Немыслимым назывался разработанный в Великобритании уже в мае 1945 года план немедленной войны с Советским Союзом силами английских, американских и германских войск. План не был реализован, но, казалось, немыслимое произошло: за несколько месяцев союзнические отношения времен Второй мировой войны превратились в холодную войну, которую Уинстон Черчилль фактически объявил в Фултонской речи в марте 1946 года. Как это произошло? Ответ вы найдете в книге известного российского политика, аналитика и телеведущего В. А. Никонова. Вы узнаете, что происходило в это время в кремлевских коридорах власти, столицах ведущих мировых держав, в странах Запада и Востока, в умах их лидеров. Как была создана ООН, как началась атомная эра, как капитулировала Япония. И откуда нынешняя враждебность к нам западных элит.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Version 1.0 – Создание документа – Padma
Все права защищены.
Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
© В. А. Никонов, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
В мае 1945 года весь мир праздновал победу над Германией. Для нас это была ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА, ставшая символом бессмертного подвига народа, его триумфа и горечи потерь.
События 1945 года привлекают особое внимание всех, кому дорога память о подвиге наших отцов, дедов и прадедов. Моя книга «28 мгновений весны 45-го» была о том, как завершалась битва с нацизмом в Европе.
Но история продолжила свой неумолимый ход. Лето 1945 – весна 1946 года были временем поистине горячим, во многом определявшим ход последующей мировой политики. И об этом времени мы знаем гораздо меньше, чем об истории Великой Отечественной.
Вторая мировая война продолжалась, Азиатско-Тихоокеанский регион оставался ареной сражений. Милитаристская Япония по-прежнему оккупировала огромную часть Китая и Юго-Восточной Азии.
В Европе нарастали противоречия между недавними союзниками. В Великобритании и США уже начали задумываться о войне с Советским Союзом. В полной мере обозначились линии водоразделов между СССР и англосаксами, определившие основные контуры и «фронты» холодной войны.
Дух сотрудничества военных лет отходил в прошлое, что в полной мере проявилось в ходе главного дипломатического события завершающего этапа Второй мировой – Потсдамской конференции, последней в череде встреч трех великих союзников – СССР, Соединенных Штатов и Великобритании. О чем говорили тогда Сталин, Трумэн и Черчилль?
Летом 1945 года началась атомная эра мировой политики: впервые и единственный раз в истории было применено ядерное оружие. Были уничтожены Хиросима и Нагасаки. Атомный фактор окажется одним из решающих в современной истории человечества.
Блестящая военная операция Красной армии против Квантунской армии стала ударной точкой во Второй мировой и открыла новый этап в истории освобожденного Китая.
Начиналась холодная война, сделавшая мир ареной биполярной конфронтации между Советским Союзом вместе с его союзниками и Соединенными Штатами с их сателлитами. Ответственность за развязывание холодной войны обе стороны поспешили возложить друг на друга. Позднее появились нюансы в определении степени ответственности каждой из сторон. Однако вопросы о том, кто, как, когда, почему, зачем начал холодную войну до настоящего времени ни в коем случае нельзя считать исчерпанными и закрытыми, хотя трудов на эту тему десятки.
Сегодня, когда конфронтация между Россией и тем же западным миром во главе опять же с США вышла на качественно новый уровень, уровень гибридной войны на всех фронтах, фронт исторический обретает растущую актуальность и остроту.
Когда началась холодная война? Ответ не столь однозначен. Коль скоро речь шла о противостоянии двух систем – социалистической и капиталистической, – то значит, считают некоторые историки, она началась с появления новой, социалистической системы, против которой сразу же ополчился остальной мир. То есть еще в октябре 1917 года.
Американские историки Юджин Трани и Дональд Дэвис даже написали книгу «Первая холодная война: Наследие Вудро Вильсона в советско-американских отношениях». Нет сомнения, что правящие круги и большинство населения Западной Европы и Америки желали, чтобы советский режим был сокрушен еще в колыбели.
Такой же датировки придерживается Сергей Александрович Караганов: «Начало того, что мы сейчас называем холодной войной, естественно, датируется Октябрьской революцией. Тогда геоэкономический и геополитический элементы были теснее, чем когда-либо раньше, сращены с идеологией – коммунистической в её варианте прямого отрицания частной собственности. Пример Советской России – СССР показывал власть имущим всего мира, что из рук владельцев могут быть изъяты экономические активы – земля, фабрики, финансы, и это воспринималась как огромная угроза».
Когда закончилась «первая холодная война» и закончилась ли она вообще или плавно переросла во вторую, традиционно датируемую концом 1940-х – концом 1980-х годов, определить тоже трудно. Очевидно, что в ней были перерывы, связанные с установлением американским президентом Франклином Рузвельтом дипломатических отношений с СССР в 1933 году и сотрудничеством Советского Союза, США и Великобритании в годы Второй мировой войны.
Когда точно началась та холодная война, которую мы привычно называем этим именем, тоже сказать нельзя. Зависит от того, что считать холодной войной. Если это разворот к конфронтации с недавними союзниками по антигитлеровской коалиции, то его можно датировать различными датами и событиями. Таких знаковых событий было немало. И разработка в Великобритании плана «Немыслимое» – плана войны Запада с СССР. Это май 1945 года. И подготовка в США первых планов ядерного нападения на СССР. Это осень 1945 года. И Фултонская речь Уинстона Черчилля, где уже были озвучены все программные установки биполярной конфронтации. Это март 1946 года. А кто-то выносит начало холодной войны в 1947 год и связывает с принятием доктрины Трумэна и плана Маршалла. Или даже в 1949 год, когда была создана НАТО.
Как мне представляется, очевидная точка невозврата к партнерству времен Второй мировой – Фултон. 6 марта 1946 года курс на системную конфронтацию с СССР был вброшен западной стороной в публичную плоскость, что вызвало немедленную жесткую реакцию с советской стороны. Уже тогда закулисное стало явным, а дальше все просто катилось по наклонной плоскости, подчиняясь конфронтационной логике.
Весь период холодной войны почти вся мировая историография находилась под влиянием идейного противоборства двух сверхдержав, оправдывавших собственные действия и обвинявших противную сторону в негативных последствиях развязывания холодной войны и глобальной конфронтации. А сами исторические исследования и споры помогали их раздувать.
В Советском Союзе до начала перестройки Михаила Сергеевича Горбачева уверенно говорили об ответственности за развязывание холодной войны империалистических кругов США.
Главной причиной ее начала и постоянного обострения считались гегемонистские устремления американского правительства, транснациональных корпораций, военно-промышленного комплекса. Серьезно опасаясь роста популярности идей социализма, они не только начали холодную войну, но и целенаправленно вели подготовку к «горячей» войне с СССР и всеми странами социалистического лагеря, развязав гонку ядерных и обычных вооружений.
В перестроечном СССР и постсоветской России появились труды либеральных историков, работающих в разных странах, но пишущих на русском языке – А. А. Данилов, В. М. Зубок, В. П. Наумов, К. В. Плешаков – и авторов из числа «фолк-историков» (Б. В. Соколов, К. С. Закорецкий, Г. Х. Попов, В. Б. Резун), «доказывавших», будто это Сталин и его ближайшие соратники вынашивали планы развязывания новой мировой войны и завоевания мирового господства через разжигание социалистической революции в планетарном масштабе, что вызвало защитную реакцию Запада в виде холодной войны.
Большинство авторитетных современных российских историков начала холодной войны – И. И. Быстрова, Н. И. Егорова, В. Л. Мальков, М. М. Наринский, В. О. Печатнов, Е. Ю. Спицын, А. М. Филитов, – подвергли такие взгляды обоснованному критическому разбору.
В Соединенных Штатах традиционная, или «ортодоксальная», или либеральная школа историографии возлагала вину исключительно на Советский Союз. Политолог Эндрю Хейвуд суммировал ее кредо: «Захват Советами Восточной Европы стал выражением долговременных российских имперских амбиций, получивших новый импульс от марксистско-ленинской доктрины всемирной классовой борьбы, ведущей к установлению мирового коммунизма».
Такие известные американские историки и советологи, как Збигнев Бжезинский, Ричард Пайпс, Уильям Макнил, Герберт Фейс подчеркивали, что у истоков холодной войны лежали экспансионистские устремления «ленинско-сталинского социализма», непомерные личные амбиции и «идейный фанатизм Сталина», необходимость остановить советскую экспансию для защиты «ослабших западных демократий» путем проведения сугубо оборонительной политики, вступив в жёсткое противоборство с Советским Союзом.
Пайпс утверждал, что послевоенная внешнеполитическая экспансия СССР являлась следствием «внутренних факторов и имперской революционной идеологической доминанты внешней политики советского политического руководства».
Бжезинский и в конце жизни утверждал, что «после 1945 года евразийский гигант под названием Советский Союз, победно закрепившись в самом сердце Европы, явно намеревался, как монголы семью сотнями лет ранее, прокатиться еще дальше на Запад». И в то же время «благодаря своему завидному экономическому и геополитическому положению в конце Второй мировой войны Америка обрела новый статус – хозяйки мировой арены». При этом «Западная Европа оставалась уязвимой для Советской державы, поэтому почти официально превратилась в протекторат Америки, попав к ней же в неофициальную финансово-экономическую зависимость».
Бжезинский также считал, что «соперничество между Соединенными Штатами и Советским Союзом представляло собой осуществление излюбленных теорий геополитиков: оно противопоставляло ведущую в мире военно-морскую державу, имевшую господство как над Атлантическим океаном, так и над Тихим, крупнейшей в мире сухопутной державе, занимавшей большую часть евразийских земель… Геополитический расклад не мог быть яснее: Северная Америка против Евразии в споре за весь мир. Победитель добивался бы подлинного господства на земном шаре».
Ричард Хаас, возглавляющий сейчас американский Совет по международным делам, пишет, что Советский Союз своими действиями в Германии и Корее «обозначил готовность бросить глобальный вызов интересам США в Европе и Азии. Даже если кто-то с этим не согласен, справедливо будет отметить, что холодная война была в известной степени неизбежна, учитывая различные интересы и взаимоотрицание идеологий двух ведущих держав той эпохи».
Холодная война стала неизбежной тогда, считает британский историк Ричард Саква, «когда стало понятно, что советская власть пришла, чтобы остаться в странах Восточной Европы, освобожденных Красной армией от фашизма, а теперь вынужденных подчиниться великому советскому коммунистическому эксперименту».
Либеральная школа доминирует в США и на Западе в целом еще и потому, что подкрепляет самовозвеличивающий нарратив о Западе как о вечном и безусловном носителе добра. «Большинство американцев… верят, что Соединенные Штаты были мотивированы благими намерениями, а Советский Союз – нет. Либеральные теоретики, конечно, проводят различия между хорошими и плохими государствами, и они обычно определяют либеральные демократии с рыночной экономикой как наиболее достойные. Американцам нравится такая перспектива, потому что она определяет Соединенные Штаты как доброжелательную силу в мировой политике и изображает их потенциальных и реальных врагов как сбившихся с пути истинного и злонамеренных нарушителей спокойствия», – пишет представитель другой – реалистической – школы Джон Миршаймер.
Теоретики-реалисты исходили из того, что после Второй мировой войны две сверхдержавы – США и СССР – получили возможность и желание для взрывного роста влияния и экспансии, что сделало вражду между ними неизбежной. Эту вражду усугубили их сталкивавшиеся геополитические интересы в Европе и взаимное глубокое идеологическое недоверие. Сам Миршаймер считает: «Чисто реалистическая интерпретация холодной войны не предполагает значимого различия между американским и советским поведением во время конфликта. Согласно реалистической теории, обе стороны руководствовались озабоченностью по поводу баланса сил, и каждая делала все возможное для максимизации своей относительной мощи».
Другой реалист – Генри Киссинджер – утверждал: «Крах нацистской Германии и необходимость заполнить образовавшийся в результате этого вакуум силы привели к распаду военного партнерства. Цели союзников просто сильно расходились. Черчилль стремился не допустить господства Советского Союза в Восточной Европе. Сталин хотел, чтобы ему за советские военные победы и героические страдания русского народа заплатили территориальной монетой. Новый президент ГарриС.Трумэн поначалу стремился следовать заветам Рузвельта, направленным на закрепление союза». Киссинджер считал, что Трумэн «верил в возможность сподвигнуть Сталина на „нормальное“ поведение. И когда столкнулся с реальностью, говорящей о том, что на самом деле напряженность между Советским Союзом и Соединенными Штатами проистекает не по причине какого-то недоразумения, а носит общий характер, началась история холодной войны».
Вместе с тем в США и за их пределами в годы вьетнамской войны (1960-1970-е) появилась «ревизионистская» литература, где ответственность за начало холодной войны возлагалась и на Соединенные Штаты. Здесь одним из первопроходцев выступал «новый левый» историк Габриэль Колко. В его глазах «советский экспансионизм» в Восточной Европе выступал как оборонительный, а не наступательный, мотивированный главным образом желанием создать буферную зону между собой и враждебным Западом и видеть Германию перманентно ослабленной.
Левые «ревизионисты» полагали, что именно США несут основную ответственность за возникновение холодной войны. Изначальной стратегической целью Вашингтона являлось «переустройство мира» по «либерально-капиталистической модели», в рамках которой США имели бы неоспоримые преимущества для обеспечения мирового лидерства. Советский Союз оказался препятствием на пути реализации этого плана, а потому подвергся жесткому давлению Запада с помощью экономических санкций и гонки вооружений. США сознательно игнорировали законные интересы Москвы, а советские лидеры проводили в международных делах скорее оборонительную политику. Авторитетными «ревизионистскими» исследованиями считаются труды Джона Гэддиса, Даниэля Ергина, Мартина Макколея.
Появились уже и различные «постревизионистские» трактовки. Г. Лундестад, Т. Нафтали, М. Леффлер стали объяснять происхождение холодной войны естественными геополитическими противоречиями, а не злой волей руководителей сверхдержав или их идеологической непримиримостью. А есть уже и постпостревизионисты…
Для того, чтобы понять, кто, как, когда, почему, зачем начал холодную войну, нужно глубоко окунуться в фактуру тех событий мировой политики, которые произошли сразу после капитуляции гитлеровской Германии. Это мы сейчас и сделаем.
В ночь на 9 мая 1945 года ни москвичи, ни ленинградцы, ни жители других городов и сел Советского Союза не спали. В 2 часа ночи по радио объявили, что будет передано важное сообщение. Люди включили приемники на полную громкость. В 2 часа 10 минут диктор Юрий Борисович Левитан прочитал Акт о военной капитуляции Германии. А затем и Указ Президиума Верховного Совета СССР, в котором 9 мая объявлялось Днем всенародного торжества – Праздником Победы.
После этого никто просто не смог усидеть в четырех стенах. Люди выбегали из домов, знакомые и незнакомые обнимались и целовались, поздравляя друг друга с Победой.
Я видел много воспоминаний людей, встретивших 9 мая 1945 года. Слышал много воспоминаний, в том числе от самых близких. И сделал один вывод: у людей, переживших этот день, просто не хватало слов, чтобы выразить ту безумную радость, смешанную с безмерной скорбью, которая их охватила.
Невозможно было не только проехать, но и пройти по центру Москвы. Там было сплошное людское море. Появилось множество красных знамен. Особенно «доставалось» людям в армейской форме: военных хватали, качали, целовали, их несли над толпой.
Народ ликовал от Владивостока до Бреста. К Москве устремлялись чувства и мысли тех, кто радовался на площадях Киева, Минска, Кишинева, Риги, Тбилиси, Еревана, Ташкента, Алма-Аты. Это, помимо прочего, был праздник единства всех народов, совместно добывавших Победу.
Люди в Софии, Варшаве, Праге, Белграде разделяли общую радость всем сердцем. Фотографии и кинохроника из этих столиц не оставляют на этот счет ни малейших сомнений. Радость от прихода Красной армии была безмерной, что бы ни говорили сейчас беспамятные дети и внуки тех, кого освободили наши отцы и деды.
В общенародном торжестве в Москве нашлось большое место и союзникам. По Всесоюзному радио, из динамиков звучали не только советский гимн, победные песни и марши, но и гимны союзных государств.
Английское посольство, как и сейчас, размещалось через реку от Красной площади, на Софийской набережной, где и народу-то не развернуться. Другое дело – посольство США, которое было рядом – на проспекте Маркса (ныне – Моховая улица, здание, где находится штаб-квартира АФК «Система»). Перед ним бушевало людское море, всячески порывавшееся выразить свои дружеские чувства и признательность американским союзникам. Москвичи махали дипломатам руками, аплодировали, выкрикивали здравицы. Милиция с трудом сдерживала напор дружественной толпы.
Посол Аверелл Гарриман был в Америке, старшим должностным лицом в посольстве на тот момент оказался Джордж Кеннан, временный поверенный в делах. Какие мысли и чувства обуревали в тот день старшего дипломата союзной нам страны?
В своих воспоминаниях Кеннан их подробно опишет: «Я не помню, чтобы испытывал восторг по поводу окончания войны в Европе. Как все, я радовался прекращению кровопролития и разрушений на полях битв. Но я абсолютно не верил в возможность трехстороннего сотрудничества в управлении послевоенной Германией.
Около 10 часов утра на улице появилась колонна людей, преимущественно студенческой молодежи, которые маршировали со знаменами и пели песни. Заметив флаги союзных держав на здании „Националя“, а также американский флаг на нашем здании, они стали выкрикивать восторженные приветствия и выражать свои дружеские чувства по отношению к нам. На просторную площадь перед нашим зданием все прибывали люди, и к демонстрантам вскоре присоединились тысячи новых участников шествия. Мы были тронуты этими проявлениями дружеских чувств. Наши сотрудники вышли на балконы и махали руками москвичам в знак дружеского приветствия».
