарок фотоаппарат. Вместо этого она получила килограмм риса и была весьма довольна.

Часов в десять утра в нашу сторону запылила вторая машина. Тут уже упустить ее было невозможно, и она остановилась. В пассажирской («рейсовой») «тойоте» тряслись по суданским ухабам уже восемь человек, в том числе наши двое буржуазных знакомых: лысый француз-пенсионер и молчаливый японец-дизайнер. Водитель, услышав про нашу бесплатность, отвечал, что машина уже перегружена.

Мы попрощались с буржуинами — как знать, встретимся ли еще? Интересно, что с обоими мы еще повстречаемся на просторах Судана… но об этом будет рассказано отдельно.

Машина укатила, а местные жители, издалека смотревшие за процессом автостопа, вероятно, посочувствовали нам.

Солнце вошло в зенит, когда на трассе образовалась третья машина. Огромный запыленный грузовик с металлическими бортами, с кузовом, полным мешков и циновок. Вероятно, это были те самые циновки и мешки, что приехали накануне с пароходом из Египта. Поверх грузов, подпрыгивая на ухабах и защищая от пыли нос и рот головными уборами, ехало человек двадцать пассажиров. Этот-то уже точно не рейсовый! Застопился.

Но, — о коварство судьбы! — водитель оказался, как и предыдущий, потенциальным деньгопросом. Узнав про нашу автостопную сущность, грузовик сказался перегруженным, улыбнулся и медленно укатил в Акашу, которая и была его пунктом назначения.

— Развели тут деньгопросов! Нам хотя бы до Акаши добраться, там уже будут нормальные локальные машины, — рассуждали мы. — Надо их заговаривать, более подробно объяснять нашу сущность! Открытки дарить!

Долго ли, коротко ли, но когда на горизонте появился следующий грузовик, именуемый здесь также «лорри», Костя Шулов (он был у нас самым разговорчивым по-арабски) обратился к водителю с такой подготовленной речью:

— Здравствуйте! Мы путешественники из России, путешественники «отостоп». Мы путешествуем — Россия, Грузия, Турция, Сирия, Иордания, Египет, Судан, по дороге. Не в хотеле, не в автобусе, а так: можно подвезите по дороге? Один километр — хорошо, десять километров — совсем хорошо. Египет нехорошая страна, Судан хорошая страна. Это вам подарок: открытки, Россия, Москва. А можно с вами подвозиться по дороге в сторону Акаши, Донголы? Заплатить деньгами нечем будет. Такие уж мы путешественники «отостоп». А это вам еще одна открытка — русский сувенир.

Несколько суданцев, невзирая на жару, вышли из своих глиняных домов наблюдать за представлением, которое называлось «Сьяха отостоп». Водитель, пораженный говорливостью Шулова, согласился нас подобрать, и мы впятером полезли в кузов, где находилось множество мешков, коробок, чемоданов, тюков, свертков, а на них — около двадцати человек.

Мы тронулись. Жители глиняных домов Вади-Халфы — женщина, получившая рис вместо фотоаппарата, дети с колесиком на ручке из проволоки, мужчины, угощавшие нас фулем и чаем, — собрались на дороге и махали нам вслед. Мы удалялись, глиняные строения и далекие пальмы растворялись вдали… И вскоре мы уже тряслись по ухабам посреди пустыни.

Суданские дороги оказались, как мы и думали, не из лучших. Нас трясло и било о железные борта; мешки и свертки перетекали с одной стороны кузова на другую; песчано-каменные пейзажи сменялись на каменно-песчаные, и наоборот. За час мы проехали километров двадцать… И уже вечером грузовик высадил нас близ небольшой придорожной харчевни, за которой, вдали, в последних лучах заходящего солнца, на берегу Нила, росли редкие пальмы и торчали глиняные коробочки-домики: это была Акаша.

Видимо, грузовик понял нас слишком буквально (подвозиться в сторону Акаши), брать нас дальше почему-то не захотел и уехал. Мы были рады и тому: первый настоящий суданский автостоп!

Придорожная харчевня представляла собой глиняные стенки и навес из соломы. Рядом стояли два кувшина для воды, литров на сорок каждый. Кухня, точнее — место для огня, находилась тут же. Мы попросили разрешения сварить наш рис у двух сотрудников сей пустующей едальни.

Последующий час прошел в следующих занятиях. 1. Мы ходили по окрестностям (вдоль и поперек «трассы» и вокруг «столовой») и искали веточки, щепочки и иной мусор в качестве дров. (Можно было, конечно, развести возвращенный нам примус, но мы экономили бензин.) 2. Готовили на огне рис и чай, общаясь с обитателями столовой. 3. Ждали машину.

Машин не было видно, и, когда совсем стемнело, мы улеглись рядом с трассой, надеясь не проспать, в случае чего. Но что за глюки? Какие-то огоньки вдали, не то фонариком кто-то светит, не то фары… И вот, в сию ночь, нас подобрал второй грузовик, набитый людьми и вещами еще сильнее, чем предыдущий, едущий в Донголу!!

В темном кузове люди стояли вплотную, битком, на различных ящиках и мешках. Я увидел темную пустоту между людьми и нырнул туда. Но — о ужас! — там оказалось что-то мягкое и живое! Стиснутые мною суданцы засмеялись. Это была овца, которую хозяин вез куда-то и зачем-то.

Вовка Шарлаев, не обретя места в недрах кузова, сел на его металлический борт. Остальные кто сел, кто втиснулся, кто встал, и грузовик тронулся.

Трасса Ахаша — Донгола показалась мне наихудшей в мире. Пассажиров, грузы и овцу кидало туда и сюда, било об обитые металлом стенки кузова. Шарлаеву на бортике, вероятно, надоело подпрыгивать на ухабах, и он перебрался в гущу народа. Грузовик то медленно, натужно поднимался в темноте на какую-то невидимую гору (отчего все грузы, люди и овца сваливались в заднюю часть кузова, прижимая там меня), то летел вниз, отчего все только подпрыгивали. Небо в алмазах, засеянное звездами, покачивалось над нами. На крыше кабины тоже сидели пассажиры, и они тоже подпрыгивали со своими чемоданами.

По сторонам тянулась холмистая пустыня, жидко освещаемая фарами грузовика. Несколько раз мы проезжали через деревни. Темные, без фонарей, скопления глиняных дворов-домов, которых было в разных деревнях от десяти до тысячи. Из некоторых дворов торчали пальмы. Редкие люди выходили из этих домов навстречу грузовику. Порой он останавливался, выпускал или подсаживал кого-то или просто гудел, разрушая ночную тишь.

До Донголы — 260 километров… А-а-а-бум! Или 250 километров… Так думали мы, проезжая очередную деревню. Здесь уже не было такой песчано-каменистой пустыни, как между Вади-Халфой и Акашей, — всюду жизнь! В некий момент ночи грузовик остановился в центре какого-то большого поселка.

— Сейчас спать, ехать завтра, — объяснили нам.

С небольшой радостью (хоть и не доехали до Донголы, но и отдохнуть неплохо после такой мясорубки) мы, вместе с другими людьми, вылезли в какой-то двор, освещенный двумя-тремя хилыми источниками света типа керосиновых ламп. Посреди двора росло большое, могучее дерево.

«Спать так спать», — подумали мы, расстилаясь под деревом, тем временем как пассажиры разбредались в разные уголки двора и исчезали в ночном мраке. Грузовик наш опустел, и даже овцы там не осталось, только циновки и мешки. Но пока мы раскладывались на земле, к нам подошли двое людей непонятного свойства.

— В хотель идите, в хотель, а тут спать не следует! — вежливо, но настойчиво потребовали они.

Что за египетский синдром?! Где мы — в Египте или Судане?

— Не хотим в хотель, хотим чтобы бесплатно, — отвечали мы.

— Мы полисмены! Идите вон туда, там переночуете, как белые люди. Бесплатно.

Нас отвели в какую-то комнатку, где не было ничего, кроме стен, двери, потолка и циновок на полу. Удивляясь на свойства «хотеля», мы. расположились там и заснули.

Над Нубийской пустыней вставал рассвет. Тусклый свет проникал через не застекленные окна. Может, еще поспать? Но вскоре мы почувствовали, что во дворе наблюдается шевеление.

Грузовик уже стоял «под парами». Несколько человек разместились в его кузове. Бегом! Стряхивая остатки сна, на ходу запихивая спальные мешки в рюкзаки, мы попрыгали в кузов, еще окончательно не проснувшись. В тот самый момент, когда мы с Шуловым оказались в кузове, грузовик неожиданно тронулся и разлучил нас с остальными. Мы сильно не расстроились — все равно мы договаривались встречаться в Хартуме по мере прибытия, да, может быть, трасса и вновь соединит нас. Пока мы с Шуловым заочно ругали наших нерасторопных товарищей, грузовик с нами и еще с несколькими пассажирами заехал в соседний квартал деревни и начал разгружать циновки через отворяющийся сзади кузов.

Пока циновки разгружались, наши оставшиеся трое друзей с рюкзаками догнали нас пешком. Тут и оказалось, что грузовик вообще не поедет в Донголу, а будет заниматься дальнейшей разгрузкой. Тревога оказалась ложной. Вылезли из грузовика и направились на южный выезд из деревни.

Еще раз поясняю, что каждый участник Великой экспедиции, как мы заранее обговорили еще в Москве, сам несет ответственность за свою жизнь и передвижение. Поэтому, как вы помните, когда мы с Гришей случайно разлучились в Акабе, или когда мы с Шуловым попрыгали в этот грузовик, бросив остальных, или когда в последующем Шулов отделился от нас четверых и ушел в ночь, и в других подобных случаях — раскаяние нас не терзало. Каждый из нас заранее знал дату и место очередной встречи и мог при необходимости передвигаться сам, имея все необходимое снаряжение и информацию для этого.

Итак. Трасса, проходящая через деревню, была оживлена. То и дело (раза три, пока мы шли) нам навстречу проползали машины, полные людей. Вероятно, они были местными, как и в Вади-Халфе. Дошли до южной окраины деревни и встали у стены последнего глиняного дома. В этой тени термометр, если бы он у нас был, показал бы всего 32–33 градуса, утренняя прохлада, можно сказать. Машины в нужном направлении пока не были видны.

Однако — не помешало бы позавтракать. Местных денег у нас не было (помните, в Вади-Халфе нам не удалось обменять их), рис кончился (один килограмм подарили, другой почти съели). Что ж — пускай один человек останется у рюкзаков, а остальные пойдут по домам и попросят по одному хлебу в подарок.

Я направился в один из ближайших домов. Глиняный дом, как и все остальные, был огорожен глиняным забором метра два высотой. Я постучался в деревянные ворота, которые были приоткрыты.

— Здравствуйте! Подарите, пожалуйста, один хлеб!

Высокий черный человек в белом халате выглянул ко мне и скрылся во дворе. Ничего не произошло. Минуты через три я подумал, что жители напуганы и нужно идти в другой дом. Но вот вижу через щелочку: во двор выносят циновку, достают плошку и тонкие сухие лаваши-блины и наливают оранжевую жидкость типа супа. «Ага, — подумал я, — тут решили меня накормить капитально!» Я объяснил, что задерживаться не могу, взял букет тончайших хлебных листков и вернулся к своим.

Тут возвращаются и другие автостопщики. У всех — похожая ситуация. Вот и разные виды хлеба, вот и финики (почти килограмм), вот уже из соседнего дома спешит к нам негр, неся в подоле еще большую порцию сушеных фиников. «Так и закормят, — подумали мы, — машину бы скорей!»

Но долго злоупотреблять гостеприимством суданцев в этой деревне нам не пришлось. Некий джип марки «тойота-хайлюкс» с набитым доверху кузовом увез нас далее.

Дорога шла вдоль Нила. Справа были видны травы и пальмы на берегу оного; слева — бесконечная пустыня. Несколько раз дорогу пересекали каналы, берега которых состояли из глинистой земли. Каналы проходили заметно выше уровня Нила, вероятно, их наполняли скрытые насосы. Вода из Нила по каналам уходила в глубь пустыни, где, вероятно, большая часть ее терялась в песках, а меньшая часть орошала какое-нибудь маленькое поле.

Дорога была плоха, и нас, уцепившихся наверху джипового груза, сильно трясло. На одном из ухабов от джипа отделилось двое существ: курица (она, оказывается, тоже ехала среди всего этого груза) и Вовка Шарлаев со своим рюкзаком, за который он держался. Вовка укатился куда-то по песку, но не пострадал. Курица, обретя нежданную свободу, убежала в пустыню, и водители, да и все мы вместе с Вовкой, стали бегать за курой по пустыне и вскоре вернули ее.

Трасса, идущая по пустыне, разветвилась на несколько дорог, и какая из них главнее — не было ясно. Посреди пустыни и оставил нас джип, свернувший к берегу Нила. Погибнуть на позиции в пустыне мы не могли (Нил протекал в трехстах метрах), но какая колея из нескольких в песке является трассой? Пошли назад, к месту разветвления дорог, и выбрали позицию для голосования. В этот день мы успели подогреться под солнцем, размышляя о том, что неплохо бы стопить в обе стороны (вперед, в Донголу, и назад, в деревню).

Но счастье сопутствовало нам. Не успели мы разочароваться в суданском автостопе, как нас подобрал на своей «тойоте-хайлюкс» новый суданец, едущий в самую Донголу!

Новый суданец знал несколько английских слов. Кузов его «тойоты» содержал большую бочку бензина, а кроме нее — никаких пассажиров! Сообщение об отсутствии денег он воспринял спокойно, а в одной из притрассовых деревень даже купил нам пепси-колу и печенье. Из всего этого мы и заключили, что это новый суданец. Кстати, египетские водители почти никогда не подкармливают автостопщиков.

Мы ехали в кузове и наслаждались скоростью. Ничего себе! Эта машинка может ехать по песку со скоростью 50–70 км/час! Мы проезжали мимо многочисленных деревень, ослиных повозок, пальм, каналов, глиняных домов и редких соломенных хижин, и чувство настоящей жизни не покидало нас. Машина оставляла за собой шлейф пыли.

Раза два мы останавливались, заезжая в ту или иную деревню, куда водитель передавал приветы и мелкие грузы. Ближе к вечеру мы остановились в придорожной харчевне, и водитель заказал на всех нас местные кушанья. Одно кушанье представляло собой блюдо с пористым хлебным веществом, погруженным в тягучий кисельный суп, который мы назвали «сопли». Вытаскиваешь из блюда кусок этого хлебного вещества, а сопля за ним тянется тончайшей ниточкой до самого рта. Вкус необычный. Другие угощения — фуль, хлеб, чай — были нам уже известны. После ужина и отдыха мы поехали дальше.

Когда же над Суданом сгустился вечер, мы подъехали к Нильскому парому. Сей паром соединял нашу трассу, проходящую по восточному берегу Нила, с городом Донголой, находящимся на западном берегу. Паром являл собой большую, старую, медленную баржу, полностью загруженную телегами, машинами и людьми.

Вот и Донгола. По сравнению с Вади-Халфой и другими деревнями, это — настоящий город. Несколько главных улиц покрыты — никогда не угадаете! — асфальтом. Кое-где тускло светят электрические лампочки. Город окружен огородами и пальмовыми садами, вдоль улиц растут деревья, и местная машина редко-редко, но проскочит навстречу.

— В Донголе — в какой-нибудь хотель? — обратился к нам водитель.

— Нет, — отвечаем мы, — хотель не хотим, так переночуем, без денег.

— Хорошо, переночуете без денег, — решил водитель и привез нас к воротам какого-то непонятного, полутемного двора, — подождите минутку.

Водитель вышел из кабины, зашел в ворота и вскоре вышел, пригласив нас внутрь. Сам он внутрь больше не пошел, а попрощался с нами и уехал со словами: «Вы можете спать тут».

Из ворот вышел некий человек и позвал нас во двор. Двор был больше, чем обычный суданский жилой двор, содержал газоны и цветы, а также краны с водой. «Ничего себе, тут есть даже водопровод! — подумали мы. — А есть ли тут Интернет или телефон?»

Пользуясь местными кранами с водой и египетским мылом, мы постирались. Странный местный человек был молчалив, и нас не оставляли сомнения о месте сем. Вскоре он принес большую тетрадь с записями и изъявил желание посмотреть наши паспорта.

— А что это за место? — спросили мы. — Это гостиница?

— Нет, — отвечал человек с тетрадью.

— Это мечеть?

— Нет.

— А что же это?

— Это секьюрити-дом, — отвечал человек с тетрадью.

— А мы здесь можем спать?

— Нет, мы пойдем в полицию.

Вот те на! Оказывается, наш водитель решил сдать нас в полицию! Вероятно, он почувствовал, что у нас нет пермита или еще каких документов, и нас сейчас капитально задержат.

Вскоре, оправдывая наше беспокойство, появился еще один человек и изъял наши паспорта. Затем нас отвели в полицейский участок, находившийся рядом. Наш «проводник» долго общался с полицейскими, показывал наши паспорта (вероятно, открыв отсутствие регистрации)…

— Что, какие-то проблемы? — спрашивали мы.

— Нет проблем, все в порядке, — отвечали полицейские, но было видно, что они озабочены нашим случаем. Главный полицейский пошел докладываться о нас по телефону, но, вероятно, не дозвонился. Нас погрузили в кузов полицейской машины и повезли в ночь.

Подъехали к какому-то дому. Полицейский, неся наши паспорта, вышел из кабины и постучался в металлические ворота. Однако нужного ему человека не было и тут. Нас, с нашими рюкзаками, опять свалили в кузов и повезли дальше по ночной Донголе…

Когда найти нужного начальника оказалось невозможным, мы вернулись сперва в «секьюрити офис», а потом снова в полицейский участок. Другой начальник, наши паспорта и наш «проводник» уединились в какой-то комнате участка, освещенной голой электрической лампой. Нам велели стоять во дворе.

Прошло еще некоторое время, а наша ночная судьба так и не решалась. Выяснить подробности и причины нашего задержания мы не могли, так как плохо знали язык. Все же я решил попробовать выяснить нашу судьбу и заглянул в комнату, где два суданца, листая наши паспорта, вели неторопливую беседу. Ну и подставил нас водитель!

К счастью, начальник полицейского участка оказался неожиданно англоговорящим (все остальные таких свойств не проявляли).

— У вас какие-то проблемы? — спросил я его.

— Нет, это ведь у вас проблемы, — ответил начальник.

— ?!!

— Это же у вас проблемы. У вас нет денег, чтобы заплатить за хотель, и мы вот думаем, как с вами быть.

Я объяснил, что произошла неточность: деньги на хотель у нас есть, но мы не хотим ночевать в хотеле, а переночуем в палатке на берегу Нила.

— Так вы говорите, что хотите переночевать в палатке?

— Да.

— Не замерзнете?

— Нет, что вы!

Пять паспортов вернулись ко мне, и я, едва сдерживая смех, поблагодарил и попрощался с начальником полиции, проявлявшим такое беспокойство о нашей судьбе. Вновь свободные, мы пошли от полицейского участка куда подальше.

Было, наверное, часов десять вечера. По тускло освещенным улицам Донголы бродили редкие жители. Работали две или три уличных харчевни. В одном месте продавались местные арбузы удлиненной формы.

Мы уже две недели не звонили в Россию, и о том, что с нами, никто не знал. Надежды на обнаружение доступа в Интернет в глиняных деревнях по дороге не оправдались. Но в этом цивильном, асфальтовом, электрическом, арбузном городе Донголе должна быть международная телефонная связь!

Этим вопросом мы озаботили подвернувшихся нам местных жителей. Они вызвались нам помочь, гордо заявив, что из Донголы можно позвонить когда угодно и куда угодно. Вскоре привели человека, который оказался заведующим переговорным пунктом. Мы пошли с ним. Переговорный пункт был закрыт — то ли из-за позднего часа, то ли из-за малого спроса на услуги. «Телефонист» отпер маленькую комнату переговорного пункта, ввел нас в помещение по размеру немного меньшее гаража и зажег три свечки (здесь электрификация еще не достигла, как в Подмосковье, каждого сарая). Все, кто желал, позвонили в Россию и, поскольку местной валюты у нас не было, расплатились долларами.

На прощание я обменял у телефониста 10 долларов по грабительскому курсу, и мы отправились проедать эти деньги. Съели арбуз (1 доллар) и несколько тарелок фуля (по 0.5 доллара). Было уже около полуночи, когда мы наконец вышли на берег Нила и расстелили свои спальники на чьем-то огороде.

Наутро мы проснулись свободные и счастливые. Решили переправиться на другой берег Нила, туда, где проходит трасса на старинный город Кариму. Собрались и отправились на переправу.

Большая баржа, как и вчера полная машин, ослов, овец и людей, бесплатно перевезла всех на противоположный берег реки. Там находился «маркет» — небольшой базар, где в питии чая и поедании фуля проводили свое время немногие ожидавшие попутного транспорта куда-либо, в основном, вероятно, в Вади-Халфу.

Чем заняться первым делом? Конечно, едой! Так как у нас теперь были деньги, мы уселись в одной из едален и употребили сперва одну, а потом вторую и третью тарелки фуля. А оное кушанье в Судане делается так.

Как и в Египте, фуль (фасоль) постоянно варится в большом металлическом кувшине на огне или на углях. Порция фасоли выкладывается из этого кувшина в тарелку (миску) длинным половничком. Затем продавец берет в руки стеклянную бутылку из-под пепси-колы и начинает донышком растирать вареную фасоль в кашицу. Затем к каше сей добавляют растительное масло, тертый сыр и другие ингредиенты. К фулю прилагаются две толстые лепешки хлеба, используемые для еды (ложек там не применяют). Такая порция стоит альф гиней (1000 фунтов, или 100 динаров, а для нас — примерно полдоллара). Из чувства коллективизма суданцы, если обедают компанией, не заказывают раздельных тарелок, а едят все вместе из большой миски.

Мы попросили вскипятить нам чай, и повар в харчевне с удовольствием выполнил нашу просьбу (это вам не Египет!). Когда же кипяток поспел, мы начали спорить, кто пойдет за сахаром, и стоит ли его покупать или просить, и кто непосредственно этим займется и т. д. Пока спорили, суданцы как-то постигли нашу проблему и подарили нам сахару. Другие суданцы подарили Андрею Петрову 500 фунтов, за которые он на этом же маркете приобрел небольшой арбуз.

Здесь мы впервые увидели суданские монеты. В обращении ходят два вида монет: 100 и 50 фунтов. Как мы увидели, они тяжеловесны и отчеканены довольно грубо. Невооруженный глаз может заметить, что монеты имеют разную толщину — одни толстые, другие потоньше; попадаются и кривые — толстые только с одного края. Полтора века назад, когда здесь был дефицит разменной монеты, металлических дел мастера имели право чеканить мелочь самостоятельно. За день работы чеканщик изготовлял себе сумму денег, составлявшую его дневной заработок, который потом запускался в оборот. Сейчас деньги печатает государство, но кустарностью от сих денег веет до сих пор.

Солнце подогрело воздух, и мы вышли с маркета, желая добраться до последнего строения правобережья и ожидать машину близ него. Вблизи маркета оказалась деревня, расположенная совершенно симметрично основной Донголе относительно Нила. Мы устроились в тени дерева близ последнего дома этой деревни, ожидая машину и радостей от местных жителей.

Радости не заставили себя долго ждать. Жители крайних домов заинтересовались нами. Некий седоусый дед в тюбетейке зазвал нас в свой дом, который был подозрительно безлюден, хотя под навесом стояло немало деревянных кроватей. Пока мы думали — «уж не хотель ли это?» — и пытались вести светскую беседу, из соседнего дома прибыло огромное железное блюдо, на котором стояло блюдо поменьше с фулем, был разложен хлеб и т. п. Мы воспользовались благами суданской земли, а потом вернулись переваривать эти блага под дерево, на трассу.

Наконец появилась машина и провезла нас по пустыне километров пять. Оказалось, что вопрос с трассой на Кариму совсем не ясен. Через каждые двести метров в пустыне были расставлены железные столбики, отмечающие направление; но следы машин пересекали всю пустыню и близ столбиков совершенно не сгущались. Следующую машину мы ждали под каким-то колючим кустом, но, когда она появилась, водитель оной сказал, что трасса на Кариму совсем не там. Мы собрались и вяло пошли по пустыне назад, в сторону Донголы, припоминая, что где-то из песка торчал загадочный, первый увиденный нами в Судане, дорожный указатель.

Там, около указателя, мы и остановились. Андрей Петров, научившийся к тому времени читать арабскую вязь, обнаружил на одной из двух металлических стрелок указателя искомую надпись «Карима». Тут мы и остановились, ожидая машину.

Однако машины исчерпались. Вечером мимо нас началось встречное движение местных жителей, едущих на ослах в свою деревню с полей. Удивляясь на нас, жители выдали нам полтора хлеба. Марутенков и Шарлаев восхотели покататься на ослах. Жители предоставили им такую возможность, и автостопщики удалились в пустыню, поскольку не смогли разобраться, как тормозить и как разворачивать осла. Впрочем, когда ослы заскучали, хозяева оных настигли их пешком, удивляясь на нашу необразованность.

Позиция, на которой мы ожидали машину на Кариму, была такова. Металлический столб с указателями, торчащий из песка, был нам опорой для тента, который защищал нас от палящего солнца. Трасса представляла собой разрозненные колеи в песке, образованные машинами и ослами.

Вдали виднелись поля и огороды, питаемые, вероятно, водой из глубоких колодцев. Мы пошли к этим полям, желая найти там людей, сахар или другую пищу. К сожалению, две хижины, видневшиеся на полях, оказались нежилыми, и мы смогли лишь пополнить запасы воды из суданских глиняных кувшинов.

Поскольку вечер совсем окутал нас, мы развели костер из ветвей кустарников, росших рядом. Все же мы были не в настоящей пустыне — в нескольких километрах от нас протекал Нил, и это дало возможность кустарнику обильно расти в ложбине. Сварили суп из последних остатков египетского риса и картошки, а затем чай. Пока были дрова, мы поддерживали костер, представляя, какому удивлению подвергнутся водители каримских машин, что проедут мимо нас. Но так как машин не было, мы легли спать.

В самом деле, сегодня был выходной день — пятница. Немудрено, что транспорта было немного. А вот завтра машины пойдут просто нескончаемым потоком с самого утра.

В полседьмого утра мы уже развесили тент от солнца на нашем заветном столбе-указателе. Машин все не было. К десяти утра проехала одна встречная (но не из Каримы, а из соседней деревушки) и несколько ослов.

Утром я пошел в нежилой дом за водой и повстречал жука-скарабея. Оказывается, и впрямь существуют они, катящие перед собой шарик. Сахара в доме за ночь так и не возникло.

Солнце стояло в зените, когда нам надоело автостопить. В самом деле, зачем она нам, эта Карима? Наш предыдущий, «новый суданский» водитель обещал на этой трассе пять-шесть-восемь машин в день. А где они? Трасса Донгола — Карима показана на картах на два порядка худшей, чем Вади-Халфа — Донгола. Может, водитель ошибся и имел в виду одну машину в пять-шесть-восемь дней?

Мы решили не посещать Кариму, а направиться прямым путем на юг, в столицу, в Хартум. Уж туда-то точно машины есть! Только теперь нам надо вернуться к Нилу, переправиться в Донголу и приступить к голосованию на южном выезде из нее.

… Встали, лениво собрали тент, нацепили рюкзаки и поплелись обратно. Через три километра мы оказались у того самого дерева на краю деревни, под которым сидели накануне. Мы шли по песчаной улице деревни и вдруг увидели, как под другим большим деревом сидит большая тусовка, человек двадцать, дети и взрослые, и вчерашний дед, водивший нас в гости в пустынный дом, — среди них. Нам предложили присоединиться, и мы сели рядом, надеясь на традиционное суданское гостеприимство.

Пока в недрах одного из домов готовилась предназначенная нам еда, мы рассматривали жителей деревни. Большинство из них были чернолицы и черноволосы, одеты в длинные белые халаты и обуты в шлепанцы. Один парниша лет восьми был почему-то в костюме, галстуке и ботинках на босу ногу. Несколько человек были в тюбетейковых или чалмоидных головных уборах, но большинство — с непокрытой головой.

Причина нашего неуезда на Кариму была проста. Дело в том, что сегодня, по мнению суданцев, был мусульманский праздник — Курбан-байрам, отмечаемый здесь, как у нас Новый год. А какой же водитель и какая же машина поедут в Кариму в праздник? А завтра машин будет немало во всех направлениях. Если Бог даст: букра, иншалла. Но мы решили более не ожидать подарков Аллаха на глухом Каримском хайвее, а поехать по трассе прямо на Хартум. После еды, конечно.

Андрей имел интересную привычку бороться на руках со всеми желающими. Здесь он опять, как часто бывало, пытался заставить заниматься армрестлингом местную молодежь, но так как суданцы увиливали, Андрей взялся за нас. Поборов всех согласившихся на сие, он успокоился.

Долго ли, коротко ли, — в Судане не считают времени — поспела и наша еда, на этот раз рисово-мясная. Еду готовят женщины. В Судане принято подавать гостям на большом алюминиевом блюде-подносе, на котором стоят уже тарелки с собственно едой. Эти подносы имеют диаметр не меньше метра, поэтому, в буквальном смысле, не лезут ни в какие ворота. И когда в одном из соседних домов послышался знакомый звук и стук (блюдо пытались вытащить из ворот дома, но, разочаровавшись в сем, пронесли над воротами) — мы поняли, что наша еда готова.

Мы сели за еду (никто больше к ней не прикоснулся) и продолжили разговоры с людьми, совершенствуясь в арабском языке. После еды нам вынесли чай, уже заваренный и круто засахаренный, в китайском термосе. Дети с интересом рассматривали, как белые мистеры едят.

После обеда еще немножко посидели (не только из вежливости, но и надеясь, что принесут еще добавку чая), затем поблагодарили суданцев и пошли в сторону «маркета» и переправы.

Маркет и переправа были совершенно иными, чем вчера. Все лавки и столовые были закрыты. Обе баржи для переправы стояли на приколе и никуда не плыли. Деревянный парусник, старый и облезлый, сделанный, вероятно, из пальмовых досок, пришвартовался к берегу и тоже никуда не направлялся. Не было ни телег с ослами, ни машин с людьми, и лишь маленькая деревянная лодка с навесным мотором качалась на воде у берега.

— Пошли! — воскликнул Вовка, увидев сию возможность для переправы.

— Это же за бабки! — занервничал Шулов, но было поздно: водитель лодки уже подзывал нас. Вовка объяснил нашу суть, лодочник согласился и даже был доволен, мы погрузились в лодку и отчалили.

Лодочный мотор был, вероятно, стар и посреди Нила заглох. Лодочник долго и судорожно заводил его, и с десятой попытки мы опять завелись. Встречный лодочник, перевозивший суданцев через великую реку, увидел в лодке мистеров и окликнул нашего «водителя»:

— Много бабок с них срубил?

— Бесплатно! — гордо отвечал наш лодочник, довольный возможностью совершить доброе дело.

Опять Донгола. И здесь сегодня что-то не в порядке. Закрыты лавки, магазины, столовые. А мы-то хотели купить арбуз! Впрочем, вскоре появился усердный помогатель, не поленившийся сходить с нами на базар. Базар был пуст, ни товаров, ни продавцов, ни покупателей, лишь тощие козы со связанными ногами ковыляют и доедают мятые помидоры и другие негодные овощи с земли. Наш хэлпер провел нас среди пустых рядов, отворил темную кладовку и вынул из короба четыре больших грейпфрута.

— Всего десять тысяч фунтов, — произнес он.

Наше выражение лиц видоизменилось (только вчера мы купили небольшой арбуз всего за 500 фунтов), так что фруктовый дилер немного сбавил цену:

— Ладно, восемь тысяч фунтов. Я же ради вас так далеко ходил!

Пришлось оставить суданца с грейпфрутами наедине. Так и не найдя арбуз или другой фрукт за приемлемую цену, мы нашли-таки выезд из города, который местные жители именовали дорогой на Хартум. Дорога была асфальтирована, но вела, как оказалось, лишь в аэропорт Донгола, находящийся в километре от города. На полпути между городом и аэропортом от нее на юг ответвлялась печальная пыльно-песчаная дорога, которая, по мнению водителей, ездивших в аэропорт и обратно, и была для нас нужной. Раз в день или два аэропорт принимал маленькие самолетики, летящие из Хартума.

Мы заняли место на позиции… Как читатель может догадаться, это было бесполезно: машины ходили очень редко и то только в аэропорт и обратно, а суперпрямая трасса на Хартум осталась до вечера пустынна. Мы лежали на трассе и болтали о различном. Наши губы обветрились и потрескались, мы прокачали сквозь себя уже немало воды, а уехать из Донголы все не удавалось.

Вечером 27 марта мы поняли, что машин сегодня уже, вероятно, не будет, и вновь вернулись в город, ожидая, что кто-нибудь из местных жителей угостит нас.

Так и произошло. На одной из улиц вечерней Донголы нас окликнул мужичок, который оказался… русскоговорящим! Когда-то, давным-давно, он учился в России на тракториста, и теперь его дом наполняли книги на русском языке на тракторно-механическую тему.

…При свете солярковой лампы мы сидели дома у сего человека и беседовали.

— Судан богатая страна, здесь все есть, — рассказывал хозяин. — Центральная Африка и Чад гораздо беднее. Вот Судан и оказывает Чаду экономическую помощь. Вот дорогу им построили. (Я подумал, что технология строительства дорог в Судане проста: проехали по пустыне туда-сюда на джипе, вот и дорога.) Но, конечно, в Судане все дороже, чем в Египте, например. Раньше СССР был самой дешевой страной. А правда, что теперь доллар стоит три тысячи рублей? (Я ответил, что это было лет пять назад, а сейчас еще дороже.)

Что на юге Судана делается, никто не знает. А дорог на Хартум имеется целых три. Одна — это здесь, вдоль Нила, между деревнями. Вторая — по пустыне, от аэропорта надо свернуть налево; она идет в десяти километрах от Нила. И третья — где-то посередине. На ней мы и сидели, но, как предположил хозяин дома, машин сегодня и не должно было быть — ведь нынче праздник!

При свете коптящей солярковой лампы мы записали несколько новых арабских фраз и выражений. От возможности переночевать у русскоговорящего мы отошли в пустыню, понимая, что завтра с утра пойдут машины и не следует их пропускать.

Мы попрощались с русскоговорящим человеком и отправились обратно, по асфальтовой дороге. На выезде из города стояла пустынная, темная бензоколонка. «Вот тут неплохо набрать воды на вечер», — подумал я и, оставив друзей и рюкзак на дороге, пошел с бутылкой к заправке.

В Судане повсюду — на улицах городов и деревень, во дворах, близ мечетей, полицейских участков и заправок — стоят большие глиняные кувшины с водой, литров на тридцать, а то и пятьдесят каждый. Они укреплены на высоте метра от земли и защищены от солнца сверху навесом из соломы. Вода понемногу просачивается сквозь глиняные стенки кувшинов, кувшин потеет и при ветре охлаждается.

Так вот, иду я в темноте с бутылкой к кувшинам, стоящим подле заправки, как вдруг резко передо мной, метрах в четырех, вскакивает фигура солдата-негра с автоматом. Он резко направляет автомат в меня и кричит нечто эквивалентное нашему:

— Стоо-о-оой!!

Я испуганно замер (с бутылкой в руке). Замер и солдат (наверное, он тоже был испуган и решил пристрелить меня, если что). Я стою и думаю: если он сейчас будет стрелять, успею я увидеть вспышку из ствола автомата или уже нет? Секунд пять мы так стояли молча и не двигаясь, боясь друг друга. Потом я решил нарушить затянувшееся молчание и спросил по-арабски:

— Мумкен мойя? (Можно воды?)

Солдат показал мне (автоматом) в сторону кувшинов. Я набрал воды и, провожаемый стволом, растворился в темноте, а солдат, вероятно, перевел дух и пробормотал: сгинь, шайтан…

Я вернулся с водой к друзьям на трассу, и мы пошли подальше от города и солдат его. Вскоре нас нагнал мотоциклист и предложил подвезти кого-нибудь из нас (подъехать вызвался Шулов), вписать на ночлег и т. п. От ночлега мы отказались и, догнав пешком проехавшего 500 метров Шулова, удалились ночевать в пустыню.

28 марта, воскресенье.

Мы продолжили ожидание машин, усевшись на том месте, где от асфальтовой дороги Донгола — Аэропорт ответвлялась трасса на Хартум. Машин на Хартум не было. Изредка проезжали «тойоты» в аэропорт. В Судане оказалось весьма развитым самолетное сообщение между столицей и несколькими основными городами. Мы сидели, разлагаясь на солнце, и толковали на этот раз о всяких вероучениях: об ивановцах, о секте «Новый акрополь», о кришнаитах и о ментах.

К двум часам дня мы зажарились (тени, воды, людей и благ цивилизации на нашей позиции не было) и по очереди сходили к аэропорту (договорившись, если что, уезжать по частям). Около аэропорта находилась мечеть. Хотя она была пуста в любое время дня и года, в ней оказалась не только вода, но и душ. Хорошо путешествовать по мусульманской стране! Совершив по очереди омовение и стирку, мы продолжили разлагаться.

Костя Шулов, утомившись от долгого ожидания машин на Хартумской дороге, решил избрать другой путь. Как вы помните, в Хартум можно проехать по нескольким дорогам: 1) вдоль Нила между деревнями; 2) в десяти километрах от Нила по «скоростной» дороге, огибающей деревни; 3) и по какой-то третьей. Ну и через Кариму, конечно, но это мы уже пробовали. Костя решил избрать путь вдоль Нила: там хотя шансы поймать прямую машину малы, но есть хотя бы транспорт между деревнями, и можно хоть по чуть-чуть, а двигаться вперед. Итак, мы попрощались с Шуловым, и он в своем желтом комбезе растворился среди коричнево-желтой пустыни. Но не успели мы привыкнуть к его отсутствию, как он вернулся обратно к нам: ему, видите ли, в Донголе подарили так много еды, что он решил поделиться с нами.

Съели угощение Шулова. Кроме этого, мы съели специальную концентрированную еду, похожую на смесь печенья и бульонного кубика по цвету и консистенции. Эти кубики Шарлаев получил в Акабе как презент от моряков, и предназначались они для потерпевших крушение. Инструкция, изложенная на восьми языках, гласила:

«Не есть более 8 штук в день. Не пить первые 24 часа. После 24 часов пить не более 0.5 литра воды в сутки, а в случае дефицита воды — по 0.1 литра воды в сутки. Не смешивать с морской водой или мочой…»

Мимо нас проехал вчерашний мотоциклист.

— Это вообще не та дорога, ребята, — объяснил он. — Точнее, это тоже та дорога, но мало кто ездит по ней. И вообще сегодня выходной и машин не будет никуда.

— Так и вчера был выходной, и позавчера!

— Да, конечно, у нас ведь праздник. Но завтра машины пойдут. Обязательно. По той дороге.

Мотоциклист уехал. Вскоре вопреки его предсказанию на нашу «не ту дорогу» свернула первая «бокаси» («хайлюкс»). Мы судорожно застопили ее. Однако водитель ехал только на 20 км, а вовсе не в Хартум, до коего оставалось 550 км. Перспектива оказаться на «развилке» в глухой пустыне нас не устраивала, и мы расхотели ехать.

— Альйом (сегодня) — объяснил водитель, — мафи сейяра (нет машин). Сейяра букра (машины завтра), иншалла (если Бог даст)! Ведь сегодня праздник!

Окончательно уверовав в неавтостопные свойства праздника, мы решили пойти в город поесть. Собрались, и только пошли в Донголу, как нас подобрала машинка, едущая из аэропорта. Водитель ехал к себе домой и провез нас метров шестьсот. Мы вылезли из кузова, водитель вышел из кабины, посмотрел на нас и зазвал к себе на обедо-ужин.

Водитель жил весьма цивилизованно. В доме у него были кровати, столик и даже магнитофон. Мы поставили кассету «Песни нашего века» и кайфовали. Тем паче, что скоро нам принесли огромное алюминиевое блюдо и мы могли наполниться очередным фулем, хлебом, «соплями», мясом, рисом и чаем. Мы слушали знакомые песни и переиначивали их по-своему.