Наблюдая за происходящим из окна, Кеннан решил рядом со звездно-полосатым флагом установить также советский флаг, что вызвало восторженный рев собравшихся. В сопровождении сержанта в форме Кеннан поднялся на уступ у здания посольства и прокричал на русском:
– Поздравляю с днем победы! Слава советским союзникам!
Это вызвало новую волну восторга. Толпа подняла солдата, чтобы тот оказался на одном уровне с выступающим. Солдат принялся обниматься с американским сержантом, а затем утянул его вниз, в толпу. Наблюдая, как тот беспомощно качался над океаном рук, Кеннан предпочел ретироваться в здание посольства. Сержант вернется на следующий день.
Весь этот энтузиазм людей вызвал у Кеннана очевидное отвращение, который даже в тот момент видел во всем происходившем происки кремлевского режима: «Мне самому удалось избежать чего-то подобного и благополучно вернуться в наше здание. Конечно, советские власти не были довольны такой демонстрацией дружеских чувств москвичей по отношению к представительству страны, которая в Советском Союзе считалась буржуазной. Не трудно вообразить, какое неприятное впечатление все это должно было произвести на партийные власти. Специально, чтобы отвлечь внимание людей от общения с нами, на другой стороне площади вскоре соорудили помост, на котором начал выступать духовой оркестр, однако это не принесло ожидаемых результатов. Люди продолжали нас приветствовать. Бог свидетель, мы не делали практически ничего для привлечения внимания демонстрантов. Нам не хотелось быть причиной каких-то затруднений в день всеобщего торжества. Но мы были еще более бессильны, нежели власти, помешать происходящему». Как будто кто-то действительно пытался помешать народному восторгу.
В феврале 1946 года именно Кеннан отправит в Вашингтон ту «длинную телеграмму», которая ляжет в основу доктрины сдерживания Советского Союза – главной доктрины холодной войны.
В Москве ликовали штабы, условий для нормальной работы не было. Нарком Военно-морского флота адмирал Николай Герасимович Кузнецов был в Генеральном штабе: «День 9 мая прошел особенно оживленно. Всюду царило ликование… Утренний доклад об обстановке на флотах то и дело перебивался звонками телефонов. Установить обычный распорядок дня было невозможно, да и не хотелось. Докладывались только особо важные дела и подписывались исключительно спешные телеграммы. Все командующие флотами считали своим приятным долгом позвонить мне по ВЧ и поздравить с победой.
В кабинет заходили офицеры из управлений наркомата: одни по делам, другие, без стеснения, под наплывом чувств, просто поздравить. Возникла непринужденная шумная беседа. Всех объединило одно: мы одолели врага и в данном случае не так уж важно, кому и где довелось принимать участие в борьбе. Незабываемый день! Кажется, вся Москва, вся страна жили тогда одними чувствами, забывая пережитые невзгоды. Победа!
Слово Победа у всех было на устах. Оно произносилось с одинаковым чувством радости и гордости за нашу Родину».
Но штабам нужно было продолжать работу: продолжались бои в Чехословакии, где по-прежнему сражалась миллионная немецкая группа армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Шёрнера.
«Не имея от Шёрнера приказов сдаваться в плен Красной армии, продолжая надеяться на относительно благополучный отход за линию американцев и заполучив в Праге соглашение на это с чешским Национальным Советом, группа армий „Центр“ не складывала оружия, – отмечал заместитель начальника Генштаба Сергей Матвеевич Штеменко. – В районе Праги, куда стремительно рвались 4-я и 3-я гвардейские танковые армии генералов Дмитрия Даниловича Лелюшенко и Павла Семеновича Рыбалко, шли бои».
В Праге в это время поднявшие восстание патриоты вели бои с немецкими частями. В этот критический для судьбы Пражского восстания момент танковые армии 1-го Украинского фронта маршала Ивана Степановича Конева, совершив беспрецедентный 80-километровый бросок, на рассвете 9 мая вступили в Прагу. «Первыми ворвались в город с северо-запада танки 10-го гвардейского Уральского добровольческого корпуса (командир генерал-лейтенант Е. Е. Белов) армии Д. Д. Лелюшенко, – рассказывал сам Конев. – Почти сразу же вслед за ними с севера в Прагу вступили танкисты 9-го мехкорпуса (командир генерал-лейтенант И. П. Сухов) армии П. С. Рыбалко… К десяти утра Прага была полностью занята и очищена от противника войсками 1-го Украинского фронта». На одних улицах советских танкистов восторженно встречало население города, а на других им приходилось с ходу вступать в бой с немцами.
На рассвете 9 мая командование 2-го Украинского фронта во главе с маршалом Родионом Яковлевичем Малиновским мчалось на машинах по шоссе на Прагу. «В долинах рек стлался туман, на полянах горели солдатские костры, – вспоминал начальник штаба фронта Матвей Васильевич Захаров. – Войска нашего фронта, танки, автомашины, артиллерийские тягачи – все устремилось на помощь восставшим в чехословацкой столице. В одном из городов в глаза бросился плакат: „Красной армии – освободительнице – вечная благодарность человека!“ Еще вчера здесь шли уличные бои, а сегодня население вышло на улицы, вывешены национальные и красные флаги, звонят колокола городской церкви. Из уст в уста передается радостная весть о конце войны, а в Праге продолжается ожесточенная схватка с фашистами, льется кровь советских солдат и чехословацких патриотов.
В первой половине того же дня к предместью города подошли передовые части 6-й гвардейской танковой армии 2-го Украинского фронта. Не дожидаясь подхода главных сил, наша 22-я гвардейская танковая бригада под командованием полковника И. К. Остапенко после короткого ожесточенного боя к 13 часам вступила в Прагу, где соединилась с частями 1-го Украинского фронта… 7-я, 9-я гвардейские, 53-я и 46-я армии действовали на внешнем кольце окружения».
Здесь заканчивал боевой путь и мой отец, 28-летний капитан Алексей Дмитриевич Никонов, служивший в Отделе контрразведки «Смерш» 46-й армии 2-го Украинского фронта. В годы войны он заслужил орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, медали «За оборону Москвы», «За оборону Кавказа», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены». И, конечно, «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Через несколько месяцев он вернется туда, откуда его и мобилизовали на фронт летом 1941-го, – в аспирантуру исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.
В середине дня 9 мая немецкая оборона в Чехословакии полностью рассыпалась, войска просто бежали на запад. После трех часов, фиксировал Штеменко, «немецко-фашистские войска начали стремительный отход на юг. Но не капитулировали… Позвонили на 4-й Украинский. Там была такая же обстановка… По словам захваченных пленных, немецкое командование отводило войска „с целью капитулировать перед англичанами и американцами“. На 2-м Украинском – та же картина. М. В. Захаров сообщил, что противник отходит, но не сдается». Далеко не все немецкие подразделения сложили в тот день оружие. Боевые столкновения будут идти еще почти неделю.
К вечеру 9 мая Конев уже никак не мог прояснить оперативную обстановку в Праге. «На улицах шли сплошные демонстрации. При появлении советского офицера его немедленно брали в дружеский полон, начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали все мои офицеры связи в окружение – поцелуи, угощения, цветы… Потом в этих же дружеских объятиях один за другим оказались и старшие начальники – и Лелюшенко, и Рыбалко, и подъехавший вслед за ними Гордов… Словом, день освобождения Праги был для меня очень беспокойным. Пропадали офицеры связи, пропадали командиры бригад и корпусов – все пропадали! Вот что значит и до чего доводит народное ликование!»
Битва за Прагу была тяжелой. «В эти дни особенно горько было видеть за привычными докладами с фронтов продолжающиеся жертвы, – читаем у Штеменко. – За освобождение Чехословакии отдали свою жизнь свыше 140 тысяч наших солдат и офицеров».
Памятник Коневу беспамятные власти Праги снесли в год 75-летия Победы. А ведь это был памятник и тем 140 тысячам…
Заканчивались боевые действия в Прибалтике. В 10 утра 9 мая истекал срок ультиматума, установленный командованием 3-го Белорусского фронта Курляндской группировке немецких войск. Иван Христофорович Баграмян писал: «Верные условиям ультиматума, мы не пускали в ход оружия до установленного часа. Однако, как оказалось, фашисты понимали лишь язык силы. И мы применили ее. В результате этого последнего удара войск нашей 48-й армии более 30 тысяч солдат и офицеров немецко-фашистской армии во главе с тремя генералами вынуждены были капитулировать. Так вот и получилось, что в день Великой Победы, когда во всех городах и селах нашего необъятного государства царило невиданное ликование, мы еще продолжали с оружием в руках утверждать ее».
Фактически война не закончилась 9 мая. Но Победа уже была одержана. Маршал Константин Константинович Рокоссовский выражал чувства, которые испытывал, наверное, каждый фронтовик: «Победа! Это величайшее счастье для солдата – сознание того, что ты помог своему народу победить врага, отстоять свободу Родины, вернуть ей мир. Сознание того, что ты выполнил свой солдатский долг, долг тяжелый и благородный, выше которого нет ничего на земле!»
Председатель Совета народных комиссаров, Верховный Главнокомандующий Иосиф Виссарионович Сталин выступил по радио 9 мая в 16.00 – после получения подписанного в Берлине Акта о безоговорочной капитуляции, доставленного в Москву специальным самолетом.
Наступил великий день победы над Германией. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной армией и войсками наших союзников, признала себя побежденной, объявила безоговорочную капитуляцию… Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь отечества, – не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией.
Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов и мира между народами. Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не могла подняться»… Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться – ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чем бредили гитлеровцы. Германия разбита наголову. Германские войска капитулируют. Советский Союз торжествует победу, хотя он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию.
Товарищи! Великая Отечественная война завершилась нашей полной победой. Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития.
С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы! Слава нашей героической Красной армии, отстоявшей независимость нашей Родины и завоевавшей победу над врагом! Слава нашему великому народу, народу-победителю! Вечная слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою жизнь за свободу и счастье нашего народа!
На Западном фронте 9 мая в течение дня немецкие войска продолжали сдаваться союзникам. Тридцать тысяч солдат на Нормандских островах, немецкие гарнизоны на островах Милос, Лерос, Кос, Тилос и Сими в Эгейском море. Капитулировал немецкий гарнизон на принадлежащем Дании острове Борнхольм в Балтийском море. Сдался немецкий гарнизон, уже более полугода окруженный в Дюнкерке. К удивлению британских, французских и чешских офицеров, принимавших капитуляцию, комендант крепости вице-адмирал Фридрих Фризиус явился с собственным актом о капитуляции, уже подписанным.
В Лондоне основные празднества прошли еще накануне, но и 9 мая люди продолжали толпиться – у ворот Букингемского дворца, на Уайтхолле, Пикадилли, Трафальгарской площади, в Гайд-парке, на площади Парламента, у Сент-Джеймсского парка. Дети ходили по улицам, завернувшись в американские, британские и советские флаги. Тысячи юнион-джеков, звездно-полосатых и серпасто-молоткастых, торчали из окон.
Премьер-министр Уинстон Черчилль все утро 9 мая работал в постели, в постели же и пообедал. В середине дня с дочерью Мэри он съездил в американское, французское и советское посольства, в каждом из которых поднимал бокалы за победу.
В Лондоне в тот день находился молодой дипломат (и сын старого революционера, бывшего посла в США и Японии) Олег Александрович Трояновский. Вот его рассказ: «Как и в Москве, это было время всенародного ликования. Где-то в середине дня в посольство позвонили из Министерства иностранных дел и сообщили, что премьер-министр Уинстон Черчилль сейчас поехал в посольство США, чтобы поздравить американцев с победой, а оттуда направится в наше посольство. Посол Федор Тарасович Гусев срочно собрал старших дипломатов, приказал привести в порядок представительские помещения, выставить напитки и закуску. Меня пригласили на всякий случай, если вдруг понадобится переводчик.
Вскоре в открытой машине, стоя ногами на сиденье и приветствуя прохожих известным знаком победы в виде латинского V, приехал Черчилль в сопровождении одной из своих дочерей. Как мне показалось, премьер уже был навеселе, что неудивительно, учитывая исторический характер отмечаемого события. Наш посол провел его в главный приемный зал, познакомил со старшими дипломатами и наполнил рюмки».
Черчилль произнес короткую проникновенную речь. Упомянул о вкладе Красной армии в победу над Германией, не преминув подчеркнуть, что Великобритания в течение двух лет в одиночку воевала с Германией. И завершил свою речь словами:
– Сегодня, когда народы всего мира празднуют великую победу, мои мысли обращаются к Сталину.
Тут он повысил голос и почти прокричал:
– Великому Сталину!
«Это было внушительно, хотя, на мой вкус, слишком выспренне», – заметил Трояновский.
Клементина Черчилль, которая в тот день была в Москве, из английского посольства послала телеграмму мужу: «Мы все собрались здесь, пьем шампанское в двенадцать часов и поздравляем тебя с Днем Победы».
Еще утром британский временный поверенный в Москве Робертс обратился в НКИД с просьбой организовать прием Клементины Черчилль в Кремле для передачи поздравления от мужа или хотя бы разрешить ей зачитать это послание по советскому радио.
Аудиенции у Сталина не будет, но Клементина получила возможность выступить. Естественно, после Сталина. Вечером она зачитала приветствие своего мужа по советскому радио. На следующий день оно было опубликовано в «Правде».
Клементина Черчилль была тогда в СССР в качестве гостьи моей бабушки Полины Семеновны Жемчужиной, супруги зампреда Совнаркома и наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова. Передо мной на столе фотография Клементины с дарственной надписью: «Мадам Молотовой. Чтобы напомнить Вам о той радости, которую Вы мне подарили, когда я была Вашей гостьей. Клементина Черчилль. Москва. 1945».
Вечером Черчилль, как и накануне, вышел на балкон Министерства здравоохранения, выходящий на Уайтхолл, где произнес перед толпой:
– Лондон – как гигантский носорог, как гигантский бегемот, говорит: «пусть делают, что хотят – Лондон выдержит». Лондон может выдержать все. Спасибо всем за то, что ни разу не оступились в эти чудовищные дни и в долгие ночи, черные, как преисподняя.
И тогда же Черчилль писал Командующему союзных войск в Европе генералу Дуайту Эйзенхауэру: «У меня вызывает беспокойство, что немцы должны уничтожить весь свой военно-воздушный флот по месту нахождения. Я надеюсь, что так не поступят с оружием и другой боевой техникой. Однажды все это может нам понадобиться. Даже сейчас может пригодиться во Франции и особенно в Италии. Я считаю, что мы должны сохранить все, что может быть полезным. Тяжелая пушка, которую я сохранил со времен прошлой войны, на этой войне регулярно стреляет с Дуврских скал». Это были наметки – не первые – того плана, который Черчилль предложит американцам через несколько дней. Его суть – совместно с немецкими войсками начать войну против СССР.
В Париже накануне почти миллионная толпа шествовала вслед за генералом Шарлем де Голлем по Елисейским полям до Триумфальной арки. Перед волнующимся морем голов и французских триколоров глава Временного правительства Франции произнес:
– Слава! Вечная слава нашим армиям и их руководителям! Слава нашему народу, который не сломили и не согнули страшные испытания! Слава Объединенным Нациям, которые смешали свою кровь с нашей кровью, свои страдания с нашими стараниями, свои надежды с нашими надеждами и которые сегодня торжествуют вместе с нами! Да здравствует Франция!
Французская армия тоже еще продолжала военные действия – против борцов за независимость Алжира. Историк Марк Ферро меланхолично замечал: «И разве кому-то было интересно знать, что 8 мая 1945 года, в день празднования Победы, в алжирском городе Константина в результате подавления восстания при помощи авиации погибло свыше 15 тысяч человек».
9 мая Сталин получил послание от де Голля: «В момент, когда длительная европейская война заканчивается общей победой, я прошу Вас, г-н Маршал, передать Вашему народу и Вашей Армии чувства восхищения и глубокой любви Франции к ее героическому и могущественному союзнику. Вы создали из СССР один из главных элементов борьбы против держав-угнетателей, именно благодаря этому могла быть одержана победа. Великая Россия и Вы лично заслужили признательность всей Европы, которая может жить и процветать только будучи свободной!»
Впрочем, вряд ли в этих словах было много искренности.
Советский посол при Временном правительстве Франции Александр Ефремович Богомолов писал в тот день в НКИД: «Победа над Германией празднуется в Париже без советских флагов и даже без упоминания в речах и в большинстве газет о роли СССР в этой войне. Очевидно, что праздник принимает по меньшей мере странный характер, так как является празднованием какой-то „сепаратной победы“, в то время как наши войска продолжают вести борьбу со значительными силами немцев.
В обстановке нарастающей политической реакции во Франции и в Англии это кажется довольно естественным.
Сегодня я завтракал у турецкого посла Менеменджиоглу. Там же присутствовали: генеральный секретарь МИД Франции Шовель, несколько французских чиновников и старый французский дипломат граф Шамбрен. После завтрака Шамбрен начал говорить, что война окончилась и нужно объявить полную амнистию всем вишистам, начав ее с Петэна. Чиновники МИД молчали. Менеменджиоглу заметил, что он не согласен с этим. Никто его не поддержал. Шамбрен, ободренный молчанием Шовеля и прочих, стал доказывать, что политика Петэна была не так уж плоха, если в конце концов Франция разделяет с союзниками лавры победы. Надо перестать употреблять слово Виши в ином смысле, кроме названия города, известного своими водами».
А что же в Германии?