В шесть вечера мы снова на трассе и снова встречаем того же мотоциклиста.

— Сходите, может, завтра на толкучку («сук шаби»), — советует он, — там можно найти машину.

— На толкучке мы найдем платную машину, а здесь бесплатную, — отвечаем мы.

Мотоциклиста это не удивило, и он уехал, пообещав нам, что завтра праздник закончится и машины на Хартум пойдут просто толпами. Шулов решил остаться и на завтра на сей трассе — надо же дать машинам последний шанс увезти нас прямо в Хартум.

Ближе к темноте Андрей Петров отправился в одиночку в город пить чай (очень ему это нравилось). Вернулся он с целым мешком еды. В нем был фуль, хлеб, мясо и другие местные продукты.

Мы просто удивлялись. Почему в Судане полицейские все время проходят мимо нас, никого не трогая? Почему здесь не запрещают автостопить? Как здесь сохранился такой добродушный и гостеприимный народ? Почему за целых три дня мы никак не уедем из такого крупного города? На вопросы сии у нас не было ответов.

Первым, по обычаю своему, проснулся Паша и стал разгонять воздух своей энергетической гимнастикой, которую мы еще в тюрьме прозвали «лысой». Вскоре проснулись и мы. Было около шести утра, и утренняя прохлада быстро уступала место дневной жаре. Тут, стоило нам обуться, мы увидели паука.

Огромный волосатый паук бежал по своим делам через пустыню, где мы ночевали, и удивился, увидев нас. Мы тоже удивились. Вовка сфотографировал паука, и он убежал. К слову сказать, это был единственный представитель крупной дикой фауны, встреченный нами во всем путешествии.

Теперь, когда мы вернулись домой, многие москвичи спрашивали нас: ну а как там всякие львы, змеи, скорпионы, леопарды и прочие африканские чудовища? Они же там повсюду! Я отвечаю: а часто вы в России видели медведей? У нас тоже говорят, что вот, медведи там, сям, даже такое выражение есть: «русский медведь». Однако ни я, ни мои друзья медведей в природе не видели — хотя они где-то и есть, в глухих, не посещаемых никем местах. В России так же обстоят дела с медведями, как в Африке — со змеями, львами и крокодилами.

В 6.30 утра мы уже стояли на позиции, ожидая многочисленных машин в сторону Хартума — хотя бы до городов Габба или Дебба. Мы стояли на самой асфальтовой дороге Донгола — аэропорт, понимая, что машины, сворачивающие на Хартум по двум из трех левобережных дорог, должны проезжать мимо нас. Мы стопили все; стопилось все. Но несколько утренних легковушек ехали исключительно в аэропорт, а грузовиков и вообще груженых машин не было вовсе.

Вот из города в сторону аэропорта едет велосипедист. Черный, с черной бородой, в белом халате и чалме, на шее — белый шарф, к рулю велосипеда прицеплены четыре вставленные одна в другую кастрюли (получается такой большой бидон). Велосипедист подъехал к нам и оказался англоговорящим.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Какие-то проблемы?

— Хотим уехать в сторону Хартума. Машину ждем. Вчера не было.

— Сегодня тоже не будет — сегодня праздник.

— ?!! А вчера был тоже праздник??

— И позавчера. У нас выходные. Завтра пойдет много машин. Грузовики, автобусы, обязательно! Есть хотите?

Мы удивились такому вопросу. Впрочем, это был лишь риторический вопрос, потому как велосипедист, улыбаясь и прямо сияя от счастья, уже расцеплял соединенные друг с другом кастрюли. В одной оказался фуль, в другой — каша из бульона, мяса и риса, в третьей — «сопли», в четвертой — хлеб. Как неожиданно Бог послал завтрак! Хотя мы должны были уже к этому привыкнуть. Разложились прямо у дороги, на песке. Мы предлагали самому хозяину еды присоединиться к трапезе, но он отказался.

— А вода у вас есть?

Оказалось, что воду мы уже выпили. Тогда бородач сел на велосипед, взял наши торпеды и отправился за водой. Когда он вернулся, кастрюли были наполовину пусты, а мы — под завязку полны.

Привезя нам воду, бородатый человек помог нам помыть руки от жирной еды — у него нашлось даже мыло. Увидев, что мы больше не съедим, суданец собрал кастрюли и подарил нам мыло. Мы обменялись адресами, и велосипедист, совершив все благодеяния, поехал дальше по своим делам. Наверное, он ехал в аэропортовскую мечеть или в сам аэропорт. И прямо сияние распространялось от него по пустыне: он был искренне, очень рад, что ему представилась возможность совершить доброе дело!

Я вспомню этого человека, еще и не раз. Когда в сытой, благополучной Москве ко мне заявится какой-нибудь очередной незнакомый гость и вписчик. Когда, заглядывая после тусовки в шкаф, подумаю ненароком: гости весь сахар слопали — как саранча! Когда на улице, в центре города, ко мне подойдет какой-нибудь попрошайка и попросит рубль или пятерку.

А бывает ли с нами так, чтобы случайного попутчика, увиденного в метро, на улице или в автобусе, позвать к себе в гости и на ночлег? А когда мы идем из магазина, полны продуктов, часто ли на нас накатывает желание, искреннее желание, подарить их кому-нибудь, местному или приезжему? Так-то оно, полезно порою, очень полезно вспомнить радостных негров!

Когда велосипедист уехал, мы продолжили ожидание машин. И это ожидание не было напрасным. Гудя и пыля, на нашу дорогу выехал — к сожалению, встречный — огромнейший «гобот» (большая, неповоротливая машина). Толстый и груженый, забитый людьми и мешками, причем на крыше гобота возвышалась еще целая груда вещей, прибавлявшая ему еще два с половиной метра высоты. Пока мы фотографировали сие чудище, оно проехало метров триста и остановилось. Над дорогой висел провод, и водитель вышел, чтобы измерить высоту, проверить, пройдет ли гобот под проводом или провод над гоботом. Пользуясь этой задержкой, мы побежали к нему.

Удивительный вездеход шел из Ливии. Судя по карте, последние 700 км он ехал по пустыне без населенных пунктов. Через окошки виднелись разморенные жарой люди в креслах и многочисленные вещи. Сегодня гобот ехал ночевать в Донголу, чтобы завтра продолжить путь на Хартум.

Сколько дней шел сей транспорт от Ливии, мы не успели спросить. Выяснив путем измерений, что гобот не заденет провод, а провод не заденет гобот, водитель сел за руль, и диковинная машина, пыля и урча, поехала в Донголу. Обрадованные тем, что машины на Хартум существуют (завтра, по крайней мере, пойдет), мы вернулись на позицию.

Однако наше желание уехать по хайвею в Хартум упало до критически низкого уровня. Может, у них тут теперь всегда будет праздник? Ведь еще на трассе на Кариму нам обещали 5–6—8 машин в день, а потом была суббота, потом праздник — Курбан-байрам, потом его долгие продолжения, и дальнобойные машины все куда-то делись. Лучше для нас, — решили мы, — отправиться в путь вдоль Нила по деревням. Там, вероятно, и в праздничные дни ездят хоть какие-то машины, хоть на 5—10 километров. А с голоду в Судане мы не умрем.

Так решив, мы вернулись в город по следам гобота, чтобы оттуда выйти на трассу в южном, вдольнильском, направлении. И впрямь, по самому городу разъезжали редкие «тойоты». Мы проехали всего два километра в трясучем грузовике, а потом оседлали было другой местный транспорт, но водитель оного зазвал нас к себе в гости. Водитель был чем-то пьян (это был единственный пьяный, встреченный нами в Судане). Вскоре поспела еда, приготовленная руками женщин; как всегда, появилось большое блюдо-поднос, которое не пролазило через ворота… Есть на такой жаре было трудно, одно хорошо: было много чая. Когда же пьяный хозяин уснул, мы решили не обременять его покой и вернулись на дорогу, идущую вдоль всего города на юг.

Местные машины между деревнями и впрямь курсировали. Собственно говоря, вдоль Нила шла одна большая деревня, с полями, хижинами, глиняными кувшинами, огородами. Трасс было столько, сколько рядов домов стояло параллельно Нилу. Какая из дорог является главной, мы не знали, да и водители не знали этого тоже и часто проезжали по параллельным улицам, не замечая нас. Но все же, сменив несколько машин, мы проехали километров сорок и достигли большой деревни Убри.

Итак, наше великое донгольское сидение закончилось. Итого мы провели в Донголе четверо суток, ежедневно посвящая немало времени добросовестным попыткам выезда из нее, и наконец эти попытки привели нас к успеху.

В Убри нас ожидала, разумеется, вписка на циновках во дворе у гостеприимных местных жителей, которых наше ночное появление нисколько не испугало. А представьте себе: российское село, скажем Яжелбицы, и в один из домов с наступлением темноты стучатся и просятся на ночлег (на ломаном русском языке) пятеро толстых негров с такими баулами… Недоумение овладеет нашими деревенскими старушками. А здесь — спокойно. Вы постучитесь в дом — вас пустят. А что двигает хозяином? Интерес, или искренняя радость, или древний обычай гостеприимства?

За полтора века до нас Альфред Врем, которого я уже цитировал, прошел практически по нашему маршруту — из Каира через Асуан, Вади-Халфу, Донголу в Хартум. Он тоже отмечал гостеприимство суданцев:

«Если суданец хочет особенно почтить своего гостя, он убивает овцу или, если он беден, по крайней мере, козу и приготовляет ее мясо как особенно лакомый кусок. Обыкновенно же он ест только свои постоянные кушанья ассиеда и люкхмэ. Но он до того гостеприимен, что считает за праздник день, когда чужой или знакомый посетил его хижину, и готов сделать все от него зависящее, чтобы доставить удовольствие гостю. Если он может, то устраивает пляску перед своим домом и собирает для этого всех своих соседей.

Даже чужих суданец принимает дружески и радушно. Он охотно оделяет подачками странствующих от одного селения к другому пилигримов, идущих на поклонение в Мекку и по дороге занимающихся собиранием милостыни и воровством; вообще суданец приветлив и к темнокожим и к белым. По его мнению, гостеприимство должно простираться даже за гробом. Мне рассказывали, что желающий провести ночь на кладбище, наверное, проведет ее спокойно, если он только ляжет на одну могилу, а не между двумя. Если бы он сделал последнее, то оба покойника стали бы тащить его к себе, чтобы приобрести право гостеприимства. Из-за этого спящий ворочался бы то в ту, то в другую сторону, и видел бы дурные сны».

Мы легли спать под звездами во дворе, в гостях у жителей деревни Убри, и нам снились машины на Хартум.

Утром мы имели возможность осмотреть дом, давший нам приют. Это был очень богатый дом. Во дворе — колодец, яма глубиной метров пять и диаметром метра три, на дне колодца стоял насос, работающий, вероятно, на бензине. Во дворе был и отдельный генератор электричества, и осел с осленком, а, возможно, и другой скот. Хозяева угостили нас чаем с молоком, и мы отправились в путь.

Сегодня точно уже никакого Нового года не было, и «тойоты» разъезжали в разные стороны, не как в Москве, конечно, но все же для Судана очень хорошо. Пейзажи Нильской долины были зелены. Мелкие мошки, зарождающиеся на принудительно орошаемых полях, наполняли воздух, забивались нам в глаза и ноздри на некоторых позициях. (В пустыне этого не было!) Поэтому, пока не было машин, мы принимали смешной вид: я надевал Володину маску для подводничества, Володя — черные очки и т. п. Когда появлялась машина, мы снимали сии приспособления.

Вот едет нечто, похожее на «лорри». Чудеса чудотворные! Это, оказывается, автобус на Хартум! Не тот, ливийский, а местный автобус Донгола — Хартум. Изначально он представлял собой, наверное, грузовик. Только кузов его был закрыт сверху, чтобы людей можно было размещать не только внутри, но и «на втором этаже». Однако водитель автобуса оказался деньгопросом и оставил нас на трассе общаться с мошкой.

Сменили несколько машин. Это все были «тойоты», кузова коих были полны местных «автостопщиков». Хотя эта машина относится к классу легковых, в кабине оной едет обычно трое, а в кузове — до десяти и более человек. Мы ехали нераздельной пятеркой, и делиться нам не приходилось. В самом деле, какая разница, 9 человек едет в машине или 14? Местные безмашинные жители, ездящие из одной деревни в другую, тоже голосовали группами — по 3, 4, 5, а то и более человек.

Мы ехали мимо полей, на коих росли маленькие тыквочки и арбузики величиной с куриное яйцо. Андрей попробовал арбузик и долго отплевывался — оказался горьким и незрелым. Спустя несколько часов мы прибыли в город Хандак, находящийся уже в 80 км южнее Донголы.

Хандак оказался крупным городом, состоящим из тысяч глиняных строений. На въезде в него мы увидали развалины старинной крепости и воспользовались случаем полазить по ней. Сделанная из необожженной глины, с башнями, стенами и развалинами внутренних помещений, она использовалась для игр местной детворы. Суданские дети с интересом наблюдали за нами. С вершины одной из башен мы лицезрели изгиб Нила, зелень по берегу его, глиняные коробочки-дома Хандака и возвышающуюся над ними мечеть. Облазили крепость, сфотографировались и спустились вниз, недоумевая, какая из улиц сего города является основной трассой на Габбу, Деббу и Хартум.

Нас все-таки вывезли из Хандака, и мы обрели позицию в тени колючих дерев с мелкими листьями. Но нас постигло недоразумение с трассами. Вдоль Нила все продолжалась одна сплошная деревня с редкими домами и частыми полями, средняя ширина этой деревни составляла километра полтора. Иногда деревня расширялась до величины городка. Но где, с какой стороны какого дома колея в песке является колеей машин, едущих в Габбу и Деббу? Мы сидели в тени и поглощали арбузы и помидоры, подаренные нам бахчеводами, ездящими вокруг на ослах. Узнать у них направление мы не смогли, так как бахчеводы не делали разницы между одной и другой колеями, ведущими на юг, а машин, чтобы привезти нас на лучший путь, не было.

Долго ли, коротко ли, в какой-то момент на дороге запылило и показалась очередная «тойота», полная мужчин и женщин. Водитель взял и нас. Развезя по разным уголкам деревни этих людей, водитель со своим братом (или другом) решили отвезти нас к себе в гости. Пользуясь случаем переждать жару и расспросить о трассах, мы согласились. Получилось, что на этой машине мы приблизились к заветной цели на целых два километра, а может, и того меньше.

— Трасса здесь одна, — объяснял водитель на смеси английского и арабского, — и проходит она по пустыне, в стороне от деревни: я покажу вам. Там все ездят на Габбу, Деббу и Хартум. А есть и другая трасса, она идет вдоль Нила, но не там, где вы сидели, а в другом месте. По ней ездят реже, все только по соседним деревням. Но и по ней ездят тоже. Больше никаких трасс нет, только еще одна, вон там, видите? где мечеть! Вот там тоже трасса.

Водитель вконец запутал нас, но все же выявил, что лучшая трасса — это та, что проходит в двух километрах от его дома, близ мечети и колодца. Решили пойти туда, как только спадет дневная жара, а пока хозяин предложил нам помыться.

«Ванная комната» стояла во дворе и представляла собой крошечный домик из цемента, величиной с деревенский туалет. Для целей мытья нам было предоставлено ведро, которое хозяин, сходив куда-то, наполнил теплой мутной водой. Был и маленький черпачок, а на полу «ванной комнаты» — слив. Мы по очереди сходили на помывку и истратили на пятерых два ведра воды.

Мылись, обедали, употребили немало чая в ожидании, когда спадет жара, вспоминали все известные нам арабские слова в неспешной беседе. Когда наконец тени начали удлиняться, мы попрощались с хозяином и пошли в указанную нам сторону.

Сперва, однако, мы набрели на кладбище. «Мужик правильно указал дорогу!» — подумали мы. Кладбища в Судане просты и незатейливы; на могиле ставится обычный камень, без имени и дат. Никаких склепов, цветов, оград, изображений. Никто не ходит и не приносит на могилу цветы. Прошли кладбище и увидели лежащий на песке в пустыне пустой чайник и долго смеялись, выдумывая, как он сюда попал. Наконец мы набрели на колеи в песке. Рядом находились: 1) сооружение, похожее на автобусную остановку, 2) колодец, 3) мечеть, 4) вдали — несколько домов.

Судан…

Красное солнце заходило на западе, как бы проваливаясь в расплавленный им песок. Наши тени протянулись до горизонта, в противоположную сторону, к основной деревне, Нилу и суданским угощениям. Седобородый старик в чалме, выйдя на крыльцо глиняной мечети, взялся за мочки ушей и громко, протяжно запел азан (призыв на молитву):

— Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим!.. (Во имя Аллаха милостивого, милосердного!.. Спешите на молитву! Спешите к спасению!..)

Никто не откликнулся на призыв одинокого имама, и он, ни капельки не обеспокоенный этим, куда-то скрылся.

К колодцу, находящемуся возле мечети, подошли несколько женщин в разноцветных платьях. Вообще, если мужчина в Судане обычно носит стандартное белое одеяние, то женщины стараются как могут: кто в желтом, кто в синем, кто в розовом платье, кое-кто и с кольцом в носу. Женщины принялись извлекать воду из колодца при помощи обрубка белой пластмассовой канистры, привязанной к длинной веревке. Нацедив себе воды, женщины ушли.

Вот погонщик верблюдов погнал свое стадо — вероятно, днем он выгуливает его, а к ночи возвращает к себе в загон. Два десятка верблюдов прошествовали перпендикулярно дороге.

Вот к нам подъезжают на ослах три странных типа. Один грубым и жестким голосом что-то требует от нас. Вероятно, это местный полицейский, он даже вооружен (деревянной палкой).

— Это неправильная дорога! Идите в другое место! Ждите машину там, возле полицейского участка! — объяснял он. И впрямь, вдали, там, куда уползли наши тени, поднимая пыль, промчалась вечерняя «тойота».

— Видишь, я же говорил: мент, — сказал Андрей, — не надо идти к участку, а то зарегистрируют или в такси посадят!

Мы пошли на другую «трассу», но не туда, где был полицейский участок, а на другую позицию, чем вызвали вялое недовольство блюстителя порядка и его сопровождающих на ослах. Гоняться за нами по пустыне на своих быстроходных ослах им было лень.

Темнело. Мы стояли (вернее — кто сидел, а кто лежал) на очередной «трассе» в пустыне. Где же правильный путь? Где наша «сейяра» (машина) или грузовик-лорри?

Через некоторое время в вечернем сумраке в направлении Габбы, Деббы и Хартума поехала еще одна машина. Она двигалась по «трассе», параллельной нашей, но еще метрах в трехстах ближе в сторону Нила. Шарлаев скинул рюкзак и бросился бегом наперерез. Но было поздно. Машина скрылась в сумраке, а Шарлаев, бредя обратно, повстречал в песке скелет верблюда.

— Давай устроим марш-бросок, дойдем за ночь до Деббы! — предложил Шарлаев.

— Да нет, я вообще не понимаю, как так можно! — ругался Шулов, но на этот раз не на Шарлаева, а на проехавшую машину, — как можно было не остановиться?!

— Да ты пойми, — отвечал Шарлаев, — что никто останавливаться нам не обязан. Да и не добежал я — машина проехала по другой колее, метрах в ста в стороне. Давай лучше пешком.

И мы пошли пешком, видоизменяя по дороге «Песни нашего века».

Хождение наше в темноте вскоре напомнило нам о том, что есть такая замечательная штука, как суданское гостеприимство. Мы достигли следующей деревни… Но только мы озаботили одного из местных жителей приготовлением чая, как вдали показался свет фар…

Мы бросились наперерез предполагаемой машине — в разные стороны по пустыне, ибо не знали, какой путь на сей раз эта «тойота» изберет. Машина застопилась! Оставив хозяина пить чай самостоятельно (неудобно как-то, но такая возможность…), мы закинули свои рюкзаки и тела в кузов и поехали в Габбу.

Хозяин дома на окраине деревни так, вероятно, и не понял, кто были таинственные просильщики чая, появившиеся из темноты и вскоре вновь исчезнувшие. Он остался в своем доме под звездами, посреди густой южной ночи, — и сущность нас, пришельцев с другой планеты, не разгадает он до конца своей жизни.

Мы ехали в кузове «тойоты» по ночной пустыне. Нам удивительно повезло! Но жизнь готовила нам явление еще более удивительное. Неожиданно поперек пустыни образовался забор из автомобильных покрышек с одним проездом посередине. Это, вероятно, какой-то огромный автостопщик сделал, чтобы соединить все проезжающие по пустыне машины в один поток. Попали в этот въезд и поехали… ПО АСФАЛЬТУ! Чудо чудотворное! Тут же оказалась белая будочка, освещенная электричеством. Мы сначала испугались, думая, что это один из чекпостов, коими пугал нас, приплывших в Судан, пароходный хэлпер. Водитель вышел из кабины и вернулся. Ничего, обошлось: вероятно, это был платильник сего автобана.

Водитель довез нас до пустынной придорожной харчевни, высадил и свернул налево. Видимо, это и была скоростная дорога, что огибала деревни, и Габба была где-то в стороне. Мы заглянули в харчевню.

Место перед харчевней являлось не чем иным, как толкучкой, где цивильный народ ожидает транспорты. Толкучка, называемая по-арабски «сук шаби», а по-английски — people market, является в Судане подобием автовокзала. Такое место существует в любом городе и в каждой крупной деревне. Сюда заходят грузовики в поисках платных пассажиров, сюда же приходят пассажиры и в ожидании грузовиков угощаются платным фулем, арбузами, чаем и другими прелестями земли суданской. Днем здесь, вероятно, весьма многолюдно.

Мы имели стойкое предубеждение против «сук шаби», понимая, что на этой позиции мы имеем шансы найти только платный транспорт. Фуль за 2000 фунтов (вдвое дороже обычного) еще раз подтвердил наше мнение о корыстности этого места. Но было смешно экономить тогда, когда у нас выпала такая редкая возможность поесть за свои деньги! И мы съели пару тарелок фуля.

Пока мы сидели и ели фуль, с нами произошло то, что часто происходит в замкнутых коллективах. Один из нас, а именно Шулов, уже не помню почему, решил отделиться от нас и достигать Хартума самостоятельно. Мы назначили встречу в Хартуме напротив российского посольства, и Шулов ушел во тьму.

Стоило нам только поесть, как к харчевне подъехал грузовик. Это оказался настоящий грузовик, полный не людьми, овцами и чемоданами, а реальным однородным грузом. Грузовик вез в Хартум мешки с финиками. Интересно, что мы провели в Судане уже больше недели, но ни разу не видели машины, перевозящей какое-нибудь количество однородного груза.

Мы попросились к водителю, объясняя свою сущность. Водитель оказался деньгопросом (наша позиция на «автостанции» способствовала сему) и хотя согласился бесплатно взять нас, но только до Деббы. Это был прекрасный вариант, и вот уже мы вчетвером ехали на мешках с финиками по прекрасной асфальтированной дороге и рассматривали звездное небо. Шулов не наблюдался.

Участок асфальта оказался локальным явлением, и вскоре мы опять тряслись по обычному суданскому песку. Посреди ночи водитель разбудил нас. Мы стояли на большой толкучке в большой деревне, которой оказалась Дебба.

— Ну что, если в Хартум — по десять долларов, а если нет, то вылезайте, — сообщил водитель. Мы поблагодарили финиковоза и покинули его, а он, вероятно, не особо огорчился и нашел на толкучке других желающих достичь Хартума за деньги.

Было уже слишком поздно, чтобы проситься на ночлег к местным жителям. Мы пошли вдоль глиняных дворов Деббы и высмотрели один двор, который был пуст. Вместо ворот в заборе была широкая дыра, а вместо дома внутри — глиняные развалины. Мы легли спать, довольные сегодняшним днем.

В 5.45 утра утреннее африканское солнце пробудило нас. Тут-то и оказалось, что ночевали мы в… общественном туалете. Во многих деревнях пустые дворы, когда они образуются, становятся туалетами; песок и жара быстро утилизуют все экскременты, и никакого запаха не остается. Удивляясь, куда нас занесло ночью, мы пошли на трассу… гм… на какую-то улицу деревни, которая нам показалась трассой.

Вот мимо проходят суданские дети.

— Заходите к нам пить чай, — предлагают они.

— Нет, мы не можем отойти, — объясняем мы, — вдруг машина пойдет?

Дети испарились. Мы остались на трассе. Смотрим на часы. Уже шесть минут на деревенской улице. «А где же фуль, рис, хлеб, финики, наконец, с доставкой на позицию? — вопрошали мы друг друга. — Что делается с людьми?!»

Выражение «Что делается с людьми!» появилось в нашем лексиконе недавно, из статьи в красивом журнале «Geo»:

Прошло ровно 6 (шесть) минут, которые мы провели в таких рассуждениях. Почему мы не попросили фуля? — А что, и так не ясно? Что делается с людьми?! На седьмой — я повторяю, на седьмой минуте нашего ожидания — из ворот дома (куда скрылись приглашавшие нас дети) вышел пожилой человек и активно позвал нас. Мысленно и внешне улыбаясь, мы приняли приглашение…

После чая мы просидели на деревенской улице еще некоторое время. Солнце начало уже жарить, а проезжающие машины останавливались и делали вид, что они местные и едут только по деревне. Судя по карте, от Деббы до Хартума было 386 км. Это расстояние трасса идет напрямик через пустыню, отдаляясь от Нила, который здесь делает огромный крюк в сотни километров. На участке Дебба — Хартум нас не ожидали населенные пункты, поэтому легко было предполагать, что машины, проезжающие мимо нас, будут либо в Деббу, либо в Хартум; третьего не дано.

Но машины на Хартум не появлялись. Мы решили сходить на «сук шаби», который находился неподалеку. Вчера, помнится, там был наш грузовик и стояло еще два; возможно, кто-то из них возьмет нас в столицу. Но оказалось, что финиковый деньгопрос уже уехал (понятное дело, в ночь ехать приятнее), а на толкучке остался лишь один большой «лорри», водители которого меняли ему колеса. Менявший колеса «лорри» тоже оказался платным.

Не найдя счастья на толкучке, мы сели (а точнее, возлегли) опять на песке деревенской улицы. Вскоре мимо нас проехала полицейская машина и почти без нашего желания (и даже вопреки ему, ибо у некоторых из нас еще с Египта осталась аллергия на полицейских) остановилась. Полицейские решили вывезти нас на истинную трассу, до поста ГАИ на выезде из Деббы.

Мы вяло отнекивались, говоря, что нам и тут хорошо, а мысленно опасаясь, что у нас проверят пермит или посадят в платный транспорт, — а полицейские уже так озарились идеей хэлперства, что противостоять им было нельзя. В самом деле, на краю деревни, там, где кончаются дома и начинается реальная бескрайняя пустыня, стоял выездной пост. Это была будка справа, воинская часть (огороженная низким забором) слева и колея в песке («трасса») посередине. Передав нас с рук на руки местным автоматчикам, полицейские укатили. Кстати, все машины, не желающие проверяться, могли бы спокойно выехать из деревни по соседней улице, и никто бы их не проверил: ведь не оцепишь деревню колючей проволокой! А по пустыне всюду можно проехать.

Солдаты, или полицейские, или гаишники (как их назвать?) занимались тем, что проверяли документы у редких водителей, въезжающих в Деббу. Пока выезжающих не было, и гаишники занялись нами, быстренько выявив, что необходимых пермитов у нас-то и нет.

В рядом находящейся воинской части оказался седобородый негр-командир (ну, таких бы бойцов с автоматами к нам, в Москву! все бы за версту разбегались), говорящий по-английски. Мы, разумеется, объяснили, что вовсе не виноваты в том, что у нас нет пермита. Пока стражи порядка думали, что с нами делать (или делали вид, что думали, потому что реально думать на такой жаре было, вероятно, непросто…) — из Габбы в сторону Хартума поползли два автобуса — точнее, больших, крытых двухэтажных грузовика, подобных тому, что мы видели вчера под Хандаком. Солдаты быстро застопили их и указали нам проваливать с глаз их (паспорта нам отдали). И — о чудо, в первом автобусе, на крыше оного, ехал вчера отделившийся от нас Шулов!

Наша бесплатность удивила, но не огорчила водителя второго автобуса, и я, и Андрей Петров, и Паша Марутенков с радостью прикрепили свои рюкзаки к его крыше. Вовка Шарлаев скорчил недовольную мину («рейсовый»), но, поторапливаемый солдатами, тоже воссел на крышу автобуса, и мы тронулись. Было девять часов утра, когда мы покинули Деббу.

Суданский автобус был, конечно, комфортабельнее, чем грузовик-лорри. Кабина его напоминала кабину грузовика, а кузов — как у нашей российской машины-вахтовки. Это был даже не кузов, а салон, с креслами-сиденьями, на которых чинно сидели цивилизованные суданцы. В проходах между кресел они сидели тоже, среди мешков, коробок и других вещей. Сквозь незастекленные дырки-окна в металлическом корпусе автобуса на пассажиров веял воздушок пустыни — более согревающий, чем охлаждающий.

Крыша автобуса была полна грузов, ящиков, велосипедов и других людей. Вещи привязывались веревками к автобусу и друг к другу, люди держались сами. Сперва некоторые из нас воссели на крышу, но солнце подогревало, и мы воссоединились в «салоне» автобуса, где цивилизованные пассажиры, увидев редких для них иностранцев, проявляли свое знание английского и даже русского языков и, конечно же, угощали нас.

Снаружи к автобусу был привязан обязательный в пустынях бурдюк с водой, сшитый, вероятно, из цельной шкуры. В эту шкуру помещалось литров пятьдесят воды, а то и более. Шкура потела, слегка протекала и, овеваемая ветром, охлаждалась. Такие шкуры с водой в Судане — принадлежность любых автобусов и грузовиков.

Проезд в автобусе от Деббы до Хартума был, разумеется, недешев (долларов десять, а то и поболее). Поэтому ехали здесь люди относительно богатые и образованные. Народ попроще может на толкучке сторговаться с грузовиком похуже за половину автобусной цены. Впрочем, Судан вообще страна дорогая. Большая часть товаров, включая бензин, здесь привозится из-за границы, а местный товар подстраивается по ценам к импортным. Например, килограмм сахара в Судане стоит один доллар (вдвое-втрое дороже средней российской цены). Спасает нас, как вы уже поняли, местное невероятное добродушие и гостеприимство.

Все пассажиры берут с собой в дорогу запасы еды и воды, так как бывает, что автобус ломается и застревает среди пустыни. Направление движения среди бесчисленных следов колес может определить только опытный водитель. Трасса удаляется от живительного Нила на 100–150 километров, и если автобус или грузовик заблудится или сломается…

Пока местные жители рассказывали нам о том, сколько дней, бывает, приходится добираться до Хартума, как наш мотор заглох. Первый автобус, в котором ехал Шулов, успел раствориться в пустыне, а мы остались в горячем металлическом гробу. Но водители уже знали, как поступать в таких случаях.

Живо была организована работа по запуску мотора: под колесами грузовика расчистили песок специальными лопатами и подложили под него специальные металлические лыжи длиной метра три, которые каждый водитель заботливо возит с собой. Все пассажиры мужского пола и дееспособного возраста облепили махину автобуса с разных сторон — рааз-дваа! рааааз-дваааа! рррааааааз-двваааааа! Женщины, старики и дети остались внутри автобуса и качались с ним тоже туда-сюда.

Автобус катался вперед-назад по металлическим лыжам, но никак не заводился. Перерыв. Пассажиры, обливаясь потом, прячутся в тень машины — непосредственно под брюхо. Других машин, чтобы помочь подтолкнуть-завести, в пределах видимости, разумеется, нет. Водители открыли капот и ковыряются в нем.

Вторая попытка. Железный автобус обжигает ладони. Сколько здесь градусов в тени? 40? 45? Ну, взяли! Раз… два… Ррааазз! дввааа! Ррррааааазззз… дввввааааа! Все-таки автобус завелся, водители подобрали металлические «лыжи», пассажиры заняли свои места, и все, урча и подпрыгивая, поехали дальше.

Мы ехали шесть часов, с перерывами на небольшие поломки, и проехали за это время немало — километров двести. В 15.00 наш автобус остановился посреди пустыни у небольшой харчевни. Вот чудо цивилизации! Впрочем, по трассе здесь обозначены небольшие колодцы, так почему не быть такому микрооазису?

Суданцы проявили свое непременное гостеприимство и угостили нас местным чаем и печеньем. А сразу после харчевни начался асфальт — гладкий, ровный, мягкий, как шоколад, — и 180 километров, оставшиеся до столицы, мы пролетели за каких-нибудь три часа.

Столица Судана, город Хартум, расположен на месте слияния Белого Нила и Голубого Нила, которые соединяются практически под прямым углом и порождают собственно Нил. Всего эти три водных потока (Белый, Голубой и обычный Нил) делят окружающую землю на три сектора, в каждом из которых расположен крупный город.

Между Белым Нилом и Голубым Нилом находится сам Хартум, основанный англичанами в 1820 году как столица очередной колонии. Здесь вы почти не встретите полей и огородов; в Хартуме практически нет частных глиняных домов, окруженных глиняным забором, содержащим в себе пальму или цветник. Каменно-бетонные дома в центре представляют собой министерства, банки, магазины и офисы. В центре — несколько настоящих многоэтажных домов, среди которых супернебоскреб: девятиэтажная (!) гостиница «Меридиан», один номер в которой стоит более 100 долларов в сутки. Близ этих банков и гостиниц вы встретите настоящих нищих и попрошаек, беженцев из южной половины Судана, истощенных черных детей, бродящих по базарам и дворам и выпрашивающих копеечку. Имеется в столице и дипломатический квартал, где представлены посольства многих стран мира — кроме выведенных из Судана по соображениям безопасности посольств «Великого Сатаны», США, и бывшей хозяйки, Англии.

На окраинах Хартума есть и частный сектор, эти кварталы — «спальные районы» — протянулись километров на десять — пятнадцать к югу. Но и в этих районах вам редко будут предлагать ночлег и чай: кушанья здесь не растут из земли, а покупаются за немалые деньги; да и обилие попрошаек и беженцев притупляет тут традиционное суданское гостеприимство.

От Хартума на запад, если перейти через Белый Нил, лежит старинный город Омдурман. Город сей значительно старше «английского» Хартума. В конце прошлого века Омдурман был одним из центров восстания махдистов (1881–1898), его возглавлял человек, объявивший себя махди — мусульманским Мессией. В ходе восстания на огромной территории Судана возникло независимое теократическое государство, по типу современного иранского; в Омдурман перенесли столицу; у англичан в руках остался всего один город — старый порт Суакин. В конце концов англичане вернули себе власть над страной и хозяйничали здесь еще более полувека, но так и не смогли уничтожить мечту Махди об исламском государстве.

От Хартума на север, если перейти через Голубой Нил, — город-спутник Хартума, относительно молодой город Северный Хартум. Здесь находятся резиденции российского и иных послов, богатые дома.

Все эти три города соединены почти современными мостами; в каждом из городов живет, вероятно, не менее миллиона человек; вместе они образуют единую столичную агломерацию. Здесь вы увидите почти каждый день электрический свет и централизованный водопровод. По улицам мегаполиса ездит тридцать, а то и все пятьдесят тысяч автомашин, что заведомо превышает их количество во всей остальной стране, но составляет один-два процента от московского их числа.

…Последние километров сто до Хартума дорога шла не по пустыне, а по саванне. Здесь не так сухо, как в районе Асуана или Донголы, существует и такое понятие, как сезон дождей. (А, кстати, в районе Сахары «воды с неба» почти не бывает; в каком-то египетском городке нам даже похвастались, что последний дождь у них прошел 15 лет назад.) По сторонам асфальтовой трассы — какое наслаждение ехать по асфальту! — тянулись просторы, покрытые жухлыми, желтыми травами; стояли небольшие кривые деревца; там и сям — большие бесформенные кучи: вероятно, термитники.

На въездном посту ГАИ, перед самой столицей, автобус остановился. Это был могучий пост — не объехать, не обойти. Вероятно, солдаты спросили водителя, содержатся ли в его автобусе какие-нибудь подозрительные личности. Нас позвали на выход.

Гаишник, увидев нас, потребовал документы. Мы достали паспорта. Наличие суданской визы не удовлетворило его — он продолжал чего-то хотеть. Мы, разумеется, делали вид, что не понимаем. Видя, что мы тупые, он покинул нас и вскоре вынес из будки ксерокопию пермита — большую бумагу с фотографией, штампом и текстом на английском языке — и показал нам ее.

«А, так вы хотите бумагу с фотографией и печатью и текстом на неведомом языке», — подумали мы и достали наши удостоверения великих путешественников АВП. Как нарочно, они тоже имели фотографию в левом верхнем углу, непонятный (для гаишника) текст и печать. «Хорошо, можете ехать!» Гаишник отпустил нас, и мы забрались в автобус, который немедленно тронулся.

Вот и приехали. Конечная станция автобуса — Омдурманский «сук шаби» — находилась на самом краю города. О, какой пейзаж! В свете заходящего солнца (а было уже 18.00) нашему взору предстала огромная свалка, в которой копошились мухи, овцы и местные жители.

Поблагодарили водителя. Другого автобуса, равно как и Шулова, ехавшего в нем, сейчас не было видно. Решили дойти до Нила и переночевать на его берегах, а наутро отправиться к российскому посольству, где была назначена наша с Шуловым встреча.

Как уже упоминалось, в Омдурмане, как и в самом Хартуме, живет около миллиона человек. Хартум — относительно современный город, где наука, техника, градостроительство и уровень жизни достигли, в среднем, уровня наших 1930-х годов. А Омдурман — город старый, и миллион его жителей в глиняных кварталах живут так же, как и в остальных городах страны.

Мы шли довольно долго по вечерним улицам Омдурмана и радовались. Неужели мы здесь? Прошло всего лишь восемь с половиной дней, с тех пор как мы сошли с борта парохода в Вади-Халфе, а позади уже 950 километров! Да здравствует Африка!

Все опасности, которыми нас пугали ранее, не оказали на нас никакого воздействия. А ведь…

Вот цитата из пособия на английском языке, висящего в Интернете и предупреждающего путешественников о различных опасностях в сей стране:

Да и другие люди, даже наши соотечественники, с которыми мы общались, предостерегали нас от поездки в Судан.

— Нашли куда ехать! В Судан?! Это же страна беззакония! Даже наши самолеты ее облетают! — так восклицал уважаемый доктор из Института тропической медицины.

— В Судане много лет идет гражданская война. На юге свирепствуют люди полковника Гаранга, вас они просто кастрируют; на севере — войска генерала Аль-Башира. Здесь с вас будут срезать кожу лоскутками и заставят ее есть, — утверждал другой авторитетный источник.

Суданский климат и болезни издревле отпугивали путешественников. Брэм писал:

Мы же, со справками АВП в кармане и оптимизмом в голове, на шестидесятый день путешествия шли по темнеющим улицам Омдурмана и искали место для ночлега. Какая регистрация, какие пермиты, где комендантский час? Где террористические лагеря? Да и угощали нас все последние дни не собственной кожей, а чем-то более вкусным.

Андрей, увидев группу молодых людей у каких-то ворот, решил попросить у них чай. Молодые люди, разумеется, не бросились нас кастрировать или отрезать кожу, а с удовольствием пригласили во двор, освещенный тусклым электрическим светом. Там стояло несколько деревянных лежаков, мы присели. Ребят было человек десять, им было, вероятно, по 18–20 лет. Один из них носил зеленую тюбетейку; как нам объяснили, он был молодым муэдзином. Вероятно, все тусующиеся в этом дворе были учащимися медресе, и поэтому они завели с нами беседу на мусульманскую тему.

«Вот, видишь, я Black (черный) — показывал нам свою руку один из ребят. А ты Blue (голубой; он имел в виду белый). А Аллах, — он показал на небо, — один для всех, для тебя и для меня».

«Иса (Иисус) — Мессия, святой, но не Аллах. Аллах — один. Для меня и тебя, один и тот же».