В конце войны выдающийся писатель Томас Манн выступил по немецкому радио, рассказывая о том, что он увидел в Освенциме. Многие его соотечественники предпочли не поверить. Однако потом были представлены доказательства.
9 мая немцы проснулись побежденными. Наступившая вдруг тишина была поразительной: ни взрывов бомб и снарядов. Никто не требовал светомаскировки. Пришел мир, но совсем не тот, который обещал фюрер. Но и конец света, которого с ужасом ожидали, тоже не наступил.
Когда Сталин произносил свою речь по радио, в Вашингтоне было девять утра, в Сан-Франциско – шесть.
Президента Трумэна ждало поздравительное послание от советского лидера: «Народы Советского Союза высоко ценят участие дружественного американского народа в нынешней освободительной войне. Совместная борьба советских, американских и британских армий против немецких захватчиков, завершившаяся их полным разгромом и поражением, войдет в историю как образец боевого содружества наших народов».
Даже 8 мая, когда Трумэн объявил о победе над Германией, в США был обычный рабочий день, и празднества прошли только в некоторых больших городах. Цена победы для Соединенных Штатов была куда меньше, чем для нас или даже Англии с Францией, поэтому американцы отмечали не как мы, англичане или французы. И США продолжали войну – с Японией.
Война на Тихом океане продолжалась полным ходом. На Окинаве шестьдесят японских солдат, прорвавшихся в американские окопы, были убиты в рукопашной схватке. Американцы тоже десятками гибли в тот день, штурмуя японские укрепленные пункты.
На филиппинском Лусоне более тысячи японских солдат забаррикадировались в пещерах и отказались сдаваться, даже когда против них начали применять огнеметы. Через несколько дней все они погибнут.
Во вьетнамском Лангшоне, где шестьдесят французов и бойцов Иностранного легиона пытались удерживать форт, японцы прорвались через укрепления. Немногочисленных выживших поставили к стене форта и расстреляли из пулеметов. Кто еще подавал признаки жизни, закололи штыками. Успевших бежать японцы выловили и обезглавили, включая местного командующего генерала Лемонье.
Государственный секретарь США Эдвард Стеттиниус находился в Сан-Франциско, где продолжалась Учредительная конференция Организации Объединенных Наций. Надежды на послевоенное советско-американское сотрудничество продолжали таять даже в День Победы. Стеттиниус проводил совещания относительно будущего внешнеполитического курса Соединенных Штатов. На встрече в тот день было решено: 1) усилить давление на Кремль по польскому вопросу; 2) отдать приоритет экономической помощи Западной Европе за счет сокращения поставок по ленд-лизу в СССР.
Ну, а у советских представителей на Учредительной конференции ООН во главе с моим дедом, Молотовым, были уже все законные основания праздновать Победу и принимать поздравления. Приехав на американское радио, Молотов сделал заявление, в котором напомнил и свои слова, произнесенные 22 июня 1941 года:
– Мы пришли к долгожданному Дню Победы над гитлеровской Германией. В этот день наши мысли устремлены к тем, кто своим героизмом и своим оружием обеспечил победу над нашим врагом, над смертельным врагом Объединенных Наций. Навсегда будет свята для нас память о погибших бойцах и о бесчисленных жертвах германского фашизма… В день разбойничьего нападения Германии на Советский Союз советское правительство заявило: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Мы этого добились в долгой и тяжелой борьбе. Вместе с нашими демократическими союзниками мы победоносно завершили освободительную войну в Европе. Мы должны закрепить нашу победу во имя свободы народов, во имя благополучия, культуры и прогресса человечества.
Выступив, Молотов поспешил в Москву. Обратный путь пролег через Аляску и Сибирь. В городах, где совершали посадку, народ широко праздновал Победу. В Якутске видели бочки со спиртом, из которых его могли в неограниченных количествах черпать все желающие. На радостях в самолет со свитой наркома даже запихнули вольер с козами…
Советскую делегацию в ООН теперь возглавлял Андрей Андреевич Громыко, наш посол в США, который вспоминал: «И началось. День Победы запомнился мне бесконечным потоком поздравлений. Они нахлынули со всех сторон. Звонили самые разные люди, знакомые и незнакомые, в том числе Юджин Орманди, Чарли Чаплин, дипломаты, государственные деятели, представители различных американских общественных организаций и, конечно, часто бывавшие в советском посольстве эмигранты из нашей страны, у которых не завяла патриотическая душа».
Супруга Громыко оставалась в Вашингтоне и рассказывала мужу:
– К нам в посольство без конца идут люди, у ворот выстроилась огромная очередь. Все радуются и поздравляют. Тысячи людей ждут, что ты выйдешь и скажешь им речь. Мы объясняем, что посла нет, он в Сан-Франциско, а они все равно стоят, говорят: «Пусть русские выходят, мы их будем поздравлять. Эта победа – наша общая большая радость».
Выступление Трумэна послу не понравилось: «Он тоже говорил о победе, но как-то сухо, казенно. Народ ликовал, вся Америка торжествовала, а на каменном лице нового американского президента лежала печать сдержанности».
Вышедший в тот день приказ Верховного главнокомандующего по войскам Красной армии и Военно-морскому флоту заканчивался словами: «В ознаменование полной победы над Германией сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной армии, кораблям и частям Военно-морского флота, одержавшим эту блестящую победу, – тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий».
Вообще-то, в Москве в тот незабываемый вечер было два салюта. Предпоследний был дан в честь освобождения Праги от немецко-фашистских захватчиков. Последним салютом Великой Отечественной стал Салют Победы – тот самый тридцатью залпами из тысячи орудий.
Если накануне Уинстон Черчилль беспокоился, как бы в Лондоне не кончилось пиво, то в Москве вечером 9 мая реально кончилась водка. Не появилась она и на следующий день.
Журналист британских
Люди искренне радовались Победе. Радовались новой жизни. И опасались ее. Поэт-фронтовик Давид Самойлов записал в дневнике: «Первый день мира. День радости и новых сомнений. Прежде думалось: буду ли я жить? Теперь – как я буду жить?»
И у каждого в душе комком стояла безумная боль утрат.
Воины Великой Отечественной войны возвращались домой. Тысячи и тысячи людей с цветами встречали героев-освободителей. Везде встреча выливалась во всенародное торжество. Страна испытывала небывалый прилив оптимизма, чувства общенационального единения, гордости за свою Родину, сломавшую хребет самой зловещей силе в истории человечества.
Возвращавшиеся приносили с фронта дух Победы, святости боевого товарищества. Люди, пережившие общую боль потерь и общую радость, ощущали личную ответственность за будущее страны. И жили надеждой. Уверенностью в том, что после перенесенных жертв и страданий впереди их ждет новая жизнь. Верой в неограниченные возможности своей страны и каждого ее гражданина, их способности восстановить разрушенное агрессором.
Решающие победы и мощь Красной армии возвели СССР в ранг ведущей военной силы планеты, что открывало небывалые возможности для реализации самых смелых стратегических замыслов, отстаивания собственного проекта послевоенного мира. Требовалось закрепить плоды военных успехов, не дать союзникам отстранить СССР от послевоенного урегулирования, создать пояс безопасности вдоль границы, дружественных правительств от Балтики до Адриатики.
СССР расширился территориально. Присоединились республики Прибалтики, Западная Украина, Западная Белоруссия, Молдавия, Тыва, Юг Сахалина, Курильские острова. 29 июня будет подписан договор о присоединении к СССР Закарпатской Украины.
Советский Союз, находившийся до войны в жесткой политической изоляции, с руководителями которого западные лидеры до 1941 года считали ниже своего достоинства даже общаться, становился, если уже не стал, сверхдержавой. Советское руководство ставило амбициозные исторические и геополитические задачи государства Российского.
СССР был, в первую очередь, военной сверхдержавой. Численность Рабоче-Крестьянской Красной армии (переименована в Советскую армию в 1946 году) составляла в мае 1945 года 11,3 млн человек, а к февралю 1946 года – 5,3 млн. На ее вооружении было 35 200 танков и САУ, 47 300 боевых самолетов, 341 500 орудий и минометов.
СССР смог создать мощнейшую производственную, научную и опытно-конструкторскую базу, которая легла в основу нашего военно-промышленного комплекса. К 1945 году в систему советского ВПК входили 562 военных завода и 98 научно-исследовательских институтов и опытно-конструкторских бюро, на которых в общей сложности работали 3,5 млн человек, что составляло почти 15 % от всех занятых в народном хозяйстве страны.
Эта мощная военная сила способна была решать практически любые боевые задачи. И дело было не только в цифрах. У нас была великая армия. «Бойцы, командиры и политработники были полны энтузиазма, горели желанием как можно лучше выполнить задачу. К этому времени мы уже имели хорошо подготовленные офицерские кадры, обладавшие богатейшим боевым опытом, – напишет маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский. – Общевойсковые командиры научились в совершенстве руководить подразделениями, частями и соединениями в различных видах боя. На высоте положения были и командиры специальных родов войск – артиллеристы, танкисты, летчики, инженеры, связисты. А советский народ в достатке обеспечил войска лучшей к тому времени боевой техникой. Подавляющее большинство сержантов и солдат уже побывало в боях. Это были люди обстрелянные, привыкшие к трудным походам…»
Советский Союз обладал огромным моральным авторитетом. В те дни все знали, кому человечество обязано в первую очередь своим избавлением от коричневой чумы. Кто реально одержал Победу в войне, уничтожив львиную долю нацистских полчищ. Из 782 дивизий гитлеровской Германии и ее сателлитов, разгромленных в ходе Второй мировой войны, 607 (из них 506 – немецкие) уничтожила Красная армия и 175 – все остальные союзники, вместе взятые.
Факторы силы СССР суммировал Джон Гэддис: «Поскольку он был частью Европы, его войска не могли быть выведены из Европы. Его командная экономика продемонстрировала способность поддерживать полную занятость, что не удавалось капиталистическим демократиям в предвоенные годы. Его идеология пользовалась широким уважением в Европе, поскольку коммунисты во многом руководили сопротивлением германцам. Непропорционально большая тяжесть, которую вынесла Красная армия при разгроме Гитлера, давала СССР моральное право требовать значительного, может, даже преобладающего влияния на послевоенное устройство. У Советского Союза было еще одно преимущество: он единственный из победителей вышел из войны с проверенным руководством».
На волне впечатляющих успехов Красной армии Сталин чувствовал себя, и не без оснований, военно-политическим триумфатором. И он ни в коей мере не собирался сдавать кому-либо позиций на мировой арене, завоеванных ценой подвига всего народа и огромных жертв, которые понес в войне Советский Союз.
Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович. 66 лет. Член ВКП(б) с 1901 года. Председатель Государственного комитета обороны СССР, Председатель Совета народных комиссаров, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР, народный комиссар обороны, маршал Советского Союза.
Родился в крестьянской семье в Гори Тифлисской губернии. Воспитывался матерью, переболел в детстве оспой и тифом, травмирована левая рука. Образование Сталин получил в Горийском духовном училище, а также в Тифлисской духовной семинарии, откуда был изгнан за революционную деятельность. Работал в Тифлисской физической обсерватории. Член Тифлисского и Батумского комитетов РСДРП, с 1901 года на нелегальном положении. Дооктябрьская биография умещается между семью арестами и пятью побегами из тюрем и ссылок. Один из лидеров большевиков Закавказья, член Русского бюро ЦК. Жизнь революционера выработала у Сталина расчетливость, осторожность, холодную рассудительность, жестокость, невозмутимость, самодисциплину, смелость, обостренное чувство опасности.
В первом ленинском правительстве получил портфель наркома по делам национальностей. Член Политбюро с момента его создания. Член Военных советов ключевых фронтов в годы Гражданской войны.
С 1922 года Генеральный секретарь ЦК ВКП (б). Одержал победу во внутрипартийной борьбе 1920-х годов и стал единоличным правителем СССР. Сталин подавил массовыми репрессиями реальную и потенциальную оппозицию, отбросил в сторону ленинский НЭП и провел насильственную модернизацию страны через формирование крупных коллективных хозяйств на селе и индустриализацию – создание тяжелой промышленности и военно-промышленного комплекса. В 1940 году возглавил правительство.
С начала войны Сталин был единственным из лидеров Большой тройки, кто руководил операциями своих армий.
Первая супруга – Екатерина Семеновна Сванидзе – умерла от тифа. От первого брака сын Яков. Погиб в немецком плену. Вторая супруга – Надежда Сергеевна Аллилуева – застрелилась. Дети от второго брака – Василий и Светлана.
Заметно вырос морально-политический потенциал СССР. Это отмечали вашингтонские аналитики из разведки – Управления специальных служб (УСС), полагавшие, что советский режим вышел из тяжелейших испытаний значительно окрепшим. Отмечали расширение социальной базы власти за счет «привлечения к себе ключевых групп населения, которые по своим собственным соображениям будут заинтересованы в сохранении основ существующей советской системы». Речь шла о резком расширении «новой номенклатуры» и численности ВКП(б) за счет военных, инженерно-технической и научной интеллигенции, что создавало в СССР «новый правящий класс, составленный из людей, наиболее необходимых для постоянного функционирования высокоцентрализованного индустриального государства. Прочная поддержка со стороны этих групп, мотивируемая отчасти их эгоистической заинтересованностью в существующем режиме, видимо, будет вносить большой вклад в стабильность режима власти». Кроме того, изменилось отношение к власти со стороны ранее враждебных или отчужденных слоев населения – крестьянства, интеллигенции, верующих. Сама ВКП(б) превратилась в массовую партию, заслужившую народный авторитет. Гордость от победы усилилась ощущением возвращения России на мировую арену в качестве великой державы, подтверждением ее исторической роли «спасителя от угрозы азиатского и тевтонского порабощения». Этот настрой, отмечали эксперты УСС, отчетливо контрастировал с советским комплексом «неполноценности и изоляции» межвоенного периода.
Но ограниченность факторов силы тоже была налицо. За Победу была заплачена запредельная цена.
За 1418 дней войны, по официальным данным, наша страна потеряла 26,6 млн человек в фашистской машине истребления. Среди них – погибшие, умершие, пропавшие без вести, не вернувшиеся из плена и гражданское население, преднамеренно истребленное на оккупированной территории и на принудительных работах в Германии. Нет семьи, которую обошла бы трагедия войны.
Военные потери сторон были сопоставимы. Общие потери советских Вооруженных сил – 8 885 400 человек – погибших, пропавших без вести в боях, умерших от ран и болезней, не вернувшихся из плена, расстрелянных по приговору судов. Среди советских военнопленных, оказавшихся в немецких лагерях, погибло более 60 %. Среди военнопленных из западных стран – 4 %.
Общие потери Вооруженных сил СССР только в ходе освободительной миссии в Европе составили около 4 млн человек, из которых почти 1,1 млн – убитыми. Больше всего наших воинов отдали свои жизни при изгнании врага из Польши (свыше 600 тысяч человек), Чехословакии (140 тысяч), Венгрии (140 тысяч), Румынии (около 70 тысяч). В ходе освобождения немецкого народа от гитлеровского режима на территории Германии полегли почти 102 тысячи советских солдат и офицеров.
Несопоставимы были потери советского мирного населения – 17,9 млн человек. Нацисты и их приспешники сознательно уничтожали советских людей, расстреливая, гноя в концлагерях. А Советский Союз ничего подобного не делал в поверженной Германии и союзных с ней странах, хотя о «зверствах Красной армии» на Западе написаны тома. Более трех миллионов мирных советских граждан погибли от военных действий во фронтовых районах, во время варварских массированных налетов вражеской авиации, в блокадных городах, от голода, болезней, обморожения.
Экономическая цена войны для СССР была колоссальной. Создание гигантской военной машины могло произойти только за счет многих других отраслей народного хозяйства, прямо не связанных с войной. А были еще и чудовищные потери от немецкой оккупации. Молотов в 1945 году называл цифры:
– Немецко-фашистские оккупанты полностью или частично разрушили и сожгли 1710 городов и более 70 тысяч сел и деревень, сожгли и разрушили свыше 6 миллионов зданий и лишили крова около 25 миллионов человек. Среди разрушенных и наиболее пострадавших городов имеются крупнейшие промышленные и культурные центры страны: Сталинград, Севастополь, Ленинград, Киев, Минск, Одесса, Смоленск, Харьков, Воронеж, Ростов-на-Дону и многие другие. Гитлеровцы разрушили и повредили 31 850 промышленных предприятий, на которых было занято около 4 миллионов рабочих и служащих. Гитлеровцы разорили и разграбили 98 тысяч колхозов, в том числе большинство колхозов Украины и Белоруссии. Они зарезали, отобрали и угнали в Германию 7 миллионов лошадей, 17 миллионов голов крупного рогатого скота, десятки миллионов свиней и овец.
Только прямой ущерб, причиненный народному хозяйству и нашим гражданам, Чрезвычайная государственная комиссия определяла в сумме 679 миллиардов рублей (в государственных ценах).
Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович. 55 лет. Заместитель Председателя Государственного комитета обороны, заместитель Председателя Совнаркома, народный комиссар иностранных дел. Член ВКП(б) с 1906 года. Профессиональный революционер. Не успел закончить экономическое отделение Санкт-Петербургского политехнического института. Шесть раз арестовывался, бежал из сибирской ссылки. Член Русского бюро ЦК большевиков в 1917 году.
Работал председателем Совнархоза Северо-Западной области, Нижегородского исполкома, секретарем ЦК компартии Украины. С 1921 года – секретарь ЦК, с 1926 года – член Политбюро ЦК ВКП(б). Один из основных творцов партийного аппарата, правая рука Сталина. Председатель Совета народных комиссаров СССР с 1930 по 1940 год, за это десятилетие ВПК страны вырос, по официальным данным, на 850 %. Обвинялся в причастности к репрессиям.
Женат на Полине Семеновне Жемчужиной, которая работала наркомом рыбной промышленности, когда в 1939 году оказалась в опале за связи с врагами народа. У них одна дочь.
С мая 1939 года – нарком иностранных дел. Вел переговоры о создании коалиции с западными державами, неудача которых привела к заключению пакта о ненападении с гитлеровской Германией. 22 июня 1941 года объявил о нападении Германии на СССР, закончив словами: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!» В 1942 году летал на бомбардировщике Пе-8 в Лондон и Вашингтон для переговоров с Черчиллем и Рузвельтом. Подписи Молотова стоят под всеми документами о создании антигитлеровской коалиции, итоговыми соглашениями Тегеранской и Ялтинской конференций.
На восстановление разрушенного нацистами бросались все наличные силы и добавлялись все новые – за счет демобилизуемых, репатриируемых и военнопленных.
Постановлением ГКО «О вывозе военнопленных с фронтов и направлении их на работу в промышленность» от 15 мая 1945 года предписывалось: «НКВД СССР (т. Берия) направить для работы на предприятиях и стройках наркоматов в течение мая-июля 1945 г. 1 250 000 военнопленных с фронтов».
16 июня было принято постановление ГКО «О порядке отправки советских репатриантов с фронтовых лагерей и оборонно-пересыльных пунктов к месту постоянного жительства»: «1. Разрешить Военным советам фронтов всех физически здоровых репатриантов направлять походным порядком до границ Советского Союза, в приграничные сборно-пересыльные пункты, для дальнейшего направления их по железной дороге до пунктов постоянного места жительства.
Всех остальных репатриантов, не могущих следовать походным порядком (женщин с малолетними детьми, детей до 15-летнего возраста, стариков, больных и ослабленных), перевозить до места постоянного жительства по железной дороге…
вывезти по железной дороге из фронтовых лагерей и фронтовых сборно-пересыльных пунктов к месту жительства в СССР (в июне, июле, августе и сентябре месяцах) – 900 000 репатриантов, не могущих следовать походным порядком, из них:
в июне – 250 000 человек
июле – 250 000 человек
в августе – 200 000 человек
в сентябре – 200 000 человек».
Разоренная страна по размеру экономики более чем вчетверо отставала от Соединенных Штатов. В 1945 году ВВП (в млрд долл. 1990 года) США составлял 1474, а СССР – 343. За ними следовали Великобритания – 331, Германия – 310, Япония – 144, Франция – 101, Италия – 92.
Ограниченность экономических и военно-стратегических возможностей Советского Союза отчетливо сознавалась в Кремле. И ее видели в Вашингтоне. По оценкам Объединенного комитета по разведке у СССР имелись серьезные стратегические слабости: а) военные потери в производственных мощностях и человеческих ресурсах, общий низкий уровень развития (на устранение может потребоваться 15 лет); б) нехватка технических специалистов (5-10 лет); в) отсутствие стратегической авиации; г) нехватка военно-морских сил (15–20 лет); д) плохое состояние железных дорог, оборудования и систем военного транспорта (10 лет); е) уязвимость основных промышленных центров, центров добычи и переработки нефти, а также железнодорожных узлов к стратегическим бомбардировкам; ж) отсутствие атомной бомбы (5-10 лет, возможно, меньше); з) сопротивление на оккупированных территориях; и) количественная военная слабость на Дальнем Востоке, особенно – по части ВМС (15–20 лет).
Сложной оставалась ситуация на вновь присоединенных территориях. Советскому Союзу так и не удалось склонить западных союзников к признанию вхождения Эстонии, Латвии и Литвы в состав нашей страны. Все усилия советской дипломатии наталкивались на более или менее категоричное «нет», в лучшем случае – на «потом». Это «потом» так никогда и не наступит. Запад не признает вхождение стран Прибалтики в СССР, а затем признает их независимость – еще до официального распада Советского Союза в 1991 году. В Прибалтике, на Западной Украине вовсю действовало антисоветское подполье, которое, как мы сейчас хорошо знаем, поддерживалось с Запада. Для примера только одна записка Григорию Максимилиановичу Маленкову о политическом положении в Литовской ССР: «Политическая обстановка в Литве в настоящее время характеризуется тем, что в республике широкие размеры приняли бандитизм, террор буржуазно-националистических и кулацких элементов против партийно-советского актива и сочувствующего советской власти населения, саботаж в проведении важнейших мероприятий советской власти».
О размерах деятельности антисоветского националистического подполья в Литве и его вооруженных групп можно судить по тому, что «только с 1 июня по 25 июля 1945 г. органами НКВД-НКГБ ликвидированы 162 хорошо вооруженные бандитские группы, убито 2 259 бандитов, захвачено живыми 2 353, арестовано участников подпольных организаций и других антисоветских элементов 4 133 чел., легализовалось (явилось с повинной) бандитов и дезертиров 17 508 чел. В одном только Каунасском уезде, по неполным данным, в настоящее время оперирует 12 крупных банд. В этом уезде бандиты убили за последние месяцы 10 чел. председателей сельсоветов, 4 представителя укома и уисполкома, парторга волости, 2 комсорга волости, 11 работников волостных советских организаций и т. д. Всего же по республике убито свыше 2 500 чел. актива, истребителей, работников НКВД, населения.
В деревне в настоящее время сложилась такая обстановка, что партийные и советские работники уездов и волостей в сельские советы (апилинки) и хутора могут выезжать только в сопровождении хорошо вооруженной группы истребителей. Многие председатели сельских (апилинковых) советов в результате бандитского террора не могут работать и отсиживаются в волостях. Некоторые председатели апилинковых советов больше связаны с бандитами, чем с советскими органами, а в большой группе сельских советов председателей нет совершенно. Можно с полной уверенностью сказать, что в доброй половине сел Литвы нет органов советской власти».
Это только в Литве. В Западной Украине было куда хуже.
Контуры будущей советской внешнеполитической стратегии прорабатывались рядом специальных комиссий еще в годы войны. «Сталин не раз говорил, что Россия выигрывает войны, но не умеет пользоваться плодами побед, – подтверждал Молотов. – Русские воюют замечательно, но не умеют заключать мир, их обходят, недодают… Моя задача как министра иностранных дел была в том, чтобы нас не надули».
Советский Союз помышлял не столько об экспансии, сколько о создании таких геополитических условий, которые бы исключили возможность повторения кошмара Великой Отечественной, создали пояс невраждебных государств по периметру своих границ, дали бы СССР союзников в мире, где уже не первый век доминировали чаще всего враждебные нам западные державы. Позволили бы мирно развиваться.
Достигнутые на Ялтинской конференции договоренности, по сути, закрепляли за СССР его зону интересов в том виде, как они были обозначены в секретном протоколе к договору о ненападении с Германией 1939 года, и зона эта почти совпадала с границами Российской империи – без Польши и Финляндии. Кроме того, СССР присоединил часть Восточной Пруссии с Кёнигсбергом (ныне Калининградом). Присутствие частей Красной армии в большинстве стран Восточной Европы, а также в Восточной Германии и в Австрии, служило для советского руководства дополнительным средством обеспечения влияния.
Думали ли в Кремле о продвижении коммунистической идеи? Конечно, как на Западе думали о продвижении антикоммунистической идеи. Вскоре во всем западном мире компартии и сторонники сотрудничества с СССР окажутся под большой угрозой.
Но нельзя не признать: Москва вела себя весьма осторожно, поначалу даже не приступая к советизации тех стран, которые освобождала, – это будет позднее. В отношении занятых советскими войсками стран Восточной Европы стратегия Москвы заключалась в том, чтобы иметь там правительства «независимые, но не враждебные». Планов советизации этих государств изначально не существовало. Классовые цели компартии отодвигались на задний план.
Один из руководителей советской внешней разведки Павел Судоплатов подтверждал: «Берия и Голиков вообще не упоминали о перспективах социалистического развития Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии. Социалистический выбор как реальность для нас в странах Европы был более или менее ясен только для Югославии. Мы исходили из того, что Тито как руководитель государства и компартии опирался на реальную военную силу. В других же странах обстановка была иной. Вместе с тем мы сходились на том, что наше военное присутствие и симпатии к Советскому Союзу широких масс населения обеспечат стабильное пребывание у власти в Польше, Чехословакии и Венгрии правительств, которые будут ориентироваться на тесный союз и сотрудничество с нами».
Своей важной задачей Москва на том этапе видела поддержку и обеспечение участия во властных структурах тех сил, которые так или иначе ориентировались на СССР. В первую очередь речь шла, конечно, о главном «классовом» союзнике – коммунистах, которые во всех странах Восточной Европы (кроме Чехословакии до фактического поглощения ее Германией) до войны действовали нелегально. Курс на достижение компромиссов и формирование коалиционных блоков с некоммунистическими партиями в реальной политической практике сочетались с открытым использованием силовых приемов для нейтрализации или подавления тех сил, которые отвергали сотрудничество с коммунистами и/или занимали открыто антисоветские позиции. Имело место совмещение насильственного «натягивания советского пиджака» на освобожденные страны с безусловным ростом социалистических настроений и социальной базы для режимов «народной демократии».
И советизацию вовсе даже не начинали проводить в ряде государств, которые были заняты Красной армией, но где для этого не просматривалось предпосылок – в Финляндии, Норвегии или Австрии.
Опыт сотрудничества с западными странами воспринимался в Кремле как неоднозначный. На одной чаше весов лежали политическое и военное взаимодействие в годы войны, союзнические конференции, совместные усилия по созданию ООН, ленд-лиз. На другой – традиционное взаимное недоверие, очевидное стремление союзников переложить именно на СССР в годы войны основные тяготы боевых действий, их нежелание учитывать советские интересы в Восточной Европе. Существовал и культурно-цивилизационный разрыв, связанный с комплексом англо-американской исключительности и превосходства, убеждение в цивилизаторской миссии англоязычных народов по отношению к остальному миру, включая «полуварварскую» Россию.
Ясно, что в Кремле вовсе не были очарованы западными союзниками и не могли полностью доверять их слову. Переписка Сталина с западными коллегами становилась все более сухой и сугубо официальной, он все реже вмешивался в подготавливаемые Молотовым тексты.
Вместе с тем в Кремле были настроены на продолжение партнерства с Западом после войны. «Нам было выгодно, чтобы у нас сохранялся союз с Америкой, – подтверждал Молотов. – Это важно было». Громыко свидетельствовал: «У советского руководства и лично у Сталина оставалось твердое намерение продолжать сотрудничество с западными державами – союзницами по антигитлеровской коалиции, включая и Англию».
К этому подталкивал хотя бы чистый прагматизм. Во-первых, такое партнерство представлялось реальным способом предотвратить возрождение германской и японской угрозы. Во-вторых, оно создавало институциональные рамки для легитимации новых советских границ и зон влияния. В-третьих, США рассматривались как возможно единственный внешний источник экономической и финансовой помощи, в которой так остро нуждалась разрушенная страна. И которой мы так и не дождались. Наконец, партнерство с лидерами Запада обеспечивало признание Советского Союза, до войны – изгоя в мировой системе, в качестве вновь возникшей великой державы.
«Послевоенной целью Сталина, безусловно, являлось обеспечение для России безопасности в интересах восстановления страны – и это означало необходимость обеспечения периода экономической стабильности, что, в свою очередь, означало необходимость обеспечения дружественного отношения со стороны Америки», – пишет американский историк Сюзан Батлер.
Советский Союз активно готовился к войне с Японией и не вынашивал никаких агрессивных планов в Европе. Разрушенной, разоренной, опустошенной стране не было ни малейшего смысла ввязываться в военные авантюры против союзников.
Через несколько дней после Дня Победы, как сообщал Штеменко, Сталин вызвал руководство Генштаба и приказал продумать и доложить соображения о параде в ознаменование победы над гитлеровской Германией.
– Нужно подготовить и провести особый парад, – сказал он. – Пусть в нем будут участвовать представители всех фронтов и всех родов войск. Хорошо бы также, по русскому обычаю, отметить победу за столом, устроить в Кремле торжественный обед. Пригласим на него командующих войсками фронтов и других военных по предложению Генштаба. Обед не будем откладывать и сделаем его до парада.
На другой день в Генштабе закипела работа. Были созданы две группы: одна вместе с Главным политическим управлением готовила списки лиц, приглашаемых на торжественный обед, а другая всецело занялась парадом.
Программу парада подготовили оперативно. Генштаб просил два месяца на его подготовку. Главная причина такой задержки – полное отсутствие парадной формы у потенциальных участников парада. Не до нее было четыре года. И те же четыре года не было и строевой подготовки. «Как мы ни прикидывали, получилось, что на подготовку парада нужно не менее двух месяцев, – писал Штеменко. – Срок этот диктовался главным образом необходимостью пошить более 10 тысяч комплектов парадного обмундирования. Ведь на фронтах, да и в тылу о нем и думать забыли. Ни у кого такого обмундирования, конечно, не сохранилось. Следовало также, хотя бы немного, потренировать людей в хождении строем. Этим тоже не занимались четыре долгих года».
«24 мая, как раз в день торжественного обеда, мы доложили все это Сталину, – продолжал Штеменко. – Наши предложения он принял, но со сроками подготовки не согласился.
– Парад провести ровно через месяц – двадцать четвертого июня, – распорядился Верховный и дальше продолжил примерно так:
– Война еще не кончилась, а Генштаб уже на мирный лад перестроился. Потрудитесь управиться в указанное время. И вот что еще – на парад надо вынести гитлеровские знамена и с позором повергнуть их к ногам победителей. Подумайте, как это сделать… А кто будет командовать парадом и принимать его?
Мы промолчали, зная наверняка, что он уже решил этот вопрос и спрашивает нас так, для проформы. К тому времени мы уже до тонкостей изучили порядки в Ставке и редко ошибались в своих предположениях. Не ошиблись и на сей раз. После паузы Верховный объявил:
– Принимать парад будет Жуков, а командовать – Рокоссовский».
Днем 24 мая состоялось вручение маршалам Коневу, Малиновскому, Толбухину, Рокоссовскому орденов «Победа», а Георгию Константиновичу Жукову второго ордена «Победа».
Ну а потом был государственный прием.
Авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев рассказывал: «Сплошной вереницей проезжали под аркой Боровицких ворот машины с приглашенными на правительственный прием. Мне часто приходилось бывать в Кремле, но на этот раз я ехал туда как будто впервые. Последний прием был здесь как раз перед войной – 2 мая 1941 года. И вот мы вновь, после четырехлетнего перерыва, собрались – в парадной форме, счастливые, гордые нашей победой».
Полный состав участников приема восстановить не удалось. «Это кажется немыслимым, но на сегодняшний день мы даже не имеем полного списка приглашенных, – утверждает Сергей Девятов, профессиональный историк, много лет проработавший в ФСО и облазивший там все архивы. – Известно, что позвали на прием всех командующих фронтами, а также особо отличившихся военачальников в ранге генералов. Плюс высшее партийное руководство. По моим подсчетам, всего было человек триста. Кого-то на прием звал лично Сталин. Приглашения печатались только для членов Государственного комитета обороны, но ни одно из них не сохранилось. Остальные проходили просто по спискам, которые тоже… не сохранились. Это какая-то мистика!»
Прием состоялся в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Даже трудно себе представить тот дух, который витал в прославленном зале, где впервые собрались командиры Великой Победы.
Столов было много, местами они стояли почти вплотную друг к другу. Гости расселись на красных креслах и на стульях в белых чехлах, которые по случаю приема принесли изо всех залов Большого Кремлевского дворца. Начала торжества с волнением ждали и полководцы, и артисты.
«В Георгиевском зале накрыты столы, украшенные цветами, – заметил Яковлев. – Ровно в восемь вечера в зале появились руководители партии и правительства. Как взрыв, потрясли своды древнего Кремлевского дворца оглушительные овации и крики „ура!“. Они, кажется, длились бы бесконечно». За столом президиума разместились Сталин, Молотов, Ворошилов, Жданов, Хрущев, Каганович, Андреев, Микоян, Шверник, Берия, Маленков, Булганин и Вознесенский. «Когда постепенно зал утих, Маршалы Советского Союза были приглашены за стол президиума. Они поднялись со своих мест в разных концах зала и один за другим под аплодисменты прошли к столу, за которым сидели руководители партии и государства. Все с восхищением смотрели на полководцев».
Вечер открыл и продолжал вести Молотов. Он традиционно был тамадой на довоенных застольях и на всех приемах в ходе союзнических конференций военных лет. За главный стол Молотов пригласил маршалов Жукова, Конева, Буденного, Тимошенко, Рокоссовского, Малиновского, Толбухина, Говорова, адмирала флота Кузнецова, главного маршала артиллерии Воронова, главного маршала авиации Новикова.
Фотографий и звукозаписи не было, но велась стенограмма. Она была сильно обработана для газетной публикации, в первую очередь Молотовым, а затем и самим Сталиным. Но сохранился и оригинал стенограммы. И не запрещалось рисовать. Наиболее известной стала картина «За великий русский народ!» кисти заслуженного деятеля искусств УССР Михаила Ивановича Хмелько, за которую он в 1948 году получит Сталинскую премию 2-й степени.
Отмечали интенсивно. Стенографическая запись зафиксировала 31 тост (из них пять принадлежали Верховному Главнокомандующему), в которых речь шла о 45 человеках. В газетном отчете осталось 28 здравиц (из них только две – сталинские) с упоминанием 31 человека.