Пока нас просвещали, оказалось, что во дворе имеется душ. Мы сходили и помылись — по очереди, пока прочие беседовали. Хорошо в цивилизованном городе! Принесли чай.

«Тут рядом есть мечеть. Хотите переночевать в мечети?» — спросили нас.

Мы согласились, и после чая нас повели на ночлег в мечеть, которая оказалась больше чем мечетью — настоящим мусульманским монастырем. Его здания выделялись на фоне одноэтажного глиняного Омдурмана, напоминая чем-то Андрею космический корабль.

Мусульманский монастырь в Омдурмане принадлежал, по всей видимости, тем самым махдистам, что в прошлом веке отвоевали страну у англичан на целое десятилетие. Монастырь содержал в себе мечеть с огромным яйцеобразным куполом и другие здания, обнесенные большой капитальной стеной. Нас привели внутрь и ввели в одно из строений. В комнате, на полу, устланном коврами, сидели человек пятнадцать с бубнами, барабанами и другими музыкальными инструментами; они играли и пели свой религиозный гимн радости. Мне почему-то пришло на ум сравнение (прости, Аллах!) с кришнаитами. По сторонам комнаты стояли диванчики; мы разулись и сели. Люди продолжали играть и петь. Жаркий африканский воздух разгоняли вентиляторы под потолком. Комната была освещена электричеством. Меня удивил такой синтез древнего и современного. Когда песни кончились, один из жителей этого монастыря занялся нами. Он был лет тридцати, высокого роста, в зеленом халате и тюбетейке, и, ко всем этим свойствам, оказался англоговорящим.

Перешли в другое помещение, расселись на коврах, и вскоре перед нами образовалось, конечно же, большое блюдо-поднос, заставленный мясным, бульонным, «сопливым», тыквенным и, вероятно, соевым кушаньями, хлебом и запивательной водой.

Из разговора выяснилось, что люди и впрямь уходят в этот монастырь навсегда, посвящая жизнь Богу. Способами приближения к Богу здесь служат молитвы, игра на музыкальных инструментах, танец, проповедничество и благотворительная деятельность по подкормке и вписке всяческих, подобных нам, автостопщиков.

Укормленные буквально до отвала, мы помышляли о сне. Комната, в которой мы легли спать, была, как и пищевая комната, снабжена коврами и вентиляторами. Сии вентиляторы вяло перемешивали воздух в комнате; нам было непривычно жарко и душно после свежего воздуха пустыни. Всю ночь в комнате, где мы спали, шелестел ка- кой-то человек, бормотал свои молитвы и перебирал четки.

Мы поднялись, по привычке, с рассветом. Наших друзей, вчера приведших нас в монастырь, не было видно; вчерашний человек в зеленом халате тоже был не знаю где. Умылись и, не задерживаясь, отправились в Хартум — ведь именно там, у стен российского посольства, должна была произойти наша встреча с Шуловым, а до посольства еще дойти надо.

Потихоньку глиняные кварталы и пыльные улочки сменились более современными домами и асфальтовой дорогой. Мы шли и шли, а на вопросы «Где Нил?» или «Где Хартум?» нам непременно показывали вперед. Под руководством Вовки мы занялись городским автостопом. Первая же застопленная нами «бокаси» повезла нас четверых, безо всяких денег. Омдурман оказался немаленьким городом: а что вы хотите, если миллион человек живут здесь в одноэтажных домах?

Вот и мост через Белый Нил. Капитальный, четырехрядный. Нил такой же широкий, как и в Каире. Вдали строится новый автомобильный мост с изгибом. Кстати: помимо столицы, нигде в Судане мостов через главную реку пока нет.

Хартум — пустынный и бедный город — предстал перед нами. Наполненный обшарпанными бетонными зданиями, как правило, в 1–2—3 этажа, возможно, еще английской постройки. Пока шли через центр города, успели поворчать друг на друга. Следуя карте, пересекли железную дорогу и легко уехали автостопом в нужный квартал Аль-Амарат.

— Мумкен ат-тахузни ат-тарик иля Аль-Амарат, шарья хамса? (Можно подвозиться по дороге в сторону Аль-Амарата, Пятой улицы?)

— Сафара русие? (Русское посольство?) — угадал водитель.

Нас довезли до самых ворот российского посольства, которое оказалось совсем маленьким. Термометр на воротах посольства в этот утренний час показывал +36 в тени.

Пока мы вчетвером сидели и ожидали Костю Шулова (он опоздал на 23 минуты, ибо вписался у русскоговорящих суданцев в удаленном районе), сотрудники посольства уже заинтересовались нами. Из ворот вышли двое — Валерий Иванович Кузьмин, посол России в Судане, консул (его звали Рашид Измайлов). Наверное, для них это было неожиданное Первое апреля: автостопом из Москвы… Но сразу наш разговор перешел в серьезное русло. Нас интересовало несколько важных для нас вещей: каков курс денег и где их менять; существует ли комендантский час; нужно ли регистрироваться в столице, проверяют ли это, и что бывает за отсутствие регистрации; опасны ли в этих местах малярия, желтая лихорадка и трасса Хартум — Кассала — Порт-Судан; и др.

Выяснилось следующее. Желтая лихорадка и малярия в стране не представляют большой опасности (по крайней мере, посольщики этим не болеют, хотя и не предохраняются). Трасса через Кассалу более опасна, так как там, вблизи Эритрейской границы, периодически возникают беспорядки. Регистрация, возможно, нужна, но что бывает за ее отсутствие, никто не знал. Обменять деньги в Хартуме можно легально в многочисленных банках по курсу 2470 фунтов за доллар. Узнали мы и то, что Российского культурного центра, или торгпредства, или представительства Морфлота, или российских рабочих ныне в Судане нет. Нет и консульства в Порт-Судане, хотя было в незапамятные времена. Позвонить из Хартума в Москву нетрудно, а стоит это 5000–6000 фунтов за минуту.

Мы оставили рюкзаки в посольстве и отправились в город. Навстречу нам на улице посольского квартала показались японцы-молодожены, которых мы угощали чечевицей на египетском пароходе. Они уже окончательно узнали, что граница с Эфиопией закрыта, и решили поехать через Чад, из посольства которого и шли ныне.

Aliens Registration Office находился в центре города. Все желающие зарегистрироваться в Хартуме должны заполнить там стандартную анкету, прицепить пару фотографий, приложить ксерокопии загранпаспорта (его первого разворота, а также того разворота, где расположена суданская виза) и заплатить около десяти долларов на человека. Желающие получить пермит-разрешение на проезд куда-либо должны заплатить еще около десяти долларов.

Решили все же зарегистрироваться (на всякий случай), но пермит не получать. Однако, мы еще не обменяли деньги, a Aliens Registration Office уже закрывался. Четверг — укороченный день. Нет денег — приходите послезавтра. Мы поняли, что регистрация — дело не очень спешное, хотя и предупреждали нас странички из путеводителя и хэлпер на пароходе, что зарегистрироваться необходимо в течение 24 часов с момента прибытия. Обменники в это время также уже не работали, и мы отложили обмен денег и регистрацию до субботы.

Посетили еще два посольства — йеменское и иранское. Йеменцы обещали работать «бад букра» (послезавтра). Иранское, особо интересовавшее Костю Шулова (он, торопясь на учебу, размышлял о том, что неплохо бы упароходиться сразу в Иран), сказалось также закрытым до «бад букра». Попутно в Хартуме обнаружился иранский культурный центр, что укрепила нашу теорию о дружбе двух сих стран и возможностях сквозного пароходства.

Костя Шулов, известный своей любовью к электронным средствам связи, отправил из Хартума E-mail следующего содержания:

… Мы стояли у небольшой лавки и пили спрайт, фанту и пепси-колу из стеклянных бутылочек. Пластиковых бутылок в Судане практически нет. Их не производят. Стеклянные же бутылки с лимонадом привозят на пароходах из Саудовской Аравии, потом пустые бутылки собирают и отправляют обратно в Саудию, где опять наполняют, и т. д. Это и определяет высокую цену газировки — 0.2 доллара за бутылку 0.33 литра при условии сдачи бутылки. Для сравнения: в Иране это же удовольствие стоит втрое дешевле — 0.07 доллара.

Пока мы угощались газировкой и радовались благополучному приезду, к нам подошел мальчик лет семи и, улыбаясь, попросил копеечку, бормоча что-то. Я тоже, улыбаясь, протянул руку и что-то забормотал. Мальчик развеселился и дал мне монетку, которую я тут же за брал, но потом, по настойчивым просьбам шутника, вернул ему обратно. Мальчик понял нашу сущность и перестал приставать.

К слову сказать, это был первый нищий, встреченный нами в Судане. Но стоило нам только выйти на одну из центральных городских площадей, как мы увидели целую выставку-ярмарку бомжей, нищих и калек. Дети, женщины, старики и инвалиды собрались сюда, казалось, со всей страны (в деревнях нищих не было). Большинство из них были совсем черны и кудрявы — вероятно, жители южных провинций, где уже много лет шла неторопливая гражданская война.

К сожалению, мы, «белые мистеры», не проявили способностей раздавать деньги всем желающим, а Андрей даже наоборот — «стрельнул» у богатого «черного мистера», проходящего мимо, бумажку в альф гиней (1000 фунтов).

На центральном базаре Хартума продавалось все, начиная от бананов и кончая фотопленками (дороже, чем в России, но дешевле, чем в Египте).

— Мумкен уахед банан хадия? (Можно один банан в подарок?) — спросил я торговца.

— Судан мафи хадия! (В Судане ничего не дарят!) — отвечал он глупому белому мистеру. Впрочем, в соседней лавке банан мне все-таки подарили. Но я уже понял, что в столице жизнь совсем не такова, как в провинции.

Поиски чая, такие простые в деревнях, здесь долго не приводили нас к успеху. Частных домов в центре было мало, все какие-то лавки, магазины, министерства, к тому же закрытые, потому что завтра ожидался выходной и все спешили отдыхать.

Главпочтамт на набережной Голубого Нила являл собой чудо запустения. Построенный еще англичанами, он давненько не ремонтировался. Вход в главный почтовый узел страны загромождали камни, щебень и другой мусор. Телеграммы за рубеж оказались баснословно дороги, а желающие отправить письмо должны были купить марки на улице. Там, в тени почтамта, сидел за деревянным столиком очкастый перекупщик и продавал 1000-фунтовые марки за 2000 фунтов. Поскольку других возможностей купить марку не было, пришлось воспользоваться его услугами (а вообще, вокруг почтамта было так пустынно, что я решил, что являюсь единственным его клиентом на сегодня). Перекупщик так отчаянно усердно слюнил и приклеивал марки к моему письму, что мне стало его жалко. Тут оказалось, что он приклеил что-то лишнее, и стал отдирать марки обратно, те самые, которые так активно слюнил. Затем он проводил меня до почтового ящика и собственноручно опустил туда мое письмо. После всех этих процедур он попросил с меня еще дополнительный бакшиш, которого я ему уже не дал.

Если уж зашел разговор о почтовой системе в Судане, сообщу, что разноска писем по домам здесь не производится. Если ты такой грамотный, то можешь завести абонентский ящик на почтамте в своем райцентре и получать почту в него. Даже крупные фирмы и посольства имеют своим адресом п/я номер такой-то. Что же касается моего послания, оно добралось до Москвы всего за месяц, что является неплохим результатом.

Андрей прибыл в Хартум, имея проблему с обувкой. Ботинки Экспериментальной фабрики спортивной обуви (г. Москва, метро «Серпуховская») у него развалились еще в Сирии. У этих ботинок всегда отваливается подошва, и ровно такие же «вибрамы» я выкинул в прошлом году на пакистано-индийской границе, да и ту пару, в которой я ходил сейчас, приходилось периодически чинить. Андрей в Сирии получил в подарок обувку Гриши Кубатьяна (тот имел запасную). Но теперь и она почти разрушилась, и Андрей озаботился покупкой шлепанцев.

В центре Хартума вам предложат свои услуги обувных дел мастера. Каждый из них сидит на обочине, охраняя большую кучу старой обуви и ее частей (подошв, ремешков…). Вам выберут подошвы на ваш размер, после чего за двадцать — тридцать минут продавец пришьет к ней стельку, ремешки и верх. Через некоторое время Андрей уже примерял суданские шлепанцы, а зимние полусапоги Гриши Кубатьяна полетели в канаву. Кстати, зря: нужно было их разорвать на запчасти и подарить местным сапожникам.

К вечеру мы направились к посольству, суммируя итоги сегодняшнего дня: мы встретились; познакомились с нашими посольщиками; разведали, где находятся Aliens Registration Office и посольства Ирана и Йемена; обменяли деньги; отправили письмо; изучили возможности внутригородского автостопа. Хартум, со своими асфальтированными улицами и перпендикулярной планировкой, удобен для ориентировки, а здешние водители еще не открыли, что можно требовать деньги за проезд не только по трассе, но и по городу. Даже местные жители зачастую ездят по городу на попутках, запрыгивая в их кузова на перекрестках и выпрыгивая на других. Можно даже не объяснять водителю, что мы такие путешественники, что нас надо подвезти без денег и т. п. Только с наступлением темноты эффективность городского автостопа снижается.

Вечером мы вернулись в российское посольство. Так как нам не удалось зарегистрироваться в сей день, равно как и подать документы в рано закрывающиеся посольства, мы попросили приютить нас до субботы. И нам повезло — нас на две ночи согласился приютить посол в своей резиденции, находящейся в Северном Хартуме.

Во многих дальних странах всем нам, а также и другим путешественникам, часто оказывали помощь и давали приют наши соотечественники за рубежом. Работники российских посольств и консульств, торгпредств, культурных центров, российские рабочие за границей часто с большой радостью помогали нам, путешествующим. И эта радость тем больше, чем дальше и необычней была посещаемая нами страна.

Вы помните, что в Алеппо мы ночевали в палатках у стен российского консульства, и его сотрудники угощали нас местными лакомствами и даже деньгами; в Дамаске мы жили в Российском культурном центре; в таком же центре в Каире нас вообще осчастливили всеми благами гостеприимства; в Судане (как читатель сегодня прочитает) дело обстояло не хуже. Да и в прошлом году нас, ездивших в Индию, целую неделю принимали в российском посольстве в Дели, а до того автостопщики вписались в Иране на Буширской АЭС, строящейся российскими специалистами. Да мало ли таких примеров! Причина ясна — россияне, живущие вдали от дома, скучают по свежим людям. Но и не только это: говорят, что в старое, советское время на работу в посольствах в дальних, малоцивилизованных странах отправляли свободомыслящих людей, опасных для правящего режима; а в цивилизованные, богатые страны отправляли на почетную работу людей лояльных. Поэтому там, в парижах-лондонах и даже в Анкаре, все более официально и ночлег автостопщиков в стенах посольств затруднен.

Резиденция посла, куда нас доставили на машине, представляла собой этакую большую дачу. Вся в зелени и цветах, окруженная высоким забором. Здесь жил сам посол, его жена и сын Андрей (двенадцати лет), а также собака. В нашем распоряжении на две ночи была комнатка с электроплиткой и туалет-помывочная — все, что нужно для счастья.

Вечером нас позвали пить чай на веранде. Валерий Иванович оказался разговорчив и подробно рассказал нам о ситуации в стране.

Противоборство между северной и южной половинами Судана длится издревле. Мусульманский север веками пытался подчинить себе христианско-языческий юг. Но в явной форме война идет всего лишь около двадцати лет. Особенные трудности начались с приходом к власти в Хартуме генерала аль-Башира, который попытался ввести на территории всей страны исламский закон — шариат.

Города на юге страны — Джубу, Малакаль, Bay — контролирует центральное правительство. А в джунглях юга обитают «полевые командиры», вернее лесные, под руководством Джона Гаранга. Иногда ему удается захватить тот или иной город, но ненадолго.

Южные повстанцы не имеют достаточно сил, чтобы совершенно отделить южную половину страны, но ими умело пользуются Уганда, Израиль и некоторые страны Запада. Они не желают усиления режима исламистов и стараются поддержать их противников, снабжая их гуманитарной помощью и оружием.

В Судане весьма дороги нефть и нефтепродукты, их везут по морю через Порт-Судан, где находится единственный в стране нефтеперерабатывающий завод. На закупку нефтепродуктов правительство тратит 450–600 миллионов долларов в год. Это при том, что годовой экспорт Судана, все вместе взятое, дает казне всего 700 миллионов. Выходит, что огромная часть валютных поступлений расходуется на импорт топлива, а ведь в Судане открыты огромные нефтяные месторождения. Но находятся они в глубине страны, на юго-западной окраине, и финансовые и политические проблемы до последнего времени не давали возможность разрабатывать их. Сейчас за дело взялись китайцы; они согласились построить 1500-километровый нефтепровод от этих месторождений до Порт-Судана. Китайцы строят в долг — в стране нет денег, — заработают тогда, когда заработает труба.

Однако южные повстанцы стремятся уничтожить трубу и хартумское правительство вместе с ней. Охранять 1500-километровый нефтепровод на всем протяжении немыслимо, хотя власти уже сосредоточили две дивизии войск для охраны трубы. Осенью 1999 года обещали запустить трубу, но в это слабо верится: ведь стоит подложить бомбу под какую-нибудь компрессорную станцию, и все.

Если же случится невозможное и труба все же заработает, — Судан станет не только самообеспеченной, но и экспортирующей нефть страной. Это принесет казне экономию и прибыль, правительство сможет купить еще несколько вертолетов и победить наконец Гаранга.

Такова ситуация на юге страны. Понятно, что в Заир, Уганду и Кению, граничащие с Суданом с юга, проехать автостопом сейчас нельзя. Схожая ситуация на востоке, где границы Эфиопии и Эритреи. Официально эти границы закрыты. Но как реально закрыть тысячу километров пустынь, гор и джунглей? Конечно, люди ходят. Ходят контрабандисты. Ходят беженцы. Ходят диверсанты, каждый против соседней страны, поэтому в прифронтовой город Кассала (расположенный в 20 км от эритрейской границы) лучше автостопом не ездить, там военное положение. Недавно там были очередные волнения и беспорядки.

Вообще говоря, военное положение здесь всюду, но существует разумный риск и риск неразумный. Не стоит, например, фотографировать в столице и в крупных городах. Не стоит соваться на юг страны. А так, вообще, жить можно.

Мы с превеликим интересом слушали рассказ, задавали вопросы и выпили большое количество чая. Когда же над столицей Судана сгустилась ночь, мы занялись помывкой, стиркой и сладким сном.

Многие народы мира следуют библейской заповеди, на один день в неделю прекращая полезную деятельность. Христиане почитают воскресенье, иудеи субботу, мусульмане пятницу. На сей раз мы последовали мусульманской традиции и целый день отдыхали.

Стирка, починка, еда, дневник, общение с Андреем (сыном посла) и его собакой наполнили целый длинный день. Только А. Петров не поленился съездить в центр. Хартум как будто вымер; лавки и базары были закрыты; у редких прохожих Андрей «настрелял» шесть тысячефунтовых бумажек.

Резиденция посла оказалась удобно расположенной, с точки зрения путешествий автостопом. Совсем недалеко было шоссе, ведущее на мост через Голубой Нил и далее в Хартум. По сторонам шоссе находились лавки, где можно было купить хлеб и сахар — а что еще нужно для счастья? В восемь вечера на веранде посол опять позвал нас на чай, и его очередной рассказ о международном положении оказался, как и вчера, чрезвычайно интересным.

Встали в шесть утра. Неожиданная прохлада: всего +22. Сегодня, о счастье, рабочий день! Уже в 7.30 мы стояли у ворот Aliens Registration Office и угощались уличным чаем, который продавали хартумские разноцветные тетушки.

На улицах любого большого города в Судане можно встретить тетушек в разноцветных халатах-сарафанах, имеющих металлическую коробку-таганок, где постоянно, на углях, подогревается чайник. По вашему желанию вам заварят черный чай, каркаде (местный чай из лепестков суданской розы) или кофе. Стоит удовольствие две монетки за стакан, но, если вы особо понравитесь чайной тетушке, то уплаты можно избежать.

Когда открылись первые обменники, мы сходили и обменяли деньги. Здесь это попроще, чем в Вади-Халфе, но все равно требует изрядного терпения. Пока тебе поставят штамп в твою декларацию о валютах и пока вручную отсчитают большую, мягкую, липкую пачку мятых, клееных, рваных, старых 1000-фунтовых купюр, проходит минут десять. Впрочем, в Судане не торопятся.

Мы заполнили анкеты для регистрации, но вот незадача — нужно было поставить на анкетах штамп какого-нибудь хотеля, где мы (якобы) живем. Разделились на две группы. Паша и я поехали в одну сторону, а прочие — в другую. Мы с Пашей обошли несколько хотелей, но нам не везло: никто не брал на себя ответственность виртуально подселить нас. Шулов, Шарлаев и Андрей тем временем достигли счастья в «Меридиане». Встретив их у Aliens Registration Office, мы узнали об этом и тоже побежали (точнее, поехали городским автостопом) в «Меридиан», где нам оказали ту же услугу. Наконец мы сдали паспорта, анкеты и деньги; потянулось утомительное время ожидания (ну и бюрократы!), и наконец регистрационные штампы поселились в наших паспортах.

Российские автостопщики оказались не единственными посетителями Aliens Registration Office, но почему-то большинство желающих зарегистрироваться были неграми. Посему, когда вошли два белых человека, меня это очень заинтересовало. Двое парней, кажется ЮАР-ского гражданства, ехали из своего родного ЮАР через Мозамбик, Танзанию, Кению, Эфиопию, Судан в Египет, Иорданию… Европу.

Я был удивлен: ведь граница Судана с Эфиопией в те дни была официально закрыта. Но ребята сказали, что в обратном направлении, из Эфиопии в Судан, проехать можно. Единственная неприятность — где-то в приграничье, по-моему в Гедарефе, суданские власти заставили их зарегистрироваться, что стоило 20 долларов на человека. Я расспросил путешественников о сущности посещенных ими стран и, пополнив таким образом свои знания, был весьма доволен.

(Кстати, интересно, что уже после нашего возвращения домой, на новый, 2000 год, пришло известие, что Судан с Эфиопией в очередной раз вновь подружились и решили открыть дорогу через Гедареф, связующую эти страны. Однако и до сего дня нам так и не удалось узнать со 100 %-ной достоверностью, действует ли этот загадочный переход? Кто узнает — сообщите!)

Далее нам нужно было посетить йеменское и иранское посольства. Вновь разделились: Костя Шулов поехал автостопом в иранское, а остальные — в йеменское. Йеменцы обещали выдать нам туристскую месячную визу в течение суток, если мы принесем им примерно 20 долларов и рекомендательное письмо. Иранцы хотели получить с Шу- лова аж 80 долларов (плюс письмо) за транзитную однодневную (!) визу. Костя, как мог, очаровал их, и иранский консул пообещал подумать в смысле удешевления цены и продления срока потенциальной визы. Как только нам стало ясно все сие, мы сразу направились в российское посольство с просьбой о рекомендательных письмах. Письма обещали нам приготовить к завтрашнему дню.

Зашли и в эфиопское посольство. Надписи на нем гласили, что виза выдается только имеющим авиабилет, стоит около 50 долларов, действует месяц, а делается неделю. Посольство работает по воскресеньям.

Обойдя таким образом разные заведения, мы вернулись в резиденцию посла в Северном Хартуме, забрали вещи, попрощались с сыном посла Андреем (самого посла в тот момент в резиденции не было) и отправились на вписку, на которой уже проживал товарищ Шулов.

Как уже упоминалось, Костя Шулов обрел вписку в чрезвычайно удаленном месте, в микрорайоне Аль-Калякля. Подробной карты Хартума ни у кого не было, так что большое спасибо следует сказать хартумским водителям, которые всегда помогали нам добираться в нужное место совершенно бескорыстно, иногда даже делая ради нас немалый крюк.

Сущность же этой вписки была такова. Еще в тот день, когда мы уплывали из Египта в Судан, когда с нас совершенно неожиданно пытались взять дополнительный побор в размере 2 фунта на человека, — за эти два фунта нам выдали какие-то зеленые бумажки.

— Для чего эти бумажки? — удивлялись мы.

— For nothing (Можно бросить), — ответила некая суданская женщина; оказалось, что ее зовут Саха, училась в России и посему знает русский язык. Саха и дала Шулову этот адрес в Хартуме, куда сейчас переселялись мы.

Самой Сахи не было на вписке, но нас принял другой русскоговорящий человек лет тридцати пяти, тоже учившийся в России на доктора. Он жил в довольно цивилизованном частном бетонном (не глиняном) доме, где было электричество и даже водопровод. Во дворе стояло несколько кроватей под навесом; в комнате находились (о порождение европейской цивилизации) стол и стулья; а вот телевизоров или компьютеров не было видно. Ходили на базар, варили ужин, записывали со слов хозяина новые арабские слова и выражения, спорили о разном.

Сегодня мы должны были провести несколько важных дел. Обменять огромную сумму денег — 115 долларов, чтобы снабдить полученными деньгами йеменское посольство и купить себе пропитание. Сходить в российское посольство за рекомендательными письмами, сдать их: всем — в йеменское посольство; Шулову — еще и в иранское посольство. Наконец, найти банкомат, ибо двое из нас, Костя Шулов и Паша Марутенков, имели желание снять деньги со своих кредитных карточек VISA.

Трое из нас отправились в центр города менять деньги, другие двое — в российское посольство за письмами. Несколько хрустящих долларовых бумажек после долгих хождений по банкам все же превратились в 284 мятые, липкие, старые тысячефунтовые банкноты (более крупные деньги здесь большая редкость). Другие двое навестили Посольство РФ и благополучно взяли там рекомендательные письма в иранское и йеменское посольства примерно такого содержания:

«Посольство Российской Федерации в Судане выражает свое почтение Республике Йемен и имеет честь просить уважаемое посольство выдать визы гражданам Российской Федерации (таким-то)».

Шулов отправился в иранское посольство, а остальные — в йеменское, но вот незадача: йеменский чиновник нашел, что в письме, процитированном выше, не было упомянуто, что мы едем в Йемен «for tourism». Из-за этого он не хотел давать нам даже анкеты для заполнения; наши дорожные грамоты не убеждали его. Мы сбегали к российскому посольству, но наш консул уже куда-то ушел. Нам пришлось сделать вид, что все в порядке, и принести йеменцам ксерокопию второго письма, которое, вообще-то, было предназначено для попадания на пароход:

«Посольство Российской Федерации в Республике Судан удостоверяет, что группа российских граждан, чьи данные приведены ниже, являются известными путешественниками-автостопщиками и не имеют политических, военных или криминальных намерений. Просим не создавать им препятствий на маршруте. Возможная помощь будет принята с благодарностью…»

Йеменцы долго изучали и это письмо, пытаясь найти там заветное слово tourism. Только наши горячие объяснения, что travellers (путешественники) = tourists (туристы), убедили их, и нам все же позволили заполнить соответствующие анкеты и сдать на поддержку экономики Йемена большую пачку мелких купюр. Сдали все паспорта, включая паспорт отсутствующего Шулова, и поползли (медленно, чтобы не растечься на жаре) на почтамт, дабы в этом месте встретиться с ним.

Костя Шулов, вероятно, поразил всех в иранском посольстве своими познаниями в арабском и персидском языках, так что визу ему пообещали сделать «всего» за 38 долларов — транзитную, на «целых» двое суток — и будет она готова «букра, иншалла» (завтра, если Бог даст).

— Так «букра» или «иншалла»? — спросил он.

— Букра…Иншалла.

Расходы на визы оскудили нас. У меня, да и у Шулова, оставалось примерно по сорок долларов. У Андрея и Паши — и того меньше. Шарлаев, как всегда, был при деньгах, но и он не против был найти в Хартуме банкомат. Еще в большей мере это желали сделать Шулов и Марутенков.

Еще в Москве, рассуждая о поездке, Шулов пугал всех, говоря, что надо всем положить, как минимум, по 50 долларов на карточку. А то мало ли что — обворуют, или сами растратимся, а надо будет срочно эвакуировать кого-нибудь куда-нибудь. Тогда можно будет снять деньги с карточки, а если их не хватит, позвонить в Россию богатым папам-мамам, как в анекдоте, когда у студента остались деньги только на одно слово телеграммы, и он телеграфирует домой: «Пятидесятирублируйте». Паша, Вова и Костя образовали племя «карточников» и положили на общий заветный счет в банке по 50 долларов на человека, надеясь, что даже в Судане в случае нужды найдется хотя бы один банкомат.

BANK OF SUDAN. Стоят арифмометры и печатные машинки. Нет, ребята, банкоматов у нас нет. Где есть? Не знаем. Наверное, нигде.

AGRICULTURAL BANK. Что это такое? А, это кредитная карточка. Получить с нее наличные деньги? Нет, невозможно.

HOTEL-небоскреб MERIDIAN. Нет, у нас в Судане сейчас вообще такого нет. Раньше? Да и раньше нигде не было.

Обойдя еще несколько мест, где по всем признакам должны быть банкоматы, Костя с Пашей несколько приуныли и начали раскручивать Вову Шарлаева, чтобы он одолжил им денег. Рассуждая о деньгах, мы направились на базар, а потом поехали на вписку, в микрорайон Аль-Калякля, где варили рис, картошку, каркаде и рассуждали о различном. Завтра мы покинем Хартум — и в путь!

Утром — ой, неохота поначалу куда-то ехать, когда уже привык, что на вписке есть душ и кухня под боком, базар рядом и спать можно сколько угодно… — утром лениво собрались, попрощались с хозяином и отправились в путь вчетвером. Костя Шулов собирался чуть задержаться, чтобы навестить днем иранское посольство — узнать, не поспела ли его вожделенная иранская виза. Встречаться мы намеревались в Порт-Судане у главпочтамта.

Пока шли в город, вспоминали, что забыли на вписке: тетрадь-дневник Вовки Шарлаева, ностальгическую кассету «Песни нашего века» — и вроде все. В путешествии мы часто что-то теряем, но также часто и находим, и долгая дорога учит не привязываться к вещам. Легко и привычно, автостопя, выбрались из отдаленного южного микрорайона Калякля (это у них, наверное, типа нашего Солнцева), заехали в посольский квартал, получили йеменские визы, попрощались с нашими посольщиками, пересекли Хартум, попутно «стрельнув» по одному банану в том самом месте, где три дня назад нам говорили «Судан: мафи хадия!», и перебрались через мост в Хартум Северный. Так привыкли к городскому автостопу в столице, что это стало для нас рутинной процедурой. Сейчас даже не могу вспомнить никаких подробностей — что за машины нас везли, что при этом мы говорили… Мумкен? Мумкен!

На выезде из Северного Хартума мы проходили через толкучку (сук шаби), и некоторые водители уже бросились нам наперерез, пытаясь узнать, куда мы едем и сколько за это заплатим. Но нам хотелось выехать из столичной агломерации не на автобусе и не на каком-нибудь другом рейсовом транспорте: ведь на выезде на трассу здесь, как и в Омдурмане, стоит будка ГАИ с проверяльщиками пермитов, а если мы проедем с местными, никто и не догадается.

Так оно и вышло. Трасса на Атбару была оживленна и покрыта асфальтом. Если карту Судана, крупнейшей страны Африки, наложить на карту бывшего СССР, то он займет кучу места — от Севастополя на юге до Вологды на севере, от Риги на западе до Нижнего Новгорода на востоке. И вот на всей этой громадной территории имеется примерно 2000 км асфальтовых дорог, раз в пятьдесят меньше, чем на такой же территории у нас. Итак, по одной из них, по трассе Хартум — Атбара (312 км) мы сейчас и ехали.

По дороге нас завезли в некий «Итальянский колхоз». Итальянцы поставили в Судан технику, трактора всякие и комбайны в качестве экономической помощи, прожили здесь весь 1991 год, а потом уехали. Суданцы потихоньку добивали сию технику и поили нас, разумеется, чаем.

Некоторое расстояние мы проехали на лорри, а потом нас подобрала странная машина. В кузове «тойоты-хайлюкс» стоял большой металлический ящик-куб, величиной метра полтора, запертый снаружи на замок. Водитель долго изучал наши документы и дорожные грамоты, затем, убедившись в нашей благонадежности, вышел из машины, отпер замок и отворил железный ящик, в котором на подушках сидели два мужика с автоматами. Нас плотно заперли в этом ящике, и мы поехали. Окон ящик не имел, и содержались мы в полутьме, а на мир могли смотреть через маленькую щелочку. Вот неожиданность! Интересно, что это? Может, какая-нибудь инкассаторская машина едет в Атбару за деньгами? Или везут секретные документы?

Автоматчики, стесненные столь неожиданным соседством, были молчаливы. Один из них всю дорогу сидя дремал. По дороге мы проезжали королевский город Мероэ, но так как мы были заперты в ящике, то увидеть его не могли, да особо и не старались.

Часов в восемь (уже стемнело) наша скорость снизилась, нас начало трясти, снаружи послышался базарный шум, и мы поняли, что приехали в крупный город Атбару. Вскоре мы уже боялись, что водитель нас везет в какую-нибудь полицию — ментофобия у нас еще держалась. Но, попетляв по улицам Атбары, водитель вспомнил про содержимое железного куба, остановился и выпустил нас.

Вечерняя Атбара. Крупный торговый город — здесь живет, наверное, тысяч сто народу. В таком городе не так просто получить ночлег, как в маленьких деревнях. Решили действовать опосредованно — ходить и спрашивать чай; а если уж кто захочет оставить нас на ночлег, то так тому и быть. В трех домах нас угостили чаем, но ночлег не предложили. После третьего чая мы утомились и рухнулись спать вчетвером на каком-то пустынном дворе, под навесом, рядом с суданскими питьевыми кувшинами, расстелив там свои спальники и коврики (палаток мы не доставали уже с месяц). Место, где мы ночевали, было школьным двором, чего мы пока не знали.

Наутро нас принудительно разбудили трое. Местная учительница, полицейский лет восемнадцати и англоговорящий человек-«переводчик» обнаружили нас ночующими во дворе школы и на всякий случай отвели в участок. Впрочем, старшие полицейские, не найдя в наших действиях ничего противозаконного, проверили наши паспорта и дорожные грамоты и отпустили, на будущее посоветовав ночевать в хотеле. Мы поблагодарили за совет и пошли на трассу.

Атбара кончилась. В одном из последних домов мы получили чай и выбрались на дорогу. Трасса, или, вернее, следы машин, шла вдоль железнодорожной насыпи на восток. Песчаный ветер нес песок из пустыни, уменьшал видимость, залезал в глаза и ноздри. Машин не было.

Когда ветер усилился, наполнил воздух песком и сделал его тяжелым, горячим и непрозрачным, мы поняли, что водители сейчас отсиживаются по домам, а кто и едет, может просто не увидеть нас (особенно если поедет не по нашей, а по какой-нибудь параллельной колее, коих в пустыне немало). Попытка застопить разгоняющийся с Атбары товарняк успехом не увенчалась.

В моменты затишья ветра сквозь горячий воздух проступали очертания небольшой деревеньки восточнее Атбары, населенной в основном бедняками, нищими кудрявыми неграми, беженцами с юга. Жили там самые бедные и неустроенные люди. Огородов у них не было, зачастую не было и домов, а только хижины из соломы или пальмовых ветвей. Редкий богатей имел загон для овец, ограждением которого служили охапки светлой, выцветшей на солнце верблюжьей колючки высотой по колено.

В этот-то город бедняков, в коем жило человек триста, мы и направились, чтобы спастись от песчаного ветра, а заодно и получить чай. Однако люди здесь были менее расположены к нам, чем в изобильных деревнях вдоль Нила. Даже англоговорящие, они отвечали примерно так:

— Здесь чая нет, это хаус (дом)! Идите на базар!

Вскоре мы поняли, что нищета сего населенного пункта не позволяет его жителям кормить жирных белых мистеров, и решили возвращаться туда, откуда пришли, — в Атбару. Но пока мы шли, нас настигли бегом два рослых негра в шортах и майках (а не в халатах и тюбетейках, как коренные северные суданцы). Один из них оказался англоговорящим.

— Что вы ищете? — спросил он нас.

— Мы ищем чай и хлеб, — отвечали мы честно.

Англоговорящий негр и его друг оказались зажиточными и позвали нас к себе в гости. Там мы наконец протерли уши и глаза от пыли и песка, наполнивших их. Хозяин дома ранее работал в суданской пароходной компании «Sudan Shipping Line». В те дни, когда он работал в Порт-Судане, каждый день туда прибывало 7–8 новых судов, а у причалов стояло по 30. Методов уплытия он не знал, но такое большое число судов поддержало наш оптимизм. Нас угощали чаем, хлебом и плохой, мутной водой с высокой концентрацией песчаной пыли; приятные девушки ходили и здоровались с нами за руку, как обычно; в общем, мы достигли успеха и пересидели пыльный ветер с удовольствием для местных жителей и для себя.

Мы узнали также, что сегодня вечером, в 16 часов, со станции Атбара отправится пассажирский поезд до Порт-Судана. Решили прекратить глупые попытки уехать на несуществующих машинах, попрощались с угощавшими нас людьми и отправились на вокзал, благо ветер уже затих.

Станция Атбара — крупнейший в Судане железнодорожный узел. Во все стороны станции тянутся по песку металлические проволочные тросы, с помощью которых дежурный из своей будки переключает стрелки и семафоры по всей станции. Там, в будке, — набор огромных рычагов в рост человека, а прицепленные к ним стальные тросы с помощью хитроумной системы блоков и колесиков тянутся во все стороны метров на сто — двести. Электрической системы, подобной нашей, здесь не было — но и не надо, ибо механическая система, вероятно еще английской постройки, действовала исправно. На станции Атбара мы увидели стоящий, готовый к отправлению товарняк.

Товарняк шел в Порт-Судан. Мы обратились к машинисту с просьбой взять нас в локомотив или в вагон, но он что-то засмущался и показал жестами, что нам надо идти в конец поезда. И впрямь, в хвосте товарняка ехала будка с автоматчиками. Один из них был в каком-то нелепом пальто, с автоматом за плечом и с мечом на поясе. Меч был длинен и чуть не доставал земли. Мы попросились, показали паспорта и дорожные грамоты, но они оказались строгими приверженцами езды только на пассажирских поездах. Сфотографировать автоматчика с мечом нам тоже не позволили. Товарняк вскоре укатил, а мы остались на станции.

Не прошло долгого времени, как в сторону Порт-Судана сформировался еще один товарняк. Там произошло то же самое. Жители последнего вагона сказали нам, что взять нас в поезд они могут только с позволения начальника станции, которого зовут Сыр Бабыкер.

Начальствующий Сыр Бабыкер был обнаружен нами в большой полупустой комнате близ вокзала. В ней находился лишь стол, пара стульев и емкость с «питьевой» (по местным меркам) водой. Мы представились, показали свои документы и объяснили свою сущность, благо Сыр был англоговорящим.

— Сегодня на товарняках ездить нельзя: сегодня пойдет «сьюпер». На нем и поезжайте, — посоветовал он.

— А можно поехать в «сьюпере» на крыше? Это очень интересно! И к тому же бесплатно! — сказали мы.

— Нет, на крыше вагона ехать нельзя, это опасно, — отвечал Сыр. — Иногда бывает, люди падают, калечатся и потом даже требуют компенсацию от железной дороги… Недавно у нас было очередное крушение, и сколько людей попадало… Так что езжайте внутри поезда.

Примерно такой (правда, более длинной) была наша беседа с Сыр Бабыкером. Поняв, что разрешение на проезд в товарняке или на крыше мы у него не получим, мы решили дождаться «сьюпера», который, хотя уже опаздывал на час, но уже должен был прибыть с минуты на минуту.

Тем временем высокая платформа наполнялась людьми, едущими в Порт-Судан. Среди них были и цивилизованные суданцы в ботинках, с чемоданами и с коричневым цветом лица (как бы местные белые мистеры), и бедные негры в шлепанцах, с какими-то мешками или вообще без вещей. На станции началась оживленная торговля бананами, фулем, финиками, египетскими конфетами и другой пищей. Если вся эта толпа сядет в один поезд, там будет довольно тесно, думали мы.