«Раздался звонок председательствовавшего В. М. Молотова, – запомнил Яковлев, – и в наступившей на какой-то миг тишине он провозгласил тост».
– Первый тост я предлагаю в честь бойцов и командиров, красноармейцев и краснофлотцев, офицеров, генералов и славных маршалов, но прежде всего в честь того, кто руководил всей борьбой советского народа и привел к Великой победе, невиданной в истории, – любимого вождя товарища Сталина.
Второй бокал Молотов поднял «за великую партию Ленина – Сталина» и за ее штаб – Центральный комитет.
Затем тамада переключил внимание на гостей из Польши. За четыре дня до этого в Москву прибыл эшелон с углем – подарок от польских горняков. Его доставила делегация, возглавляемая председателем профсоюза польских горняков Щесняком. Молотов предложил выпить «за демократическую, дружественную Советскому Союзу Польшу», выразив надежду, что советско-польская дружба станет примером и для других славянских народов. Члены польской делегации – «в живописных костюмах» (Штеменко) – подошли к столу президиума и хором спели какую-то польскую заздравную песню.
Сталин выслушал и произнес (в газетном отчете этого нет):
– За настоящую рабочую дружбу, которая сильнее всякой другой дружбы! За горняков наших и ваших!
Далее Молотов заметил, что среди участников торжества не было Михаила Ивановича Калинина, «который должен теперь особенно заботиться о своем здоровье». «Всесоюзный староста», который приближался к своему 70-летию, был действительно серьезно болен. В конце апреля Политбюро предоставило ему отпуск для лечения, и он отбыл отдыхать на юг.
– Предлагаю выпить за здоровье одного из славных представителей русского народа, старейшего члена Центрального комитета большевистской партии, Председателя Президиума Верховного Совета СССР.
Здесь Сталин позволил себе вновь вмешаться:
– За нашего Президента, за Михаила Ивановича Калинина!
Не успели сесть, как слово взял Сталин:
– Разрешите поднять бокал за здоровье нашего Вячеслава, за руководителя нашей внешней политики. Имейте в виду, что хорошая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте. За Вячеслава Михайловича Молотова, за руководителя нашей внешней политики! За нашего Вячеслава!
Тамада оказался единственным, кого на приеме 24 мая назвали без отчества. После этого Молотов вновь взял бразды правления в свои руки.
– Разрешите мне быть кратким, когда я буду касаться заслуг командующих войсками Красной армии. Все вы понимаете, что я должен начать с командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Жукова. Мы помним Жукова в защите Москвы, мы помним Жукова в защите Ленинграда. Все знают маршала Жукова как освободителя Варшавы. Все помнят о том, что под руководством маршала Жукова наши войска ворвались в фашистское логово – Берлин – и водрузили над ним Знамя победы. За здоровье маршала Жукова!
Гости откликнулись на здравицу горячей овацией.
Сталин подхватил:
– Долой гитлеровский Берлин! Да здравствует Берлин жуковский!
Эти слова вызвали смех и аплодисменты в зале. В газетном отчете слов о «Берлине жуковском» не будет. После этого Молотов продолжил тосты за других командующих фронтами. За командующего 1-м Украинским фронтом Конева:
– Он громил немцев на Украине, освободил своими войсками чехословацкую столицу Прагу. Его войска вместе с войсками маршала Жукова брали Берлин.
За командующего 2-м Белорусским фронтом Рокоссовского:
– За маршала, которого мы знаем по битвам под Сталинградом, сделавшим исторический поворот в нашей войне. Который освободил от немецких фашистов Данциг и взял город Штеттин – один из крупнейших городов северной Германии.
Затем – за маршала Говорова, «сломившего немецко-фашистскую блокаду Ленинграда и разгромившего немцев под Ленинградом, освободившего столицу Эстонии Таллин и вернувшего Советскому Союзу город Выборг».
За Малиновского:
– Он прошел с боями по нашему Югу, докончил освобождение многострадального Ростова и освободил столицу Венгрии Будапешт.
За маршала Толбухина:
– Со своими войсками дальше всех прошел по Югу, освободив Болгарию. Взял Вену.
– Маршал Василевский сегодня отсутствует по болезни, – Молотов сделал паузу и добавил. – Он своими войсками взял одну из цитаделей германского фашизма – Кёнигсберг.
Молотов слукавил, сказав, что Василевский отсутствует на приеме по болезни. Сделал он это в целях конспирации: Василевский отбыл готовить войска к войне с Японией, привлекать к этому внимание было нельзя.
Потом были тосты за маршала Мерецкова, за генералов армии Баграмяна и Еременко.
Нельзя сказать, что тосты следовали один за другим. «Довольно длительные промежутки, отделявшие один тост от другого, заполняла программа превосходного концерта», – замечал Штеменко. Перед собравшимися выступали тоже взволнованные торжественностью происходившего прославленные солисты Большого театра: Ирина Масленникова, Алексей Иванов, Галина Уланова и Ольга Лепешинская, Максим Михайлов, Марк Рейзен, Валерия Барсова, Наталья Шпиллер, Вера Давыдова. Оживляли обстановку также хор Пятницкого, ансамбль Моисеева и, конечно, Краснознаменный ансамбль песни и пляски под руководством Александрова.
Пище духовной ничем не уступала и пища, расставленная на столах. С меню постарались. Полагаю, собравшиеся за столами это заслужили.
После командующих фронтами Молотов не оставил без внимания заслуженных военачальников Красной армии – Ворошилова, Буденного и Тимошенко.
А затем тамада попросил присутствующих «налить бокалы полнее», поскольку намеревался чествовать моряков. Он предложил здравицы за народного комиссара Военно-морского флота Кузнецова, адмирала флота Исакова и за командующих флотами: Балтийского – адмирала Трибуца, Черноморского – адмирала Октябрьского, Северного – адмирала Головко, Тихоокеанского – адмирала Юмашева. Сталин дополнил эту здравицу, пожелав адмиралу Юмашеву «успеха в возможной войне!» И эта реплика, естественно, не вошла в газетный отчет – по той же причине соблюдения секретности в отношении предстоявшей войны с Японией.
Затем настал черед маршалов родов войск. В газетах были упомянуты три фамилии – главного маршала артиллерии Воронова, главных маршалов авиации Новикова и Голованова. Но из стенограммы явствует, что Молотов назвал также маршалов авиации Фалалеева, Ворожейкина, Астахова, Жаворонкова, Худякова; маршалов бронетанковых войск Федоренко и Ротмистрова; маршала артиллерии Яковлева; маршала инженерных войск Воробьева и маршала войск связи Пересыпкина.
Молотов особо выделил Генеральный штаб Красной армии, подняв бокал за его начальника генерала армии Антонова и начальника оперативного управления Штеменко. В газетном отчете Штеменко не упомянут.
Заключительный раунд здравиц посвящался членам Государственного комитета обороны (ГКО), а также Военных советов фронтов и армий, которые отвечали за политическую работу в войсках.
Молотов, сам заместитель председателя Госкомитета обороны, предложил тост в честь ГКО и «руководителей дела снабжения Красной армии во время Великой Отечественной войны» тем боевым оружием, которым разгромлены на полях сражений враг и его союзники. Тамада последовательно называл фамилии членов Государственного комитета обороны, довольно подробно рассказывал о тех областях, которые те курировали.
В завершение Молотов провозгласил тост за здоровье всех присутствовавших, и прежде всего за здоровье товарища Сталина. В газетном отчете этого тоста Молотова нет, а здравицы в адрес членов ГКО заметно более лаконичны.
Последнюю застольную речь произнес далеко за полночь сам Сталин.
Это было известное слово о русском народе.
Речь Сталина постоянно прерывалась шквалом оваций, поэтому короткий тост занял чуть ли не полчаса. Вот как его напечатали газеты:
«Товарищи, разрешите мне поднять еще один, последний тост.
Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа (бурные, продолжительные аплодисменты, крики „ура“).
Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.
Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него ясный ум, стойкий характер и терпение.
У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.
Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом.
Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!
За здоровье русского народа!»
Однако в реальности в кремлевских стенах прозвучали немного другие слова. Сталин сам внимательно отредактировал и частично переписал представленный ему текст стенограммы его выступления. В первых абзацах правка была небольшой, редакторской. Так, Сталин заменил «Я пью за» на грамматически неправильное: «Я поднимаю тост за» (тост – речь, поэтому его нельзя поднять). Но концовка изменилась сильно, в оригинале она звучала так:
«– Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся.
Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!
За здоровье русского народа! (бурные, долго не смолкающие аплодисменты)».
Как видим, за столом Сталин был более самокритичен, чем в официальной версии.
Такого подъема духа в кремлевских стенах не было никогда.
Молотов через много лет скажет: «Выдержал наш строй, партия, народы наши, и прежде всего русский народ, который Сталин назвал наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. И в этом не было проявления великодержавного шовинизма, а была историческая правда. Кто-кто, а Сталин разбирался в национальном вопросе. И правильно назвал русский народ той решающей силой, которая сломала хребет фашизму. Сталин, как никто, понимал великое историческое предназначение и тяжелую миссию русского народа. То, о чем писал Достоевский, – что ко всемирному, всечеловеческому объединению народов сердце русское может быть более других предназначено».
На картине Дмитрия Налбандяна «Торжественный прием в Кремле 24 мая 1945 года» участники изображены спускающимися с лестницы Большого Кремлевского дворца уже после приема. Довольные. За Сталиным – Молотов, Ворошилов, Микоян и отсутствовавший Калинин.
Пожалуй, ни одно из выступлений Сталина не вызывало такого потока комментариев – от восторженных до злобных и язвительных. Не буду ввязываться в спор.
На мой взгляд, ничего сверхъестественного не произошло. Сталин ранее многократно провозглашал здравицы всем, наверное, без исключения народам СССР. Роль русского народа тоже не отрицал. Даже в гимне пелось: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь».
Когда было более уместно сказать доброе слово о русском народе, как не в этот день – день празднования Великой Победы? И извиниться перед ним.
А 31 мая в доме приемов НКИД на Спиридоновке был прием для дипломатического корпуса, который в мемуарах описал Громыко: «Атмосфера ликования и светлой надежды на мирное будущее человечества царила в особняке среди участников дипломатического приема, который советское правительство устроило 31 мая 1945 года по случаю Победы над фашистской Германией.
Мне вместе с другими гражданскими и военными лицами посчастливилось присутствовать на этом приеме, который прошел без речей и тостов. Однако торжественность момента, радость Великой Победы ощущались в любом разговоре. Настроение создавала общая обстановка, и казалось, будто слышишь чарующие звуки чудесной музыки. Такими прекрасными остались в памяти дни великого всенародного торжества».
Главным результатом Второй мировой войны для Соединенных Штатов стало то, что экономический гигант со слабой армией, до этого предпочитавший изоляционизм и невмешательство в дела остального, «порочного» мира, превратился в сверхдержаву по всем параметрам силы с интересами практически в любой точке земного шара и претензиями на мировое доминирование.
«Теперь первые роли играли лишь Соединенные Штаты и СССР, причем из этих двух „сверхдержав“ первая имела значительное превосходство. Просто потому, что почти весь остальной мир оказался истощен войной или все еще страдал от колониальной отсталости, мощь Америки в 1945 году была, за неимением лучшего слова,
Страна, где проживало 7 % населения мира, производила 42 % промышленных товаров планеты, 43 % электричества, 57 % стали, 62 % нефти и 80 % автомобилей. На американской территории не было никаких разрушений, на нее не упала ни одна бомбы или снаряд. Гавайи, где находилась база Перл-Харбор, тогда еще не были американским штатом.
К окончанию войны золотой запас США превысил 33 млрд долл. Америке все были должны: ленд-лиз не был благотворительностью. США стали крупнейшим экспортером в мире, владели уже половиной всех судов на планете. Американский уровень жизни был теперь намного выше, чем в любой другой стране. Хотя не все было так однозначно. Несмотря на хорошие урожаи и высокую производительность американских фермерских хозяйств, стали возникать проблемы с продуктами: теперь приходилось кормить не только армию за океаном, но и жителей многих стран разоренной Европы.
Экономическая мощь находила отражение и в военной силе Соединенных Штатов. Генерал Дуайт Эйзенхауэр констатировал: «В день капитуляции под моим командованием в союзнических войсках находилось более 3 млн американцев. Они составляли 61 американскую дивизию, из которых только одна не участвовала в боевых действиях… Были установлены межконтинентальные линии коммуникаций системы транспортировки и управления, создана структура военной администрации для контроля за многомиллионным населением враждебных стран». Это только в Европе. Всего же на военной службе к концу Второй мировой состояло 12,5 млн человек, из них 7,5 млн дислоцировались за рубежом.
Военные расходы США взлетели с довоенных 1,4 млрд долл., или 1,5 % ВВП, до 86 млрд долл., или более 36 % ВВП, к 1945 году. США обрели способность демонстрировать силу в любом районе планеты, к которому можно было подступиться с моря, благодаря своим авианосным ударным соединениям и морской пехоте. Еще более впечатляющим было американское превосходство в воздухе. К тысячам тяжелых бомбардировщиков В-29 добавлялись мощные реактивные стратегические бомбардировщики В-36.
Соединенные Штаты стали военной сверхдержавой, имевшей массированное военное присутствие в Европе, глобальную инфраструктуру для проецирования силы в любой точке земного шара, а теперь и навыки управления подконтрольными территориями.
И США готовились обрести монополию на ядерное оружие. В докладах военных Трумэну все громче звучала уверенность в этом. 25 апреля 1945 года военный министр Генри Льюис Стимсон прочел президенту меморандум, одобренный руководителем ядерного проекта генералом Лесли Гровсом: «В течение четырех месяцев мы, по всей вероятности, получим самое ужасное оружие, когда-либо известное в истории человечества. Одной бомбой можно будет уничтожить целый город».
Все это порождало уверенность во всемогуществе США, превращении ХХ века в американский.
Соединенные Штаты увидели возможность приложить свою вновь приобретенную военную мощь к абсолютному американскому экономическому доминированию для обеспечения цели американского глобального господства по праву морального лидера всего человечества.
Это право на моральное лидерство они стремились заслужить и мягкой критикой колониальной политики европейских государств. «США предупредили европейские державы, что не готовы поддерживать их экономически, если те и впредь намерены расходовать свои скудные ресурсы на реализацию имперских амбиций», – пишет британский историк Брендан Симмс.
Вместе с тем опыт двух мировых войн, шок Пирл-Харбора порождали в США комплекс уязвимости, опасения за безопасность собственной территории в случае новых военных столкновений. Отсюда установка на поддержание военно-промышленного потенциала и боеготовности на уровне, достаточном для разгрома любого потенциального противника, нанесения по нему опережающих ударов, на отнесение военных действий максимально далеко от американской территории. Установка на оборону «дальних подступов» вела к переходу от довоенной концепции континентальной обороны – защиты Западного полушария – к концепции обеспечения постоянного военного присутствия в ключевых регионах мира и потенциала глобальной мощи, достаточной для подавления любого противника в каждом из этих регионов.
При этом, в соответствии с набиравшей популярность школой геополитики (Маккиндер, Спайкман), главным источником стратегических угроз рассматривалось сухопутное пространство Евразии, контроль над которым со стороны враждебных США государств трактовался как угроза американским жизненным интересам. Особый интерес в связи с этим вызывали выявляемые геополитиками «окаймления» (
Предвкушение
Генри Киссинджер писал: «Холодная война явилась почти что по заказу и отвечала фундаментальным представлениям американцев. Имел место доминирующий идеологический вызов, делающий универсальные тезисы, пусть даже в чрезмерно упрощенной форме, применимыми к большинству мировых проблем. И налицо была четкая и явная военная угроза, источник которой не вызывал сомнений».
12 мая закончился тридцатидневный траур по президенту Франклину Делано Рузвельту. Над Белым домом в Вашингтоне вновь был поднят прежде приспущенный флаг. Трумэн с семейством немедленно перебрался туда из соседнего гостевого Блэр-Хауса, где прожил прошедший месяц. Пианино супруги Маргарет пришлось затаскивать через окно гостиной второго этажа. Жилые помещения в Белом доме к этому моменту уже были перекрашены на вкус Трумэнов, который мало кто считал изысканным. Готовились гостевые комнаты для матери президента и его сестры Мэри Джейн.
Трумэн ГарриС. 60 лет. Демократ. 33-й президент Соединенных Штатов. Родился в семье фермеров в Ламаре, штат Миссури. В детстве увлекался игрой на фортепиано и историей. Бросил колледж после первого семестра. Работал на железной дороге, в редакции газеты, банковским клерком, сельскохозяйственным рабочим. Служил в национальной гвардии штата Миссури. Участвовал в Первой мировой войне, воевал во Франции, командуя артиллерийской батареей, майор.
Демобилизовавшись, Трумэн начал политическую карьеру, которой был полностью обязан Томасу Пендергасту – боссу демократической партийной машины в Миссури, имевшей заслуженную репутацию самой коррумпированной в США и тесно связанной с мафией. Этот опыт оказал неизгладимый отпечаток на его политический стиль и психологию. При его поддержке Трумэн, не имевший юридического образования, был избран судьей округа Джексон (образование получил потом – в Университете Миссури в Канзас-Сити).
В 1934 году был избран от штата в сенат США, где у него было устойчивое прозвище «сенатор от Пендергаста». Но своей неистощимой энергией и целеустремленностью Трумэн добивался все большего авторитета среди коллег.
Национальную известность обрел в годы Второй мировой войны, когда стал председателем сенатского комитета по расследованию выполнения Национальной программы обороны, который выявил немало фактов неэффективного использования государственных средств и коррупции при заключении военных контрактов.