Нас все еще было четверо. Интересно, куда же подевался Костя Шулов? Если он опоздает на поезд, ему трудно будет проехать по трассе, ибо она пустынна.

…Поезд опоздал почти на семь часов. (Как он умудрился так отстать на участке в триста километров?) В вечерней темноте платформу, на которой стояли, сидели и лежали сотни ожидающих, озарили фары локомотива, и вскоре «сьюпер» из десяти пассажирских и двух багажных вагонов был атакован народом. Мы влезли в первый попавшийся вагон и отдышались. Внутри он напоминал вагон нашей электрички. Деревянные скамьи (правда, рассчитанные на двух человек, а не на трех, как у нас) торчали справа и слева. Окна, закрытые решетками, но не застекленные, пропускали ночной прохладный воздух. Народ устроился сидеть, стоять, лежать на лавках, между лавками, в проходе, в тамбурах и других местах.

Было 22.50, когда поезд наконец тронулся и повлек нас мимо ночной Атбары, мимо ее базаров и полей, мимо пустыни и деревеньки кудрявых негров-бедняков, где мы пили чай, в непролазную тьму.

Как мы вычислили, одна суданская минута соответствует шести-семи нашим. Если кто-нибудь говорит: подождите пять минут, ждать придется не меньше получаса. Поезд, опаздывающий на час, опоздает на семь часов; а если вам говорят, что машины будут завтра («букра, иншалла»), то это значит, вероятно, что дней несколько вам придется на трассе просидеть.

Поезд внутри был не очень наполнен — мы готовились к худшему. Интересно, куда подевались все многочисленные пассажиры, которые сидели на станции в Атбаре в ожидании «сьюпера»? Да и на каждой промежуточной станции шум-гам снаружи стоял неимоверный. Это, что ли, провожающие? Только потом до нас дошло, что половина пассажиров поезда едет на крышах вагонов, на каждом — по 30–40 человек! На станциях они спускаются вниз, но, как только поезд дает свисток, быстро залезают обратно на вагоны. Вскоре мы заметили, как один из «внутренних» пассажиров переговаривается со своим «наружным» другом через вентиляционное отверстие в крыше вагона. Ну и дела!

На остановках, на которых, казалось бы, до приезда поезда было тихо и пусто, возникал базар-вокзал. В ночном полумраке были видны красные угли в металлических ящичках, на коих стояли, греясь к приходу поезда, чайники с чаем. Тетушки в разноцветных платьях наливали чай страждущим, протягивавшим свои руки из окон поезда. Бедные тетушки — ведь поезд опаздывал на семь часов! Сколько времени им пришлось поддерживать чай в горячем состоянии!

Ранним утром мы проехали станцию Мусмар, где стояли целый час. Мы дремали, сидя на рюкзаках. После Мусмара пошли контролеры, двое, и солдат. Андрей назвал их «люди-пауки»: как аккуратно они ходили по головам! Вот они узрели и нас.

— Ticket! (Билет!)

Я предъявляю две бумажки: справку из посольства в Хартуме и справку-письмо от АВП из Москвы.

— Where is ticket? (Где билет?)

Я медленно-раздельно отвечаю на арабском:

— Атбара, Сыр Бабыкер, калям: тамам, мумкен. (Сказал: хорошо, можно.)

Отвязались.

Утро. Станция Хайя. Пыльный ветер. Люди, вышедшие из вагона и спрыгнувшие с крыши, образовали большую толпу на станции. Шулова не было видно. Мы выделились из толпы и пошли на трассу.

Хайя — большая деревня, выросшая на пересечении железной дороги с трассой, бедная по суданским понятиям. Половина домов — просто хижины, покрытые циновками. Ветер дует очень сильно, песчинки врезаются в кожу лица и рук, временами ничего не видно даже в пяти метрах. Ну и погодка, прямо буря! Разбившись на две пары, стоим на трассе (о чудо! асфальт), замотав головы от пыли и песка.

Говорят, что автодорога Хартум — Порт-Судан была заасфальтирована на средства Бен Ладена, саудовского миллионера, по совместительству еще и международного террориста. В общем, благодаря Бен Ладену, а может быть и не ему вовсе, огромные грузовики с прицепами, полные доверху каких-то мешков, медленно тащились по трассе в направлении Порт-Судана. Нам с Андреем попался один из них. Мы были рады и сему в этом море песка и пыли (а Паше с Володей вскоре после этого застопился скоростной джип). Через 75 километров машину остановили полицейские, извлекли оттуда нас и долго изучали документы, после чего посадили в еще более медленный грузовик, скорость которого порой не превышала 10 километров в час. Мы опасались опоздать на стрелку, но не хотелось бросать водителя, явно довольного нашей компанией и угощавшего нас по дороге финиками.

Пока мы медленно переваливали, нас обогнал более быстрый грузовик, из него высунулся Костя Шулов и помахал нам. Ура! Значит, наука победила, и Костя тоже будет в Порт-Судане вовремя. Интересно, как он доехал — автостопом или на поезде? А если на поезде, почему мы не узрели его?

Наконец перевалили горы и выехали к сине-зеленому Красному морю. Здесь, в приморском городке Суакин, водитель супермедленного грузовика завершил свой путь, а нам подвернулось нечто более скороходное.

… А вот и Порт-Судан. Сильно отличается от мелких суданских городов-деревень, что мы видели ранее, и немножко напоминает Хартум. Весь центр — старой, еще английской постройки. Все старое и облезлое. Частных домов мало. В основном — двухэтажные дома с арками, с облупленными вывесками типа «OLYMPIA PARK HOTEL». В поисках почтамта мы остановили облупленного, как и весь город, таксиста, и он бесплатно отвез нас в центр города. А вот и старый почтамт. Время еще есть, поэтому мы пошли в соседнюю харчевню за чаем, который нам и приготовили в нашем котелке.

А вот идет европеец. О! Да это же тот француз, Раймонд Жорэ! Тот самый пенсионер, едущий из Франции через Ливию, Египет и Судан в Эфиопию, Кению и т. д. до Южной Африки! Оказывается, француз приехал в Порт-Судан на этом же поезде, с которого в Хайе сошли мы. Здесь он мечтает выявить судно на Джибути, чтобы оттуда проехать в Эфиопию.

Мы весело расстались с французом (он ушел устраиваться в гостиницу) и вскоре обрели Шулова — он даже не опоздал. И он ехал с Атбары до Хайи в этом же поезде, что и мы, вернее НА нем (на крыше вагона). Почему-то мы с ним разминулись в толпе. В Хартуме заказанная им на «букра иншалла» иранская виза еще не была готова, и он был даже доволен этим, так как сэкономил немалую сумму (а в случае обнаружения парохода, идущего в Иран, собирался сгонять в Хартум за нею). Из Порт-Судана он уже успел позвонить домой, в Питер, и узнать, что Гриша Кубатьян улетел в Россию из Египта всего за 70 долларов, при помощи Посольства РФ в Каире. Костя нашел вписку у русскоговорящих врачей, но пока не знал, могут ли там вписать нас всех.

Радуясь, мы продолжили ожидание оставшихся друзей, которые запаздывали.

Через сорок минут прибежали Шарлаев и Марутенков. Судьба их была такова. Они достигли Порт-Судана быстрее нас и сразу направились в порт. Их по ошибке пропустили внутрь. В порту оказалось несколько теплоходов, идущих на Акабу, Роттердам и Джидду. Не успели они узнать что-либо, как внутри порта вскоре их задержали, так как у них не было пропусков.

Шарлаева сперва приняли за шпиона, потому что он рассматривал теплоходы в подзорную трубу. Маленькая труба напоминала половинку театрального бинокля, но полицейские подумали, что это видеокамера. Изучив ее, Вовку простили.

Решили разделиться в поисках еды и ночлега, а утром встретиться, добыть пропуск в порт и заняться научным упарохоживанием. В случае, если будет пароход, могущий взять одного или двух человек, решили, что первыми уплывут Шулов (торопящийся на учебу) и Марутенков (истощившийся в деньгах).

Андрей, конечно, великий инициатор получения всяких благ. Вот мы напросились на ужин к одному из местных жителей. Второй этаж старого дома английской постройки, со скрипучей деревянной лестницей. Электрическая лампочка под потолком. Доска, исписанная математическими примерами на арабском языке (хозяин — учитель). Жена и дети подглядывают из-за занавески, как мы поглощаем фуль, а также арахисовую кашу, простоквашу, хлеб и чай. А напросились очень просто — постучались со словами: мумкен уахед хубз (можно один хлеб)? Расчет простой: если человек захочет нас подкормить, он подкормит, а если не захочет, просто даст одну лепешку или скажет: извините, нету.

Учитель сносно говорит по-английски. Он работает не только в школе, но и дома по вечерам натаскивает нерадивых учеников. Ровно половина заработанных денег (немалых, по суданским меркам) уходит у него на квартплату. Учитель очкаст и стар (ему лет пятьдесят пять), у него дрожат руки, он сыплет сахар и просыпает половину мимо чая.

Поблагодарив и попрощавшись с учителем, мы направляемся в отдаленные районы города искать ночлег. Две попытки были неудачны. В одном месте нам открыли женщины, и — перепуганно завизжали, захлопывая ворота. Может быть, приняли нас за иностранных моряков, ходящих по городу с нечестивым желанием… В другом месте так же испугали мужика. Что делается с людьми? Наконец, в третьем месте нам открыли опять две женщины (мужчин дома не было). Мы подумали, что опять начнут визжать. Но все оказалось легче — радостно приняли, напоили чаем и уложили спать на крыше дома, постелив нам две аккуратные кровати.

Да, — рассуждали мы, засыпая на крыше, — в Порт-Судане люди не гак просты, как в деревнях. Кричат, боятся чего-то. В деревнях ничего не боятся. Но какое отличие от другого портового города — Асуана! Такси по городу сегодня везло нас бесплатно; у продавца попросили два банана в подарок, а он дал нам четыре; просили вскипятить чай и дать немножко фуля в харчевне — тоже дали без проблем; поужинали; заночевали всего с третьей попытки. В соседнем Египте все было совсем по-другому…

В Судане почти все, даже бедняки, спят на кроватях, сделанных из пальмовых досок и ветвей (а не на полу, как в Сирии). Причина проста: в Судане днем жарко, ночью холодно, и хорошо, что воздух проникает в тебя не только сверху, но и снизу, сквозь сетчатую-дырчатую кровать.

Порт-Судан — ключевой пункт нашего путешествия. Или мы уплываем отсюда на попутном пароходе в Йемен, или же в Иран, или в Иорданию, Турцию, Россию, Египет или иные страны, более близкие к дому. Или мы не уплываем, и тогда… и тогда… Ладно, давай спать.

Сыро. Пыль улеглась. Добрая южная ночь.

Мыв самой дальней точке нашего маршрута. Позади 11 000 километров.

Мы у порога.

Утром мы впятером встретились на вчерашнем месте и забросили рюкзаки в пыльный чулан на Костиной вписке. Посещавшие порт вчера узнали, что можно раздобыть пропуск через морские агентства, наполняющие город.

Морских агентств оказалось в городе штук двадцать. Это были скучные, пыльные конторы, порою на каких-то задворках, на вторых этажах старых бетонных домов, или даже на первых этажах, но все равно ужасною скукою веяло от них. Мы говорили, что нам нужен пропуск в порт и что нам нужно уплыть в Йемен. Нам отвечали, что в Йемен ничего нет, и вообще ничего нет, и вообще теплоходы все грузовые и плавать на них нельзя. В общем, проходили мы по этим агентствам часа два, так ничего не узнали и решили идти непосредственно в порт.

Городской автостоп в маленьком Порт-Судане оказался не хуже, чем в огромном Хартуме. В городе было два порта — «шамаль», северный (сухогрузный) и «жануб», южный (контейнерный). Нас быстро довезли до северного, сухогрузного, который нам казался основным.

Порт — рельсы — старые вагоны — море — дамба — солнце — старой постройки каменные амбары — старые грузовики — море.

Большое здание полицейского портового управления стояло прямо на морском берегу. Большой полицейский начальник с большими звездами на погонах, выслушав нас, согласился выдать пропуск в порт на три дня. Он достал большой, формата А4, бланк с пространным текстом на арабском и что-то дописал на нем. Потом позвал солдатика, который взял эту бумагу и повел нас с нею, но не в порт, а в какое-то другое управление, где нужно было поставить печать.

В соседнем управлении (это, наверное, был аналог нашего КГБ) к нам отнеслись доброжелательно, но… нужного человека нет на месте, а завтра выходной, приходите послезавтра — «бад букра» — в 8.00, вам выдаст ваш пропуск человек по имени Ахмад Авад.

Мысленно проклиная бюрократию, мы вышли из здания портового КГБ и вернулись автостопом в город.

В вечернем городе царило оживление, светились большие фонари местного стадиона. Там проходил исторический матч между командами Порт-Судана и Вад-Медани. Мы не были увлечены футболом и ходили по городу с котелком, желая сварить свой рисовый суп у кого-либо. Сперва лысый человек, лицом более похожий на таджика, чем на негра, предоставил нам таганок с углями, на котором мы пытались вскипятить наш котелок в течение целого часа. Затем мы перебрались в другое место, и некая женщина доварила наш суп у себя дома. Затем мы пошли в третье место и одолжили там ложек и соли. В общем, быстрее было попросить еды у мирных жителей, чем готовить ее таким образом.

В поздний час Костя повел нас в госпиталь, к русскоговорящей врачихе, по имени Заафарана. У Кости было мнение, полезное для общества, гласящее: русскоговорящие суданцы помогут нам. Заафарана обещала что-нибудь придумать для нашей компании в плане ночлега. Вскоре проявился и другой русскоговорящий суданец — доктор Мохамед Том, работавший в этом же госпитале. Совместными мысленными усилиями суданцев нам отвели комнату в общежитии врачей, где уже вписался Костя Шулов. Комната с тремя кроватями пустовала; Мохмед Том, «прописанный» в ней, проживал ныне в другом месте; двое других врачей тоже отсутствовали. В общежитии был газ, туалет, душ и другие необычайные блага. Так, благодаря Косте Шулову и русскоговорящим врачам, мы заселились на постоянную вписку.

Сегодня в Судане, как и во всех мусульманских странах, выходной. Производственная деятельность в этот день сведена к минимуму. Утром Мохамед Том зашел за нами, чтобы отвести нас на торжественный обед, посвященный вчерашнему футбольному матчу.

У Мохамеда Тома много занятий. Он преподает в медицинском колледже, работает в госпитале, он также является руководителем антиспидовской программы целого штата, а также врачом футбольной команды, той самой, которая вчера при большом стечении народа сыграла с командой города Вад-Медани 1:1.

Такое важное событие, разумеется, нужно было отметить. Был организован суперобед, на котором присутствовали не только футболисты и связанные с ними люди, но даже губернатор штата и пятеро российских автостопщиков, отличавшихся известной прожорливостью.

Обед проходил на открытой веранде второго этажа большого двухэтажного дома. Едящих было человек сто, и размещались они за двумя длиннющими столами, составленными из многих обычных столов. Стулья для такого случая организаторы взяли в пункте проката — оказывается, есть в Порт-Судане и такой. Расселись; разносчики еды разложили по столам сотни две хлебных лепешек («хм, это все?» — подумал я), затем всевозможные яства: фуль, салаты, мясо шашлыкового типа, джем, халву, сладкую кашу с изюмом и многое другое, едомое руками и хлебом. Каждой еды было по нескольку больших тарелок на каждом столе, и каждый тянул свои руки и ел оттуда, откуда хотел. Разносчики еды, красивые черные люди в белых халатах, добавляли кушанья в те тарелки, где они кончались. Один из разносчиков был очень толстым, килограммов 120 (первый толстяк, встреченный нами в Судане; обычные суданцы все стройные, высушенные солнцем и жарой). Мы представили, что пятеро таких мужиков в своих тюбетейках и с чемоданами в руках поедут по Москве городским автостопом. Быстро они будут ездить или медленно? Наверное, не быстро, но первая же машина, которая возьмет их, довезет бесплатно до места, из удивления.

Важные, солидные люди присутствовали на обеде исключительно в халатах и тюбетейках. Некоторые носили белую чалму. У нас сложилось впечатление, что ни один взрослый человек не наденет добровольно брюки и тесную" рубашку. А вот среди молодежи, в том числе среди тех же футболистов, были «прозападно» одетые люди, например в рубашке или в футболке, со штанами. В рубашке, брюках и без тюбетейки был также наш друг Мохамед Том — как и подобает человеку, получившему образование на Западе (т. е. в России).

Вскоре все суданцы насытились, только голодные мы продолжали есть. Мохамед Том продолжал есть с нами, чтобы мы не смутились, оставшись за столом одни. Тем временем разносчики еды, и толстяк среди них, не теряли времени зря, деловито собирали остатки еды вокруг нас (о ужас, ее осталось так много!) и уносили. Мы сидели одни за огромным столом, как голодающие Поволжья, дорвавшиеся наконец-то до пиши. Все же прочие суданцы столпились вокруг двух пластмассовых емкостей с холодной водой, и, по очереди пользуясь металлическими стаканами, пили. Вскоре нам стало неудобно, и мы тоже отвалились от стола, только Шулов, не обращая внимания на сие, подъедал оставшийся джем, халву, изюм и т. д., а Мохамед Том сидел рядом и деликатно делал вид, что он тоже последний месяц не евши. Наконец Шулов тоже насытился.

Завершив еду, мы, подобно суданцам, перешли в стадию наполнения сырой водой (презрев страхи пред амебой и другими заразами). Думали, что еще будет чай, но он никак не возникал. Спросили Мохамеда Тома; вскоре суданцы организовали чай специально для нас. В банкете он не был предусмотрен, но, чтобы нас не огорчить, его заварили. За чаем Мохамед Том поведал нам некоторые подробности о жизни суданского народа.

Например, о том, как неграмотные суданцы голосуют на выборах. Каждый кандидат имеет свой символ: скажем, самолет, или дом, или верблюда и т. п. Так, текущий президент генерал Омар Хасан Ахмад аль-Башир имел свой символ — вентилятор. В избирательных бюллетенях нарисованы эти символы, и неграмотные люди могут выбирать: кому вентилятор, а кому дом и т. д. Любителей вентиляторов в Судане около 75 %.

Неграмотные суданцы, живущие в деревнях, обычно не имеют паспортов. Да они и не нужны им. Ведь паспорт может пригодиться только для поездок за границу, а внутри страны он не нужен, документы у местных никто не проверяет. Сам Мохамед Том переехал когда-то в Порт-Судан из Хартума, где и забыл свой паспорт. Но паспорт ему и не требуется.

Жители Судана, хотя и живут годами в удушливой жаре, почти никогда не купаются в природных водоемах. Живя в Хартуме, Мохамед Том ни разу не купался в Ниле, хотя там он чист и крокодилов мало. Живя в Порт-Судане, он ни разу не погружался в море. Да и пляжа нет в городе, он никому не нужен, а редкие энтузиасты плавания ездят далеко за город, где есть удобные для этого места. (Мы пока не бывали там.)

Мохамед Том, как оказалось, знает почти всех выдающихся людей города, занимающих хоть какую-то должность. Ахмад Авад — человек, который должен был завтра выдать нам пропуск в порт — был тоже другом Мохамеда Тома и даже дальним родственником. Костя Шулов понял, что это судьбоносное знакомство поможет нам завтра получить пропуск, и попросил Мохамеда Тома пойти завтра в порт вместе. Тот согласился.

Пока мы пили чай, суданцы собирали многочисленные пластмассовые стулья, атрибут буржуазии, и относили их в кузов стоящей на улице «тойоты», чтобы увезти стулья обратно в пункт проката, откуда они были взяты.

Выпив несколько стаканов чая, мы поблагодарили хозяев за вкусный прием, попрощались с Мохамедом Томом и, отягощенные пищей, побрели на вписку.

Общежитие докторов, где находилась наша вписка на эту неделю, представляло собой городской суданский двор, огороженный забором, с деревянными воротами на улицу. Внутри находилось несколько одноэтажных домиков. В этих домиках были представлены жилые комнатки, душевые, «кают-компания» и кухня. Из каждого помещения можно было выйти во двор, а внутренних помещений не было. Наша комнатка содержала три кровати, окна с деревянными ставнями, шкаф, красный сундук непонятно с чем, всякий мусор, пыль, вентилятор, мух и комаров, прилетающих к нам из соседней туалетно-душевой комнаты, где царила влажная, теплая атмосфера. Обычно вентилятор отгонял от нас этих насекомых, но по ночам, когда электричество отключали, они обсиживали нас.

Во дворе у докторов паслись овцы, временами уходившие в город и возвращавшиеся обратно по своим овечьим делам. Висело, сушась, обильное белье и росло несколько несадовых деревьев. На кухне, которая почему-то запиралась на замок, находилась газовая плита, работавшая от баллона, и все обычные цивилизованные кухонные вещи: кастрюли и т. п.

В общем, вписка была совершенно райская, можно было ежедневно и неоднократно мыться в душе, стираться, валяться на кроватях и т. п. Днем доктора нас позвали на общий обед, так что мы нашли здесь все блага этого материального мира.

Теперь, когда читатель представил себе общежитие докторов, где мы жили, — опишу и сам город.

Выходящий из ворот общежития на улицу сразу видит справа от себя сидящую на обочине чайную тетушку, разноцветно одетую женщину средних лет с чайником, непрерывно греющимся на углях. Два-три стакана, канистра воды и препараты сахара, чая и каркаде — вот и весь арсенал предметов, нужных ей для работы. Чайная тетушка, целый день торгуя чаем по две монетки за стакан, зарабатывает себе на простую суданскую жизнь.

Если мы идем дальше по улице, справа будет большая мечеть, а слева — кварталы с облупленной «колоннадой», устроенной еще англичанами. Под сводами оной расположены производители (они же продавцы) всяческих товаров и услуг. Вот квартал портных, непрерывно по заказам трудящихся шьющих и чинящих (на швейных машинках с ножным приводом) суданские белые халаты. Вот пекарня, откуда хлеб на телегах, влекомых ослами, доставляется на базар для дальнейшей продажи там. Вот продавец вентиляторов — вероятно, продать один «президентский прибор» в неделю считается хорошей торговлей. Вот харчевня, где на углях стоит и непрерывно варится целый день один металлический кувшин. За столиками вокруг сидят потребители фуля. Вот продавец сыпкостей — сахар, чечевица, рис, каркаде и т. п. выставлены в больших металлических мисках. А вот, наконец, и настоящий базар.

— Салям алейкум! Ана сьяха мен Русия. Мумкен уахед хадия? (Здравствуйте, я путешественник из России. Можно один в подарок?) — С такими словами мы бродили по базару, получая от торговцев в подарок то банан, то манго, то яйцо, и т. д.

Городские торговцы быстро привыкли к ежедневным попрошайкам. Интересно, что никакой неприязни у них к нам не выработалось. Напротив, бродя по базару, мы частенько встречали уже знакомых торговцев, которые торжественно вручали нам манго, яйцо или банан:

— Хаваджи! Хадия! (Иностранец! Подарок!)

В Порт-Судане не много высотных ориентиров. Большая мечеть, телевышка, христианский храм, пара облезлых банков — вот, пожалуй, и все здания, выделяющиеся из стандартной двух-трехэтажной застройки. Дома не нумерованы, улицы не надписаны, но зато на основных перекрестках города стоят небольшие памятники на постаментах. Вот памятник колесу, точнее, шине; вот пароходик; вот двухметровая бутылка кока-колы; вот кофейник с чашечками, каждая чашечка с ведро величиной; вот памятник самолету; а вот вообще какой-то сюрреализм. Суданцы любят памятники типа «объект»: так, в Хартуме мы видели памятник кукурузному початку, а в Атбаре — переносному фонарю. Все предметы-памятники в Судане имеют величину 1–2 метра и служат, скорее всего, в качестве ориентиров: поедешь прямо, за бутылкой повернешь налево…

Утром Бог послал шоколадки, целую коробку — примерно 28 шоколадок типа «сникерса». Представителем Бога на этот раз оказался русскоговорящий помощник капитана парома Суакин — Джидда. Шоколадки были саудовского производства. Съев часть даров, мы поехали автостопом в колледж Мохамеда Тома, который находился в районе «Транзит» (вблизи трассы на Суакин).

Позвали Мохамеда Тома. Он принимал экзамены, поэтому долго не появлялся. Наконец пришел. Мы напомнили ему вчерашний разговор — надо было поехать вместе в порт к Ахмаду Аваду, чтобы тот выдал нам пропуск без проблем и надолго. Сперва мы, правда, позвонили для проверки по известному нам телефону на работу Ахмаду Аваду; было 8.20 утра, но его не было на месте, обещали, что скоро подойдет.

Но, зная уже, что такое суданское «скоро», мы решили сегодня не дергать Мохамеда Тома и поехать в порт самим.

Пока мы ехали в порт, сменив три или четыре машины, там уже появился и Ахмад Авад. Он передал через вахтера, чтобы я прошел к нему один.

Начальник непонятно чего, Ахмад Авад, плотный негр лет тридцати, сидел за столиком и смотрел телевизор. Комната была обставлена по-судански просто: кроме столика Ахмада Авада, трех стульев и подставки под телевизор и телефона, в ней ничего не было, даже никаких бумаг на столе, портретов на стене и т. п. Кроме того, в комнате находился более тощий суданец (вероятно, секретарь), который при виде меня удивленно заметил:

— Хаваджи!

— Быр, быр, быр, — пробормотал Ахмад Авад и, уже обращаясь ко мне по-английски, добавил: — Не обижайтесь. Это у нас так раньше называли англичан. А вы — почему не пришли в восемь?

Я попытался отговориться тем, что в восемь не было и самого Ахмада Авада; но это было лишь предлогом к началу неспешной беседы. Ахмад Авад долго расспрашивал меня про мою сущность, про наше путешествие, про Россию, про войну в Чечне, периодически отвлекаясь на телевизор, на чай и на телефонные звонки. Несколько раз я старался напомнить ему о цели нашего визита. Он достал из ящика стола наш пропуск и продолжал ничего не делать. Наконец его заинтересовало, где мы остановились в Порт-Судане. Я, как назло, забыл название места, и был позван Шулов, который все подробно и объяснил.

В общем, Ахмад Авад тянул с выдачей пропуска, сколько мог. Наконец он приложил печать, написал что-то и объявил, что пойти в порт мы сможем только один раз, на один час и в сопровождении местного чекиста, который тут же и образовался среди нас.

Мысленно и вслух ругаясь, мы пошли в порт. В задачу черного чекиста (туповатого мужика лет тридцати) входило: 1) носить при себе наш пропуск, 2) ходить с нами по пароходам, разговаривать с капитанами и всячески «помогать» нам, а, вероятно, шпионить за нами, по указанию Ахмада Авада, 3) не понимать английского языка, а также нашей цели и сущности.

В общем, мы пошли осматривать пароходы. Их оказалось шесть.

Первый, индонезиец, стоял здесь издревле, был арестован за какую-то неуплату и почти не подавал признаков жизни. Идти куда-либо он не мог.

Второй, облезлый зеленый пароход местной фирмы «Sudan Shipping Line», грузили почти вручную какими-то мешками. Многочисленные грузчики на берегу вытаскивали мешки из грузовиков и переносили их в огромные авоськи, прицепленные к пароходным погрузочным кранам. Время от времени эти сетки с мешками посредством крана переползали в трюм судна, где другие грузчики их распаковывали и раскладывали мешки ровными рядами по 50-метровому трюму. На погрузке работало более сотни человек, из которых половина были при деле, а другие увиливали от работы из-за дурацкой организации труда.

Пройдя среди сих пыльных людей (ну и работа на жаре!), мы поднялись на борт. Сей пароход, именуемый «Blue Nile», намеревался везти свои мешки в Объединенные Арабские Эмираты, город Дубай. Нам, вероятно, он был мало чем полезен. Только Шулов, уже весь в мечтах о родине, видел и в этом пароходе путь к своему возвращению.

Когда мы спустились с дубайского мешковоза и отправились дальше, наш «сторож» отстал. Оказалось, он умудрился уронить в воду наш всеобщий пропуск, без которого нас не выпустят из этого порта и не пустят во второй, контейнерный порт. Мысленно проклиная судьбу и тяжелую свою работу, чекист попытался спасти утопающий пропуск и, свесившись с причала, чуть не рухнул сам.

Ругаясь друг на друга и на Ахмада Авада, мы продолжили путь среди пароходов. Еще один стоял на ремонте. Следующий шел сперва в Роттердам, потом в Ходейду (обидно, что не наоборот). Пятый шел в Суэц. Шестой, и последний, не захотел разговаривать с нами. Возможно, их напугала физиономия сопровождающего.

В общем, несолоно хлебавши, мы вшестером пошли на выход из порта. После сего мы разделились. Несчастный чекист отстал от нас, вернул нам мокрый пропуск и разрешил сходить в контейнерный порт самостоятельно. Шулов отправился в город, в компанию «Sudan Shipping Line», договариваться об уплытии в Дубай. По его мнению, это было бы неплохо: из Дубая можно будет переплыть в соседний Иран, а тут и Россия под боком. Но несколько трудностей: во-первых, за иранской визой нужно было сгонять в Хартум и обратно, а это 3000 км по суданским дорогам (правда, самым лучшим); во-вторых, виза Эмиратов, выдающаяся всем желающим за 33 по прилету в Дубайский аэропорт, совершенно не обязательно выдавалась всем по приплыву. Но Костя, торопящийся на учебу в свой институт, решил разведать и этот шанс.

Мы с Вовкой поехали в контейнерный порт, а Андрей с Пашей пошли на главную набережную, в так называемую диспетчерскую, посмотреть портовую книгу и проверить, насколько ее записи сходны с нашими объективными наблюдениями.

Когда мы с Шарлаевым пришли в контейнерный порт, полиция на входе долго изучала наш пропуск.

— А знаете ли вы, что здесь написано? — спросил самый англоговорящий из них и прочел:

«Этот пропуск выдан Антону Кротову в количестве пяти человек (кстати, а почему вас только двое?), пойти в порт 10 апреля сего года, не более чем на один час, при выполнении следующих условий: 1) запрещается фотографировать, 2) только при наличии сопровождающего из секретной полиции, 3) можно подниматься только на суда, принадлежащие компании «Sudan Shipping Line», 4) мы должны осуществлять посещение только с 15.00 до 17.00, 5) наши проблемы — это наши проблемы».

Прочитав сие, он отдал нам пропуск и выделил «сопровождающего из секретной полиции», с которым мы вошли в контейнерный порт. Как оказалось, в этот момент там стояло всего два судна, одно из которых оказалось на Джидду, а на второе нас не пустил лупоглазый матрос, принявший нас за суданских террористов или еще за кого.

Виною сему, вероятно, был немудрый сопровождающий. И где таких берут? Суданцы — такой милый народ, но с чиновниками лучше не иметь дела. Неторопливые, словно в голове у них не мозги, а фуль! Недогадливые, от них только потеря времени, и редко наблюдается польза. Ну а самые тупые отправляются служить в секретную полицию.

После пароходов мы хотели пойти на элеватор, стоявший в этом же порту: еще в Москве мы узнали, что директор элеватора в Порт-Судане — русскоговорящий человек, а жена его совсем русская. Найти его было полезно: вдруг он поможет с пропуском в порт или еще как-нибудь? Но, как только мы решили подойти к элеватору, как соглядатай из секретной полиции начал бурно хватать нас, орать и ругаться, делая вид, что это суперзапрещено. Видя сие, мы, не очень радостные, вышли из порта и попрощались с немудрым сопровождающим и охраной на входе.

По счастью, для гостей и работников элеватора в порту были еще одни ворота. Мы направились туда. Нас легко пустили, секретная полиция нас уже не сопровождала. Где, интересно, может быть офис директора элеватора? Внизу его не было. Мы из любопытства пошли наверх и поднялись, наверное, на уровень 15-этажного дома (элеватор был самым высоким зданием не только в Порт-Судане, но и во всей стране). Лестница была пыльна и пустынна, ни людей, ни офисов не было; вероятно, по ней ходили очень редко. Выглянув в окно и увидев блестящее море и портовые краны с высоты птичьего полета, мы спустились вниз и вскоре обнаружили маленький домик-контору у подножия элеватора. Директор отсутствовал ныне из-за вечернего часа, но нам сообщили его телефон.

С такими достижениями мы вернулись на вписку. Достижения остальных тоже были невелики. Шулова не очень захотели брать в попутчики до Дубая: визы-то Эмиратов он не имел. Однако окончательное решение вопроса отложилось на завтра. Андрея с Пашей не пустили посмотреть книгу прибывших пароходов, мотивируя это тем, что мы смотрели ее вчера. Сошлись на том, что во всем виноват Ахмад Авад.

Пошли на базар; получили несколько бананов в подарок; купили чечевицы и сварили ужин. Вечером Костя пошел звонить директору элеватора. Оказалось, что это какой-то другой директор, не русскоговорящий, но он знает того, «русского» и завтра отвезет нас на машине к нему. Договорились встретиться напротив почтамта завтра, в 7.00.

Утром, обсиженные мухами, мы поднялись и поспешили на заявленное место встречи. Ровно в 7.00 подъехала машина с молодым (лет тридцати) англоговорящим человеком. Он и сказался новым директором элеватора, так как первый, русскоговорящий, уже на пенсии. Он повез нас на городскую окраину, в район «Матар» (рядом наблюдался старый военный аэропорт), где и находился суперкоттедж перводиректора.

Ворота открыл объемный, русскоговорящий суданец лет шестидесяти (второй толстый человек, виденный нами в стране). Молодой директор уехал по своим делам, а мы прошли внутрь. Во дворе, среди сада, стоял действительно шикарный дом, необычно богато обставленный. Западная мебель, мягкие кресла… Видимо, директор элеватора — очень хлебная должность. Только вот электричества и водопровода в доме не было.

Элеватор в Порт-Судане был построен Советским Союзом лет сорок тому назад, в качестве очередной помощи братским развивающимся странам. Раньше в Судане работало много советских специалистов, но затем они уступили место специалистам суданским, среди коих был и сей директор элеватора, получивший образование в СССР. Несколько лет назад он вышел на пенсию и недавно летал в Россию — белорусская жена его и дочери в данный момент были на своей северной родине.

Экс-директор элеватора поругал правительство Аль-Башира, запустившее экономику Судана и разваливающее страну. С пропусками в порт он не мог помочь, так как получить пропуск, по его словам, очень непросто. «Вот и приехали», — подумали мы, ибо больше всего надеялись, что сей важный человек, знающий в порту всех и вся, поможет нам с пропуском. Ну да ладно. Он, конечно, обещал нам помочь и даже заехать к нам на вписку, но мы поняли, что это все еще «иншалла» (так оно и оказалось). Попили кофе, обменялись адресами, попрощались и разъехались по делам.

Кстати, сколько во всех путешествиях я ни раздавал свой адрес всем желающим, в Иране, Пакистане, Индии, в арабских странах, на Кавказе и в нашей Средней Азии — ни разу никто не только не приехал ко мне в гости, но даже и письма не написал. Неудивительно: абсолютное большинство людей не может так запросто, как мы, поехать в другую страну. У меня в подъезде никогда не бывает тусовок арабов, негров и индусов; раздача адресов — это лишь ритуал, не имеющий никаких последствий.

Андрей пошел пить чай у местных жителей, Шулов с Пашей — в «Sudan Shipping Line» (по вопросу уплытия в Эмираты, ибо вчера, из-за суданской тягучей неторопливости, вопрос так и не был решен), а мы с Шарлаевым — на набережную, с которой были видны различные суда в обоих портах. Был выявлен один новый пароход.

Поскольку внутрь порта мы с Вовкой проникнуть не могли (пропуск наш уже истек), мы прошлись по нескольким морским агентствам. Пыльные, провяленные солнцем улицы. Морские агентства — однообразные комнаты в старых английских домах, с черными досками на стене, на которых мелом отмечалось прибытие и отбытие судов. Агенты не знали, кому принадлежит новоприбывший пароход, и перефутболивали нас друг к другу. Наконец нам предложили обратиться в очередное агентство, которое называлось «Baasher Barwil», и мы вяло, как сонные мухи, пошли искать его.

«Baasher Barwil» оказалось неожиданно современной конторой, в специальном домике, окруженном забором и садиком, с несколькими комнатками. Вместо грифельной доски там стоял компьютер, даже не один. Заправлял всем — вы не поверите! — настоящий белый человек! Генеральный менеджер был, как выяснилось, норвежец, именовался он Pal Arne Jannang, бегло говорил по-английски и имел в подчинении несколько сотрудников из числа образованных местных. Правда, в Йемен он не плавал и к новоприбывшему судну отношения не имел.

Мы рассказали о своем мудрейшем путешествии, попили чай и, пользуясь компьютером, отправили на родину электронное письмо следующего содержания:

В дополнение к этим текстам отправилась по E-mail наша фотография, сделанная норвежцем тут же при помощи цифрового фотоаппарата.

…Вернулись на вписку и тут же озарились идеей изготовления большого супа. Продавцы на базаре подарили нам картошку, бананы, рис, лук, морковку, чечевицу, огурцы, хлеб и многие другие продукты, так что мы приготовили не только суп, но и салат. Вечером долго разговаривали о методах возможного возвращения через Египет, о зарабатывании денег по дороге, о продлении визы и о других проблемах, предстоящих нам.

Когда вечером Мохамед Том навестил нас, договорились вместе поехать завтра утром к Ахмад Аваду за пропуском.

Утром первые проснувшиеся (ими оказались Паша и я) отправились смотреть «пароходную книгу» в диспетчерской. Книга, да и вся диспетчерская, была заперта. Улицы пусты. Праздник? Пятница? Новый год? В контейнерном порту, как нам было видно с набережной, возникло три новых судна; в сухогрузном порту стояло два старых (Роттердам и Суэц), два новых да никуда не плывущие «арестанты». Мы еще раз наведались в диспетчерскую. Никого! Город как будто вымер.

К 10.20 утра, как и договорились заранее, мы прибыли в колледж к Мохамеду Тому. Он-то и сказал, что сегодня праздник — Пасха и никто не работает, да и в порту никого не будет. Сам колледж работал чисто по ошибке — составители расписания забыли про Пасху.

Так вновь разрушилась мечта Шулова пойти вместе с Мохамедом Томом к другу оного Ахмаду Аваду и наконец получить у него более длительный пропуск. Андрей и Паша пошли пить чай у местных жителей, а мы втроем (Шулов, Шарлаев и я) пошли наудачу в контейнерный порт, надеясь пройти в него по позавчерашнему пропуску.

Охранники на входе просекли обман и не пустили нас. Шулов, вконец расстроенный, вернулся в город, а мы с Шарлаевым поехали наудачу в сухогрузный порт.

На входе в сухогрузку внимательно изучили наш мятый, покоробленный водой, позавчерашний пропуск и вновь нас не пустили. Впрочем, посоветовали обратиться в полицейское управление неподалеку. Мы пошли. Это было вовсе не то здание на морском берегу, где четыре дня назад большой босс выписывал нам пропуск и послал затем к Ахмаду Аваду, и не здание КГБ, а какое-то иное здание с внутренним двориком.

Удивляясь, сколько же здесь чиновников, заведующих входом в порт, мы прошли во двор. Довольно быстро мы отыскали местного начальника полиции, по счастью англоговорящего. Несмотря на общий суданский выходной, он находился при делах, вернее, в традиционном суданском полубездействии. Начальник выслушал нас, неожиданно не стал отнекиваться, лишь спросил: на три дня вам хватит? Мы набрались наглости и попросили на неделю. «Три дня хватит, — подумав, отвечал начальник, — потом продлите, если что». Он взял наш пропуск и надписал на нем: «Разрешаю три дня. Дата. Подпись».

Мы поблагодарили полицейского начальника, покинули его и тотчас поспешили в сухогрузный порт проверять нашу удачу. Посмотрев на закорючку начальника, нас тут же пропустили, и мы растворились среди портовых ящиков и складов, осознавая случившееся.