На предвыборном съезде Демократической партии в 1944 году был выдвинут на пост вице-президента США. За 82 дня вице-президентства встречался с Рузвельтом два раза.
Масон. Супруга Бесс, дочь Маргарет.
Трумэн был во многом случайным президентом. У него не было бы ни малейшего шанса возглавить США, если бы Рузвельт не остановил на нем свой выбор на пост вице-президента. Почему Рузвельт указал на Трумэна? Объяснений давалось несколько.
Генри Уоллес, вице-президент в 1941–1945 гг., представлялся руководству партии фигурой чрезмерно либеральной (впрочем, как и сам Рузвельт), чего нельзя было сказать о Трумэне. Сам он определял себя «как джефферсоновского республиканца, живущего в современные времена». За Трумэна ратовали крупные профсоюзы, которые играли большую роль в коалиции Демократической партии и поддержкой которых Трумэн сумел заручиться. Помогло и то обстоятельство, что сменивший Пендергаста у руля партийной машины в Миссури Ханниган с начала 1944 года возглавлял Национальный комитет Демократической партии.
Кроме того, Рузвельту предстояли законодательные бои в сенате по поводу Организации Объединенных Наций, и ему был нужен в напарники влиятельный представитель верхней палаты конгресса, который поддерживал бы идею создания такого международного органа. Рузвельт опасался повторить судьбу Вудро Вильсона, который так и не смог после Первой мировой войны добиться ратификации Версальского договора, поскольку не нашел взаимопонимания с сенаторами.
При этом Рузвельт так и не ввел вице-президента в узкий круг доверенных лиц и никогда не посвящал его в свои планы. Трумэн даже не имел доступа в штабную комнату Белого дома.
У Громыко уже был контакт с Трумэном. «Мне приходилось и до этого встречаться с Трумэном, – рассказывал Андрей Андреевич. – Как-то раз вице-президент Трумэн (это было еще месяца за два до кончины Рузвельта) пригласил меня на просмотр хроникального фильма. На экране показывали киносюжеты о сражениях американцев на Тихом океане. А потом стали демонстрировать советскую кинохронику о боях на советско-германском фронте. В небольшом зале кроме нас с вице-президентом находились еще только его помощники. Трумэн сидел рядом со мной. Глядя на экран, он почти выкрикивал:
– Это поразительно! Я потрясен! Какой героизм людей! Какая мощь армии!
После просмотра Трумэн продолжал с восхищением отзываться о Красной армии, ее героизме, о вкладе Советского Союза в общую победу над фашизмом. Высказывания его отражали только превосходную степень восхищения. А ведь передо мной находился тот самый Гарри Трумэн, который в самом начале войны, когда гитлеровская Германия только напала на Советский Союз, сделал заявление, прогремевшее на всю страну и ставшее известным за ее пределами. Звучало оно так:
– Если мы увидим, что Германия выигрывает войну, нам следует помогать России, а если будет выигрывать Россия, нам следует помогать Германии.
Трумэн, став президентом, уже мало походил на себя же в роли вице-президента. „Брешь в политической жизни США образовалась зияющая, – продолжал Громыко. – Международные последствия ее оказались огромными… В советско-американских отношениях почти сразу же стали проявляться серьезные натянутости… После смерти Рузвельта, с появлением новых веяний в американской политике… подавляющее большинство деятелей из его окружения ушли с занимаемых постов – либо по собственному желанию, либо их заменили“.
Государственным секретарем в первые три месяца президентства Трумэна еще оставался Эдвард Стеттиниус, хотя президент уже предпочитал, чтобы тот подольше оставался в Сан-Франциско, где создавалась Организация Объединенных Наций. Стеттиниус был из бизнеса, еще до войны он возглавлял одно время совет директоров „Юнайтед Стейтс стил корпорейшн“.
Военным министром до осени 1948 года оставался Генри Стимсон. Его, по словам Громыко, отличали „специфическая англосаксонская уравновешенность, спокойствие, хотя чаще внешнее. Речь и голос его были невыразительными, монотонными. Раньше о таких людях говорили: похож на дьячка. Но слова Стимсона ложились плотно, выглядели обдуманными. Он хотя и скупо, но все же вполне определенно высказывался за развитие американо-советского сотрудничества и после завершения войны“.
Не возражал против этого и начальник штаба армии США с 1941 года Джордж Маршалл. Адъютант при генерале Першинге в годы Первой мировой, Маршалл потом три года служил в Китае, а затем на военной базе Ванкувер Барракс, где встречал Валерия Чкалова, завершившего там свой исторический перелет через Северный полюс. Позднее Рузвельт поручил ему организацию Гражданского корпуса охраны окружающей среды – масштабного проекта трудоустройства безработных. Маршалл был ключевой фигурой в военном руководстве США. „Дипломатический фрак и военный мундир оказались как бы слиты воедино у Джорджа Маршалла“, – писал Громыко.
Носителем рузвельтовского духа сотрудничества с СССР в кабинете оставался Генри Уоллес. Он, напомню, занимал до Трумэна пост вице-президента, до этого семь лет руководил министерством сельского хозяйства, а теперь стал министром торговли.
Трумэн просто терпеть не мог Уоллеса. „Некоторые честные и благонамеренные агитаторы за мир с Россией любой ценой находили в Уоллесе выразителя своей точки зрения, – писал Трумэн в мемуарах. – Он постоянно утверждал, что я был слишком груб в отношениях с Советами и что мир может быть достигнут, если мы станем более сговорчивыми в своих подходах. Он совершил много поездок по поручению Рузвельта в Китай, Южную Америку и Россию, включая Сибирь, что принесло ему мировую известность и способствовало появлению значительного числа восторженных последователей.
Однако в движении Уоллеса крылся один зловещий аспект. Оно давало коммунистам возможность проникнуть в политическую жизнь страны и посеять смуту“.
Немалую роль в определении политики США в отношении Москвы играл посол в СССР Аверелл Гарриман.
Гарриманов в США хорошо знали – это семья крупных железнодорожных магнатов. Аверелл унаследовал от отца едва ли не половину всех американских железных дорог и, естественно, солидное состояние, которое использовал для создания финансово-промышленной группы, игравшей большую роль в мире банков, железных дорог, металлургии и не только. Интерес к нашей стране у него пробудился задолго до войны. В годы нэпа Гарриман получил в концессию Чиатурское марганцевое месторождение на Кавказе. В 1930-е годы Гарриман, хоть и не входил в узкий круг Рузвельта, занимал ряд административных постов, являлся советником президента по промышленным и финансовым вопросам.
В марте 1941 года он был назначен специальным представителем президента по предоставлению помощи по ленд-лизу Англии, а в сентябре возглавил американскую делегацию на Московской конференции по вопросам военных поставок. В сентябре 1943 года Гарриман стал послом в Москве.
„Предложение стать послом США в СССР Гарриману импонировало, – писал Громыко. – Гарриман привык заниматься крупными делами: бизнес – так уж большой бизнес; политика – так уж политика большая; если работать в другой стране – так уж в стране крупной… У советских руководителей Гарриман всегда оставлял впечатление человека, с которым можно разговаривать как с достойным представителем крупного государства“.
Уже вскоре после дня Победы стало понятно, насколько тяжело Москве будет иметь дело с Трумэном. 12 мая, через три дня после Победы, прекратились поставки по ленд-лизу. Дело было так.
Лео Кроули, глава Администрации иностранной экономической помощи, прежде работал в руководстве системы коммунального хозяйства в штате Висконсине. Он привык выполнять инструкции и приказы. Конгресс США установил сроком действия закона о ленд-лизе достижение победы.
Десятого мая в Вашингтоне обсуждали судьбу ленд-лиза. Как рассказывал участник совещания от штаба армии генерал Линкольн, „в ходе обсуждения присутствовавшие представители Госдепартамента дали понять, что рассматривают использование ленд-лиза как политическое оружие в связи с нашими трудностями с русскими по Центральной Европе“. Однако открытое давление, как полагали Стеттиниус и Гарриман, могло дать противоположный эффект. Поэтому указание госсекретаря, находившегося в Сан-Франциско, остававшемуся в Вашингтоне своему заместителю Джозефу Грю предписывало в вопросе о ленд-лизе проявлять „твердость, избегая при этом намека на угрозы или политический торг“. Параллельно в Госдепартаменте обсуждались варианты увязки другого важного для СССР вопроса – о предоставлении послевоенного кредита – с ситуацией в Восточной Европе.
По итогам совещания Грю и Кроули 11 мая представили президенту проект директивы о „немедленном прекращении“ поставок Советскому Союзу и другим союзникам, как только „это представляется физически возможным“.
Трумэн, мысли которого были больше заняты предстоявшим переездом в Белый дом, незамедлительно подписал директиву. „То, что мне предложили, – писал он позднее, – имело смысл. Теперь, когда Германия вышла из войны, помощь следовало сократить. Они просили меня подписать документ. Я взял ручку и, не прочитав его, подписал“.
Ранним утром 12 мая без какого-либо предупреждения советской стороны или других союзников – была остановлена отправка по ленд-лизу всех грузов, складированных в портах, на заводах и находившихся в процессе транспортировки. Была прекращена погрузка на все суда, находившиеся в портах Атлантического побережья, Мексиканского залива и Тихого океана, развернуты корабли, уже находившиеся в Средиземном и Черном морях. Исключение делалось для поставок той военной техники и имущества, которые предназначались для использования Советским Союзом в войне против Японии. Это было явным перебором, отдающим намеренной провокацией.
В НКИД пришла телеграмма от временного поверенного в посольстве в Вашингтоне Николая Васильевича Новикова (посол Громыко, как и Стеттиниус, был в Сан-Франциско): „Сегодня в первом часу дня мне позвонил временно исполняющий обязанности начальника Закупочной комиссии Еремин и сообщил, что, по сведениям Гусева (из Амторга в Нью-Йорке), в порту Нью-Йорк был получен приказ о прекращении с 12 часов дня сегодня отгрузки в СССР поставок по Четвертому протоколу о ленд-лизе. Ни комиссия, ни посольство об этом уведомлены заранее не были“.
Через час после телефонного разговора с Ереминым Новиков получил личную ноту Грю: „Данное правительство желает продолжать предоставлять правительству Союза Советских Социалистических Республик помощь в деле удовлетворения его военных нужд в поставках, потребность в которых рассматривается в свете военных условий. Отгрузка поставок согласно ныне действующей программе но ленд-лизу для Союза Советских Социалистических Республик будет немедленно видоизменена с учетом конца организованных военных действий в Европе. Данное правительство намерено выполнить в соответствии с условиями Четвертого протокола программу приложения III и отгружать другие поставки, как имеющиеся в настоящее время в наличии, так и заказанные для СССР, которые могут быть оправданы на основании соответствующей информации касательно существенности советских требований на военные поставки и в свете конкурирующих требований на подобные поставки в изменившейся военной ситуации. Будущие программы ленд-лиза будут составлены на такой же базе для того, чтобы соответствовать условиям новых военных ситуаций по мере того, как они будут возникать. Поэтому данное правительство предлагает, чтобы существенные военные требования СССР были удовлетворены таким образом без заключения Пятого протокола“.
Новиков был в недоумении. „Нота Грю ничего не говорит о прекращении погрузки, – писал он в Москву. – Общий смысл ее сводится к тому, что дальнейшие поставки для СССР в данной военной ситуации практически осуществляться не будут, за исключением поставок по приложению III.
Заходивший ко мне сейчас Еремин сообщил, что сразу же после телефонного разговора со мной он беседовал с генералом Йорком, ведающим в Белом доме вопросами ленд-лиза для Советского Союза. В беседе генерал Йорк дал якобы понять, что внезапное приостановление поставок стоит в прямой связи с последней перепиской Сталина с Трумэном по польским делам, сведения о чем появились сегодня в прессе. По его словам, приказ о прекращении отгрузки был отдан президентом вчера в 6 часов вечера…
Генерал Йорк говорил Еремину также о том, что наряду с прекращением погрузки дано указание вернуть в США все пароходы с грузами, идущими в СССР, включая даже те пароходы, которые находятся вблизи советских берегов, например в Черном море…
Около 5 часов вечера Еремин информировал меня, что погрузка на пароходы грузов по ленд-лизу прекращена и на западном берегу. Капитану танкера „Эмба“ предложили даже выгрузить на берег те нефтепродукты, которые уже были погружены. Еремин отдал распоряжение адмиралу Рамишвили танкера не разгружать и, если возможно, погрузку на пароходы продолжать“.
Новиков позвонил Грю, требуя разъяснений. И почувствовал, что американская сторона готова отыграть назад. „Грю сказал мне, что он знает о слухах по поводу якобы имеющегося распоряжения о прекращении погрузки, но что эти слухи не соответствуют действительности. Он просил меня за более полной информацией обратиться к другому заместителю Стеттиниуса – Клейтону, ведающему вопросами внешнеэкономических связей США. Я согласился на это. Однако, пока я созванивался с Клейтоном, Грю позвонил мне сам. Он еще раз сказал, что слухи о наличии распоряжения о полном прекращении погрузки необоснованны…
Грю сослался на свою некомпетентность и вновь рекомендовал мне обратиться к Клейтону за объяснением. Я имел встречу с Клейтоном в 6 часов 30 минут вечера. Вместе со мной был Еремин. Клейтон со своей стороны пригласил Дарброу. В отличие от Грю, как Клейтон, так и Дарброу подтвердили, что приказ о прекращении всякой погрузки был действительно отдан, но что это было вызвано недоразумением.
У меня создается впечатление, что приказ о полной приостановке погрузки был отдан не по недоразумению, как утверждают Клейтон и Дарброу, а как проявление определенной тактики. Однако эта тактика позднее была сочтена слишком резкой и потому видоизменена. Весьма странной выглядит попытка Грю дважды отрицать существование этого приказа, который Клейтон и Дарброу вовсе не отрицают, объясняя его лишь недоразумением“.
В Москве просить о возобновлении поставок сочли ниже своего достоинства. Молотов предписал Громыко угомонить председателя Амторга, который пытался выражать протесты: „Скажите т. Еремину, чтобы он не клянчил перед американскими властями насчет поставок и не высовывался вперед со своими жалкими протестами. Если США хотят прекратить поставки, тем хуже для них“.
Новиков 16 мая вручил Грю письмо: „Советское правительство получило ноту заместителя государственного секретаря г-на Грю от 12 мая относительно прекращения поставок Советскому Союзу по ленд-лизу.
Указанная нота и прекращение поставок явились для советского правительства полной неожиданностью. Однако если правительство Соединенных Штатов Америки не видит другого выхода, то советское правительство готово принять к сведению указанные решения правительства США“.
Примите, Сэр, мои заверения в совершенном к Вам почтении».
Американское правительство в итоге внесло изменения в распоряжение президента.
Трумэн в мемуарах снимал с себя какую-либо ответственность за возникшую неразбериху, переложив ее на тупых бюрократов: «Буря разразилась почти сразу. Способ выполнения этого приказа оказался весьма неудачным. Кроули интерпретировал этот приказ буквально и наложил эмбарго на все поставки в Россию и другие европейские страны, вплоть до того, что некоторые суда были остановлены и возвращены в американские порты для разгрузки. Сильнее всего пострадали британцы, но русские восприняли этот шаг как специально направленный против них. Поскольку мы снабжали Россию огромным количеством продовольствия, одежды, оружия и боеприпасов, это внезапное и резкое прекращение помощи по линии ленд-лиза естественным образом всколыхнуло осиное гнездо в этой стране. Русские жаловались на наше недружественное отношение. Мы невольно дали Сталину повод, который он, несомненно, мог использовать в нужный ему момент. Другие европейские правительства тоже жаловались на то, что поставки для них слишком резко обрезали. В результате я отменил этот приказ.
Я думаю, что Кроули и Грю преподали мне хороший урок в начале моего президентства, – всегда необходимо знать содержание подписываемых документов».
В итоге телефонных переговоров Гарриман и Клейтон добились согласия Трумэна на то, чтобы вновь повернуть суда в порты назначения и продолжить погрузку уже запланированных к отправке судов. Однако было оговорено, что последующие поставки вооружений и других грузов в Советский Союз для войны с Японией будут ограниченными. Для подстраховки исполнители попросили подтвердить эти новые указания письменно.
Трумэну придется оправдываться уже и публично, о чем он напишет в мемуарах. «Внезапная остановка ленд-лиза явно была политическим актом со стороны Кроули и Грю. Конечно, было совершенно правильным планировать окончательное прекращение ленд-лиза для России и других стран, но это должно было делаться постепенно, чтобы не создавалось впечатления, что кто-то намеренно ими пренебрегает. В конце концов, мы добились от русских в Ялте соглашения, что они будут участвовать в японской войне через три месяца после того, как немцы капитулируют. В то время в Америке преобладали дружеские чувства по отношению к России, потому что русские, хотя и боролись за свое собственное выживание, спасли нам множество жизней в войне против немцев. В Китае располагалось более миллиона японцев, готовых бороться за занятые территории в течение неопределенного времени. Мы очень хотели, чтобы русские вступили в войну с Японией, из-за их границы с Китаем и железнодорожного сообщения с Европой. Япония при этом контролировала все китайские морские порты от Даляня до Гонконга.
Имея в виду эту ситуацию, я разъяснил позицию правительства. На пресс– и радиоконференции 23 мая я объяснил, что приказ, стоящий за действиями Кроули, был направлен не столько на отмену поставок, сколько на постепенную адаптацию к условиям, возникшим после распада Германии. Я также четко дал понять, что все ассигнования, предусмотренные договором или протоколом, будут предоставлены и все обязательства будут выполнены».
Май-июнь 1945 года были периодом напряженных дебатов по советской политике в Соединенных Штатах. В борьбе «за душу Трумэна» Генри Уоллес, бывший посол в Москве Джозеф Дэвис, ближайший помощник Рузвельта Гарри Гопкинс, министр финансов Генри Моргентау, министр внутренних дел Гарольд Икес и некоторые другие призывали к срочным мерам для остановки стремительного сползания отношений двух стран к конфронтации.
Они утверждали, что в результате ужесточения своей позиции США столкнутся с «ощетинившейся Россией» и с Европой, расколотой на два враждебных блока. Предлагалось договориться с Москвой о демилитаризации Германии и Японии, интернационализации Рура, учесть советские запросы по Черноморским проливам, предоставить кредиты на восстановление экономики Советского Союза.
Сторонником продолжения сотрудничества был Эйзенхауэр. Он говорил своему помощнику капитану Гарри Батчеру: «Теперь русские, у которых относительно небольшой опыт общения с американцами и англичанами, даже с учетом военного времени, не понимают нас, а мы их. Чем больше мы будем общаться с русскими, тем больше они будут понимать нас, тем активнее будет развиваться сотрудничество. Русские при общении прямодушны и откровенны, и любая уклончивость вызывает у них подозрения. Нормально работать с Россией будет возможно в том случае, если мы будем следовать той же схеме благожелательного и позитивного сотрудничества, которая привела к замечательному единству союзников».
Ястребы в Вашингтоне, среди которых наибольшую роль в повороте к «холодной войне» сыграют исполнявший обязанности госсекретаря Грю, военно-морской министр Джеймс Форрестол, посол в Москве Гарриман, со своей стороны, выступали за сдерживание «советской экспансии» путем создания противовесов ей в Европе и Азии, чтобы избежать новой большой войны или, если она вспыхнет, победить в ней. «Грядущая война с Советской Россией – предрешенное дело», – утверждал Грю в записке от 19 мая.
Масло в огонь антисоветских настроений подливала информация от захваченных в плен немецких генералов и дипломатов, командования польской Армии Крайовой и других открытых врагов СССР, убеждавших американцев в неизбежном столкновении с «советской тиранией».
«Было ясно, – напишет в дневнике Дэвис уже в середине мая, – что смерть Рузвельта и поражение Германии ослабили единство „большой тройки“. Большая часть людей вокруг нового президента разделяет, скорее, подозрения Черчилля насчет России, чем надежды Рузвельта и его решимость исчерпать все достойные пути сохранения этого единства, необходимого для сохранения мира».
В лагере самых жестких ястребов все громче стал заявлять о себе и пока малоизвестный в Вашингтоне Джордж Кеннан, у которого «снова появилась потребность изложить на бумаге проблемы, связанные с взаимоотношениями между Россией и Западом». Результатом стал документ, который и.о. посла озаглавил «Международное положение России при завершении войны с Германией». Прекращение войны в Европе, считал Кеннан, означало и поворотный пункт в истории советской дипломатии. Советская армия продвинулась к центру Европы. Сбылась мечта Сталина о создании защитного барьера зоны вдоль западных границ. Возвращение к довоенной ситуации уже невозможно.
«Мир, как и весна, наконец-то пришли в Россию, и иностранцу, утомленному российскими зимами и российскими войнами, остается лишь надеяться, что приближающийся политический сезон не будет слишком похож на русское лето, чересчур скоротечное и слабо выраженное». Кеннан утверждал, что усиление мощи России произошло не за счет внутренних факторов силы – демографический и промышленный потенциал не сильно изменился по сравнению с довоенным временем, – а как следствие «разрушения мощи соседних стран». Когда закончится война на Дальнем Востоке, у Москвы впервые в истории не будет соперника в Евразии из числа великих держав, а под ее контролем окажутся огромные территории за пределами СССР.
Кеннан считал основными такие факторы новой ситуации:
1. Русские не смогут успешно сохранять свою гегемонию на всей территории Восточной Европы без помощи Запада.
2. Сотрудничество с Россией, которого ожидает американский народ, «вовсе не является существенным условием сохранения мира во всем мире, поскольку существует реальное соотношение сил и раздел сфер влияния».
3. У Москвы нет причин для военной экспансии в глубь Европы. Опасность для Запада представляют «коммунистические партии в самих западных странах, а также иллюзорные надежды и страхи, присущие западному общественному мнению».
В аналитическом докладе американского посольства в Москве от 19 мая содержались и более конкретные положения: «Никто так хорошо не понимает критического характера настоящего военного периода, как советские лидеры. Они вполне отдают себе отчет, что именно в период всеобщей политической и социальной неустойчивости, последовавшей за мировой войной, могут быть созданы контуры будущего устройства мира, которые со временем обретут постоянный характер. Они придают большее значение решениям, принятым в ближайшие недели, чем даже возможным резолюциям будущей мирной конференции. Ведь с советской точки зрения решения последней во многом можно предопределить сейчас, если ковать железо, пока оно горячо».
Госдеп в то время соглашался с самыми жесткими оценками советской политики: «Русские предприняли шаги к усилению своего контроля над Восточной Европой. Они заключили двусторонние договоры о сотрудничестве с поляками в Люблине (несмотря на наши возражения), с правительствами Югославии и Чехословакии. Они предприняли односторонние действия по формированию правительства Австрии, действовали независимо в Румынии, Болгарии и Венгрии, не проводя консультаций с американскими и британскими представителями в этих странах. Отдельное экономическое соглашение было заключено с Румынией, которое сделало возможным осуществление советского контроля над румынской промышленностью и которое прервало торговые связи Румынии с остальным миром. Русские отказались от американо-британских предложений о проведении открытого обсуждения политической ситуации в Румынии и выборов в Болгарии. Эти действия противоречат Крымской декларации о свободной Европе, причем Большая тройка согласилась объединить свои усилия и помочь освобожденным народам решить их насущные политические и экономические проблемы при помощи демократических методов. Восточная Европа в действительности представляет собой советскую сферу влияния».
В информационном бюллетене говорилось также, что роспуск Коммунистического Интернационала (Коминтерна) не имел никаких практических последствий: ни одна из его бывших страновых секций не исчезла, напротив, все они активизировали свою деятельность.
В Вашингтоне шли активные обсуждения с участием Грю, Гарримана и Форрестола о целесообразности ревизии ялтинских договоренностей и по Дальнему Востоку, коль скоро СССР нарушает договоренности по Восточной Европе. Подробнее об этом мы поведаем ниже. Пока же скажем, что речь шла об ограничении ранее согласованных советских прав в Порт-Артуре и Дальнем, получении дополнительных уступок по Маньчжурии и Корее, а также об использовании Курильских островов военной авиацией США. Соответствующий запрос за подписью Грю был направлен военному министру Стимсону 12 мая.
Стимсон ответил, что вступление СССР в войну с Японией по-прежнему «будет иметь глубокие военные последствия», а Соединенные Штаты в любом случае не в состоянии воспрепятствовать занятию названных территорий Красной армией (за исключением Курильских островов, причем ценой «неприемлемых потерь американских жизней»). В итоге отход от ялтинских позиций был ненадолго отложен.
Трумэн, пишет известный американист Виктор Леонидович Мальков, «лучше многих оценил тот факт, что у Москвы все еще сохранялись дипломатические отношения с Токио и в случае возникновения крайнего напряжения в связке США – СССР могло произойти сближение между Москвой и Токио. А тогда из почти военного союзника СССР легко мог превратиться вновь в нейтральную державу, заинтересованную скорее в затяжке войны на Дальнем Востоке, чем в ее быстрейшем завершении».
Ну а кроме того, те немногие в администрации, кто знал о ядерной программе, полагали: если столкновение с Советским Союзом окажется неизбежным, пусть оно лучше произойдет после обретения США атомного оружия.
А до этого события оставались уже считаные недели. Ядерная программа США оставалась тем «слоном в комнате», о котором предпочитали не говорить все те, кто по долгу службы отвечал за отношения с СССР. Но о возможном влиянии бомбы на послевоенный мир много думали и говорили в своем кругу ученые, задействованные в Манхэттенском проекте, как называлась американская атомная программа.
Уже в конце 1944 – начале 1945 года ученые в лаборатории в Лос-Аламосе начали высказывать нравственные сомнения в отношении создания атомной бомбы. В мемуарах физика Роберта Уилсона описаны многочисленные споры его коллег, которые собирались на квартирах и рассуждали на такие темы, как «Что это ужасное оружие сделает с миром?», «Хорошо или плохо мы поступаем?», «Разве нам безразлично, как его используют?». Вскоре эти встречи принимали все более формальный характер, несмотря на возражения Оппенгеймера, который был против того, чтобы лезть в политику.
Физик Луис Розен запомнил обсуждение посреди дня в актовом зале вопроса: «Правильно ли поступит страна, применив такое оружие против живых людей?» Выступил и сам руководитель проекта Роберт Оппенгеймер, который заявил, что они как ученые не имеют большего права определять судьбу бомбы, чем рядовые граждане. Химик Джозеф Хиршфельдер вспоминал про такую же дискуссию в деревянной часовне Лос-Аламоса воскресным утром в начале 1945 года, когда Оппенгеймер красноречиво доказывал, что бомба, возможно, положит конец всем войнам, поскольку все будут сознавать чудовищные последствия ее применения. Так же тогда думал и Нильс Бор.
В марте сорок ключевых участников проекта собрались в лекционном зале, чтобы обсудить «роль атомной бомбы в мировой политике». Оппенгеймер вышел на сцену и заявил, что самой большой ошибкой было бы оставить сведения об атомном оружии тайной, прежде всего от Советского Союза. Если такое произойдет, то следующая война окажется неизбежной, и она будет с применением ядерного оружия. Но в любом случае следует довести дело до полевых испытаний. Важно, чтобы создаваемая Организация Объединенных Наций начала свою деятельность с размышлений о факторе бомбы.
Ученые верили в здравый смысл Рузвельта и в ООН, которая положит конец всем прежним представлениям о войне. Оппенгеймер убедил коллег продолжить работу. Уилсон напишет: «К Оппенгеймеру я в то время относился как к человеку ангельского склада, истинному, честному и непогрешимому… Я в него верил».
Когда Рузвельта не стало, Оппенгеймер произнес короткую траурную речь:
– Нам довелось жить в период великого зла и великого страха. В это время Франклин Рузвельт был в прежнем, неизвращенном смысле нашим лидером.
И процитировал «Бхагавадгиту»:
– «Человек состоит из веры. Какова его вера – таков и он». Рузвельт вдохновил миллионы людей на земном шаре верить в то, что ужасные жертвы этой войны принесут в итоге мир, лучше устроенный для жизни человека. Нам следует твердо уповать на то, что его доброе дело не прекратится с его смертью.
А после панихиды сказал одному коллеге (Дэвиду Хокинсу):
– Ну что ж, Рузвельт был великим архитектором. Может быть, Трумэн окажется хорошим плотником.
Создание нового оружия близилось к завершению. Доклады атомщиков становились все более уверенными, о прогрессе знали и английские союзники. 23 апреля британский советник Объединенного политического комитета по атомным делам информировал свое правительство, что бомба наверняка будет готова к концу лета. Неделю спустя фельдмаршал Уилсон – глава британской Объединенной миссии штабов в Вашингтоне – сообщал в Лондон, что «американцы собираются сбросить бомбу примерно в августе».
После капитуляции Германии в Лос-Аламосе царило смятение. Общим настроением было: «Мы не успели». Ведь бомбу делали, как считало большинство ученых, против Гитлера. И что же теперь, для чего она?
Венгр Лео Сцилард, первый сподвигший Рузвельта на запуск ядерного проекта, а теперь перебравшийся в Чикагский университет, был в ужасе: бомбы почти готовы и теперь могут быть сброшены на японские города. Чтобы помешать ее применению, он составил записку для президента.
Сцилард опасался не зря. Уже 10 и 11 мая у Оппенгеймера прошли совещания по вопросу выбора целей для первых бомбардировок. В официальном протоколе было записано, что бомба должна быть сброшена на «большой городской район диаметром в пять километров». Обсуждалась и опция взорвать ее в Токио над императорским дворцом. Фил Моррисон, также принимавший участие в совещании в качестве технического эксперта, предложил заранее предупредить японцев об угрожавшей им жуткой опасности – хотя бы заранее сбросить листовки. Но это предложение было с порога отвергнуто представителем военно-воздушных сил, имя которого протокол не сохранил:
– Если предупредить их, они бросят против нас все свои силы, а мне сидеть в этом самолете. Будут гоняться за нами и собьют.
Оппенгеймер поддержал военного. «По сути, – вспоминал Моррисон, – мне устроили выволочку. Не дали и рта раскрыть… Я вышел оттуда с полным пониманием, что мы практически не могли повлиять на предстоящие события».
У СССР в годы войны и после нее оказалось немало искренних друзей и даже поклонников среди идолов американской массовой и высокой культуры. Среди них были известные певцы Поль Робсон и Фрэнк Синатра, «первая леди драмы» Лиллиан Хелман, звезда кино и оперы Эдди Нэльсон, певица и киноактриса Джанетта Макдональд, да и сам Чарльз Чаплин.
Запас дружелюбия в США в отношении Советского Союза еще не был растрачен: 72 % опрошенных ответили «да» на вопрос «следует ли США сотрудничать с Россией после войны», и только 13 % – «нет». Однако общественная поддержка советско-американского партнерства начала размываться. В мае уже только 45 % американцев верили в его продолжение после войны (в марте было 55 %), считали отношения проблемными 33 % (было 15 %).
Время однозначных решений еще не пришло. В Вашингтоне сочли правильным пока не отказываться от сотрудничества, учитывая и крайнюю желательность участия советских войск в войне с Японией. Кроме того, американцы еще не до конца определились с собственными стратегическими аппетитами и были связаны общественном мнением и позицией влиятельных СМИ, где сохранялись настроения в пользу сотрудничества с СССР. За резким похолоданием последовали примирительные жесты.
Трумэн подкрепил этот поворот обращением к испытанному Рузвельтом методу «личной дипломатии». Во второй половине мая президент направил в Лондон и Москву специальных представителей. Причем в обоих случаях ими выступили яркие представители рузвельтовской дипломатии и сторонники российско-американского сотрудничества – Джозеф Дэвис и Гарри Гопкинс.
Британская империя участвовала во Второй мировой войне от начала до конца.
Вооруженные силы Великобритании проявили себя на море, суше и в воздухе куда лучше, чем в Первой мировой войне. Королевский военно-морской флот насчитывал свыше 1000 боевых кораблей, почти 3000 малых военных судов и 5500 десантных судов. Стратегическая бомбардировочная авиация Королевских военно-воздушных сил по численности и возможностям была второй в мире – после американской.
Под руководством Уинстона Черчилля Великобритания стала бесспорным членом Большой тройки. У Соединенного Королевства были мощнейшие союзники.
Однако война очень дорого обошлась Великобритании. В отличие от Америки, она не приобретала, а теряла. Британцы перенапрягали свои силы, исчерпали золотые запасы, износили промышленное оборудование и стали сильно зависеть от американских поставок вооружения, боеприпасов, продуктов питания.
Лондон и его окрестности, как и многие другие города, подверглись сильным разрушениям от немецких бомбардировок. С лета 1944 года до конца марта 1945-го на Англию летели грозные Фау-1 и Фау-2 – ракеты среднего и дальнего радиуса действия. Противопоставить такому оружию было нечего. До Лондона долетели порядка 1100 ракет Фау-2. Немцы разрушили или повредили в Англии 750 тысяч домов.
Великобритания отделалась в годы Второй мировой войны сравнительно малой людской кровью, потеряв в боях 375 тысяч военнослужащих, почти вдвое меньше, чем в Первую, еще 60 тысяч мирных жителей погибли во время воздушных налетов.
Страна просто выбилась из сил. Города стояли мрачными и унылыми, здания почернели от сажи, улицы зияли провалами руин от бомбежек. Число разводов увеличилось в десять раз по сравнению с довоенным временем. Словно желая сбежать от этого ужаса, полмиллиона британок вышли замуж за американских военных. В стране по-прежнему существовала карточная система, причем даже на хлеб, чего не было во время войны. Англичанам приходилось стоять в очередях за хлебом и углем с угрюмой покорностью. В каждой деревне был свой черный рынок. Новую коллекцию Диора в Лондоне запрещали демонстрировать до 1949 года, когда отменили карточки на одежду.
С первых дней войны Черчилль связывал свои надежды в первую очередь с Соединенными Штатами. В своих речах и радиопередачах он прямо говорил, что спасение придет с другого берега Атлантики. Спасение, правда, пришло скорее с берегов Волги.
Сэр Спенсер-Черчилль, Уинстон Леонард. 70 лет. Премьер-министр Великобритании. Консерватор. Полковник кавалерии. Родился в Бленхеймском дворце в Вудстоке, графство Оксфордшир, в родовом имении герцогов Мальборо, ветвь семьи Спенсер. Отец – лорд Рэндольф Генри Спенсер-Черчилль – депутат палаты общин, канцлер казначейства (министр финансов). Мать – леди Рэндольф Спенсер, в девичестве – Дженни Джером, дочь Леонардо Джерома, владельца «Нью-Йорк таймс».
Учился в Хэрроу и Королевском военном училище. После присвоения звания служил в гусарском полку. Был направлен военным корреспондентом на Кубу, где пристрастился к сигарам и послеобеденной сиесте. В 1897 году участвовал в подавлении восстания пуштунских племен в Малаканде, проявлял храбрость в бою. Письма с передовой, собранные потом в книгу, принесли первую известность. Еще больший успех имел бестселлер «Война на реке», написанный Черчиллем между боями в Судане, где подавляли махдитское восстание.