О, счастье! О, свобода! Никакой представитель секретной полиции не сопровождал нас. Вскоре мы разведали сущность обоих появившихся сегодня судов. Первым оказался паром на Джидду, который активно разгружался; из чрева его выползали грузовики. Второе судно, под сирийским флагом, было овцевозкой. Суровые погонщики загоняли на борт судна по трапу огромное стадо овец. Овцы ехали в Джидду, чтобы попасть в Мекку и там погибнуть в процессе совершающихся там обильных жертвоприношений.

— О! How many sheeps on this ship! (Как много овец на этом судне!) — удивились мы, намекая на сходство слов sheep (овца) и ship (судно).

Как нам сказали загонщики, овец было 4000. Некоторые овцы пытались спасти свою жизнь и разбредались по порту. Несколько овец пересиживали тяжелые времена между больших ящиков, труб и контейнеров, находящихся в порту. На одной овце висел здоровый такой ксивник (тряпичный мешочек с документами или еще с чем).

Мы посмеялись над величием цивилизации овец, создавшей даже ксивники, и покинули сухогрузный порт. Никто не помешал нам это сделать. Победа!.. Пропуск действует!..

На первой же машине мы приехали на вписку.

— Костя! Мы совершили страшную ошибку! Мы забыли сказать в порту, что Мохамед Том лучший друг Ахмада Авада… и получили пропуск в порт… и даже туда ходили… и даже к нам забыли приставить вчерашнего шпиона… — покаялись мы.

Мы вслух недоумевали: в чем же истинная сущность Ахмада Авада? Зачем он был нужен? Каковы функции трех различных полицейских зданий близ порта?

Уже втроем (Костя, Вовка и я) мы поехали в контейнерный порт, где нас беспрепятственно пустили внутрь. В порту стояло три теплохода.

Первый активно разгружался, принадлежал известной европейской компании «Р&О Nedlloyd» и шел (ура!) в йеменский порт Ходейду. Мы поднялись на борт поговорить с его обитателями. Но они нас огорошили: сказали, что взять нас не смогут, а капитан спит.

Второй — танкер, хоть и ходил под мальтийским флагом, оказался населен преимущественно… грузинами. Мы сообщили всем свою путешественническую сущность и получили сразу порцию настоящего грузинского (не аджарского) гостеприимства. Нам подарили несколько пакетов сока, полтора килограмма колбасы, несколько консервов, а самое главное — буханку буханочного (а не лепешечного) хлеба! К сожалению, теплоход уже вскоре отходил, и мы, пообщавшись с капитаном и другими «советскими» людьми, сошли на берег. «Грузинский» теплоход шел в Индию и помочь нам ничем не мог.

Третий теплоход, облезлый контейнеровоз, направлялся в Эритрею, а затем в Кению. Не найдя пользы в нем, мы вернулись на вписку, неся большой пакет грузинских подарков. Андрей и Паша удивились.

Вечером еще раз сходили в порт, проверить, не проснулся ли капитан Nedlloyd'овскогo теплохода, плывущего в Йемен. Капитана мы так и не увидели — он все еще спал. Временный капитанозаменитель сказал нам, что взять он нас не сможет и вообще он плывет сперва в Джидду, а потом уже в Ходейду. Мы не стали настаивать и вернулись домой.

На обратном пути встретился нам опять француз-пенсионер, Раймонд Жорэ. Он тоже пытался всячески уплыть, но иным методом: ходил не в порт, а к морским агентам. Обойдя их всех, он понял, что уплыть в безвизовую для него Джибути невозможно, и завтра в четыре утра срочно возвращался в Хартум, чтобы оттуда лететь дальше на самолете (кончалась эфиопская виза). Мы пожелали французу удачи.

Сегодня с самого утра в Порт-Судане — необычная жара.

Мыс Костей пошли на базар за яйцами для омлета: ходили и просили там и сям «хадию» (подарок). Однако, чтобы не смущать торговцев и не смущаться самим, просили по одному яйцу в удаленных друг от друга местах. Набрав яиц, под палящим солнцем вернулись домой. Я пошел в душ и тут же выскочил из него: вода в трубах нагрелась до +50 и стоять под таким душем было невозможно! Оставил душ включенным, самая горячая вода прошла и потекла «холодная» — всего +30.

Когда стали разбивать яйца для омлета — одно из них оказалось вареным! Читатель может усомниться, но каждый из нас подтвердит: яйцо оказалось вареным вкрутую! Ну и погодка! (Не исключено, правда, что продавцы подсунули нам уже вареное яйцо.)

Сегодня в контейнерном порту появилось два новых теплохода. И — о неожиданность — это оказались наши, русские люди!

Пароход с умным латинским названием «Sovgavan» (Совгавань) (флаг мальтийский, порт приписки — Valetta) шел в Джидцу, а затем — в Ходейду. Увы, и соотечественники переправить нас не могли, оправдывались строгими порядками в Саудовской Аравии. Эх, жаль, что не плыли они в нашу родную Sovgavan!

Другой пароход, и тоже с русской командой, также шел в Джидду, а затем — в Акабу. И здесь неудача! И по той же причине.

Удивляясь на крутизну этой самой Джидцы — ну прямо пуп земли! — мы вышли из порта. Неподалеку покачивались на воде три или четыре яхты. Володя с Андреем отправились узнавать курс этих яхт, а мы с Костей — в северный порт. Изменений в нем не было видно, но мы хотели поговорить с теплоходом «Trust», идущим в Суэц (Костя уже готов был уплыть куда угодно, хоть в «нехороший» Египет, а остальные пока надеялись на Йемен).

В северный порт нас пускать опять не захотели, ссылаясь на то, что пропуск действует только до 17.00 каждого дня, а было уже 18.00.

С большим скрипом удалось уговорить охранников, которые повели нас к своему начальнику, а тот спросил у другого начальника и т. д. В общем, бюрократ — он и в Африке бюрократ. Через некоторое время все же нам разрешили сходить на теплоход «Trust», но «секретный охранник» на велосипеде сопровождал нас, чтобы мы не заблудились в порту в темноте и куда-нибудь ненароком не уплыли.

Однако все наши усилия имели небольшую отдачу. Сонные матросы «Trust»'а сослались на отсутствие капитана и посоветовали приходить завтра.

Было уже совсем по-судански поздно, машин на дороге, ведущей в город, не было видно. Мы побрели пешком, и нас нагнало вечернее такси.

— Мумкен бедуни фулюс? (Можно без денег?) — спросили мы по-арабски.

— Impossible (невозможно), — ответил таксист по-английски. Проехал два метра, передумал и открыл дверь: ладно, садитесь. Мы сели.

— Do you have nationality? (Есть ли у вас национальность?) — спросил водитель.

Мы улыбнулись.

— Yes, конечно!

Когда мы с Костей пришли домой, мы обнаружили, что весь хлеб на вписке съеден. Базар был уже закрыт, и мы пошли на добычу хлеба при помощи науки.

Стучимся в ворота какого-то богатого дома. Открывает дядька. Мы ему:

— Салям алейкум! Ана сьяха мен Руссия. Мумкен уахед хубз хадия? (Здравствуйте. Я путешественник из России. Можно один хлеб в подарок?)

Молча ушел в дом и через минуту вернулся с черным полиэтиленовым пакетом. Оказалось — четыре хлеба и 6000 суданских фунтов. Ну и подарок! Живем! Горячо поблагодарили щедрого хозяина дома и вернулись домой, удивляясь на все наши приключения.

Вечером пили чай с сахаром и хлебом и трепались. В очередной раз обсуждали слово «бахлюль». В Египте кто-то из нас, по-моему Шулов, от кого-то узнал, что «клоун» по-арабски — «бахлюль». Мы пытались разгонять приставучих египтян разными выражениями, называя их бахлюлями и т. п., но слово не действовало. Вероятно, у нас было неверное произношение, или мы его не так записали… Позднее от обсуждения клоунов плавно перешли к В. И. Ленину.

— Вот было бы интересно, если бы Ленин взял себе фамилию не Ленин, а Клоун, — предположил кто-то. — Было бы учение марксизма-клоунизма. И город Питер назывался бы Клоунград. И на трассе было бы видно: номера 47-RUS — Клоунградская область.

Долго обсуждали вопрос возможного возвращения. Когда мы из России стартовали в великий путь, то даже и не знали, сколь загадочным может оказаться пароходство. Неудачи в Акабском порту насторожили нас, а сейчас перед нами уже реально замаячила возможность неуплытия. Что же тогда?

Случаи успешного морского гидростопа, известные нам, можно было пересчитать по пальцам. Три года назад я в паре с Андреем Винокуровым уплыл из Магадана в порт Ванино — но это были наши, российские порты. Семь лет назад петербуржцы Алексей Воров и Михаил Дуткевич, совершая кругосветное путешествие автостопом, пересекли по диагонали Атлантику — из Аргентины в Португалию, — но это было наше, российское судно. Несколько десятилетий назад известный кришнаитский гуру Шрила Прабхупада уплыл на попутном судне из Бомбея в Нью-Йорк, но это был великий человек. А вот нам в 1998 году в Бомбее фортуна не улыбнулась — в порт проходили легко, а суда шли все не туда: то в Эмираты, то в Южную Африку, то на Цейлон.

Если мы не уплывем в Йемен за неделю-другую, нам придется ехать обратно домой через Египет. Интересно, а дадут ли египтяне нам визу на въезде, на пароме в Асуан? Чтобы проверить это, мы решили завтра попросить Мохамеда Тома позвонить в Хартум, в посольство Египта, чтобы точно разузнать этот вопрос.

К утру выключили электричество, затих вентилятор, и жара и мухи рано разбудили нас. Сходили на набережную — о радость! — и в северном, и в южном порту стояли уже новые суда.

Но сначала нам нужно было навестить Мохамеда Тома.

Мохамед Том позвонил в Хартум, в посольство Египта (телефон мы нашли в путеводителе от «Lonely Planet») и обрисовал ситуацию. Египтяне обещали дать нам визу по факту прибытия (это очень важно), причем бесплатно (а в это мы не очень-то поверили).

Поблагодарив Мохамеда Тома за помощь, мы поехали по портам. В южном стоял ржавый контейнеровоз на Джидду. Стояли также вчерашние филлипинский танкер и «Sovgavan». Пользы от них не просматривалось.

В северном порту стояло сразу несколько новых для нас теплоходов:

1) «White Nile», облезлый зеленый пароход от «Sudan Shipping Line», идущий в Акабу, точная копия мешковоза «Blue Nile», ушедшего недавно в Дубай;

2) большой теплоход, идущий в Хорватию; капитан спал;

3) паром на Джидцу и…

4) настоящая парусная фелюка, деревянный кораблик, груженный какими-то мешками! Первым делом мы пошли на фелюку.

«Фелюкамен», точнее, капитан этой небольшой посудинки, пригласил нас на чай. Фелюка оказалась египетская и направлялась в Суэц. Капитан, улыбчивый египтянин, был несведущ в английском языке, но сущность нашу уловил. Взять даже одного из нас он не мог. Зато угостил чаем. Как оказалось, посудинка ходит по всему Красному морю, ходит под парусом, но есть также и мотор. Жаль, что нельзя на ней уплыть.

Рядом с огромным, стометровым «White Nile» парусная фелюка казалась бумажным корабликом. Ничего себе! Оказывается, ходят по морям до сих пор и такие!

Мы поднялись на борт «White Nile». Вокруг него кипела работа: десятки пропыленных грузчиков носили туда-сюда тяжелые мешки, подъезжали и уезжали грузовички-развалюхи… Капитан отсутствовал. Помощник капитана благожелательно отнесся к идее взятия нас на борт, сказал, что этот вопрос надо решать с руководством компании «Sudan Shipping Line» и даже выписал нам письмо в эту компанию.

Хорваты не испытывали желания взять нас в свою Хорватию, мотивируя это тем, что нужно сперва получить разрешение owner'a (владельца). Капитан все еще спал, и мы решили наведаться в порт вечером.

Уже у самого дома нам попалось на улице настоящее чудо — импортный, с европейскими номерами джип! Костя быстро среагировал и застопил его. Оказалось, трое молодых французов (чуть старше нас) едут из Франции через Италию, Тунис, Ливию, Нигер, Чад, Судан, в Южную Африку! Поскольку юг Судана, по их мнению, непроходим, они собирались переправить машину в Танзанию по морю и именно с этой целью и приехали в Порт-Судан. Жили они в молодежном хостеле (дешевой гостинице) на окраине города.

Мы позвали французов в гости на вписку к 18.00, поскольку сейчас и мы и они куда-то торопились. Ну и дела! Ну и мудрецы!

Французы оказались точны и подъехали к воротам нашего общежития, как и обещали, в 18.00. Мы приготовили чай на своем примусе (баллонный газ на кухне сегодня кончился) и принялись расспрашивать мудрецов. Вот что узнали мы от них.

Трое французов стартовали из дома, как и мы, в феврале. Все необходимые визы до Танзании сделали в Париже, остальные намеревались получить по дороге. Суданская виза во Франции делается быстрее, чем у нас (всего неделю), но стоит 50 долларов. Из цивилизованной Италии на пароме (заплатив за джип 500 долларов) французы переплыли в Африку, а с юга Ливии началось самое интересное.

Север Ливии тоже цивилизован, асфальтовые дороги… А вот дальше, на юг, начинается Сахара. Граница Ливии и Нигера проходит по абсолютной пустыне. Между пограничными постами этих стран — 700 (семьсот!) километров. Дорог нет, можно легко сбиться с курса, но им повезло: из Ливии в Нигер шли два бензовоза, и французы пристроились за ними. 700 километров ехали три дня. Стационарных пограничных застав не видели, но много проверок. Выезжает «тойота» из пустыни: стоять! ваши документы! — Все в порядке, можете ехать.

Нигер оказался нормальной страной, с обилием безвредных военных постов, только люди были чуть менее гостеприимны, чем в соседних странах. Из Нигера в Чад ехали по «дороге» вокруг озера Чад. Здесь то пустыня, то саванна. Но тоже легко заблудиться, много старых следов от машин, которые проезжают там пять — десять раз в неделю — и то хорошо.

Народ в Чаде хороший, гостеприимный, живут просто, беднее, чем в Судане, но не голодают. Много кочевников сохранилось там до сих пор, а вот в Ливии их совсем нет. Провизия и бензин в Чаде дороже, чем в Судане. Нджамена — большой город, где можно найти все блага цивилизации, включая душ, телефон и E-mail. Народ знает французский язык. А в деревнях часто нет электричества и язык больше арабский. Полиции мало, и никаких специальных пермитов (разрешений) не требуется.

Из Чада в Судан и обратно наблюдается большой по африканским меркам поток машин — порядка десяти встречных в день. В Судане получили пермит, который неоднократно приходилось показывать. В районе Эль-Обейда имеется (о чудо!) асфальт.

Французы первоначально хотели получить в Хартуме эфиопскую визу. Но, когда они пошли за нею, их французское посольство в Хартуме дало им «антирекомендательное» письмо (видимо, исходя из той теории, что в Эфиопии очень опасно и нечего цивилизованным людям туда ездить). Посему в Эфиопию они не попадут, а полетят из Хартума сразу в Кению. Машина их отправится отдельно на пароходе (это стоит 1000 долларов). Как объяснили им во всех морских агентствах, грузовые суда, к сожалению, не предназначены для перевозки людей. Собственно, отправка машины и являлась целью их пребывания в Порт-Судане.

По плану сих французов, их путешествие займет около полугода. Завершив путь по Африке через Ботсвану, Намибию и ЮАР, они переправят машину на теплоходе домой (это будет стоить 1500 долларов) и в Европе продадут ее.

В разгар беседы появился доктор Мохамед Том — узнать, как успехи с пароходством. Обрадовался, увидев столько иностранцев, и плавно присоединился к общей беседе — Том говорит по-русски, по-английски, по-немецки и по-арабски.

Только в поздний час мы расстались с французами и с Мохамедом Томом. Том обещал зайти завтра в 8.20, чтобы пойти вместе с нами в «Sudan Shipping Line». Он раньше работал в сей компании, всех там знал и обещал нам помочь. Оставшись без гостей, мы начали свои традиционные ночные разговоры.

Во-первых, странная вещь случилась с карточкой, на которую Шулов возлагал такие надежды. Первый дефект карточки выявился еще в Хартуме: невозможно снять с нее деньги в этой стране, ибо нет банкоматов! Кстати, нет их и в Сирии. Второй дефект объяснил Шулову г-н Шарлаев: оказалось, родители Шулова не могут пойти в Питере в банк и положить на нее дополнительные деньги! Доложить на эту карточку деньги может только сам владелец ее, причем делать это надо в Москве. Это обстоятельство Костю сильно опечалило, странно, что он не узнал об этом раньше. Третья же проблема карточки Шулову еще не была известна (только позже, в Египте, Костя достал свою карточку и узрел, что она разломалась на мелкие кусочки). Но хватало и этих двух проблем, и Шулов с Шарлаевым, главные инициаторы карточек, ежевечерне и даже несколько раз за вечер спорили на эту тему между собой.

Также обсуждали проблемы пароходства. Многие неудобства, о коих раньше мы и не думали, стали ныне нам видны. Например, ясно, что удобно уплывать из крупного портового города, где имеются посольства (консульства) разных стран: например, из Адена или Маската. Здесь же, например, если обнаружится судно, идущее в какую-либо удобную страну (Оман, Иран, Эмираты и т. п.), поездка за визой в Хартум займет не менее четырех суток, а судно за это время уплывет.

Другое неудобство было тоже очевидно: как уже стало ясно, иностранные суда для того, чтобы взять тебя в путь, должны получить разрешение оунера (владельца) парохода, а все оунеры сидят в цивилизованном мире. Можно, конечно, слать туда факсы и звонить, но бюрократия сильна повсюду, и шансы того, что на другом конце земли какой-нибудь босс прочитает этот факс и проникнется идеей гидростопа… причем сделает это оперативно, пока пароход стоит у суданского причала, и пришлет свой положительный ответ… Получается, что самый реальный оунер — только единственный: «Sudan Shipping Line», который находится под боком.

Третью интересную тему поднял Марутенков. Паша вычитал из арабско-русского словаря, что глаголы арабского языка могут иметь прошедшее или настояще-будущее время. Это настояще-будущее время есть неотъемлемое свойство всех южных жителей, суданцев в частности. Сегодня. А может, букра (завтра). Букра, иншалла. Никто не торопится, не спешит. Все дни похожи, что было сегодня, что будет завтра — какая разница? Мы усвоили, что завтра будет никогда.

Наш торопливый западный народ повадился вечно куда-то спешить.

А здесь нет такого. Что будет сегодня, что будет завтра… одно большое БУКРА. Настояще-будущее время.

Ровно в 8.20 утра за нами зашел Мохамед Том, и мы направились в «Sudan Shipping Line». Вероятность уплыть на судне этой компании была, по нашим оценкам, весьма велика. Во-первых, эта компания является одновременно и агентом, и владельцем нескольких обшарпанных судов; таким образом, капитану не нужно посылать международные факсы заморским owner'aм (владельцам). Все менеджеры сидят тут же, в Судане, и можно просто пойти и объяснить им свою проблему. Во-вторых, доктор Мохамед Том, знающий здесь всех и вся, обещал поспособствовать нам, а лучшего помощника (причем русскоговорящего!) и представить было нельзя.

Однако нас ожидала неудача.

Во-первых, у нас не было иорданской визы. Уверения в том, что иорданская виза ставится при въезде в страну, на менеджеров не подействовали. Если иорданцы не дадут нам визу в порту, мы окажемся «подвешены» и должны будем плавать с пароходом всю жизнь туда-сюда (суданская-то виза у нас к тому времени кончится), пока пароход волею судеб не забредет в какой-нибудь безвизовый для нас порт.

Бежать же в Хартум за иорданской визой было бесполезно, так как завтра была пятница, послезавтра какой-то праздник (и посольства закрыты), а через три дня теплоход уже отправлялся, да и до Хартума тысяча верст.

Во-вторых, перевозка людей вне каюты запрещена, а плыть в каюте можно только за определенную плату, которая составит… 250 долларов на человека, а на пятерых 1250 долларов.

Конечно, пароходные менеджеры не были против нашего уплытия и послали факсы-запросы: 1) своему агенту в Акабе, чтобы узнать, могут ли русские путешественники получить визу по прибытию в грузовой порт, и 2) своему начальнику в Хартуме, чтобы получить разрешение на нашу перевозку. Однако дешевле 250 долларов достичь Акабы на их пароходе мы все равно не могли даже при наличии всех положительных ответов, поэтому мы, подумав, вежливо отказались от услуг пароходства. Откровенно говоря, даже не у всех нас нашлись бы те самые 37 долларов, которые нужно было бы заплатить иорданцам за визу на въезде.

Мы покинули офисы «Sudan Shipping Line», поблагодарили Мохамеда Тома за посредничество и переводчество и отправились в другую компанию — уже известный нам «Basheer Barwil», отправить домой Е-mail с рассуждениями о пароходстве. Но «Barwil» был закрыт, и мы, несолоно хлебавши, опять поехали в порт.

В северном порту образовался норвежский теплоход, идущий в Суэц. Брать он нас не захотел, «отфутболил» к агенту, которым оказался все тот же «Barwil». В южном порту стоял греческий пароход, идущий прямо в Индию.

На обратном пути из южного порта мы проходили мимо торговца фруктами. Это был тот самый торговец, к которому мы с Андреем подошли в день приезда в Порт-Судан и попросили два банана, а он дал нам тогда четыре. Решили укрепить традицию и попросили три банана.

Результат превзошел все ожидания. У торговца было немало переспелых бананов, которые к завтрашнему утру могли утратить товарный вид. Он взял большой пакет и наполнил его этими переспелыми, медово-вкусными бананами, а также прекрасными манго и грушами. Полные счастья и фруктов, мы поехали домой, неся огромный пакет подарков и разъедая его.

Когда пришли домой и пересчитали оставшееся — оказалось 37 бананов, 5 манго и куча груш.

На ужин — чай, бананы и разговоры.

Люди во всех странах склонны подкармливать путников и даже получать от этого удовольствие — если, конечно, они живут вдали от туристских центров и столиц. Путешественник не умрет с голоду ни на Колымской трассе, ни в отдаленных уголках Ирана или Армении. Но стоит лишь какому-нибудь краю планеты приобрести славу туристской Мекки, как туда устремляются толпы, принося с собой столь нужные всем деньги, — но унося навеки первобытное очарование этих мест. Если бы в Порт-Судане стояли небоскребы международных торговых центров, вода и свет подавались бы бесперебойно, море кишело бы туристами-дайверами, а базары — дешевым ширпотребом, — вписки и подарочные манго исчезли бы навсегда и мы оказались бы в очередной Хургаде.

…Ночью, по обыкновению, отключилось электричество в городе, остановился вентилятор, разгонявший насекомых, и к утру нас обсели мухи и комары. Мы вдвоем с Шуловым перебрались спать из комнаты на улицу. Марутенков встал и выпустил из туалета очередную порцию живущих там комаров. Воды в кранах не оказалось.

К девяти утра появился свет, закрутился вентилятор и пошла вода. Впрочем, спать уже не хотелось из-за жары. Шулов, Шарлаев и я вновь хотели зайти в агентство «Basheer Barwil», желая отправить E-mail. Однако агентство встретило нас закрытыми дверями по причине пятницы. Интересно, что они делают, если в пятницу придет их судно? Или суда в море бросают якорь и стоят на месте в те дни, которые считаются в близлежащих странах как выходные?

Впрочем, мы так уже вошли в суданский темп жизни, что удивлялись очень вяло. А ведь мы уже целую неделю в Порт-Судане. Не так давно, в Сирии, мы ехали неделю от Алеппо до Дамаска, но какая насыщенная была эта неделя! Древние крепости Расафа, Халябия, развалины Мари, Маядин, Пальмира, Хомс, Хама, две цитадели крестоносцев, Средиземное море, интересные встречи и ночевки — то в пожарной части, то в заброшенном «хотеле», то в сарае, то у гостеприимных сирийцев, то в Российском культурном центре… Столько всего повидали в таком темпе, что дух захватывало, а теперь неделю сидим в самой дальней части маршрута, где ничего не происходит!

А ведь, с другой стороны, грех жаловаться: эта неделя не из худших! Неделя в батумском заточении прошла куда медленнее, чем эта. Здесь, в Судане, мы почетные гости, а не пленники. Где, в какой стране, где еще осталось такое состояние детства человечества, где еще не все выучили, что такое «деньги» и что такое «время», где все живут одинаково просто, а солнце одинаково жарко смотрит на всех.

Когда мы вернулись, Паша делал «лысую» гимнастику, а Андрей пил бульон (оказалось, появился газ).

— Люблю бульон в конце весны я, — продекламировал я (долгое путешествие, как вы помните, превратило нас в графоманов).

— …Его напьюсь и вижу сны я, — завершил Шулов, и мы принялись за бульон.

Пока мы бульонствовали, зашел местный житель и сообщил, что двое людей, живущих в этой комнате (не Мохамед Том, а другие), завтра вернутся; поэтому нам надо будет переезжать отсюда. Мы приняли к сведению, и житель ушел.

Мы захотели изготовить прощальный суп, но повар на кухне полдня готовил свой фуль в двух огромных кастрюлях, а потом запер кухню под предлогом «мафи газ» (нет газа). Мы восприняли это как сигнал к уходу и сварили суп в комнате на двух примусах.

Еще немного времени… мы собрали рюкзаки; желающие съездили автостопом на море и искупались в третий раз за время нашего пребывания в стране. Желающие выпили чай, и наконец в 17.30 было объявлено возвращение. Это произошло через два месяца и один день после нашего воссоединения в Алеппо и через два с половиной месяца от начала нашей экспедиции.

И тогда и сейчас нелегко с определенностью ответить на вопрос: а стоило ли возвращаться? Может быть, нужно было продлить суданскую визу, посидеть в Порт-Судане, повысиживать-таки теплоходы хотя бы до начала мая, пока действует наша йеменская виза?

На одной чаше весов — дорога через Йемен, Оман, Иран, Азербайджан. Одна виза (Йемен) уже есть, еще две визы — долларов по двадцать каждая, еще паром — вероятно, долларов 50, которые можно заработать в «до неприличия» богатом Омане. Мудрейшее завершение намеченной экспедиции «Аравийское кольцо», всенародная автостопная слава…

На другой — отступление назад, через («счастливый») Египет, Иорданию, Сирию, Турцию, Румынию, Болгарию, Молдавию, Украину. Четыре визы и два парома (итого не меньше 127 долларов). Виртуальная возможность дешево улететь из Египта и сэкономить время. Денежные проблемы (четыре участника из пяти не имеют и половины необходимой суммы) и, в общем, все прелести обратного пути.

Однако сравнивающий две эти возможности забывает и о третьей. А что, если мы просидим в Порт-Судане еще неделю-другую, но так и не уплывем? Вот тогда точно будут прелести обратного пути, по майской жаре опять через Египет и т. д. Вот этого никто точно не хотел.

Мы попрощались друг с другом, ибо разделялись на два комплекта. Двойка (Андрей Петров и я) собирались проехать через Хайю — Мусмар — Атбару, попутно желая раздобыть денег в Атбаре. Тройка (Вовка Шарлаев, Костя Шулов и Паша Марутенков) избрали более оживленный, по их мнению, но длинный путь, на Кассалу — Хартум — Атбару. Хотя последний маршрут на тысячу километров длиннее первого, а Кассала находится всего в 15 километрах от беспокойной Эритрейской границы, — учение спортивного автостопа не позволяло им сомневаться в успехе.

Я сделал последние снимки на свой фотоаппарат ФЭД, вынул из него тринадцатую пленку, выдул из фотоаппарата пыль и песок и мысленно приготовил его к продаже. Грустно, конечно, будет расставаться с ФЭДом, ну да ладно.

Как только мы с Андреем вышли в вечерний город (наши друзья еще собирали рюкзаки на вписке), навстречу нам попался русскоговорящий помощник капитана саудовского парома:

— Все? Уже уезжаете?

Огорчился, что не успел нас накормить, и купил нам мангового сока в том же месте, где нас вчера угощали им бесплатно. Угостив нас соком, поторопился в общежитие докторов, желая застать там наших спутников и накормить их.

17.55. Темнеет. Мы с Андреем стоим на выезде из города. Грустно…

Прощай, Порт-Судан! Мы прожили здесь всего неделю, но получили столько благ, сколько и не могли предположить. Прощайте, жители Порт-Судана! Вернемся ли?

На железнодорожной станции Хайя стоял, светясь огнями, пассажирский поезд. Мы подошли. Поезд следовал в Порт-Судан. Завтра в 6 часов он собирался идти обратно, на Атбару. Пока мы пытались выяснить, в 6 утра или вечера будет поезд на Атбару, к нам подошел молодой человек, вероятно, станционный рабочий.

— Маши уэйн? (Куда едете?)

— Атбара.

— Атбара сьюпер букра, ситта саа (завтра в шесть часов). — И поманил за собой: — Бэт (дом).

Мы пошли за человеком (попутно опасаясь, как бы он не отвел нас в полицию — египетский синдром). Но он и впрямь привел нас в некоторый дом. Дом представлял собой цилиндр диаметром 2.5 метра и высотой 2 метра, сложенный из местного кирпича. В конусообразной крыше было отверстие в самой середине, и в этой дырке завывал ветер. Человек открыл дверь, включил свет (о цивилизация! в доме была лампочка) и показал нам внутреннее устройство его (внутри жили две кровати и несколько кур). Видя, что мы удовлетворены, станционный рабочий покинул нас.

Раз уж все люди обещают нам назавтра «сьюпер» (пассажирский поезд), решили не искать товарняки и не продолжать путь по трассе, а спокойно отоспаться.

Всю ночь ветер завывал в верхнем отверстии дома.

К утру в доме стало прохладно (около +20) — виноваты были ветер и горная местность. В шесть утра в дом наведались местные жители, подкормить кур. А вскоре появился и вчерашний человек. Он опять пообещал нам поезд «сьюпер», но уже не в 6 утра и не в 6 вечера, а в час ночи. В день ожидания «сьюпера» товарняками пользоваться запрещалось, так что торопиться нам уже было некуда. Человек отвел нас на «маркет» (базар), где и оставил нас, заказав нам чай.

Поскольку к чаю ничего не прилагалось, мы с Андреем пошли по деревне в поисках человека, который предложит нам чай с какими-нибудь вкусностями. Вскоре образовался еще один благодетель, он отвел нас опять же на маркет и опять заказал нам чай.

На маркете мы постепенно стали центром внимания. Дети, а вслед за ними и взрослые, проявили египетскую и даже пакистанскую стадность: собралось (я считал) 46 зрителей! Время от времени некоторые, кто постарше, пытались войти с нами в контакт и заказывали нам еще чай. Раз или два деревенский полицейский, боясь уронить честь суданского народа, угрожая палкой, разгонял толпу, но она собиралась вновь.

Зрелище было не только для них, но и для нас. Вот черные босоногие дети в белых «пижамах» до щиколоток. Вот старик с длинным мечом в кожаных ножнах, прикрепленным к поясу. Вот местный юродивый в рваном халате и с клочковатой бородой, протиснувшись сквозь толпу, увидел нас и, размахивая руками в нашу сторону, нервно закричал:

— Бис-сми л-лахи р-рахмани р-рахим!! (Во имя Аллаха, милостивого, милосердного!) — И начал бушевать, непрерывно махая руками на нас. Впрочем, юродивый был безвреден, и его пространную речь (из которой мы разобрали только первое предложение) никто не прерывал.

Потом юродивый ушел, опираясь на палку и продолжая испускать какие-то словеса. («Он читал очень много книг», — прокомментировал нам сие явление тут же случившийся англоговорящий «переводчик», не то жалеючи, не то с уважением.) Затем в толпе образовалась старуха, в разноцветном тряпье, с кольцом в носу, желающая получить подаяние. Получив монетку, старуха скрылась. После этого мы вспомнили, что неплохо и нам получить подаяние, и попытались обменять монеты России на монеты Судана. Суданцы вяло по очереди рассматривали российские монеты и присвоили несколько из них, но вызвать обменный ажиотаж нам не удалось. Исчерпав на этом интерес к толпе зрителей, мы решили покинуть сие место и направиться в другой конец деревни за очередной порцией чая.

С полсотни человек, молодых и старых, смотрели на нас, а мы смотрели на них и думали, что здесь, в окружающем нас пейзаже, ничто не изменилось за последние 100 лет. Пыльные узкие улочки среди глиняных домов, старая железная дорога со столетними семафорами, люди в сандалиях и белых халатах, ослы, запряженные в телеги, чай, подогреваемый на углях, и редкие проблески электричества по ночам — здесь не было ничего из того, что стало достоянием цивилизации за последнее столетие!

Асфальтовые дороги и бетонные дома, электрические семафоры и стрелки на железной дороге, огни реклам на городских улицах, плейеры, телевизоры и сотовые телефоны, вездесущие пластиковые бутылки с газировкой и глянцевые журналы, стекла в окнах домов… Вокруг нас не было ничего этого! Сотня лет прошла здесь, как один день, и не принесла в обиход этих людей ничего из того, чем так привычно пользуемся мы.

Человеку, ставшему очередным объектом нашего чайного покушения, было уже 55 лет. Из разговора мы поняли, что он был учителем; в большом, просторном доме обитали несколько десятков книг и сын 9 лет. Старший, 25-летний сын отсутствовал. Неплохо поговорили, обсудили даже чеченскую войну. Во всех мусульманских странах любят ее обсуждать, а в последние времена к этой любимой теме добавилась и вторая: события в Югославии.

К чеченцам в Судане отношение двойственное. Во-первых, это все-таки братья по вере, мусульмане, вступившие в священную войну («джихад») с неверными. С другой стороны, суданцы имеют свою вечную проблему партизанской войны с сепаратистами на юге, и наши проблемы им близки. Но тут еще Балканский конфликт — тоже ведь воюют христиане и мусульмане, — так и не знаешь, кого поддерживать. Не Америку же!

Когда мы шли обратно на станцию, навстречу показался грузовик, типичный лорри, забитый каким-то грузом, на котором возлежали и восседали старики с мечами, в белых халатах и женщины в разноцветных одеяниях. Мы застопили это чудо; оказалось, грузовик едет на 30 км в направлении Мусмара — Атбары. Взгромоздились (ну и горячие же борта!) и поехали, трясясь.

Едем. Пустыня, кое-где торчат хилые кусты, похожие на образцы из гербария. Дорога — колеи в песке. Вдалеке идет насыпь железной дороги. Вдруг — остановка. Две тетки слезли с грузовика и сели под кустом в ожидании неизвестно чего. К нашему лорри подъехал невесть откуда взявшийся человек на осле; за ним, привязанный уздечкой, шел верблюд. С грузовика слез другой человек, они поговорили и разошлись: верблюдовод ушел вдаль по пустыне, грузовик и мы, остальные, уехали, тетки остались под кустом. Что они здесь будут делать? Где они живут? В тени жиденького кустика — не менее +40.

Вторая остановка: хижина. Здесь живет продавец дров. Дрова разложены ровными кучками на песке вокруг хижины. Кому он их продает? Где собирает? Из кузова выгрузили пять неполных мешков с какими-то сыпкостями, килограммов по двадцать. Пассажиры грузовика помогают жителю хижины перетащить мешки к себе.

Опять поехали. Вот из пыли позади показалась и вскоре обогнала нас пустая «тойота». Решили не заморачиваться и не стопить ее. Но когда через полчаса вдали запылила другая, мы с Андреем решили не упускать шанса. К удивлению всех пассажиров лорри, я перебрался в заднюю часть кузова. В то время как «тойота» пыталась нас обогнать, я застопил ее, выпрыгнул из грузовика на горячий песок, подбежал к остановившейся «тойоте» и напросился в попутчики (машина шла в Мусмар). Андрей тем временем, поколотив кулаком по крыше кабины, остановил лорри и уже выгружал наши рюкзаки. Пассажиры обоих транспортных средств удивленно наблюдали комбинацию.

В небольшом кузове «тойоты» уже ехали: пять человек на матрасе; три большие канистры с водой; пластмассовый термос величиной с ведро, полный льда; железный баллон с газом; большая канистра бензина и железная труба. В кабине ехали еще трое. Теперь сюда прибавились мы с Андреем и двумя рюкзаками. Типичная загрузка для суданской пустыни.

Поехали.

Вскоре обогнали грузовик.

Через некоторое время мы доехали до дерева, растущего в пустыне. Под деревом сидели двое. Как они образовались здесь? Неясно. Наверное, они были всегда.

Под этим же деревом встала и наша «тойота». Водитель чинил колесо, не выключая мотора; двое молились; мы с Андреем ели бананы, презентованные водителем. Остальные просто отдыхали под деревом.

Мимо, метрах в пятидесяти, пропылил грузовик. Старики с мечами смеялись и махали нам из облака пыли. Н-да, никогда не знаешь, где обгонишь, а где застрянешь. Но вскоре водитель починился, мы поехали и опять были впереди.

Пустыня. Колючки. Вдалеке идет железная дорога. Едем по пустыне; трассой это можно назвать лишь с большой натяжкой. Нас трясет и бьет об газовый баллон, он подпрыгивает и попадает время от времени мне на ногу, металлическая труба тоже движется и пытается продырявить наши коврики и рюкзаки. Из-под колес летит великая, горячая пыль и оседает на нас. Мы завернули баллон в коврик-пенку.

Вот железнодорожная станция-разъезд. Несколько круглых домов (типа того, где мы ночевали в Хайе), стрелочная будка. В стрелочной будке — старинные рычаги (made in London), отсюда с помощью цепей, тросов и рычагов производится управление стрелками и семафорами. Остановка: очередная починка.

— Эй, путешественники, посидите в тени! — зовет почти приказным тоном сухой лысый старичок, видимо, самый главный пассажир в машине.

— Нет проблем (мафи мушкеле), на солнышке тоже хорошо, — отзываемся мы. Я ездил с непокрытой головой по многим южным странам и притерпелся.

— Есть проблемы (фи мушкеле)! Даже нам, арабам, жарко, а вам тем более! Идите в тень!

Мы подчиняемся указаниям старичка и прячемся в тень стрелочной будки. Здесь воздух нагрет «всего» до +40. Ремонт машины затягивается, но альтернативы нет, ждем. Но вот наконец готово!

Еще час езды по пустыне — и мы, покрытые потом и пылью, приезжаем в Мусмар.

Городок Мусмар расположен в ста километрах от Хайи и в двухстах километрах от Атбары и течения Нила, посреди пустыни, близ железной дороги.

Городок состоит из пары сотен глиняных кубиков-домов, крытых соломой, заключенных в паре сотен глиняных квадратиков-дворов. Улицы Мусмара, никогда не знавшие асфальта, покрыты мельчайшим песком. Этот песок таскает туда-сюда по бескрайней пустыне ветер. Встретив неровности на своем пути, потоки воздуха завихряются, и мириады песчинок оседают на домах, на людях, на ослах, во дворах, на улицах городка — каждый день, каждый год.

Люди стряхивают этот песок с себя, со своих домов, собирают в своих дворах и выкидывают за ворота. Поэтому уровень улиц выше дворов. Люди, идущие по улицам Мусмара, где на полметра, а где и на полтора метра выше людей, сидящих во дворах, и могут кое-где заглядывать друг другу во дворы.

А что мы можем увидеть во дворах? Почти ничего. Дом. Навес и глиняные кувшины с водой. Телегу и загон для осла, а иногда и самого осла. Пару кроватей, выставленных на ночь из раскаленного дома в прохладный вечерний двор. Темнокожих людей в белых одеждах. Песок.

Мы с Андреем, пропыленные и зажаренные, вылезаем из кузова машины у ворот одного из домов. Хозяин, лысый пожилой человечек, говоривший нам «фи мушкеле», оставляет нас у себя на подкормку. Возможно, он был здесь вроде деревенского старосты: все его слушались. Вскоре двор, где мы оказались, наполнился людьми, их было человек пятнадцать. Не прошло и часа, как появились хлеб, фуль, чай и другая еда. Старичок посадил нас рядом с собой на почетное обеденное место.

Поезд на Атбару ожидался не скоро, часа в четыре утра. Люди поели, посмотрели на нас и разошлись. Старичок сказал нам, что мы можем пребывать у него в гостях сколько угодно и делать все, что хотим, и тоже ушел. Остался лишь один человек, да и тот появлялся изредка и исчезал, это был молодой подливатель чая. Видимо, старшие указали ему заботиться о гостях. Он изредка появлялся во дворе, приносил китайский термос с чаем и вновь удалялся на часок, а мы с Андреем распивали густой сладкий чай. У моего напарника был счастливый день — чая можно было пить до отвала.

Солнце завечерело. Тени удлинились. Мы с Андреем были одни и лежали на двух деревянных кроватях, выставленных во двор.

Через открытые ворота во двор въехал осел с двумя бурдюками по бокам. Погонщик подвел «танкер» к глиняным кувшинам, стоящим во дворе, и пополнил их водой из ослиных бурдюков. Так же молча, не удивившись на нас, он завершил свое дело и ушел.

Муэдзин пропел азан (призыв на молитву) — настоящим живым голосом, безо всякого микрофона, но слышно его было на весь Мусмар.

Когда муэдзин замолк, опять воцарилась тишь. Ни шум машин, ни пение телевизоров, ни базарный гомон не вкрадывались в эту тишину. За воротами по улице прошли четыре нарядные женщины — по росту, возрасту и плотности совершенно одинаковые, но разные по цвету: одна в зеленом наряде, другая в желтом, третья была красная, четвертая синяя.

Стемнело. Воздух и почва пустыни охлаждались. Только под нашими кроватями, на коих валялись мы с Андреем, песок был еще горяч, сохранив дневной жар.

Тишина.

Темнота.

Я поднялся с кровати и вышел босиком на улицу. Ноги ласкал мельчайший песок, как в песочных часах. Песчаные надувы сделали улицу волнистой; я поднялся на одну из песчаных куч и оглядел Мусмар с высоты своего роста.

Темнота. Ни огонька!

Электричества здесь не было вообще. Не тарахтел ни один генератор. Не светилось ни одно окно. Не работал ни один телевизор во всем белом свете.

Тысяча лет как один день сменилась вдруг — и где я?

Глиняный город был построен так же, как строили города пять тысяч лет назад, как был построен древний сирийский Мари. Осел-водовоз и чай на углях, глиняные кувшины для воды и соломенные крыши от солнца. А песок, песок, мелкий песок, как песочные часы, заносил город бесконечно мелкими песчинками. Вот оно — время!

Вот оно — время! Неторопливо и неспешно оно засыпало Мари, сорок веков спустя засыпет Мусмар, и не будет никакого отличия между ними. Где оно — вчера? Где оно — завтра? Настояще-будущее время?

В нужный час ночи мы покинули дом старосты и пошли на железнодорожную станцию, единственное проявление цивилизации в этих местах. Электричества на станции не было, вокзала тоже. В ожидании поезда мы с Андреем легли спать на песке у «железки». Вскоре нас разбудил встречный товарняк. Станционный обходчик, вооружившись тусклой, не то масляной, не то керосиновой лампой (даже электрического фонарика у него не было), прошел вдоль всего товарняка, позванивая молоточком по колесам.

Когда же ночная прохлада достигла своего предела (было +20), появился и наш пассажирский «сьюпер». Мы дополнили компанию его пассажиров и покинули волшебный городок Мусмар.

Сегодняшний день мы с Андреем решили посвятить зарабатыванию денег на паром Вади-Халфа — Асуан. Задавшись этой целью, мы сошли с поезда и направились в город с намерением продать мой фотоаппарат ФЭД б/у. Год назад, в маленькой индийской деревушке близ Бангалора, подобный сему, только еще на двадцать лет старше, был продан мною почти за 1800 рупий — более 45 долларов США. Воодушевляясь этим примером, мы пошли продавать ФЭД в Атбаре. Однако суданцы оказались значительно меньшими любителями фотоаппаратов, чем индусы, и сей чудесный агрегат не только не был нами продан, но и чудом избежал поломки в руках любопытствующих.

Так как ФЭД продать не удалось, нам оставалось последнее средство — съесть арбуз, а затем разделить город на две части — «сферы влияния», пройти по лавкам и…

— Салям алейкум, ана сьяха мен Русия (путешественник из России). Ана фулюс мушкеле (проблемы с деньгами). Ана саусауферу Маср (еду в Египет), сефина Маср гали, кабир фулюс (пароход очень дорогой), ана калиля фулюс. Атгани, менфазолек, альф гиней (дайте мне, пожалуйста, 1000 фунтов)! Шукран (спасибо).

Мне самому это очень напоминало попрошаек в метро: «Добрый день, уважаемые пассажиры! Мы сами не местные, приехали из далекого Таджикистана…» Однако результат превзошел все наши ожидания. Большинство лавочников удивленно доставали и давали требуемый «альф гиней». Люди победнее извинялись и давали половину, 50 динаров. И только один из десяти уклонялся от пожертвования, мотивируя это либо отсутствием денег, либо другой причиной (типа «Бог подаст»).

Через сорок минут «плодотворной работы» я удалился от базарных мест, сел в тенечке и пересчитал выручку — 22 800 фунтов. Почти десять долларов! В стране глиняных домов и соломенных хижин! Мне стало стыдно, и я прекратил сие занятие, и больше с суданцев денег не собирал.

В назначенный час я воссоединился с Андреем. Его успехи были вдвое лучше моих. Вместе мы решили вернуться на базар и дополнить сегодняшнее счастье еще одним арбузом, который гордо приобрели за «альф гиней» (1000 фунтов).

Вот как много значит религия. Все мы еще до старта знали «пять столпов мусульманства»: вера (нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — Его посланник), молитва (пять раз в день), рамадан (пост в светлое время суток в определенный месяц года), хадж (паломничество в Мекку для тех, кто может его совершить) и закят (милостыня). Право на получение закята имеют нетрудоспособные, престарелые, несостоятельные должники, а также путники, не имеющие средств для возвращения домой. Вот почему так низок был процент отказов.

Конечно, мы сами были виноваты, не предусмотрев заранее возможность неуплытия в Йемен. Потратившись на йеменскую визу (даже дважды — в Дамаске и в Хартуме!), планируя легко и бесплатно перевалить на тот берег Красного моря, надеясь продать в богатом Омане килограмм металлической российской мелочи, — мы оказались почти без денег в самой нищей стране нашего маршрута. К счастью, местные жители оказали нам бескорыстную помощь.

Проходя по базару, мы увидели странного мужичка. В тюбетейке и сером замызганном халате, в сандалиях и с бородой, он напоминал восточного человека, но что-то светленький был он.

Пока я думал, что это за человек, он сам первый поздоровался с нами по-английски.

— Здравствуйте! Мы из России, — ответили мы тюбетеечному человеку, — а вы откуда?

— О, Россия, вы приехали из Порт-Судана? А где остальные трое? — оживился он, и, видя наше удивление, добавил: — Помните: трое французов с машиной? Они мне рассказали о вас. А мое имя Измаил.

Мы перекинулись еще парой слов; Измаил, как и мы, недавно приехал из Порт-Судана, откуда он безуспешно пытался уплыть в Египет; не найдя пароходного счастья, он решил поехать по земле и сейчас ждал поезда на Вади-Халфу.

— А вы где ночуете сегодня? — заинтересовался он.

— Да так, на земле, или кто-нибудь из местных жителей приглашает нас, — отвечали мы.

— А я остановился в локанде. Это местная дешевая гостиница. Я тоже люблю спать на земле, но мне сегодня нужен свет и чистое место для работы: я пишу на рисовых зернах.

Мы удивились столь необычной деятельности нашего нового знакомого, но вынуждены были расстаться (мы торопились), намереваясь встретиться и поговорить завтра в ожидании поезда.

— Увидимся завтра, на станции, — сказали мы.

— Увидимся, иншалла, — отвечал Измаил и исчез в базарной толпе.

Ночь мы провели в гостях у одного из местных жителей. Наутро Андрей вновь побудил меня искать чай. Атбара большой, по суданским меркам, город, и мы стучались в ворота домов по случайному принципу. Так вышло, что случилось пить чай в гостях у человека, который работал машинистом поезда; звали его Абдурахман. Именно он должен был повести наш поезд до Вади-Халфы. Вот совпадение! Но до отправления поезда было еще много времени, и мы с Андреем опять разбрелись по Атбаре: он продолжил поиск мелких спонсоров, а я сидел на железнодорожной станции и писал дневник.

Днем вернулся Андрей, довольный успешной работой: в сумме, за сегодняшний и вчерашний день, он собрал тридцать долларов на паром. Цена парома была точно неизвестна, люди называли разную: от 15 до 40 долларов, но мы порешили, что нам теперь хватит. Пока сидели на платформе в ожидании поезда, на этой же платформе появился вчерашний Измаил. По нашей просьбе он рассказал нам о своей жизни.

Измаил начал путешествовать двадцать лет назад. Когда ему исполнилось девятнадцать лет, он покинул Францию, где родился и жил, и поехал на велосипеде в Индию. Проехал через Европу, Турцию; в Тебризе долго работал, зарабатывал на дальнейшее путешествие. Тогда интересное было время: ни шаха, ни Хомейни. Заработал денег, поехал дальше, в Индию, а потом так и не вернулся домой.

За двадцать лет Измаил побывал во многих странах, сменил восемь паспортов, объездил всю Африку, Южную и Латинскую Америку, был и в Азии, и в Европе, и объехал вокруг всей Земли. Как только не зарабатывал — был рыбаком, водителем, строителем, и т. д., и т. п. Работал даже в таких странах, как Камерун и Центрально-Африканская Республика. В северные страны, типа России, он не ездил — холодно там. Измаил говорит на пяти языках — на французском, английском, испанском, итальянском и немного на арабском.

Живя среди всех народов, разных языков, наций и религий, Измаил нашел свою религию — ислам. Он прочитал Коран и убедился, что именно ислам — та самая вера, которой учили народ все пророки, Авраам, Моисей, Иисус, Мухаммед… Все мировые религии — одна и та же суть, по-своему дополненная, где-то искаженная. Мухаммед — последний великий пророк, ислам — последняя вера, она же — самая первая. Четыре года назад Измаил принял мусульманство и даже съездил в паломничество в Саудовскую Аравию.

Человек, который хочет путешествовать по миру, должен работать, чтобы зарабатывать деньги. Когда четыре года назад он стал мусульманином, ему явился некий человек. Он сказал: «Измаил, прекращай работать. Пиши на рисе». И это оказался хороший заработок. Он пишет на зернышках риса: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Аллаха», делает кулончики на шею и продает местным жителям за гроши. В Южной Америке очень мало мусульман, но там можно рисовать знаки зодиака. В Иордании можно писать: «I love Petra», «I love Aqaba» и т. д. и сдавать в магазины по пять, по десять штук.

Измаил показал нам большую связку кулончиков. Они были сделаны довольно хитро: каждое зернышко риса с мелкими надписями было заключено в маленькую пластмассовую трубочку, где плавало в глицерине. Трубочка была заткнута с обеих сторон маленькими металлическими пробочками, за которые держалась нитка. Здесь, в Атбаре, Измаил пытался продать свои поделки всего по 2000 фунтов (менее 1 доллара) — бесполезно, у людей нет денег. Зарабатывать на паром Измаил собирался в Вади-Халфе — надо только пройти по отелям, где останавливаются иностранцы, ждущие парома. Была у него и другая связка — продавать на пароме, чтобы обзавестись египетскими деньгами. Иншалла.

Мы с интересом слушали рассказ Измаила и рассматривали его изделия.

— Как и вы, я тоже пытался уплыть из Порт-Судана, хотя бы в Египет. Но сейчас это стало невозможно. То ли дело лет двадцать назад! Многие люди пересекали океаны за работу на судне. Но теперь капитан не решает ничего. Все связано со страховкой, с безопасностью. Суда принадлежат компаниям, а капитан — не более чем наемный работник. Я не ходил в сам порт, я старался выйти на капитанов через их знакомых. Там я и повстречался с французами, они переправляли машину в Танзанию. Так им тоже сказали: машину можно, людей — нет. Эти французы и рассказали мне о вас. В общем, так никуда я и не уплыл. Поехал автостопом в Суакин, оттуда на грузовике в Хартум через Кассалу. В Кассале — беспорядки, войска… Видел много огня. Солдаты везде. Но мне попался хороший водитель. Полицейские свистят, грузовик не останавливается. Так и приехал в Хартум, без денег, потом — в Атбару.

И я вам напоследок, ребята, советую: прочитайте Коран. Сейчас, правда, появились мусульмане, которые, прикрываясь исламом, делают деньги или играют в политику. Не смотрите на них — общайтесь с простыми людьми. Ведь ислам не для политики, а для сердца. Читайте Коран. Еще увидимся. Иншалла.

Неожиданно появился поезд. Интересно, куда же подевались наши трое спутников? Не задержались ли они в Кассале? Удивляясь, мы с Андреем забрались в «сьюпер». Случайно мы оказались в том же вагоне, что и Измаил, только он был с билетом, а мы — без оного.

Утром от резкого толчка поезда с багажной полки сверху слетел картонный короб с фруктами, и прямо мне на ногу. От удивления я проснулся. На часах — половина восьмого.

Поезд шел напрямик через песчаную пустыню. Горячий ветер сыпал песок и пыль через решетки окон. Пассажиры, лежа на коротких лавках головой к проходу, торчали босыми ногами из окон с обеих сторон поезда. Становилось заметно жарко. Проснулся и Измаил.

— Ислам не какая-то новая вера, — рассказывал он, — ее проповедовали все пророки: Авраам, Моисей, Иисус. Все они учили одному и тому же закону, но люди потом отклонялись от истины. Кстати, Иисус не умер на кресте, это евреям только показалось. А последним пророком был Мухаммед. После явится антихрист, он будет одноглазым, и часть верующих увлечет за собой. А после него вновь явится Иисус и скажет: халас! (хватит!) И тогда все люди, которые жили на Земле во все времена, воскреснут, их тела соберутся со всего мира из атомов и молекул, из которых они когда-то состояли, и соберутся на суд. Когда это будет, никто не знает. Некоторые говорят, что конец света настанет в 2000 году. Они, конечно, врут, хотя и впрямь в 2000 году грядут большие потрясения и катастрофы. Многие компьютеры испортятся. Я, когда буду во Франции, скажу своим родителям, чтобы они уехали на время из страны. Из-за компьютерных сбоев может пострадать экономика многих стран, так как компьютер не умеет думать. Но это еще не означает конец мира.

(Интересно, что предчувствие Измаила было верным. Хотя в ночь на 1 января 2000 года компьютеры во Фрации не взорвались, — всю страну в новогодние дни охватил величайший ураган, какого не было в уходящем столетии. Рушились здания и деревья, гибли люди… Так что если Измаилу удалось уговорить своих родителей покинуть Францию, они были ему, наверное, благодарны.)

Через некоторое время поезд остановился на безымянной станции, именуемой Станция Номер Шесть. Пассажиры, утомленные ездой, высыпались на песок. «Станционный поселок» включал несколько круглых кирпичных хижин (в таком же строении мы с Андреем ночевали в Хайе), колонку с непрозрачной вкусной водой и нескольких продавцов чая и конфет.

Утром распрощались с гостеприимным хозяином и пошли за билетами на паром. Хотя было еще только семь утра, уже некоторые ранние пташки ожидали открытия билетной кассы. Тут среди ожидающих появился наш старый знакомый переводчик-хэлпер, с расширенными венами на руках, говорливый, как и в прошлый раз, когда давал нам советы по прибытии в Судан.

— А, вот и вы! Помните меня? Я вас помню! Это вы тогда — кстати, вы были впятером! а где остальные трое? — пошли регистрироваться в Вади-Халфе, а потом так и не зарегистрировались, а потом пошли на дорогу, и мои друзья видели вас там вечером в конце деревни, и так и не пошли в хотель, а я вас там ждал, а потом поехали в Акашу, а я так беспокоился из-за вас, потому что у вас при себе была только одна бутылка воды (пятилитровый бурдюк В. Шарлаева никто не видел, ибо был он у него в рюкзаке. — Прим. авт.), а в пустыне так жарко, а потом вас видели в Донголе, и мне сказали, что… — Он так тараторил, что мы едва поспевали следить за его мыслью. Он продолжал: — Сейчас, в семь утра откроется билетная касса; но вам сперва нужно зайти в полицейское отделение, заполнить анкеты, написать, где были, затем они вам дадут талон, и с ним вы пойдете покупать билет, он стоит сорок семь тысяч фунтов, потом подождете меня, я приведу из хотеля всех остальных иностранцев — кстати, где вы ночевали? я вас не видел! хотя я встречал всех иностранцев у поезда! — и мы вместе пойдем в другое отделение полиции, где с вас должны взять плату в тридцать тысяч фунтов за выезд из Судана, и мы постараемся, повторяю, постараемся избежать этой уплаты. После этого…

Что-то он нам не понравился. Мы вспомнили, как он месяц назад пытался продать нам билеты на грузовики, поселить в гостиницу, заставить получить пермит, и ничего из этого в конечном счете нам не потребовалось. Поэтому мы прервали хэлпера на полуслове.

— Извините, мы постараемся обойтись без вашей помощи. Мы боимся, как бы ваша помощь не ввела нас в излишние расходы!

Хэлпер замолк и хотел покраснеть, но негры не краснеют, и лишь бросил резко:

— Что ж! Вы думаете, я работаю за деньги? Я солдат ислама и хотел, как и в тот раз, оказать вам бескорыстную помощь! Вы еще пожалеете об этом!

И хэлпер удалился. А мы остались в недоумении. Почему билет, по словам хэлпера, стоит не 41, а 47 тысяч фунтов? Что это за побор в 30 тысяч фунтов, за которым нам следовало идти в полицейский участок? Странно все это и загадочно.

Оказалось, как и в Асуане, что к основной цене билета прибавляется цена питания на пароходе. Нам с Андреем удалось уговорить кассиров продать нам «голодный» билет по 41 000 фунтов на человека. Как раз хватило денег, полученных в Атбаре, и даже еще осталось несколько тысячных бумажек. Пошли на базар и купили хлеба, мыла и арбуз.

Разъевши арбуз, мы шли по базару и вдруг видим, как люди под навесом пересыпают суданский чай-каркаде из большой кучи в мешки.

— Можно купить каркаде?

Люди задумались.

— Нет, сходите на базар, — показали они в неопределенную сторону.

— А может, просто подарите каркаде? — спросили мы, доставая полиэтиленовый пакет с ручками.

— Подарить? Конечно! — обрадовались пересыпщики каркаде и наполнили нам пакет доверху. Спасибо суданцам! Всю дорогу до Москвы я употреблял сие каркаде, и потом, дома, много раз для гостей своих заваривал его, и осталось немного этого каркаде даже до сего дня.

Мы пошли на пристань. Пароход стоял, пришвартованный к плавучему причалу (он пришел еще вчера). Грузчики продолжали носить с него тюки, мешки и циновки. Как много на нем было грузов! Или, вернее, как мало: вероятно, этим еженедельным пароходиком и ограничиваются все экспортно-импортные операции в этом направлении.

Около пристани уже образовался небольшой базар. Продавалась рыба, каркаде, чай, бананы. Сидели многочисленные ожидающие. Крепкие суданские дети носились, играя, вокруг. На посадку никого не пропускали. Андрей получил в подарок жареную рыбью голову, и мы занимали время поиском в ней съедобных частей.

В полвторого дня объявили посадку. Мы поднялись на плавучий причал, созданный, как вы помните, из нескольких старых барж, соединенных между собою. Суданский таможенный чиновник аккуратно приклеил к нашим рюкзакам бирочки «Sudan customs» (копаться в вещах было ниже его достоинства). Вот уже рядом заветный пароход…

— Где выездной штамп? — вывел меня из состояния эйфории голос суданского пограничника. — Где штамп?!

Оказалось, неожиданно для нас, что выездные штампы должны были нам поставить не в порту, а в самой Вади-Халфе, в том самом полицейском участке, где мы злостно уклонились от получения пермита месяц назад.

— Я же говорил, я же говорил, — неожиданно возник вчерашний болтливый «солдат ислама», ведя за собой колонну уже проштампелеванных иностранцев, — я же говорил, что хочу вам помочь! А вы не послушали меня! Теперь бегите живо в город, в полицейский участок! И торопитесь — пароход отходит очень скоро! Я вас предупреждал!

Мы покинули пограничников, бросили рюкзаки на плавучем причале и быстрым шагом отправились в «город». До полицейского участка было, как минимум, два с половиной километра, а на часах было 13.39. Тут в нашу сторону запылило по песку такси (не ослиное). Водитель, познав нашу нужду, подвез нас и через полкилометра сломался. Покинули его, пошли дальше, и вскоре нас подобрала уже другая машина, и вот мы заходим в ворота полицейского участка.

Мы объяснили, что нам от них нужен выездной штамп. Полицейские, вялые и сонные, заявили, что им от нас нужно 30 000 фунтов. Мы поинтересовались, за что.

Пораскинув мозгами, посмотрев наши паспорта и неожиданно вспомнив, что 30 000 фунтов платят только те граждане, кто просрочил свою месячную визу (видимо, просрочки бывают чаще, чем выезд в срок), полицейские тиснули нам вожделенные штампы, и мы побежали обратно.

Занятия бегом в жарком климате очень полезны, особенно для желающих похудеть. Но нам опять повезло — в порт, пыля, торопились какие-то военные, тоже спешащие на пароход. Еще стоит, не уплыл! Мы забежали на причал, подхватили рюкзаки и в числе последних забежали на палубу. Было 14.20 — вся поездка за штампом чудесным образом заняла всего 41 минуту. Ух! Наши паспорта проверили, отобрали и бросили в картонный ящик, уже полный других паспортов всех пассажиров, плывущих на пароходе.

Последними на пароход поднялись необычные люди: белый муж и белая жена несли на руках белого ребенка. Их сопровождал «солдат ислама». Видимо, это были его последние клиенты на сегодня. Надо будет подойти, узнать откуда!

Пароход медленно ошвартовался. На баржах, служащих причалом, собрались таможенники, пограничники, провожающие и «солдат ислама» среди них. Все они махали вслед уходящему пароходу. На обоих палубах парохода столпились черные и белые мистеры, человек триста, кричали, махали руками… Прощай, Судан!

Но тут оказалось, что еще не все завершилось. Вдруг крики с той и с другой стороны из радостных и протяжных стали отрывистыми и беспокойными. Что-то забыли!

Пароход прекратил свое движение. От причала Вади-Халфы в нашу сторону поплыла старая, утлая лодочка из пальмовых досок; веслами-кочерыжками маленький негр хлопал по воде, как бы перемешивая ее. В лодке, у ног гребца, лежал белый мешок с чем-то.

— Забыли мешок, — предположил один из иностранцев.

— Забыли наши паспорта, — предположил Андрей.

Гребец, мокрый от пота и брызг, приближался к пароходу, а огромный пароход от него удалялся, влекомый течением. Под удаляющиеся крики провожающих мы выплыли чуть не на середину водных просторов.

— Быстрее! Греби! — кричали на всех языках два десятка иностранцев, столпившихся на палубе. По-своему наперебой кричали и местные.

Человек уже почти пригреб. С носа лодки свешивалась веревка. Кому-то из стоящих на нижней палубе парохода надо было ухватить за эту веревку и причалить отважного гребца. Но никто не догадался это сделать, и течение вновь разделило пароход и лодочку. Человек на лодке упал духом, но, подгоняемый криками с парохода и пристани, опять взялся за эти весла-дрова и опять, весь мокрый от пота, достиг парохода.

Но здесь никто не мог достать до веревки и пришвартовать гребца. Пока гребец пытался кинуть конец веревки, течение вновь унесло его. Что же это за ценный мешок, который так нужно доставить в Египет? И почему во всей Вади-Халфе, в международном порту, не нашлось ни одной моторной лодки?

Наконец лодочка пришвартовалась. Триста человек с интересом свесились с обеих палуб, наблюдая, что за нужда подвигла сего отважного гребца пуститься вдогонку за пароходом на утлой лодочке, по водам, полным крокодилов?

… С борта парохода, аккуратно задрав ногу, в лодку сию залез толстый, счастливый таможенник. Оказалось, именно его забыли на пароходе, а мешок, лежащий в лодочке, был здесь и вовсе ни при чем.

Капитан запустил мотор, и с каждой минутой удалялись от нас, сливаясь в точки,

и лодочка с гребцом и толстым черным таможенником, сидящим на белом мешке;

и плавучий причал, на котором стояли солдаты, офицеры и помогающий иностранцам говорливый подсказчик;

и маленькие домики, далекие пальмы и близкие развалины такого далекого и близкого городка Вади-Халфа;

и вскоре все это видение исчезло, как мираж, и вокруг — лишь водная гладь, а по обоим берегам — лишь безжизненные коричневые горы, круто обрывающиеся в воду.

«Вечный странник» Измаил сидел на верхней палубе — на том самом месте, где мы месяц назад варили на примусе кашу, пока капитан нас не обнаружил. Измаил расстелил перед собой сложенное вчетверо коричневое одеяло и достал приспособления для работы. Увидел нас.

— Все в порядке? Я видел, как эти идиоты вас вернули с парохода в город. У вас не было бумажки от шайтана. Ну и у меня тоже все в порядке, в Вади-Халфе я продал все свое рукоделие и сейчас опять буду работать. Чтобы путешествовать по всему миру, нужно работать в пути, чтобы зарабатывать на хлеб. Сейчас увидите, как я пишу на рисе.

Помолясь, Измаил начал работу. Вокруг собралась целая куча любопытных.

Отборные, желтоватые рисовые зернышки хранились в пластмассовой пробирочке. Круглая железная плоская банка, заполненная пластилином, служила рабочим столом. Измаил достал десять рисовых зерен и вмял их в банку с пластилином, чтобы они не выскальзывали из рук. Затем достал тушь и тончайшей волосяной кисточкой, прищурившись, написал на каждом зерне по-арабски:

НЕТ БОГА, КРОМЕ АЛЛАХА,

достал другой флакончик, с прозрачным лаком, и покрыл лаком каждую рисинку. Дунул, подождал чуть, пока лак затвердеет, и перевернул каждую. На обратной стороне написал:

И МУХАММЕД — ПОСЛАННИК АЛЛАХА.

И с этой стороны покрыл каждую лаком. Теперь достал длинную пластмассовую гибкую трубочку и нарезал ее на маленькие кусочки сантиметра в полтора каждый.

— Это трубочка от капельницы. Их можно найти бесплатно в любом большом городе, в больнице.

Каждую трубочку заткнул с одной стороны металлической пробочкой. Положил в каждую по рисовому зернышку. Достал другой флакончик с прозрачной жидкостью и шприц.

— Это глицерин. Даже в Африке всюду можно купить.

При помощи шприца наполнил каждую трубочку глицерином, каждую заткнул второй пробочкой с другой стороны, прицепил ниточку. Получилось десять аккуратных кулончиков.

Люди на палубе теснились, отталкивая друг друга.

— Кам (почем)? — спросил самый смелый.

— Тлята гиней (три египетских фунта), — отвечал Измаил.

Три фунта (менее одного доллара) — небольшие деньги за такой сувенир. Начали покупать.

— А мое имя можешь написать? — спросил один из пассажиров.

— Могу, тлята гиней, — отвечал Измаил. Заказчик написал свое имя на клочке бумаги, а Измаил перенес его на рис.

— Судан дорого обошелся мне, — рассказывал Измаил, — коррупция! За визу с меня взяли шестьдесят долларов. Сейчас вообще путешествует не человек. Путешествует его паспорт. Бюрократия, коррупция кругом, бумаги, бумаги, бумаги. Бумага важнее человека!

Конечно, удобно иметь такую универсальную работу. Неплохо и нам чему-нибудь научиться — может, хотя бы рисовать или песни петь. Все лучше, чем «стрелять» деньги на базаре. К следующей поездке нужно основательнее подготовиться.

Ветреным прохладным утром пароход подошел к Асуану, неторопливо пришвартовался, но на берег никого не выпускали.

Иностранцев, не имеющих египетской визы, созвали в одно из помещений парохода — заполнять въездные анкеты. Египтяне обещали проставить всем визу за 15 долларов с носа, но не торопились делать это. Оказалось, что они забыли марки, которые надо вклеивать в паспорт, и какой-то клерк поехал в город, в банк, за этими марками. Иностранцы долго ожидали его, ругая бюрократов.

Наконец марочный человек появился. Мы заплатили, и в наши паспорта были вклеены эти долгожданные марки и поставлен въездной штамп. Марки, въездной штамп и закорючка, написанная от руки, в совокупности изображали визу.

— You can stay in Egypt one month (Вы можете находиться в Египте один месяц), — сказали нам.

Спасибо — надеемся, проскочим немножко побыстрее!

Когда все марки всем желающим были наклеены, а въездные штампы были поставлены, мы отправились на выход с парохода. Но не тут-то было! Все равно людей на причал еще не выпускали. Это напоминало мое первое приплытие в порт Нувейбу, когда до условного времени нас не выпускали из порта.

Только в 13.20 пассажирам разрешили сойти на египетскую землю. Пройдя через формальную таможню, металлоискатели и рентгены, мы и наши вещи покинули асуанский порт.

В большом старом ангарообразном вокзале стоял в ожидании пассажиров пригородный поезд из шести вагонов, тот самый, из которого нас высадили месяц тому назад. Сейчас мы, разумеется, не собирались устраивать скандал «из принципа». Андрей обнаружил среди припасенных им сувенирных денежек купюру в один фунт; нашлась и мелочь.

В этот же вагон, где устроились мы, засели молчаливый японец-дизайнер и вечный странник Измаил.

— Бог даст, через месяц я уже буду в Европе. А вы куда поедете потом?

— Я тоже как-нибудь поеду на Запад. Многие мои знакомые ездят в Европу, зарабатывать деньги, — отвечал я.

— Европа — неплохое место для зарабатывания денег, — ответил Измаил. — Я вот продаю там рисовые зернышки за пять — десять долларов. А еще там можно поработать в сельском хозяйстве. Тысяча долларов в месяц. Но в Европе не только много зарабатывают, но и много тратят. Одна чашечка кофе там стоит доллар. Я после Европы поеду на Карибские острова (Бог даст) — туда недорогой авиабилет, да и зарабатывать там легко. А вы, кстати, будете в Нувейбе — найдите коменданта порта. Скажите ему мое имя, и он вам позволит уплыть в Акабу на пароме бесплатно. Он добрый мусульманин, я давно знаю его. А так, вообще, переправа из Египта стоит дороже, чем из Иордании, около ста двадцати фунтов (для египтян — восемьдесят фунтов).

Мы поблагодарили Измаила за ценные советы. Вскоре вагон наполнился разными местными жителями, испытывающими интерес к нам. Один из них был англоговорящим, он использовал свою говорливость для рекламы ислама. Когда поезд тронулся и по вагону пошел билетер, сей человек заплатил за нас с Андреем (по 65 египетских копеек), выставив это как еще один аргумент в пользу ислама и мусульман.

Приехали в Асуан. Измаил сразу отправился продавать свое рукоделие; а мы первым делом — в рисочную столовую, отметить свой приезд в Египет. После сего мы разбрелись по городу часа на два — Андрей «стрелял» в лавках по одному-два фунта, а я занялся тем же, попутно пытаясь продать свой фотоаппарат ФЭД.

За ФЭД давали не больше 50 фунтов, меня же поначалу обуяла жадность: тешило воспоминание о том, как даже более старый ФЭД в прошлом году был продан в индийской деревушке почти втрое дороже. Так и не продал его. Попросил в подарок арбуз и, как ни странно, получил его. Помимо арбуза жители Асуана (видимо, в раскаянии от того, что не вписали нас на ночлег месяц назад) подарили мне по моей просьбе всего около пятнадцати фунтов.

Вечером я стоял в условленном месте (около железнодорожного вокзала) и ждал Андрея, размышляя о неудачной продаже ФЭДа и о методах зарабатывания денег. Тут неожиданно опять появился Измаил. Пока мы общались, к нам подбежал англоговорливый египтянин и затараторил:

— Вы сегодня только что приехали в Египет? Хотите заработать по двадцать фунтов? От вас нужно всего полчаса времени, я возьму такси за свой счет, мы поедем в магазин duty-free, вы купите для меня кое-что, потом вам поставят отметочки в паспорт, и я вам дам по двадцать фунтов и привезу вас обратно на вокзал! А если еще есть какие-нибудь у вас друзья, иностранцы, которые только что приехали в Египет, возьмем и их, и они тоже заработают по двадцать фунтов!

Нам сперва показалось подозрительным сие предложение; но я вспомнил, что наши друзья Шулов и Мартутенков в Каире таким же образом заработали по 10 фунтов: какой-то человек повез их в безналоговый магазин duty-free (где могут отовариваться только иностранцы и только один раз за время, проводимое ими в Египте), купил по их паспортам дешевого вина и сигарет, а им заплатил по 10 фунтов за посредничество. Ладно, подумал я, попробуем! Тут подошел и Андрей; говорливый суетливый человек погрузил нас в такси, и мы поехали в магазин duty-free, находящийся недалеко отсюда, на набережной Нила. Измаил немножко не понимал сущность комбинации, которую хотели произвести с нашими паспортами, хотя мы и объясняли ему.

В магазине для иностранцев нашего египтянина встретили ругательствами.

— Опять приперся, жулик! Полицию позовем! — так, судя по интонации, кричали ему.

— Я просто как гид, что вы! Я только как переводчик! Это мои новые друзья, я просто подсказываю им, что лучше всего купить! — нервничал египтянин, просовывая наши паспорта и свои деньги в окошко кассы. Андрей не удостоился покупки (оказалось, магазин предназначен для людей старше 21 года, а ему исполнилось только 20), а на нас с Измаилом было приобретено немало бутылок вина и блоков сигарет.

— Ну что, забирайте «свои» покупки! — И мы с Измаилом, взяв в охапку эти бутылки и сигареты (ну и видок у нас был!), потащили все сие в багажник такси. Все сели в такси, и суетливый коммерсант выдал нам с Измаилом по 20 египетских фунтов, а Андрея оставил без оных.

— А третьему что-нибудь дадите? — спросили мы.

— Что! Как! — завозмущался коммерсант. — Мы же на него ничего не купили! Ему, оказывается, еще нет двадцати одного года! — Он так возмущался, как будто мы предложили ему подарить нам, например, луну или совершить другой невозможный поступок.

Ловкий египтянин, как и обещал, вернул нас на железнодорожный вокзал, где и продолжил выявление иностранцев. Мы же, удивляясь на неожиданные заработки, тут окончательно расстались с Измаилом: еще увидимся! Иншалла!

Вечером, перед тем как покинуть Асуан, обогатившийся, я позвонил своим родителям в Москву. На случай, что позвонят из Судана отставшие трое, передал такую информацию: 1) билет на паром стоит 41 000 фунтов; 2) виза Египта получается на въезде и стоит 15 долларов; 3) выездные штампы в Судане ставят не на пароходе, а в полицейском участке в Вади-Халфе; 4) суданцы могут попытаться содрать за выезд из их страны 30 000 фунтов, но мы избежали сего.

На выезде из Асуана египетский гаишник пытался «помочь» нам застопить автобус, такси или иное платное транспортное средство.

— Ля ахтажу мусаадатакум! (Ваша помощь не требуется!) — сказали мы ему.

Гаишник обиженно скрылся.

В вечерней темноте мы застопили прямой грузовик до самого Марсалама на морском побережье. В гордом одиночестве двигалась сия машина под звездами по пустынному 99-му египетскому хайвею. Мы спали в кузове.

Из ночного Марсалама обнаружился ночной поток локальных грузовиков, ездящих за три километра от города в карьер. Нас подвез один из них. Вскоре грузовик ушел в карьер, а мы остались на пустой ночной трассе. Было два часа ночи.

Как известно, на горах вдоль морского побережья через каждые десять километров стоят военные наблюдательные посты. Они следят, вероятно, за тем, чтобы никакая лодка с контрабандистами не пришвартовалась на побережье, избегнув таможни, чтобы никакой турист не поставил палатку на морском берегу, избегнув хотеля, чтобы никакой автостопщик избегающий автобусов не образовался на пустынной трассе, или такси.

Случайно вышло так, что как раз на соседней высоте стояла такая наблюдательная база. Со своей «колокольни» солдаты увидели, что на трассе, среди ночи, притормозил грузовик, из кабины высадились два человека с рюкзаками и остались на трассе, в то время как машина ушла во тьму. Кем могут быть сии люди? Наверное, это контрабандисты, диверсанты, шпионы, террористы!

С горы в нашу сторону посветили фонариком и прокричали что-то. Мы промолчали.

Вскоре торопливыми шагами с горы сбежал солдат с автоматом и приблизился к нам, светя фонариком. Внутренне его охватывал ужас.

Сами представьте себе: ночь, вся страна полна террористов, и вот на тебе, одному идти почти без оружия (автомат и фонарик не в счет) на двоих, а кто знает, что у них (то есть у нас) на уме?!

Солдат, остановившись в нескольких шагах от нас, рассматривал нас при помощи фонарика. Мы, как могли, объяснили свою сущность. На вершине прочие солдаты замерли в тревожном ожидании. Вдруг сверху раздался крик:

— Эй, Ахмад, тебя там еще не убили? — Так мы предположили смысл этого крика.

— Не знаю, спуститесь еще кто-нибудь, — так, наверное, отвечал Ахмад.

Спустился еще один солдат. Решив, что мы безвредны (а может быть, им просто страшно было с нами связываться?), они покинули нас и забрались обратно на гору. Так как была уже глухая ночь и машины не появлялись, мы с Андреем решили лечь спать и устроились на ночлег среди пустыни, по другую сторону дороги от базы пугливых египетских солдат.

Сегодня был, во-первых, выходной и мало машин; а во-вторых, как всем известно, в Египте иностранцы автостопом не ездят. Мы простояли на трассе три с половиной часа! А рядом с местом нашего ночлега наутро обнаружился настоящий танк, принадлежащий той самой наблюдательно-военной базе, чьи люди изучали нас вчера. Хорошая машинка, жаль, не едет никуда.

За три часа мимо нас прошло не меньше тридцати машин, но подбирать нас они не хотели. С большим скрипом все-таки уехали оттуда на грузовичке, прямо на мешках, коими был полон кузов его. Мы с Андреем дремали, лежа на этих мешках, и наконец прибыли в Кусейр.

Знакомые пейзажи по трассе вдоль Красного моря: слева — безжизненные горы, справа — водная гладь, и изредка там-сям на берегу попадаются строящиеся и уже действующие отели, а также будки египетских военных на прибрежных холмах. Нет ни лесов, ни полей, ни рек, ни деревень. Редкие поселки: один на несколько десятков километров побережья.

Кусейр был пустынен в этот выходной день, одно лишь солнце населяло пыльные улицы. Магазины были закрыты, столовые пустовали, и только местная мечеть была набита битком. Правоверные, конечно, могут совершать свои пять ежедневных молитв дома или на работе, но полуденную молитву в пятницу очень желательно совершать в мечети. И лишь редкие неаккуратные мусульмане избегали этой почетной обязанности, они-то и вывезли нас из Кусейра.

На посту ГАИ километрах в двадцати от Кусейра гаишники заинтересовались нашим житием и даже угостили чаем. Все машины останавливались и регистрировались на этом посту. Голосовать нам не дозволили, пообещав посадить в машину прямо до Сафаги. И впрямь, вскоре нас посадили в кабину большого грузовика и отправили в путь.

Машина шла аж в Суэц! Жаль, но доехать до Суэца на сем транспорте мы не могли: оказывается, гаишник дал водителю письменное повеление довезти автостопщиков до Сафаги. Эта бумага спасала водителя от наказаний другими гаишниками, которые, останавливая нас на постах, пытались придраться по причине иностранных пассажиров. Поэтому доехали до Сафаги, попрощались с водителем и решили удалиться от моря в долину Нила.

На выездном посту ГАИ, на трассе Сафага — Кена, нас опять остановили полицейские.

— Автостоп не существует, это запрещено и опасно, езжайте на автобусе! — сказали нам.

— Не хотим на автобусе, хотим уехать бесплатно, — отвечали мы.

— Не волнуйтесь, сейчас уедете на автобусе и бесплатно, — обнадежили нас гаишники, желая побыстрее избавиться от нас; и впрямь, тут же, как иллюстрация к их словам, на дороге показался большой красивый автобус. Его остановили на посту и посадили туда нас.

Автобус тронулся, и тут в нем образовался кассир, который, несмотря на уверения гаишников, что автобус будет «free» (бесплатно), потребовал денег. Мы отказались от оплаты. Автобус оказался в тяжелой моральной ситуации: высадить нас он не мог, так как иначе мы бы занялись автостопом, а это запрещено, опасно и невозможно; да и полицейские подсадили нас в него; а если кто спросит потом: куда делись туристы? Везти нас дальше он тоже не мог, так как мы не хотели платить, а как же можно везти людей, которые не хотят платить? Это невозможно! Водитель и кассир, вероятно, сломали мозги над этой дилеммой, но выход подсказала им судьба: на полдороге между Сафагой и Кеной находился еще пост ГАИ, куда автобус нас и доставил.

Это было то самое кафе на полдороге, где иностранцы, выходящие из автобусов, катаются на верблюдах и покупают косынки-арафатовки, а потом опять садятся в свои суперавтобусы, сопровождаемые конвоем автоматчиков, и едут дальше в свою Хургаду (или из нее). Автобус, из коего высадили нас, не имел сопровождения, ибо предназначен был не для драгоценных иностранных туристов, а для местных жителей, а их охранять не имело смысла. Итак, автобус уехал, а гаишники, поломав голову на тему «что делать с автостопщиками», подсадили нас в другой транспорт— уже в заполненную местными жителями маршрутку — и отправили в Кену.

В маршрутке проезжало человек десять, из коих один знал английский язык и хвастался этим всю дорогу:

— The peoples are stuped. Not understand. (Эти люди болваны. He понимают.)

Целый час он объяснял нам на своем любимом английском языке, кто и почему из прочих пассажиров болван. Мы так устали от тесноты, давки, курения в салоне и болтовни дурного пассажира, что были рады выгрузиться в зеленом городе Кена, находящемся уже в долине Нила.

Было шесть часов вечера. Хотелось вскипятить чай. Мы достали котелок и, поскольку харчевен поблизости не было, зашли во двор первой попавшейся египетской блочной пятиэтажки. Был теплый вечер выходного дня, и там на крылечке сидели, подобно тому как бывает и в России, граждане пожилого возраста и разговаривали. Кена не является туристским центром, поэтому с нас не только не потребовали денег за кипяток, но даже угостили сыром, хлебом и другими съедобностями египетской земли. Когда же мы в течение часа дважды опустошили наш черный, закопченный в дальних странах котелок и больше чая не восхотели, одна из египетских женщин показала нам жестом — «подождите» (кисть, сложенная в щепоть) и унесла наш котелок в квартиру, а через десять минут вынесла его чистым и сверкающим.

В Египте редко встретишь такое доброе отношение. Поблагодарили жителей дома и выползли на трассу. А вскоре начались наши автостопные трудности.

…Мы шли по главной улице какого-то вечернего египетского городка в получасе езды к северу от Кены. Не успели мы достичь выезда, как обнаружили, что за нами следят. На небольшом расстоянии за нами следовал некий мотоциклист в шарфе. Попытались отделаться от него, но тщетно. Поняв, что раскрыт, он подъехал к нам, представился полицейским (хотя не был похож и формы не имел), стал выяснять, куда мы идем, в каком хотеле будем ночевать и прочее. Мы пытались отделаться от него, в шутку обвиняя его в том, что он есть исламский террорист.

Большая часть автостопно-полицейских проблем вызвана именно проблемой терроризма. В южной половине Египта действуют тайные отряды фундаменталистов. Раз или два в год они взрывают туристские автобусы или гостиницы, расстреливают «белых мистеров» в местах их наибольшего скопления и т. п., стремясь создать Египту репутацию «опасной страны» и тем подорвать государственный туристский бизнес. Шансы быть взорванным ничтожно малы (все равно что избегать посещать Москву из-за того, что там осенью 1999 г. взорвали два дома), но богатые белые люди излишне впечатлительны, и надо их беречь. Поэтому все дорожные и городские полицейские пребывают в страхе: если на их территории погибнет белый мистер — источник дохода египетского государства, — то все полицейское начальство района не только слетит, но, вероятно, и отправится топтать зону. В слепом усердии стражи порядка активно запихивают туристов (для их же безопасности!) в эти самые автобусы и гостиницы, которые как раз чаще всего и взрывают.

Мотоциклист-«террорист» оказался наемным шпионом и вызвал настоящую полицию, которая появилась быстро. Полицейские, поняв нас по-своему, запретили нам перемещаться пешком (опасно! террористы!) и застопили нам машину. Водитель, видимо, не имел желания ехать так далеко в сторону Асьюта, но полицейские приказали ему, и он нехотя согласился.

Вроде бы избавились от человека с шарфом и от полицейских, но на следующем посту, буквально через десять километров, нас опять задержали, — уже под предлогом того, что негоже ездить иностранцам в машине (это опасно!). Потом отпустили. Мы хотели выйти из странной машины, чтобы застопить иную, но водитель уверял, что он едет не то в Сохаг, не то в Асьют, и не хотел останавливаться вне постов. Однако на очередном посту задержали уже капитально. Вокруг нас, вышедших из машины, и водителя скопилось несколько полицейских, они о чем-то разговаривали, общались по рации, а с нами налаживать контакт не желали. Мы сказали, что, если проблематично ездить иностранцам в машинах, мы можем пойти и самостоятельно; взяли рюкзаки и пошли пешком.

Тут водитель, до того угрюмо молчавший, воскликнул:

— Эй! Деньги! Деньги! Я же такси!

Когда, час назад, полицейские и мотоциклист в шарфе уверяли нас, что сами мы не достигнем успеха в автостопе, мы решили уже: будь что будет, лишь бы уехать от них (а полицейские думали: будь что будет, лишь бы убрать этих странных автостоперов с нашей территории, за которую мы отвечаем). Но мы не нуждались в услугах такси и не заказывали их. Услуги заказывали полицейские, пусть они и платят за них.

— Полицейские пусть заплатят тебе. До свидания!

Но не успели мы пройти и пяти шагов, как стражи египетского порядка ухватились за нас и не дали нам уйти.

— Пять минут подождите! Сейчас мы отправим вас на машине!

Сопротивление было бесполезно. И впрямь, вскоре со стороны Асьюта из тьмы прибыла полицейская конвойная машина с двумя солдатами-автоматчиками и развернулась перед нами.

— Садитесь! Они вас бесплатно увезут в Асьют!

Мы сели в продуваемый всеми ветрами кузов конвойки, вместе с автоматчиками, и машина тронулась. Солдаты завернулись от ветра в одеяла, а мы — в тент от палатки. Ночью в Египте бывает прохладно. Мы уже понадеялись, что уедем от дурного места подальше, но километров через пятнадцать нас опять остановили и высадили из машины. Это уже новый пост ГАИ. Опять о чем-то разговаривают по рации. Опять:

— Пять минут подождите здесь! Сейчас мы отправим вас на машине!

Такой навязчивой заботы о туристах я нигде не встречал. Такое могло быть еще только в Йемене, куда мы так и не добрались. Йеменцы часто воруют иностранцев на пару недель — просто посмотреть на них, как на самоходную игрушку. Чтобы избежать сего, полицейские так же стремятся конвоировать белых мистеров, чтобы потом было меньше проблем по их вызволению.

Итак, машина, на которой мы приехали, вероятно, принадлежала этому посту. Минут через двадцать (уйти нам не давали, автостопить тоже) из ночной тьмы со стороны Асьюта, вызванная по рации, прибыла другая такая же машина с такими же замерзшими солдатами.

— Садитесь! Это для вашей безопасности!

Проехали еще километров десять, а может, двадцать, по ночному Египту. И опять та же картина. Новый пост ГАИ, полицейские, не знающие по-английски ни слова, кроме: hotel (гостиница), bus (автобус), train (поезд) и dangerous (опасно).

На очередной машине, вспоминая недобрым словом и фундаменталистов-террористов и все египетские власти, мы с Андреем едем дальше — до нового поста…

Не помню уже, сколько это продолжалось, но в середине ночи мы приблизились к городу Сохаг (в 145 км от Кены). Опять нам не дали уйти прочь, не дали самостоятельно вылавливать машины, и сами тоже машин не стопили, по-английски не говорили, а все лишь совещались по рации с кем-то вышестоящим. Какая-то, видно, была заминка с вызовом следующей машины. После долгих совещаний нас опять запихнули в эту же конвойку; в кабину к водителю сел главный начальник Сохагского поста ГАИ, в кузов к нам, как обычно, — два автоматчика, мы съехали с трассы куда-то в сторону и вскоре оказались в крупном ночном городе. Это был Сохаг.

Долго плутали по городу; кое-где останавливались, и водитель выспрашивал что-то у редких прохожих и ночных полицейских. Наконец прибыли на некую площадь; нас выгрузили; оказалось — железнодорожный вокзал. Начальник поста ГАИ повел нас туда в сопровождении солдат.

Далее произошло следующее. Мы пришли к начальнику вокзала, и полицейский пытался уговорить его подсадить нас безденежно в поезд до Асьюта. Начальник вокзала возмущался, указывая, сколько стоит билет, и приставал к нам — уже на английском языке — с требованием заплатить за проезд. Мы отказались. Попросили англоговорящего начальника вокзала объяснить всем египетским полицейским, что у нас нет проблем и мы вообще не хотим ехать на поезде, мы хотим, чтобы нас отпустили, и мы доберемся до Асьюта самостоятельно.

— До Асьюта сто километров! Пешком дойти невозможно! По дороге ехать очень опасно! — отвечал он.

Поняв, что идея сбыть нас с рук при помощи поезда потерпела крах, гаишник повел нас обратно в машину.

— Может, переночуете в хотеле? — предлагал он.

— Долой хотель! Хотим свободу! — отвечали мы.

Наверное, полвека назад, когда в великой империи СССР для иностранцев было открыто лишь несколько центральных городов, а связь с иностранцем расценивалась как шпионаж, — появление на трассе автостопщиков-иностранцев вызвало бы еще больший переполох. У нас в стране, правда, была не терророфобия, а шпионофобия. Впрочем, обе эти фобии имеют корнем вполне естественную зонофобию, боязнь попасть в зону из-за какого-то иностранца, совершающего нормальные, но не принятые в данной ситуации поступки. Конечно, нам сейчас верится в это с трудом.

Долго еще кружили по ночному Сохагу. Не помню уже, куда заезжали, но в глухой час ночи нас привезли к большому зданию Tourism and Antiques Police. В здании было темно, и лишь на первом этаже светились окна — вероятно, это был ночной дежурный.

Мы хотели вылезти из кузова, но солдаты почему-то решили удерживать нас в кузове силой. Видимо, чуть не в каждой подворотне им мерещились террористы с бомбами. Все же вылезли; нас стали пихать обратно. К счастью, не били (избивать туристов в Египте запрещено), но мне показалось, что скоро начнут. Ждали долгое время.

— Чего ждем? — вопрошали мы по-английски.

— Wait five minutes, — отвечали нам однообразно, — подождите, подождите.

Спустя еще двадцать минут, за которые мы уже успели обозвать египетских полицейских всеми русскими, английскими и арабскими известными нам словами, к крыльцу полицейского участка подъехала легковая машина. Из нее вышел слегка заспанный, прилично одетый человек, почему-то с узкоглазым, почти киргизским лицом, и вместе с начальником ГАИ скрылся в здании.

Зажглись окна на втором этаже. Прошло еще какое-то время, показавшееся нам очень долгим. Наконец соблаговолили привести нас. Узкоглазый человек был, вероятно, Очень Важным Начальником полиции, прекрасно говорил по-английски и отличался умом. Мы сообщили о своих злоключениях, объяснив, что спокойно уедем автостопом, если нам не будут мешать. Он ответил:

— Как вы видите, у нас трудно путешествовать автостопом, это вам не Европа. Хотите, вас бесплатно посадят на поезд?

— Нас уже пытались полицейские посадить на поезд, но начальник вокзала отказал.

Узкоглазый человек куда-то позвонил — наверное, на вокзал. Видимо, все в городе его знали и боялись.

— Поезд будет в два двадцать ночи. Поедете?

Мы согласились. (Оказывается, нет и двух часов, а по моим ощущениям — мы уже целую ночь тут разбираемся с полицейскими!) Начальник записал на маленькой бумажке номера вагона и мест и повесил трубку. Еще что-то начертал на этом билетозаменителе и отдал его нам.

Опять нас погрузили в конвойную машину и повезли на вокзал. К начальнику вокзала уже не повели: у нас в руках был билетозаменитель, выданный узкоглазым человеком. Один из солдат стоял на платформе, ожидая прибытия поезда и контролируя, чтобы мы не сбежали. Когда же поезд подошел, солдат ввел нас в вагон и, убедившись, что мы-таки покидаем Сохаг, остался доволен. Мы расселись на удобных креслах вагона 2-го класса и с удовольствием почувствовали, как тронулся поезд, увозя нас подальше от египетских полицейских, столь пекущихся о нашей безопасности.

О, скольким же египтянам пришлось беспокоиться о нас этой ночью! Наверное, не менее полусотни человек участвовали в спасении нас от террористов. И, надо заметить, что им это все же удалось!

Египетские поезда движутся весьма быстро. От Сохага до Каира — почти пятьсот километров; несмотря на многочисленные остановки, мы проехали это немалое расстояние меньше чем за семь часов; средняя скорость — семьдесят километров в час. Несколько раз по вагонам проходили контролеры и, увидев писульку от Очень Важного Начальника, удовлетворялись этим.

В 9.15 утра мы вышли на каирский перрон.

Первым делом направились в иорданское посольство. К сожалению, сегодня визовый отдел не работал — можно будет получить визу только послезавтра. Сотрудники посольства уверяли нас, что визу можно получить на въезде, в Акабском порту, всего за 10 динаров (в это слабо верилось, хотя и хотелось верить), а паром из Египта в Иорданию стоит 31 доллар (а это было вполне возможно, хотя и не хотелось верить; ведь из Иордании в Египет паром стоит 20 долларов).

Ладно, узнали, сколько что может стоить; теперь неплохо бы добыть денег на сии нужды. Мы расстались с Андреем, договорившись встречаться в 16.00 на площади Тахрир.

Я продолжил продавать свой фотоаппарат. В Асуане за него предлагали до 50 фунтов, а я (дурак) не согласился, хотел 100. Теперь в Каире, заваленном всякими фотоаппаратами и безделушками, никто не дает за сей ФЭД больше 25 фунтов. С большим скрипом сбыл его по себестоимости — за 30 фунтов (10 долларов) в одной из лавок близ пирамид.

Попутно, продавая ФЭД, «стрелял» в магазинчиках по одному фунту. Процесс шел кисло: слишком много было отказов. Вскоре мне надоело, и я бросил сие занятие, рассуждая, что проще будет настрелять денег непосредственно в Нувейбе, у ворот порта или у кассы парома. Я купил мороженое, поел кошери, и настроение мое улучшилось: как-никак, у меня есть целых 27 долларов и 57 египетских фунтов, а нужно еще всего-то долларов двадцать пять, чтобы добраться до Иордании. В следующий раз обязательно научусь писать на рисе, как Измаил, или изобрету иной способ благовидного заработка.

В назначенное время на площади Тахрир у входа в метро появился Андрей Петров.

— Ну как, удачно? — спросил я его.

— Сказать удачно — значит ничего не сказать, — отвечал он. — В одном месте мне дали сразу 300 фунтов! После этого я потерял интерес к дальнейшим заработкам и отправился пить чай.

Андрей рассказал следующее. Он разработал фразу на арабском языке типа «сами мы не местные» такого содержания: «Здравствуйте, я путешественник из России. У меня кончились деньги, я хочу вернуться домой. Самолет в Россию стоит триста фунтов. Дайте, пожалуйста, один фунт». Часть людей отказывались финансировать Андрея, советуя обратиться за помощью, например, в российское посольство, в церковь или в мечеть. Другие давали один фунт или даже пять фунтов. Хозяин одной из лавок (кстати, оказавшийся христианином) предложил Андрею чай. За чаем они разговорились, и в результате Андрей получил в подарок ровно 300 фунтов (88 долларов), что, вероятно, в несколько раз превышает месячный заработок в сих местах. Так что египтяне не только могут спасать туристов от террористов, но и оказать иную помощь путешествующим.

Спасибо египтянам — и Андрею, который одолжил мне 100 фунтов. Не теряя времени, мы начали искать трассу.

Долго выбирались из Каира на Суэцкое шоссе. Между лавок и магазинчиков, по широким проспектам и узким улочкам, среди многоэтажных гостиниц и многовековых мечетей, в толчее людей, ослов, тележек, шикарных лимузинов, — к моменту наступления темноты мы оказались на широком, оживленном автобане, ведущем, возможно, в Суэц. Еще часа три мы как-то стопили, куда-то ехали, попадали на другие перекрестки и развязки и, наконец выбравшись на правильную дорогу, легли спать на огромном пустыре.

Уже в половине четвертого утра нас разбудили пятеро странных граждан, испытывающих к нам любопытство. Решили не дожидаться, когда они позовут еще других своих друзей или полицейских (чтобы завлечь нас досыпать в гостиницу), собрались и вышли на трассу в предрассветных сумерках.

Светает, кстати, рано. К шести утра мы добрались до Суэца, где занялись городским автостопом. Мы хотели достичь тоннеля, проложенного под Суэцким каналом, а въезд в тоннель находится километрах в пятнадцати к северу от центра города. Застопили обаятельного молодого бизнесмена на хорошей, дорогой машине. Бизнесмен всю дорогу вел с нами дружеские разговоры на английском языке, мы обменялись визитными карточками, ну а когда он высадил нас у въезда в тоннель, внезапно его обуяла жажда денег (хотя мы и предупреждали!). Минут пять этот бизнесмен в своей машине стоимостью 10 000 долларов стоял рядом с нами и бибикал, стараясь получить с нас примерно по 1 бакшишу за услуги. Так и не получил.

Для непросвещенного читателя, никогда не ездившего автостопом по городам, поясню. Во всех странах и городах мира можно ездить автостопом по городу, причем деньгопросами могут оказаться, помимо такси, машины самые бедные или «среднего уровня». Дорогие, современные иномарки ни в Москве, ни в Каире, ни в Стамбуле, ни в Аммане, ни в Дели не зарабатывают себе на жизнь частным извозом. И здесь мы сразу же сообщили водителю нашу сущность, да и последующая беседа совершенно не могла навести водителя на мысль о том, что мы подъезжаем из Судана в Москву на разнообразных такси!

…Проехали по тоннелю, соединяющему Азию с Африкой, и оказались опять на азиатском континенте. Поехали наперерез через Синай. Дней пятьдесят назад я ехал из Нувейбы по другой дороге, идущей вдоль побережья, где расположены многочисленные курорты. Сегодня мы двигались по дороге, идущей прямо через пустыню, где туристов почти нет, и машины, останавливающиеся около нас, были по большей части бескорыстными. Последний отрезок пути ехали в кабине сирийского грузовика. Водитель-сириец оказался англоговорящим, и, довольные друг другом, мы прибыли в египетский порт Нувейбу. Было 12.20 по египетскому времени.

Как обнаружилось, нам очень повезло. Единственный на сегодняшний день паром стоял у причала и собирался отходить буквально через полтора часа. Если бы не странные египтяне, разбудившие нас в полчетвертого утра, — мы бы опоздали на паром и куковали бы в Нувейбе до завтра. Не в первый раз убеждаюсь в том, что все в этой жизни со смыслом и любая последовательность событий всегда правильна.

Пошли в паромные кассы — вот неудобство: египтяне платят за проезд около двадцати долларов в египетских фунтах, а иностранцы — более тридцати долларов, и только в долларах, фунты не принимаются. (Иорданцы, помнится, либерально принимали оплату и в иностранной, и в национальной валюте, да и цена для местных и иностранцев не различалась.)

Решили попробовать уплыть бесплатно, по совету Измаила, который сказал нам: найдите, мол, коменданта порта, и он позволит вам уплыть. На входе в порт стояли египетские солдаты, пропускавшие в порт только имущих билет.

— Нам нужен комендант порта, — объясняли мы.

— А зачем он вам нужен? — вопросили нас солдаты в воротах и служащие порта, сидевшие рядом.

— По личному делу, — отвечал я и подал свою визитку, понимая, что если мы сознаемся, что наше дело заключается в бесплатном проезде, то нас уже точно никуда не пустят, пока мы не купим билет.

— У нас нет такого «коменданта», а есть три начальника, — объясняли служащие порта, — директор порта, коммерческий менеджер и начальник всего этого. Какой из них вам нужен?

Мы попросили «начальника всего этого», и, посовещавшись, один из служащих порта взялся сопровождать нас. Завел он нас в большой зал, где стояла очередь людей, желающих пройти таможенный, паспортный и еще один билетный контроль. Тут он, со словами «ждите здесь», покинул нас, подошел к паспортному чиновнику в окошке, что-то сказал ему и растворился.

Мы провели несколько минут в ожидании, и тут чиновник в окошке вышел к нам, ругаясь:

— А ну, что стоите! Идите вон! Где ваш билет? — и т. д.

Наши словеса о том, что нам нужен начальник порта, не помогли. Пришлось подчиниться, ибо времени у нас было немного: паром вскоре собирался отходить.

Мы вышли из ворот порта, прошли мимо тех же загадочных привратных полицейских и направились в билетную кассу, расположенную в отдельном здании. Нам хотелось впарить кассирам египетские фунты и вообще уплыть за цену, присущую местным жителям. Но кассиры не поддавались и посоветовали нам обратиться с целью обмена валют в один из банков.

В Нувейбе, в окрестностях порта, было целых четыре банка. Три из них были уже закрыты на дневной перерыв (многие конторы в южных странах закрывались днем из-за жары). В четвертом, о счастье, работал обменный пункт! Правда, валюта там была представлена только в виде однодолларовых купюр. Египетские фунты, подаренные Андрею в Каире, здесь превратились в такие солидные пачки баксов. Мы отправились в кассу снова и вернули египетскому государству подарок египетского народа.

Медленно и неторопливо кассир пересчитал баксы и выписал нам билеты на паром. С билетами в руках мы вновь прошли через ворота порта. Человек в паспортном окошке поставил нам выездные штампы, и вот мы уже стояли на палубе парома, залитой солнцем, забитой египтянами, иорданцами и иностранцами, заставленной коробками, чемоданами и иными вещами. В три часа дня пароход, наполнившись, отчалил.

Как много на пароходе белых мистеров, удивлялся я. Вскоре, однако, осознал, что после Судана почти все иорданские арабы кажутся мне белыми. Но и настоящих иностранцев, с видеокамерами и в шортах, тоже было немало.

Последний взгляд на Нувейбу. Прощай, Египет!

Все лавки на палубе и внутри судна были забиты людьми. Мы разместились на полу среди многих прочих граждан. Плавание длилось около четырех часов. Когда приплыли в Акабу, оказалось, что на пароме размещалась просто уйма людей; возникла толчея. Даже в ту комнатку, где выдавались визы новоприбывшим иностранцам, возникла очередь белых мистеров.

Вот четверо немецких панков катятся по маршруту: Тунис — Ливия — Египет — Иордания — Израиль — Греция — Европа. Хитро сделали, что поехали именно в этой последовательности: на обратной дороге после посещения Израиля ни в какую Ливию их бы не пустили! Вот вездесущие японцы и французы. Вот две девушки-американочки.

— О, Америка! — улыбаюсь я. — Наверное, вы после Иордании поедете в Ирак? Вас там очень ждут!

Но девушки после Иордании намеревались посетить совсем другую страну, ту же, что и немецкие панки.

Иорданская виза обошлась нам с Андреем, как и некогда Грише, в 26 динаров (37 долларов) на человека. Мы могли бы сэкономить, сделав ее в Каире за 22 доллара, но для этого пришлось бы ждать двое суток, а задерживаться в Египте ой как не хотелось! Получили визу и вышли из ворот порта на вечернюю трассу.

Мы были единственными иностранцами, совершившими сей «безрассудный» поступок. Остальные остались стоять в огромной очереди ожидающих такси, ибо было всем объявлено, что выход в город не только запрещен, но и вообще невозможен, ибо общественного транспорта здесь нет, и единственная возможность достичь Акабы — это взять такси, заплатив по динару с человека. И арабы, и белые мистеры понимали, что достичь города пешком — невозможно! Таксисты портового города сновали туда-сюда, постепенно рассасывая многосотенную очередь. Мы же, не прошло и трех минут, уехали почти от ворот порта до города на добром, мягком грузовике.

Иордания! Ура! Мы почти дома! После проблемного Египта прямо как рай земной. Постучались в ворота дома, попросили чая; хозяева, улыбаясь, накормили нас. Поужинали, вышли на трассу и застопили грузовик, с водителем которого вели по дороге беседу на арабском языке — и нашей способности разговаривать хватило на добрую сотню километров! Впрочем, это говорит о том, что попался хороший, любопытный, понятливый и разговорчивый водитель; с другими, бывает, трех слов не свяжешь. Когда же к часу ночи нам совсем захотелось спать, мы попросились на выход и устроились на ночлег недалеко от трассы, посреди пустыни, примерно на полдороге между Акабой и Амманом.

Мы достигли сирийского посольства в пять минут двенадцатого, но оно уже закрылось. «Работаем с 9 до 11 утра», — было написано на запертых вратах его. Голос по дверному домофону сообщил нам, что сирийская виза обойдется нам в четырнадцать с половиной динаров (20 долларов) на человека.

Торговаться не имело смысла. Нашли столовую, где поели горохового хумуса на последние, остававшиеся у нас гроши, и разошлись в разные стороны, намереваясь встретиться завтра, в 9.00, у ворот сирийского посольства, уже с нужною суммою в руках.

Чтобы мой вид располагал к зарабатыванию денег, я сперва решил помыться. Совершенно естественная мысль — попроситься на помывку (только на помывку!) в какой-нибудь столичный отель — со второй попытки привела меня к успеху. Став чистым, я зауважал себя и отправился на поиски спонсоров.

Если бы мне лет восемь или девять назад, когда я садился в свои первые электрички и ехал на них в Питер, Харьков, Минск или Ярославль, кто-нибудь предсказал, что я дойду до того, что буду ходить и стрелять динары на сирийскую визу на улицах далекой иорданской столицы, — я бы, верно, посчитал это чушью. Да и мои родители, наверное, тоже.

Просить деньги у граждан — смею сказать, довольно противное занятие. Но почти все известные путешественники, типа Федора Конюхова, прибегают к помощи других. Только они делают это еще дома, ходят по разным богатым людям и пытаются получить от них относительно большую спонсорскую помощь. А нам пришлось заниматься этим не дома, а по пути, ходить по разным лавкам и магазинчикам и получать спонсорскую помощь небольшими порциями. Почему, интересно, ходить и просить, например, 10 000 долларов на свою великую экспедицию считается естественным, как бы нормальным занятием, а просить, скажем, один-два доллара неудобно? А то, что конюховы рекламируют своих спонсоров — я тоже рекламирую, вот, пишу о них… Развлекая себя подобными рассуждениями, я ходил по столичным магазинам, лавкам и гостиницам и собирал с сочувствующих по динару. Продавать им мавродики я не решился — за время странствий они приобрели очень неважный вид, да и осталось их меньше десятка.

Процесс шел, можно сказать, со скрипом. Несмотря на довольно понятную и почти грамотную речь в английском и арабском вариантах, которую я произносил перед хозяевами одежных магазинов, фотоателье, аптек и мастерских, — только каждый третий соглашался вступить в число моих спонсоров. Мне потребовалось посетить за два часа не менее пятидесяти столичных заведений, прежде чем мои карманы отяжелели необходимой суммой — четырнадцать с половиной динаров. На тот момент это составляло примерно 20 долларов, или 500 рублей.

Попутно я получил в подарок несколько порций хлеба, мороженого и один арбуз. Съев их и на этом завершив свое презренное занятие, я решил прогуляться по Амману и набрел на местную достопримечательность — остатки древнего римского амфитеатра, похожие на те, что мы видели в сирийской Босре.

Римский амфитеатр в Аммане является основным туристически-историческим местом города. Различные иностранцы — французы, японцы, американцы — бродили вокруг него, разглядывая различные статуэтки, четки, монетки, тюбетейки, косынки-арафатовки и иные восточные сувениры, продаваемые здесь в больших количествах.

Меня сразу заинтересовали местные нумизматы, разложившие на каменных плитах площади, на тряпках-подстилках, россыпи ничего не стоящих монет многих стран мира. Тут были иракские, сирийские, оманские, египетские, иранские, таиландские, бахрейнские, индийские, пакистанские, афганские, турецкие и многие, многие другие. У меня еще оставалось некоторое количество российской мелочи, и я предложил нумизматам взаимовыгодный обмен — свои ничего не стоящие монеты на их.

Сперва я «ограбил» одного торговца, затем другого; третий уже понял, что у меня очень много российской мелочи, и стал менять свою монетку на две моих; следующий пытался менять одну свою на три моих, и т. д. Я выгреб у всех интересующие меня монетки, и тут внимание мое привлекли стопки бумажных динаров соседнего Ирака. Одноцветные, без водяных знаков, но с портретами Саддама Хусейна, эти банкноты прямо символизировали ту страну. Мне захотелось и сих сувениров.

Торговцы пытались продать иракские деньги за какую-нибудь нормальную валюту. Мне же хотелось обменять их на последние остаточные билеты МММ. Но мятые мавродики уходили плохо — каждый продавец иракских динаров поменял мне ровно по одной бумажке и не более того.

К моему удовлетворению, нашелся-таки один продавец-нумизмат, согласный менять иракскую 5-динаровую банкноту на пять российских монет. Пришлось соглашаться. Последние оставшиеся у меня после всех подарков и обменов 230 (двести тридцать) монет были обменяны на пачку из 46 (сорока шести) банкнот иракского государства, с портретами Саддама Хусейна, общей реальной стоимостью 10 центов США. Себестоимость моих российских монет была, разумеется, тоже невелика, и мы расстались, взаимно довольные «ценными» приобретениями.

Уже в Москве мне привелось слышать мнение, что эти банкноты не настоящие, а представляют собой подделку, выпущенную американцами во время войны в Персидском заливе. Говорят, эти деньги сбрасывали пачками с самолетов, желая обрушить и без того слабую иракскую валюту. Но если эти деньги и оказались бы поддельными, жаловаться мне не стоит — поменял сувениры на сувениры.

Бродя по Амману, я случайно повстречался с другим вольным путешественником, парнем из ЮАР. Он пересек Африку по такому маршруту: ЮАР — Зимбабве — Мозамбик — Малави — Танзания Кения на разных видах наземного транспорта; затем перелетел в Каир, облетая Судан (он, наверное, тоже был наслышан про «исламский террop в стране беззакония»), и дальше двигался в Европу. Поговорили, обменялись полезными сведениями и разошлись.

Когда настал вечер, я озаботился научным ночлегом.

Конечно, поесть, переночевать, найти мелкого спонсора или получить другие блага проще в деревне или маленьком поселке, чем в столице. Это уже неоднократно наблюдалось нами во многих странах. Чтобы не тратить зря время, я решил подняться в верхние, окраинные районы города и заночевать на плоской крыше какого-нибудь из домов.

Так как Амман, равно как и Дамаск, находится в ложбине среди гористой местности, — отдаленные кварталы этих городов напоминают муравейники. Одно-двух-этажные бетонные домики облепляют гору, на одну и ту же улицу смотрят, находясь на одном уровне по высоте, окна первого этажа одного дома и антенна ТВ на крыше другого дома.

Я выбрал крышу почище и устроился на ней, рассматривая вечереющий Амман. Думал так: если меня никто не заметит, сейчас стемнеет, и я разложу здесь свой спальник и переночую. Если меня заметят, то позовут в дом, накормят, и я переночую внутри.

Но мои предположения оказались ложными. Вскоре меня заметили (вероятно, кто-то донес жильцам обо мне), и на крышу вышли: хозяин дома (араб лет тридцати с черными, жесткими, как ерш, кудряшками на голове), а также его знакомые и соседи. Английского языка они почему-то не знали, но их речи я легко уже понимал.

— Что это? — вопрошали они.

— Хочу спать здесь, — отвечал я.

— Спать здесь нельзя, идите в хотель!

— Хотель плохое место. Хотель — это за деньги, а тут бесплатный хотель.

— Тоже мне, бесплатный хотель! Я живу в этом доме и плачу за него деньги!

— Вы платите за дом, а не за крышу и не за воздух. Я думаю, что мне можно здесь переночевать одну ночь.

— Ночевать здесь нельзя!

В это время протяжным голосом, усиленным в динамиках, запел в соседней мечети муэдзин.

— Пророк говорит: можно! — нашелся я.

Этот неожиданный аргумент возымел свое действие, и хозяин, о чем-то посоветовавшись со своими жильцами, сменил гнев на милость:

— Ладно, пойдем: тут рядом есть дом, хозяева его умерли, и в том доме никто не живет. Там можно переночевать. Только там нет ни света, ни воды.

Я согласился и, удивляясь про себя, как много я понимаю арабских слов, спустился с крыши во двор. Вместе с сопровождающими я прошел по узким дорожкам-лестницам среди облепивших гору домиков. Вскоре и впрямь передо мной предстал пустой, давно не жилой одноэтажный бетонный кубик-дом. Стекла окон и дверь отсутствовали, внутри было темно и пусто, но я был доволен, что здесь меня никто не побеспокоит. Поблагодарил приведших меня сюда арабов и лег спать.

— Только на одну ночь! — предупредили они меня, удаляясь.

— Завтра в шесть утра уйду, — отвечал я, залезая в спальник.

Но спать мне долго не пришлось. Только я задремал, как меня разбудили голоса и свет фонариков (было уже темно не только в доме, но и на улице). Это оказались иорданские полицейские. Видимо, хозяин дома настучал на меня, так как он стоял неподалеку и глазел на происходящее.

— Сплю, завтра в шесть утра уйду, — объяснял я.

— Хотель, хотель, — подсказывали мне полицейские, разглядывая мой паспорт.

— Хотель за деньги, а тут бесплатный хотель. Завтра уйду отсюда, пойду в сирийское посольство, получу визу и поеду в Сирию, — пообещал я.

— Холодно! Очень холодно!

— Это в России холодно, а здесь тепло, — отвечал я.

Не имея более претензий, полицейские растворились в ночи, а хозяин дома, наблюдавший за всем, остался.

«Эх ты, стукач!» — подумал я, подходя к кудрявому арабу, но не знал, как по-арабски будет «стукач», и вместо этого постучал пальцем по его кудрявой голове. Он смутился и тоже, вслед за полицейскими, исчез среди построек.

Больше никто меня ночью не побеспокоил, и я спокойно доспал до утра.

Утром, в назначенное время, мы с Андреем повстречались у ворот сирийского посольства. У каждого из нас было по четырнадцать с половиной динаров и по две фотографии в кармане, ну и конечно — большое желание получить сирийскую визу.

Однако, когда мы вошли в сирийское посольство, нам в глаза бросились обращенные к нам объявления:

«ВИЗА СИРИИ ВЫДАЕТСЯ ТОЛЬКО ГРАЖДАНАМ И РЕЗИДЕНТАМ ИОРДАНИИ».

Такое ограничение действовало уже несколько лет. Мы читали об этом в путеводителе от «Lonely Planet», но думали, что порочная практика выдачи виз только местным жителям была лишь кратковременным извращением (авторы путеводителя тоже надеялись на это). Девушка, принимающая анкеты, отнеслась к нам с сомнением:

— К сожалению, мы выдаем визы только жителям Иордании.

Попросили консула. Консул был на месте и пользовался спросом — к нему постоянно проходили граждане арабской внешности. Наконец настала наша очередь.

Сирийский консул, аккуратно выбритый и причесанный седеющий господин лет пятидесяти, в темно-синем костюме и очках, сидел за рабочим столом. Мы объяснили ситуацию, сущность нашего великого путешествия, сообщили о нашей любви к Сирии и о наших финансовых затруднениях, показали паспорта, полные виз, и удостоверения АВП; я рассказал и про свои писательские наклонности. Консул согласился выдать нам визу в качестве исключения. Единственное, что от нас требовалось, — рекомендательное письмо от российского посольства. Нам нужно было принести его очень вскоре, так как в одиннадцать утра прием документов в сирийское посольство заканчивался.

Ух-ух-ух! Спешим в консульский отдел российского посольства. К счастью, сегодняшним утром он был открыт. В чистой, аккуратненькой комнатке для посетителей не было никого. Висели прайс-листы: стоимость российской визы для граждан Иордании, Сирии и Ирака, стоимость всяких услуг для российских граждан (как-то: выдача нового загранпаспорта; регистрация брака, смерти или детей; выход из гражданства РФ и еще пунктов двадцать). В окошке сидел наш соотечественник, работник консульства.

Я просунул в маленькое отверстие, предназначенное для паспортов и денег, свой паспорт, визитку и книгу «ПВП». Представились, объяснили, что мы — российские путешественники-автостопщики, но реакция была неожиданной:

— Что-то зачастили к нам российские путешественники. Да еще и автостопщики. Да не вы ли устроили драку в Акабе и оскорбляли иорданских полицейских?

Мы объяснили, что хотя это и впрямь были почти мы (точнее, наши друзья), но в драке они были не виноваты.

— Да? А у нас потом были проблемы. Да с чего это мы будем давать вам рекомендательное письмо? Может, вы потом и в Сирии каких-нибудь неприятностей наделаете?

Вскоре, правда, человек сей сменил гнев на милость, ввел в компьютер данные наших паспортов и буквально за пару минут распечатал нам типовое рекомендательное письмо.

— Но смотрите, ребята, все равно вам придется заплатить за выезд из Иордании, здесь уже никаким автостопом не получится!

Заверив его в том, что мы вообще не против заплатить все положенные сборы, мы оставили человеку в окошке книгу «ПВП» в подарок и побежали, размахивая письмом, в сирийское посольство, находящееся примерно в километре. И хотя мы достигли оного лишь в 11.15, нам повезло: сирийская девушка — приемщица анкет еще не ушла, и хотя ворота закрылись, мы проникли внутрь через выход. Анкеты были быстро заполнены, деньги сданы, и мы покинули уже опустевшее посольство, очень желая получить визы побыстрее. Сирийцы пошли нам навстречу и велели зайти за паспортами через два часа.

27 апреля 1999 года, в 13 часов 20 минут по иорданскому времени, мы с Андреем получили-таки свои паспорта с вожделенными сирийскими визами, которые «выдаются только резидентам Иордании».

Ура! ура! ура! Дорога домой была открыта! Можно сказать — я уже почти дома! От ворот сирийского посольства в Аммане до дверей моей квартиры в Москве мне оставалось проехать всего 4500 километров по дорогам Иордании, Сирии, Турции, Болгарии, Румынии, Молдавии, Украины, России.

Андрей хотел попутно еще немного оттянуться в Иордании и Сирии, а потом вернуться в Москву через восточную Турцию и Грузию (не через Батуми, а через другой переход в районе грузинского города Ахалцихе). Впрочем, протяженность андреевского варианта была точно такой же, как и у меня.

Мы попрощались. Немножко грустно — Андрюха был хорошим напарником, и не зря мы столь длительный путь проехали с ним вдвоем. Но теперь нам нужно расставаться: я тороплюсь домой, к своим писательским и торгово-книжным делам, а Андрею некуда спешить.

Городской автостоп в стране, где большинство водителей знают английский, — милое дело. По хитросплетениям столичных улиц я выехал в город-спутник Аммана, именуемый Аз-Зарка, откуда меня подобрал грузовик почти до самой границы.

Иордания теперь мне казалась почти Подмосковьем. Вот, как бы подтверждая мои мысли, мы догнали и обогнали настоящий КамАЗ с номерами — не может быть! — 78-Rus (Санкт-Петербург). Что за чудеса? Но пока узнать тайну питерского КамАЗа мне не удалось.

На иорданско-сирийской границе таможенники долго разбирались, должен ли я им заплатить комиссионный сбор за пользование страной в размере четырех динаров. От уплаты «departure tax» здесь освобождаются лишь транзитные пассажиры, проведшие в Иордании менее 48 часов. К счастью, мне удалось проскочить всю страну всего за 44 часа — это включая дорогу, получение рекомендательного письма и сирийской визы, помывку и добычу денег в Аммане! Удивленные моей скоростью, иорданцы выпустили меня из своей капиталистической страны бесплатно. Кстати, выезжая оттуда, я нашел на дороге монетку в один динар и забрал его себе как прощальный иорданский подарок.

А вот и родная Сирия! Вот и знакомая трасса на Дамаск, где мы с Гришей два месяца назад стояли под дождем… Когда это было? Всего два месяца? или два года? или две жизни назад?

Водитель одного из попутных локальных грузовичков подарил мне 100-фунтовую бумажку. Это целых два доллара! Живем, кутить-гулять будем! — говорю я себе.

Въехал в Дамаск и попал, непонятно куда, малость заблудился — было уже темно. Побродил и все же вышел, путем расспросов, на железнодорожный вокзал, а затем — на улицу Ас-Саура. Уже поздний час, посольство и Культурный центр навещать не буду. На вечерних пригородных маршрутках выбрался из столицы и проехал километров сто. Когда трасса поднялась в горы, поросшие соснами, решил, что здесь самое место для ночлега, и попросил очередного водителя остановиться.

— Вы не русский! — заподозрил меня один из пассажиров маршрутки. — Русский человек спать в горах, в лесу не будет!

«Русский человек где хочет, там и будет спать», — усмехался я, вылезая из маршрутки. Поднялся по склону над ночной дорогой и лег спать под елкообразной сосной и под мерцающими, холодными звездами.

Проснулся, в кои-то веки, от холода. Бр-р-р-р! Это все из-за гор. Утренние машины на трассе были обильны, и я легко уехал в Хомс, а затем дальше — в Хаму.

Когда я оказался в Хаме — это тот самый город с водоподъемными колесами-нориями, — было уже около десяти утра. Истратил деньги, подаренные мне вчера, на покупку хлеба и сахара. Теперь можно достать котелок и вскипятить воду.

В небольшой харчевне я занял весь единственный стол своими бумагами, лепешками и котелком. Продавец еды, создавший мне кипяток на своей газовой горелке, изучающе рассматривал меня. Может быть, он удивлялся, как можно пить что-то такими большими порциями; а может быть, втайне надеялся, что я что-нибудь куплю у него. Под изучающим взглядом продавца я медленно выпил котелок и уже хотел было уходить на трассу, но из соседней лавки меня позвали еще на чай.

Соседняя лавка оказалась металлической мастерской. Там и сям валялись железяки и инструменты, которые здесь то ли изготовляли, то ли чинили. Хозяин лавки оказался англоговорящим и использовал свою образованность, чтобы выцыганить у меня какой-нибудь сувенир на память. Больше всего его привлекали мои ботинки. Так как расставаться с ботинками я не хотел, пришлось оставить ему автограф (монет и открыток уже не было).

Пока шел по солнечной Хаме в северном направлении, вдруг почувствовал себя аквариумом. В животе что-то булькало и мешало ходить. «Странно, — думал я, отлеживаясь на покрытом травой пригорке на окраине города, — отчего это? Ведь всегда мы вмиг упивали этот котелок и никогда не было проблем!» И тут я понял: в Судане мы выпивали котелок с 2.5 литрами чая на пятерых, в Египте и Иордании на двоих с Андреем, а тут я выпил его один, а потом пил еще чай в металлической лавке! А я-то думал: что это чай уже так плохо идет? Нездоровится, что ли?

Когда три литра чая и каркаде в моем организме немножко рассосались, я нацепил рюкзак и пошел дальше. Вот базар-развал, продают носки, бананы (доллар за килограмм) и иракские финики (в пять раз дешевле). Приобрел несколько пар носков. Когда же мне надоело идти по сему городу, меня подобрал в кузов какой-то грузовичок и вывез на трассу.

Там, на солнечном автобане, меня подобрал микроавтобус на Алеппо. Два с половиной месяца назад мы с Андреем, только въехавшие в Сирию, отмахивались от этих маршруток, в изобилии наполнявших трассу, опасаясь их платности. Теперь я уже знал, что Сирия — коммунистическая страна и здесь каждый получит по желанию своему. Водитель был даже доволен, что взял необычного, хотя и бесплатного, пассажира.

Едучи по главной сирийской магистрали, в сам Алеппо можно не заезжать. Не доезжая Алеппо, я вышел из машины и застопил большой шикарный автобус с буржуазными туристами: с видеокамерами и в шортах. Сие оказались, как это часто бывает, французы. Буржуи снимали на свои видеокамеры сирийские поля, деревни и коров, видных из окон автобуса, и балдели от экзотики.

На последней заправке перед границей автобус капитально остановился — видимо, бензин в Сирии дешевле, чем в Турции, и водитель стремился заполниться им впрок. Пошел пешком. Последние 25 сирийских лир потратил на килограмм сахара. Пока покупал сахар, разговорился с лавочником, и он скормил мне последнее сирийское угощение — чай с какими-то вкусностями.

Прощай, Сирия! На этот раз я пробыл здесь меньше суток — тороплюсь домой. Но уже сейчас, у пограничного шлагбаума, у меня возникает уверенность: когда-нибудь я сюда еще вернусь.

Как читатель помнит, между сирийской и турецкой таможнями — довольно большая полоса как бы нейтральной территории. Впрочем, пустой ее не назовешь: здесь стоит старинный руинированный замок, бродят турецкие солдаты (вот и теперь привязались: кто ты такой? почему пешком, а не на машине?), по сторонам дороги там и сям виднеются колючепроволочные ограждения. Минут через десять достигаю турецкой таможни, издали заметной по скоплению грузовиков.

К своему удивлению, вижу типичные российские запыленные КамАЗы. О, да и номера у них российские! Несколько дагестанцев (но мера 05-Rus) и даже один питерец (78-Rus) — такой же, что я видел вчера в Иордании, а может быть, он самый и есть. Откуда и куда, интересно, едут сии соотечественники?

… На небольшой тенистой полянке, на весьма уже утоптанной зеленой траве, на картонных подстилках, уже сорок дней сидели и гоняли чаи жители солнечного Дагестана в количестве пяти человек. Славная традиция ездить на хадж в Мекку на собственных КамАЗах на этот раз, при возвращении домой, подвела их. Турецкие таможенники узрели в их бумагах какие-то неполадки и обратно пускать их в свою страну не хотели. Хаджи оказались в дурацком положении: в Сирию вернуться они не могли (сирийская виза их уже прекратилась), в Турцию их не пускали, российское посольство в Анкаре на их телефонные звонки отвечало: это ваши, мол, проблемы. Так и жили они на нейтральной полосе, пили чай с медом (этого добра у них было хоть завались, они и в Саудию возили КамАЗами дагестанский мед), а решить проблемы с турками не могли, так как не знали турецкого языка, а турецкие таможенники не знали никакого другого. Хаджи отправили одного «гонца» (без машины) за помощью, турки его впустили, но эффекта пока не было. А тут подъехал еще один опоздавший хаджа, с питерскими номерами 78-Rus. Вероятно, его ожидает такая же, как и дагестанцев, непонятная участь.

Дагестанцы (и житель Питера среди них) были в высшей степени поражены явлением русского автостопщика и посадили меня пить с ними чай, попутно расспрашивая о моих приключениях, ругая турецкую бюрократию и агитируя меня принять мусульманскую веру.

— Это совсем просто, ничего не надо, всего три слова сказать, — объяснял один.

— Потом будешь в Саудию ездить, там виза бесплатная, а народ какой! Саудиты — люди богатые, и при этом добрые и простые, знаешь? Принимай ислам! — говорил другой.

Я просидел с ними около часа, и только когда уже окончательно перепил чая второй раз на дню, откланялся и отправился в Турцию. Какая-то это нехорошая граница; как бы мне тоже не пришлось заночевать с хаджами здесь!

Известный многим Паша Подъячев, первым из российских автостопщиков посетивший Сирию и Иорданию, когда-то провел здесь, на нейтральной полосе, долгое время. Сперва у него не было 10 долларов наличности на визу, а туристские чеки и кредитка, бывшие у Паши, здесь не действовали. Когда же некий проезжий иорданец подарил ему 10 долларов, турки не удовлетворились сим и просили его показать сперва 100 долларов, а потом даже 1000 долларов наличных «показных денег». Если переход так дурен, думал Паша, вернусь в Сирию и въеду в Турцию другим путем. Но не судьба: сирийцы его, уже не имущего визы, тоже не пускали обратно. Паша провел на нейтральной полосе около полутора суток, пока расположение звезд не изменилось и он был наконец пропущен.

Моя последняя заначка, в виде десяти однодолларовых купюр, расходуется на поддержание экономики Турецкой республики. Судьба была ко мне благосклонна, показать штуку баксов у меня никто не попросил. И вот я в Турции.

Семьдесят четыре дня тому назад, еще в начале нашего путешествия, мы с Андреем Петровым бродили по улицам Антакии, ели мандарины, а к вечеру двое курдов, как вы помните, вписали нас на ночлег в тамошний хотель. Сейчас же я решил избегнуть большого и шумного города, каким является Антакия, объехать его по другой дороге и попасть сразу в Искандерун. Турецкий автостоп показался мне заметно хуже сирийского, но это было, вероятно, лишь следствие вечернего времени суток.

Добрался до Искандеруна, когда уже почти стемнело. Пользуясь рейсовым общественным транспортом, выбрался еще километров на сорок на север, ближе к Москве. Здесь, между Аданой и Газиантепом, запутавшись в ночном хитросплетении многочисленных шоссе и автобанов, я завершил пути сегодняшнего дня.

До Москвы осталось всего 3700 километров. Если бы я ехал по России, то был бы сейчас между Красноярском и Новосибирском. А это уже значит — почти дома.

За ночь никто меня, спящего у кромки поля под деревом, не побеспокоил. Я вышел на дорогу. Автостопилось довольно кисло. Но все же наука всегда побеждает. Вот знакомый автобан и новостройки Аданы. А вот уже Аксарай и трасса на Анкару.

В сотне километров от турецкой столицы трасса Е-90 идет вдоль берега большого озера Туз. Я ехал в очередном грузовике, по мере возможности общаясь с водителем на смеси турецкого, арабского, персидского и английского языков, и меня охватило чувство полноты и завершенности всего минувшего путешествия. Все наши приключения, весь наш путь от батумской темницы до африканских пустынь, выстроились в ровную, цельную последовательность событий, из которой не выкинуть ни черточки. Я чувствовал, что любая последовательность событий всегда правильна, а если нам кажется что непонятным — значит, мы просто не добрались в цепочке событий до конца.

И весь наш мир, и вся наша жизнь имеют свой смысл и свою цель, и если мы пока чего-то не понимаем — значит, поймем завтра, или в момент смерти, или в день, когда завершится существование этого мира.

Тысячи людей встретились нам на дороге — и тысячи встреч нас еще ждут, тысячи миль остались позади и тысячи нам еще предстоят, и когда-нибудь мы все придем к пониманию того, зачем и для чего в нашей жизни все это было.

Я вспоминал месяц, проведенный нами в Судане, и думал о том, что эта простая, первобытная вера и доброта, с которой мы повстречались в этой стране, и есть древняя религия Авраама и ветхозаветных патриархов. Суданский образ жизни, представленный в тамошних деревнях: глиняные дома и хижины как жилища, ослы как транспортные средства, неторопливость и отсутствие времени… Так мы совершили путешествие не только на тысячи километров, но и на тысячи лет.

…Объездная Анкары была подобием нашей Московской кольцевой, только еще мощнее и шире. Вечерело; водитель, обладающий знанием арабского языка, взял меня в попутчики по трассе Е-89 почти до самого Стамбула. Перед Стамбулом, уже в ночной темноте, я стоял на платильнике (пункте, где водители оплачивают свой проезд по автобану) и высматривал машины с номерами из европейской части Турции. Тут меня и высмотрел сам русскоговорящий водитель грузовика, живущий в турецком поселке под названием Черкеской.

Водитель рассказал, что и в самом деле в их поселке издревле живут выходцы из Черкесии. Сам он долгие годы жил, учился и работал в Союзе и знал язык очень хорошо. Трасса проходила прямо через десятимиллионный Стамбул; вот и пролив Босфор, отделяющий Европу от Азии. Между этими континентами проложено два моста, и мы ехали по одному из них. На одной стороне моста висела вывеска «ASIA», на другой — «ALUPA», что означает по-турецки «Европа». В четыре часа утра я распрощался с водителем уже в европейской (вернее, алуповской) части мира, у поворота на турецкий поселок Черкеской, преодолев более 1100 километров за минувшие сутки.

Я проспал всего пару часов, с четырех до шести утра. Пора в путь! Трава вокруг меня была влажной от росы. Я вышел на начинающую просыпаться трассу — и тут же меня подобрал водитель-иранец на очередном грузовике, совершающем хождения из Ирана в Восточную Европу. Приятно было пообщаться, вспоминая все известные нам языки: мое знание персидского соответствовало его знанию русского, да и познания в турецком и арабском у нас оказались вполне сопоставимы (а вот английского водитель не знал).

Быстро проехали последние километры турецкой территории. Вот и таможня. Иранский грузовик задержался здесь надолго (была большая очередь грузовиков), а я продолжил путь.

Турки легко выпустили, а болгары легко впустили меня. Болгария, как и многие из стран Восточной Европы, является безвизовой для россиян — необходим только загранпаспорт. Мне поставили въездной штампик, и я оказался в Болгарии, в новой для себя стране.

Болгария повеяла на меня чем-то знакомым, советским. Дороги российского качества — с плохим асфальтом, перемежающиеся участками булыжных мостовых, на которых машину трясет и громыхает. Советские не новые «Жигули» и «Уазики».

Болгарский язык очень похож на русский. В каждом болгарском городе можно встретить очень понятные, но смешные для нас вывески и объявления, например:

ЗАЛА НА СМЕХА. Супер криви оглядала! (Уже смешно, можно в саму комнату смеха и не заходить.)

ПСИХБОЛЬНИЦА — ГРОБИЩЕ. (Маршрут автобуса.)

ХЛАДИЛЬНИЩИ. Втора употреба.

АВТОЧАСТИ.

ВИСОКО НАПРЕЖЕНИЕ. ОПАСНО ЗА ЖИВОТА!

ИСТИНСКИТЕ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИ ГЛАСУВАТ ЗА ОЛС!

Почти все люди понимают русский язык, если говорить медленно и с выражением, а многие даже могут разговаривать по-русски, вставляя смешные болгаризмы.

Я въезжал в Болгарию и Румынию, не имея ни карт этих стран, ни малейшего представления о маршруте, которым следует ехать. Поэтому, когда на трассе Стамбул — София я обнаружил поворот направо с указателем Pyce/Ruse, я с радостью направился туда, подумав, что это и есть дорога в Россию. Мне повезло: хотя Русе означало вовсе не Россию, а городок на севере страны, на границе с Румынией, — именно по этой дороге, как выяснилось, шли многочисленные транзитные грузовики, турецкие в основном.

Болгарских дальнобойщиков почти не было, да и легковые машины, как мне показалось, ездили здесь только между соседними деревнями. А сами деревни и городки были поразительно советскими. Дома — бетонные типовые коробки, как у нас. Заброшенные и полусгнившие строения, коровники и амбары, вероятно, бывших колхозов. Деревенские домики с огородами, крыши, крытые глиняной черепицей (это как в Турции). Водители местных легковушек, проезжая передо мной, почти все показывают пальцем, как в России, что едут в следующую деревню или куда-то поворачивают. А вот турки перестали так хорошо останавливаться, как они делали сие у себя на родине.

Ни болгарских, ни каких-либо иных денег у меня не было ни копейки. Хлебные лепешки, купленные на выезде из Сирии, кончились. Проходя каким-то винным болгарским городишком, я зашел в бар-столовую и объяснил продавцам свою хлебную нужду на русском языке.

Мне презентовали хлеб и кипяток; я заварил каркаде (подарок суданского народа), набросал в котелок болгарского белого хлеба и обильно засыпал сирийским сахаром. Получилась розовая, сладкая каша. Наелся, поблагодарил хозяев заведения и продолжил путь.

Очередные старые «Жигули» довезли меня до въезда в следующее село. Старый, давно не чиненный асфальт; деревенские дома с огородами, коровами и курами; весеннее южное солнце. Я уже знал, что населенные пункты в Болгарии длинные, и решил высидеть перед селом дальнюю транзитную машину. Но обильно проезжающие турки опять делали вид, что автостопа не существует, а все болгары, как один, притворялись едущими прямо в это село. Простоял часа полтора — никакого результата.

Вот бродит вокруг меня здоровый жирный петух. «Наверное, это дух дороги, — предположил я, — надо его подкормить». Угостил его остатками болгарского хлеба. Петух поклевал и ушел, но никакого трассового эффекта это не дало. Пришлось идти и через эту деревню пешком.

«За что такое торможение?!» — недоумевал я. Ближе к вечеру миновал город под названием Новая Загора. Где он находился, я не знал, но, вероятно, я еще не проехал и половины Болгарии.

В вечерней темноте, добыв кипяток в еще одном придорожном кафе, я решил прекратить малоэффективное автостопное занятие и пристроил свой тент в придорожных лесопосадках. Накрапывал дождь, началась гроза, машины на ночной трассе почти прекратились, было сыро, хорошо и тепло. Уходили последние часы апреля 1999 года. Я отправился в мир сна.

Ночная гроза и ливень никак не повредили мне, спящему под тентом. Я неторопливо собрался и вышел на трассу; на часах — начало седьмого.

Проехал пять километров до следующей деревни. «Это теперь будет, как вчера, автостоп от деревни до деревни», — подумал я. Но мрачным прогнозам не суждено было сбыться.

Грузный автобус с большим железным прицепом, полный румын-челноков, ездивших в Турцию за покупками, медленно трясся по болгарским дорогам. Водитель-турок вовремя среагировал на автостопщика и остановился. Сии люди ехали до самой границы и даже в столицу Румынии, Бухарест! А как впоследствии оказалось, я проехал с ними и значительно дальше.

Румынские челноки, видя мой потрепанный вид, начали меня усиленно кормить. Целый день, десять часов, пока мы ехали по Болгарии, стояли на таможне в Русе, переплывали Дунай на пароме и ехали в Бухарест, — они непрерывно выдавали мне всякие блага: хлеб, печенье, рыбу, консервы, газировку, подарили даже две новые футболки, носки и деньги — румынские леи. Так как я не знал, что делать с деньгами, они пошли и купили мне на них еще печенья и газировки. В общем, хотя я ел десять часов подряд, к Бухаресту у меня образовалось два больших пакета, общим весом 8 кг, полные румынских пищевых подарков.

В автобусе был один англоговорящий человек и одна русскоговорящая женщина. У турецкого водителя был напарник, знающий арабский. Все пассажиры автобуса познали через них мои приключения и удивлялись.

Уже перед Бухарестом один из челноков (англоговорящий) сказал мне, что у него в ночь пойдет грузовик в Яссы — это вблизи Молдавии. Поедешь? Я обеими руками и ногами был «за», и человек пообещал меня пристроить.

Мы долго петляли по Бухаресту, пока не приехали в место, которое в Судане называется «сук шаби». Здесь все вышли и начали выгружать из багажника и из прицепа разные коробки, баулы и даже один гроб. Гроб, как оказалось, принадлежал англоговорящему и тоже собирался ехать в Яссы.

Тут же рядом появился грузовик. Это и был тот самый грузовик, едущий в Яссы. Металлический кузов открылся, туда залезли мы с гробом; туда же влезли несколько коробок и сумок и мой рюкзак. Англоговорящий человек дал водителю деньги за перевозку двух людей — живого и мертвого. Нас закрыли наглухо, сделалось почти темно, и грузовик тронулся.

Металлический кузов, в котором ехали мы с гробом, был не очень удобен для живых людей. Было темно, тряско, пахло краской, нельзя было ни пообщаться с водителем, ни определить направление движения. Но я был доволен — лучшего нельзя было и вообразить.

Ехали мы очень долго, я успел заснуть. Только часа в два ночи мы остановились, загрохотали открываемые дверцы кузова и меня позвали на выход.

Стояла тихая румынская ночь. Где я? Бледно светилась маленькая притрассовая харчевня. Грузовик стоял на асфальтовой дороге, мокрой от дождя. Англоговорящий румын (он, оказывается, ехал в кабине) и двое водителей улыбались мне.

— Ну как, хорошо?

— Хорошо.

— Молдавия туда, всего пятьдесят километров, — показал англоговорящий.

Я поблагодарил их, зевнул и приготовился к автостопу (хотя с двумя пакетами в руках, полными еды, это и было неудобно), а они пошли в харчевню.

Стоя на трассе, я размышлял о последовательности событий. Ну и ну! Вчера с таким скрипом ехал по Болгарии, и, спрашивается, почему? А потому, что, оказывается, моя машина еще не подошла, и последовательность событий еще не завершилась. Ну а теперь, понятное дело, мое торможение в Болгарии более чем компенсировалось двумя взаимосвязанными подвозами (на автобусе и гробовозе), едой и другими подарками, которые на меня обрушились так неожиданно!

Ночной полисмен довез меня до города Хуши в 14 километрах от молдавской границы, где мне уже так захотелось спать, что я прошел Хуши, прекратил мысли об автостопе и повалился спать на влажном от росы поле, прикрывшись тентом.

Наутро первый же водитель провез меня оставшиеся пятнадцать километров по Румынии. И вот я на границе. Всего за полсуток мне удалось проехать эту страну.

Но румынские люди не хотели так скоро расставаться со мной. На границе понадобилась какая-то бумажка, которую мне якобы должны были дать при въезде. Как мог, я объяснял, что никакой бумажки и в глаза не видел. Человек в будочке ворчал и пропускать меня не хотел.

— Вы на чем въезжали? На автобусе с челноками? Ну тогда все ясно, почему не было бумажки, вы теперь на нем должны и выезжать! — уверял он.

Вскоре подъехал на легковой машине молодой турок со своей русской женой. И тут не обошлось без проблем — таможенник восхотел зеленую бумажку — страховое свидетельство, которого у турка не было, а точнее, было розовое, а не зеленое.

— Ищите страховку, — настаивал человек в будке (его румынские речи переводила на русский «добровольная помощница» — бабка с велосипедом; а далее с русского на турецкий переводила водителю его русская жена).

Наконец турок понял, что нужен бакшиш. Когда он это понял, пропустили и турка, и меня, бакшиша не имеющего.

Через речку Прут по мосту — и вот она — здравствуй, империя СССР!

Российские пограничники восприняли меня благожелательно и проверять на наличие оружия, наркотиков, атомной бомбы не стали. Поднялся шлагбаум — и я вышел на дорогу, ведущую к молдавскому поселку Леушень, казавшемуся уже ближним Подмосковьем…

Иду по Хынчешты — это городок на полдороге между румынской границей и молдавской столицей. Сам собой останавливается «Жигуль». Внутри трое — муж, жена и сын лет десяти.

— Куда едешь? В Кишинев? Садись, подвезем!

Я не стал отказываться и подсел в машину. Водитель интересуется:

— С рыбалки?

— С Африки, — честно отвечаю я.

В этот день я, потихоньку разъедая и раздаривая всем желающим румынские паштеты, помидоры, хлебы и огурцы, прошел через весь солнечный Кишинев, пересек Молдавию, проехал, не выходя из автобуса, Приднестровье, все завешанное «независимыми» приднестровскими флагами, чуть не заехал в Одессу, выбрался на Киевскую трассу и, уже в сгустившейся ночи, завершил пути сегодняшнего дня вблизи города Умань, в 185 километрах от Киева.

Когда я шел по ночному поселку, ища место для ночлега, навстречу выехала милицейская машина и остановилась. Вышло двое милиционеров.

— Путешественник, ищу, где бы переночевать, — объяснил я свою проблему.

— Вам нужна гостиница или просто переночевать? — спросили они.

— Просто.

— Так… Автовокзал у нас ночью закрыт, так, а вот телеграф работает круглосуточно. Он вон в той стороне.

Милиционеры сели в машину и поехали дальше, а я возрадовался. Не о телеграфе я возрадовался, а о том, что наконец-то я не в Египте, наконец я у себя на родине, в великой стране СССР, где понимают, что путешественник может ночевать не только в хотеле, но и в других местах!

Не успел я дойти до телеграфа, как меня сморил сон. Было уже два часа ночи. За сегодняшний день я выбрался из Румынии, пересек Молдавию, Приднестровье и пол-Украины. Первым местом, куда меня потянуло спать, оказался школьный двор, где я и улегся прямо у входа, под козырьком, спасаясь от начинающегося дождя.

С рассветом я собрался, покинул школьный двор, вышел на трассу и тут же застопип «Газель» до Киева. Водитель оказался иранского происхождения, родился в Тебризе, потом жил в Гяндже и только лет десять назад перебрался на Украину. Рассуждая о межнациональных проблемах, мы легко проехали 150 километров.

А вот и Киев — мать городов русских. Карты Киева, разумеется, нет; буду ехать по указателям. Великоукраинская гордость извела почти все указатели на Москву, вместо них надо смотреть, где написано «Чернигов». Так засмотрелся, а в последней машине задремал и действительно доехал почти до Чернигова. Только тогда спохватился, когда вышел на развилке Чернигов — Гомель: Московскую трассу проспал!

Подкрепился яблоками, продающимися (и выдающимися) на этой развилке и уехал назад, в деревню Копты, откуда и шла правильная Московская трасса.

Наконец я стою на «финишной прямой» своего маршрута. Мимо проезжают разнообразные московские машины, забитые людьми (ездили в гости на майские праздники). «Этак можно долго простоять», — огорчился я, видя их поголовную наполненность. Тем более что передо мной на трассу выползли какие-то местные силуэты, вероятно пытающиеся добраться до соседней деревни. Но вскоре со стороны Киева выскочила новенькая «Лада» и подобрала меня.

— Садись, рассказывай, куда едешь и откуда, — произнес водитель и сам начал разговор. — Могу прямо до границы довезти, я там живу. Только это в стороне от трассы. Ездил когда-нибудь в Киев на поезде?

— Хутор-Михайловский? Зерново?

— Вот-вот, Зерново моя станция называется, а городок — Середи-на-Буда, на самой границе. Там таможня украинская.

— Интересно, как Союз развалился, наверное, все люди тяжело переживают, что прямо рядом граница оказалась?

— Ничего подобного, наоборот! Очень многие на этом неплохие деньги делают. Вот, например, менялы. Он раньше и в свинопасы не годился, а сегодня у него четыре машины. И таких много! А «Сусанины» — слышал про таких?

— А кто это такие? — заинтересовался я.

— А вот, это профессия такая. Представь себе. Ночь, зима, трасса. Едет КамАЗ. Мороз трескучий. Вдруг — не доезжая таможни, на развилке — костры горят! Что такое? Встает этот «Сусанин», останавливает машину и голосом таким вкрадчивым: «Брат! Брат!.. Помощь нужна?» Да, не смейся, именно таким тоном. Водитель: а что? В общем, подсаживается в машину и ведет полевыми дорогами в обход таможни. Не бесплатно, конечно, — тысяча баксов с машины.

Это не так много, особенно если учесть, что все все знают, городок у нас маленький, таможенники в курсе… Да и работа «Сусанина» опасная. Вот друг у меня залетел. Останавливает пять КамАЗов. Договорились, все, по тысяче баксов с машины. Подсаживается в первую машину, и едут они в Россию. Выехали; водитель дает «Сусанину» деньги, такими друзьями расстаются… Проезжает четыре машины, пятая останавливается, оттуда выходят вот такие рожи… Очнулся «Сусанин» — избитый, денег нет. Но живой. В общем, работа опасная. Но ведь сколько людей кормит!

— А не может человек один раз узнать обходный путь и потом всегда бесплатно ездить?

— Это ты хороший вопрос задал, — улыбнулся водитель. — Вот сейчас историю расскажу. Было то года полтора назад. Ночью стук в дверь. Кто? На пороге человек. «Помнишь Митьку, своего одноклассника? Так вот я — брат его». Ну ладно, а что ночью приспичило? Отвечает: груз в Россию. Нужно провести. Хорошо, я его предупредил, только это будет не бесплатно. Наутро мы с ним идем к начальнику таможни (ну, городок маленький, все друг друга знают), так, мол, и так, друг это мой, Митькин брат, помните… В общем, с этой процедуры я ни копейки не поимел. И вот, уехал. Проходит год. Вдруг, ночью, стук в дверь. Кто? Тот же самый человек, весь такой из себя, руки трясутся: помоги! В чем дело? Рассказывает. После того случая они с друзьями уже пять раз в Россию гоняли в обход таможни, дорогу узнали и вот опять поехали. А везли рентгеновскую пленку. Поехали, как всегда; на посту, еще перед границей, остановили их: что везем? Мол, рентгеновскую пленку, в соседнюю деревню. Ну, пропустили их, хотя ясно, что зачем в деревню КамАЗ рентгеновской пленки? И как поехали они в обход таможни, там — хлоп, стоят! «Ну, ребята, попались!» Машину опечатали, в Шостку сообщили… И вот он: помоги! Я отвечаю ему: конечно, мы сделаем все, что можно, но скорее всего это бесполезно. Здесь ты виноват сам — решил сэкономить и попался. Пошли мы к начальнику таможни, туда, сюда, но — поздно: сообщили уже начальству и в Шостку, и сделать было ничего нельзя, пленка ворованная оказалась, ну и сел он. Так что мораль: можно в обход ездить, можно и самому, без проводника, но дороже обойдется.

Так, слушая рассказы водителя о его приграничной жизни, я проехал сотню километров. Когда настал мой черед рассказывать о сущности и методах автостопа, мы увидели впереди, на трассе, длинную волосатую фигуру в желтой куртке.

— Ну а у вас и девушки автостопом ездят?

— Конечно, бывает, давайте подберем, — отвечал я, увидев в «девушке» последователя В. Шанина Макса Антоненко из подмосковного Долгопрудного. И впрямь, это оказался он, едущий из Киева домой.

Было так приятно встретить коллегу, что я быстро передумал ехать на железнодорожную станцию Зерново. «Ладно уж, еще не так холодно, поеду дальше по трассе, узнаю от Макса новости», — подумал я.

Водитель свернул на свое Зерново, а мы выгрузились на трассе километрах в сорока от трассовой таможни. Новостей оказалось не очень много. Никто из известных людей далеко не ездил. На собраниях РАКА (Российской ассоциации клубов автостопа) привычные раздоры и неорганизованность. Традиционная майская «Эльба» (встреча автостопщиков) пройдет, как всегда, близ деревни Ижицы (несмотря на жаркие дебаты о переносе места). Доллар стоит 24 рубля — ровно столько, сколько и в дни нашего отъезда, а буханка хлеба — около четырех. Все по-прежнему, как будто и не уезжал никуда.

С поворота на Глухов, где мы с Максом оказались, нас вывез необычный деньгопрос. Всего в машине было уже трое: водитель, его жена и пьяный пассажир; он-то и пристал к нам: а сколько платить будете? Водитель получил от меня один египетский фунт. Однако всю дорогу до таможни недовольный пьяница пытался выцыганить из нас дополнительную оплату в более полезной, по его мнению, СКВ.

Перед таможней мы попрощались со странными деньгопросами (они свернули на окольную дорогу) и пошли на выход с Украины. Попутно оказалось, что у Макса осталась одна украинская гривна и мы можем ее проесть. Зашли в придорожное кафе перед самой границей; Макс купил хлеба, а я достал румынские консервы с паштетом. Какой-то нетрезвый богатый человек активно предлагал нам подарить денег, но нам они уже не требовались. Заварили каркаде и славно отметили последнюю границу.

Последняя граница выпускать нас не хотела. Оказалось, пропуск людей осуществляется не по мере прибытия оных, а оптом один раз в час. Вечерело и холодало. Я надел под куртку палаточный тент, но все равно начал замерзать. Так же охладился и Макс, поэтому по прибытии в Россию мы забрели в другое кафе — есть оставшийся хлеб с консервами и пить каркаде с сахаром. Когда мы вернулись на трассу, стало уже совсем темно и зябко.

Макс испускал желание стопить в ночь, я же не возжелал этого. Отправился в лес и впервые за три месяца поставил палатку на своей, российской земле.

«Славная осень: здоровый, ядреный воздух усталые силы бодрит», — вспомнил я слова поэта, вылезая из палатки наутро. Наружный воздушок был явно ноябрьский. Кое-как собрался и пошел на трассу.

С неба сыпалось что-то снегоподобное, только в очень малых дозах, и сразу же, коснувшись земли, таяло. Снег?! Чтобы не замерзнуть, пошел пешком, подголосовывая.

Вскоре проехала мимо физиономия Макса Антоненко в КамАЗе. Значит, тоже не стал рубиться в ночь, а залег спать, как и я.

Холодным майским утром я стою на повороте на Севск. Ну и погодка! Может, зря я туда еду? Может, лучше вернуться назад, пока не поздно? В теплую, счастливую Африку, где манго и бананы… и фуль… и никуда не надо спешить…

«Не везет сейяра нас, побредем пешком». Опять замерз и пошел по трассе на север. Может, надо было вчера пересесть на железную дорогу? Впрочем, это сделать не поздно и сегодня.

В тридцати километрах от Киевской трассы находится железнодорожная станция Суземка. Отсюда ходят прямые электрички на Брянск. Ну а Брянск — это уже почти Москва, каждый понимает. Решаю ехать в Суземку и вскоре оказываюсь в ней.

Позвонил домой (одна минута стоит два пятьдесят — 0.3 египетских фунта), купил буханку черного хлеба за четверть фунта и перебрался на вокзал, где был дважды проверен бдительными стражами порядка.

В электричке ко мне подсел попутчик — только что освободившийся зек. Он добирался с Украины, где отбыл пятнадцатилетний срок, в Тюмень, где когда-то жил. Зек интересовался хождением электричек по направлению Москва — Тюмень и угощал меня салом.

Приехали в Брянск. Оказалось, что дальнейшая электричка (на Сухиничи) будет только завтра утром. Зек решил пребывать на вокзале, а я напросился в гости к знакомому автостопщику по имени Эдик, проживающему на улице Фосфоритная.

«Если, возвращаясь домой, вы чувствуете себя уставшим и имеете характерный запах, — остановитесь на расстоянии дня пути от своей исторической родины, отъешьтесь, отмойтесь и являйтесь к родителям в благоустроенном виде» («Практика вольных путешествий», глава «Общение с родителями»).

Очень кстати было применить собственное учение. У Эдика дома была горячая вода, горячий чай и пища — а что еще надо автостопщику, вернувшемуся в холодную Россию на 94-й день дороги? Поведав Эдику и его подруге Лене о жизни суданского и иных народов, я повалился спать.

В то время как жители Брянска досматривали свои последние, утренние, самые интересные сны, я направлялся по предрассветным улицам на железнодорожный вокзал. Все происходящее казалось мне тоже не более чем утренним сном.

Атбара, Сыр Бабыкер, калям: мумкен.

Порт — рельсы — старые вагоны — море — дамба — солнце — старой постройки каменные амбары — старые грузовики — море.

This is not good. За все тавать один фунт.

Виза выдается только резидентам Иордании.

What is first — God or goverment?

Атгани, менфазолек, альф гиней.

Это камера отдых.

Ребята, амнистия!

Три месяца, три месяца позади, как целая жизнь! Сколько случаев, событий, приключений, глупостей, наконец! Невероятно!

В утренней электричке вчерашнего зека не оказалось. Видимо, задержали ночные вокзальные стражи и прибавят денек-другой к его пятнадцатилетней отсидке. Жалко его. А я вытянулся на лавке (в суданском поезде это было бы сделать труднее) и перешел из сна в сон.

В Сухиничах электричка завершила свой путь, и я вместе с другими пассажирами перетек в другую, которая привезла меня в Калугу.

От Калуги до моего дома оставалось меньше 200 километров, и я сел возле окна, рассматривая километровые столбы. Только явление контролерши отвлекло меня от этого занятия. Девушка хотела билет или рубли, а я предлагал ей на выбор румынские леи, египетские пиастры, иракские динары, сирийские лиры и даже приблудную копеечку из Бахрейна. Девушка смотрела на меня широко открытыми глазами.

— А в метро вы как будете проходить?

— Пристроюсь за каким-нибудь толстым человеком, — отвечал я.

Контролерша ушла, вертя в руках какую-то монетку, а я пристроился к окну. Пролетели километровый столб: 124. До Москвы осталось всего два с половиной часа.

Сирийский билетер с ружьем, охраняющий развалины крепости Дура Эропос. Гриша Кубатьян пытается всучить ему билеты МММ — но безуспешно

Вполне современные овцы пасутся на 5000-летних развалинах города-крепости Мари

Сирийские торговцы: продавец газированной воды (стаканы на поясе, вода за спиной)…

…и продавец сладкого пудинга — с удовольствием угостят местных детей и вольных путешественников

В течение нескольких веков эти деревянные колеса поднимали воду для городского водопровода города Хама. Сейчас они всего лишь развлекают народ, причем делают это с большим скрипом и треском

Что видит водитель, сидящий в кабине таких разукрашенных машин, — не совсем ясно

Босра. Дороги, построенные во времена Римской империи, уже около 2000 лет не нуждаются в ремонте

Гриша К.

Дамаск. Большая часть городских автомашин — желтые такси…

На этой фотографии можно насчитать 64 такси. И несмотря на такое обилие, автостопом по городу ездить очень просто!

Развалина древнеримского города Джераш на севере Иордании

На этот раз «сувениры от Мавроди» помогли Грише Кубатьяну — верблюд катает его за билет МММ

Камни на побережье Мертвого моря обрастают толстым слоем соли

В жаркий день Мертвое море совершенно сливается с небом

Пароход в Арабском заливе

Каир — крупнейший город Египта и всей Африки, временами выглядит вполне цивильно

Постройки разных столетий органично растут практически друг на друге

После того как я сделал этот снимок в Каирском метро, меня задержали бдительные полицейские.

С большим трудом удалось убедить их в том, что я сфотографировал барельеф с президентом Мубараком исключительно из любви к оному, а не из любви к промышленному шпионажу

Владимир Шарлаев с египтянином. Оазис Фарафра — одно из немногих мест в Египте, еще не испорченное массовым туризмом

Крошечная столовая и мечеть на безымянной развилке автодороги № 99 Марсалам — Идфу

Такие глиняные кувшины под соломенным навесом имеются в каждой суданской деревне. В кувшины наливается самая питьевая вода — из Нила, конечно

«Чайхана самообслуживания». Пришел, сам нашел воду, чай, дрова, вскипятил чайник, заварил чай, попил, отдохнул и дальше пошел

Через Нил можно переплыть на большом пароме — барже…

…или на маленьком

(лодка фирмы «Спаси, Аллах!»)

Кто из россиян жалуется на тяжелый быт и отсутствие посудомоечной машины?

Посмотрите — суданцы готовят еду с улыбкой в условиях, сильно отличающихся от наших!

Самая распространенная суданская легковая машина, «Toyota-Hilux», способна развивать скорость до 100 километров в час в любом направлении, по дороге и по пустыне. Кузов легко вмешает 15 человек.

Еще более безграничной вместимостью отличаются грузовики, именуемые «лорри». Среди пальмовых садов и среди пустынь эти грузовики проезжают около 20 километров в час. 50 человек в кузове — далеко не предел

А вот самые неприхотливые, но самые медленные суданские транспортные средства — ослы

В суданском супермаркете можно найти только то, что не страдает от долгого хранения на жаре

Суданские водопроводчики привезли воду из Нила и сейчас будут заливать ее в глиняные кувшины

Девушки в этой стране ислама не боятся быть веселыми и разноцветными

Панорама суданского города, сделанного из необожженной глины

А это сама земляная глина, растрескавшаяся от жары. Из этой глины вылеплено 99 % суданских построек

К. Шулов в желтом автостопном наряде и А. Кротов в белом суданском халате, город Порт-Судан, накануне отправления в долгий обратный путь