В 1899 году выходит в отставку и отправляется военным корреспондентом на англо-бурскую войну в Южную Африку. Член палаты общин с 1900 года, один из лучших парламентских ораторов. В 1905 году стал заместителем министра по делам колоний. В 1908–1911 годах – председатель Совета по торговле. Два десятилетия занимал ключевые посты в кабинете министров – министр внутренних дел, первый лорд Адмиралтейства, министр вооружений, военный министр и министр авиации, министр по делам колоний. В 1924–1929 годах был канцлером казначейства.
В 1930-е годы руководил «группой Черчилля» в палате общин. Последовательный критик правительства Невилла Чемберлена за политику умиротворения гитлеровской Германии. С начала Второй мировой войны возвращается в кабинет министров на пост первого лорда Адмиралтейства. 10 мая 1940 года стал премьер-министром. Возглавил военные действия против Германии. С 22 июня 1941 года – сторонник создания антигитлеровской коалиции с Советским Союзом. Участник Тегеранской, Ялтинской и Потсдамской конференций.
Почетный член Британской академии. Лауреат Нобелевской премии по литературе за «Историю Второй мировой войны». По опросу ВВС назван величайшим британцем в истории.
Медлительный, грузный, с сигарой во рту. Его жест – два пальца правой чуть приподнятой руки, раздвинутые в виде латинской буквы
Министром иностранных дел (и будущим премьером) состоял многоопытный Энтони Иден. Много лет имевший с ним дело Громыко вспоминал: «Если иметь в виду людей интеллигентных, склонных поговорить, а то и поспорить по вопросам политики или отведать вместе с заморским гостем знаменитое виски, то я бы сказал, что Энтони Иден являлся типичным англичанином. Более того, я назвал бы его живым эталоном подданного Британской империи».
В Лондоне сознавали, что без американских денег и оружия британская армия была бы бессильна против Германии. При этом выяснилась одна немаловажная деталь. Как выразился один американский государственный деятель, «Америка – приходящая держава, Британия – уходящая». Английские официальные лица на переговорах оказывались в положении скромного просителя.
Трумэн переживал за британцев: «Страна использовала свои ресурсы в неограниченном количестве, доверяя американским партнерам, надеясь, что они окажут помощь в восстановлении мирной жизни после войны. Большинство иностранных инвестиций и фондов были потрачены на военные нужды. Значительная часть британского флота была потеряна. Экспортная торговля сократилась почти на 2/3 по сравнению с довоенным временем. Запасы продовольствия и импортного сырья приблизились к критическому уровню. Для восстановления промышленности, ремонта железных и автомобильных дорог, для увеличения объемов экспорта было необходимо значительное количество сырья и различного оборудования».
Еще недавно Британия была всемирным банкиром. Теперь она задолжала иностранным кредиторам, прежде всего – американским, более 40 млрд долл. В конце войны Франклин Рузвельт – полушутя-полусерьезно – предложит «унаследовать Британскую империю после разорившихся владельцев».
В каком-то смысле, это и произошло. Для американцев, которые уже активно искали места для базирования своих вооруженных сил по всему земному шару, наиболее удобным местом выглядела именно Британская империя, над которой все еще никогда не заходило солнце. Вашингтон получил доступ для своих кораблей в британские морские порты, а потом и для самолётов в аэропорты. Именно это придало американской военной мощи глобальное измерение.
Отношения между США и Великобританией оказались омрачены и тем, что Рузвельт, подняв на щит идею защиты свободы от порабощающей фашистской тирании, намекал на необходимость предоставить эту свободу и народам, находящимся под колониальным гнетом (на предоставление гражданских прав собственному негритянскому населению США не замахивались). Однажды, когда Рузвельт предложил Лондону вернуть Гонконг Китаю в качестве жеста доброй воли и подумать о независимости Индии, Черчилль взорвался и заявил:
– На американский Юг следует направить группу международных наблюдателей.
Лозунгом Черчилля стал: «Руки прочь от Британской империи!» Громыко вспоминал, как попытался обсуждать с ним проблемы Азии и Африки: «Его лицо, внешне спокойное, вдруг сделалось непроницаемым, а взгляд в общем неодобрительным, едва оказалась затронута эта тема. Впечатление было такое, будто я пытался проникнуть в его личные апартаменты, причем без разрешения».
Но сохранять империю становилось все сложнее. В глазах очень многих ее подданных в колониях и доминионах Британия теряла престиж. Экономические основания империи были подточены. Союзники-доминионы, особенно Австралия, обращались за поддержкой к тем же Соединенным Штатам. Все большему количеству британцев – особенно социалистам и другим людям левых взглядов, хотя точно не Черчиллю и его команде – было не до империи.
Цепляясь за ускользавшее могущество и начинавшую рассыпаться империю, британская элита сделала выбор в пользу своей традиционной многовековой политики – создания противовесов доминирующей державе Европы, которой теперь явно стал СССР.
Британская разведка уже разворачивала свои возможности в сторону Советского Союза. Ким Филби, лидер легендарной кембриджской пятерки советских разведчиков, писал: «Задолго до окончания войны с Германией руководство СИС стало обращать свои мысли к будущему противнику. В период между двумя мировыми войнами большая часть ресурсов службы расходовалась на операции по проникновению в Советский Союз и на защиту Англии от того, что обобщенно именовалось „большевизмом“. Когда поражение стран „оси“ стало неминуемым, мысли СИС вернулись в старое, привычное русло. Скромное начало было положено созданием небольшой Девятой секции для изучения старых дел о Советском Союзе и о деятельности коммунистов».
Это стало быстро растущим подразделением контрразведки, которое начало вбирать в себя многие другие. Филби было поручено подсидеть непосредственного начальника, чтобы возглавить работу на советском направлении. Ему это блестяще удалось. Именно Филби поручалось «собирать и оценивать информацию о разведывательной деятельности Советского Союза и работе коммунистов во всех частях света за пределами британской территории. Мне также вменялось в обязанность поддерживать тесную связь с МИ-5 для осуществления взаимного обмена информацией по этим вопросам».
Штаб-квартира компартии Великобритании на Кинг-стрит была поставлена на прослушку. «Результатом был приятный парадокс. Микрофоны неуклонно свидетельствовали о том, что Коммунистическая партия Великобритании отдавала все силы, чтобы помочь стране выиграть войну. Так, что даже Джеймс Моррисон, который жаждал крови коммунистов, не мог найти законных средств, чтобы запретить деятельность партии».
Великобритания уже не надеялась одержать победу в той шахматной партии, которая стояла на доске к концу войны. Поэтому Черчилль делал все, что от него зависело, чтобы перевернуть доску. Он сделает свой выбор. Он с Америкой, партнером тяжелым, но могущественным. И против той силы, которая на глазах становилась доминирующей на европейском континенте – Советского Союза.
Не располагая самостоятельными возможностями для сдерживания СССР, Лондон приложил все усилия к тому, чтобы вовлечь в антисоветские планы Соединенные Штаты, которые при президенте Трумэне готовы были сыграть в эту игру во имя обеспечения американского глобального лидерства.
Внешне все оставалось чинно. 11 мая Сталин получил телеграмму от короля Великобритании Георга VII: «Наконец, после столь многих лет доблестных усилий и героических жертв, Объединенные Силы Союзных наций окончательно и безвозвратно ниспровергли отвратительную власть гитлеровской Германии. Этим наши армии принесли освобождение замученным народам всей Европы. В течение этих лет борьбы наши два народа создали новую дружбу, которая была практически закреплена англо-советским Договором о союзе и послевоенном сотрудничестве, подписанным в июне 1942 года. Я надеюсь, что за нашей дружбой военного времени последует еще более тесное понимание и сотрудничество между нашими двумя народами в последующие годы мира».
Советский лидер немедленно исполнил долг вежливости, направив ответ: «Сердечно благодарю Вас, Ваше Величество, и весь британский парод за дружественные поздравления и приветствия вооруженным силам и пародам Советского Союза по случаю окончательного разгрома гитлеровской Германии. Ценой величайших жертв советского и британского народов и народов союзных стран завоевана эта победа.
Кровью, совместно пролитой в жестокой борьбе против гитлеровских орд, скреплена дружба британского и советского народов. От имени советского парода я шлю Вам, Ваше Величество, британскому народу и вооруженным силам Великобритании горячие поздравления в дни нашей победы над Германией и выражаю уверенность в том, что союзные отношения между нашими странами, доказавшие всю свою прочность в годы войны, приведут к еще более тесному и плодотворному сотрудничеству в годы мирного развития на благо всех свободолюбивых народов».
Но за высокопарными словами британских лидеров скрывались совершенно иные мысли, замешанные на жесткой геополитике, откровенном цинизме и предательстве.
Не успели отзвучать победные салюты, как Черчилль ужасался: «Мир был в смятении. Основа связи – общая опасность, объединявшая великих союзников, – исчезла мгновенно. В моих глазах советская угроза уже заменила собой нацистского врага. Но объединения, направленного против нее, не существовало».
Британский премьер 12 мая писал Трумэну: «Я всегда стремился к дружбе с Россией (!), но, так же как и у Вас, у меня вызывает глубокую тревогу неправильное истолкование русскими ялтинских решений, их позиция в отношении Польши, их подавляющее влияние на Балканах, исключая Грецию, трудности, чинимые ими в вопросе о Вене, сочетание русской мощи и территорий, находящихся под их контролем или оккупацией, с коммунистическими методами в столь многих других странах, а самое главное – их способность сохранить на фронте в течение длительного времени весьма крупные армии… Железный занавес опускается над их фронтом… Тем временем внимание наших народов будет отвлечено навязыванием сурового обращения с Германией, которая разорена и повержена, и в весьма скором времени перед русскими откроется дорога для продвижения, если им это будет угодно, к водам Северного моря и Атлантического океана».
Выступая по радио 13 мая, Черчилль призвал англичан проявлять бдительность. «Будет мало пользы от наказания гитлеровцев за их преступления, если не восторжествует закон и справедливость и если на место немецких захватчиков придут тоталитарные или полицейские режимы». Но не стал пока публично называть нового главного врага. Начальник британского генштаба Алан Брук в тот день написал о Черчилле: «У меня создалось впечатление, что он уже стремится к новой войне! Даже если это означает войну с Россией!» Так и было.
Неладное почувствовал и посол Советского Союза в Великобритании Гусев, который 18 мая встречался с Черчиллем в неформальной обстановке и отправил в Москву отчет об их беседе.
«Во время приема в посольстве 16 мая госпожа Черчилль пригласила меня с женой к себе на квартиру на завтрак 18 мая. На завтраке были: Черчилль, госпожа Черчилль, Керр и я с женой. Госпожа Черчилль с восхищением рассказывала о своей поездке в СССР и произнесла краткую речь, в которой отметила большую заботу, проявленную советским правительством, всеми лицами в тех местах, где она была, а также и теми, кто ее сопровождал».
– Прошу передать мою глубокую благодарность советскому правительству и всем советским представителям, которые так много сделали для меня во время пребывания в Вашей стране, – рассыпалась в любезностях Клементина.
– Я очень рад, что ее визит в СССР был приятным и полезным. И Вы могли при этом ознакомиться, в каких трудных условиях живет советский народ во время войны. Обещаю Вам передать в Москву слова благодарности, – не уступал ей в любезности Гусев.
Во время завтрака прозвучали тосты за дружбу между народами, правительствами и руководителями двух стран, за совместную победу. Когда Клементина и супруга Гусева удалились в другую комнату, Черчилль приступил к делу.
– Сейчас я веду переписку с президентом Трумэном об очередной встрече глав трех правительств, где-то на территории Германии.
– Какое место в Германии имеется в виду? – поинтересовался советский посол.
– Нужно подыскать какой-либо небольшой городок, например Йену, где можно было бы обеспечить безопасность. Хорошо бы организовать встречу в середине июня. Трумэн в принципе согласен, но его предложение – конец июня. Как только мне удастся договориться с Трумэном о приблизительной дате встречи, я немедленно пошлю телеграмму маршалу Сталину. Впрочем, я не уверен, пожелает ли маршал Сталин встретиться.
Черчилль взял глубокомысленную паузу, затянувшись сигарой. И перешел к главному:
– Теперь, когда победа достигнута, перед союзниками возникло так много больших вопросов, что без личной встречи лидеров трех стран, лишь с помощью телеграмм, невозможно разрядить весьма напряженную обстановку. Я считаю положение весьма напряженным и потому придаю встрече трех исключительно важное значение. От этой встречи зависит будущее мира, будущее отношений между тремя странами. Одно из двух: или мы сможем договориться о дальнейшем сотрудничестве втроем, или англо-американский единый мир будет противостоять советскому миру. И сейчас трудно предвидеть возможные результаты, если события будут развиваться по второму пути.
Тут Черчилль резко повысил голос:
– У нас много претензий!
– Какие претензии Вы имеете в виду? – спросил Гусев.
Теперь премьер-министр говорил не только на повышенных тонах, но и крайне раздраженным тоном:
– Первое. Триест. Тито подкрался к Триесту и хочет завладеть им.
При этом Черчилль продемонстрировал руками на столе, как Тито подкрадывается к Триесту, обхватывая свою тарелку.
– Второе. Прага. Вы не пускаете наших представителей в Прагу. Нашему послу, аккредитованному при правительстве Бенеша, не разрешили въезд в Чехословакию, нашим самолетам не разрешают прилетать в Прагу… Третье. Вена. Вы не пускаете нас в Вену. Наши представители сейчас, после окончания войны, не могут ознакомиться на месте с тем, что им предлагают для расквартирования своих солдат в Вене… Вы создали австрийское правительство.
Гусев напомнил:
– Советское правительство не создавало правительства в Австрии, а лишь не препятствовало австрийцам создать правительство, которое могло бы оказать помощь в борьбе против немцев.
– Я не критикую австрийское правительство, – пояснил Черчилль. – Может быть, оно и неплохое, но создано оно сепаратно от союзников. Четвертое. Берлин. Вы не пускаете нас в Берлин. Вы хотите сделать Берлин своей исключительной зоной.
– Ваши утверждения не имеют основания, так как мы имеем соглашение о зонах оккупации и управлении «Большим Берлином», – заявил Гусев. Мог бы еще добавить, что британцы и американцы в те дни вообще занимали значительную часть советской зоны оккупации и никого туда не пускали.
Черчилль перешел к вопросу о Польше и заговорил с еще большим раздражением:
– Пятое. Польша. Польские дела все ухудшаются, и я не вижу пути к удовлетворительному решению.
Наш посол попытался дать свои разъяснения, но Черчилль не захотел его слушать, вновь заговорив о серьезности положения:
– Ваш фронт проходит от Любека до Триеста. Вы держите в своих руках столицы и никого туда не пускаете, положение в Триесте угрожающее, польские дела загнаны в тупик, общая атмосфера накалена. Все это не может не вызвать у нас тревогу.
– Вам хорошо известна позиция советского правительства, которое не предъявляет каких-либо территориальных претензий и не претендует на европейские столицы, – парировал Гусев. – Наш фронт не проходит до Триеста. Там войска маршала Тито, и мы не отвечаем за его действия. Но и он, и югославский народ своей борьбой заслужили почетное место среди Объединенных Наций.
– Я знаю, – бросил Черчилль. – Вы являетесь великой нацией и своей борьбой заслужили равное место среди великих держав. Но и мы, британцы, являемся достойной нацией, и мы не позволим, чтобы с нами обращались грубо или ущемляли наши интересы. Я хочу, чтобы Вы поняли, как мы обеспокоены существующим положением. Я приказал задержать демобилизацию воздушного флота.
На этом Черчилль быстро свернул беседу, извинился за свою откровенность и ушел, сославшись на необходимость провести срочную встречу с лидером лейбористов Климентом Эттли о предстоявших парламентских выборах.
Гусев сел за отчет о встрече: «Во время своей речи Черчилль говорил о Триесте и Польше с большим раздражением и нескрываемой злобой. По его поведению видно было, что он с трудом сдерживает себя. В его речи много шантажа и угрозы, но это не только шантаж. После выступления Черчилля по радио 13 мая английская пресса взяла новый антисоветский курс в освещении всех европейских событий, пытаясь объяснить все возникшие трудности позицией СССР. Речь Черчилля была директивой для прессы. В парламентских кругах польские агенты ведут разнузданную антисоветскую кампанию и требуют новых прений по польскому вопросу. Иден уже заявил в палате общин, что после каникул состоятся прения по международному положению. Можно ожидать, что эти прения будут превращены в большую антисоветскую демонстрацию с целью нажима на СССР с применением угроз. У нас пока еще нет точных сведений о целях приезда Эйзенхауэра и Монтгомери в Лондон, но имеются основания полагать, что они были вызваны для обсуждения и оценки соотношения военных сил союзников и СССР.
Учитывая создавшуюся обстановку, нам необходимо иметь в виду, что для Черчилля война является его родной стихией, что в условиях войны он чувствует себя значительно лучше, чем в условиях мирного времени.
Во время завтрака Черчилль упомянул, что сейчас перед правительством Великобритании возникла большая проблема, как прокормить немецких военнопленных. На мой вопрос, какое количество военнопленных немцев находится сейчас в руках Союзного командования, Черчилль ответил, что общее количество превышает 5 миллионов человек… Предполагается, что часть немецких военнопленных, возможно до 600 тысяч человек, будет использована на сельскохозяйственных работах в Германии с тем, чтобы уменьшить продовольственные трудности в предстоящую зиму в Германии. Черчилль предполагает в ближайшее время иметь двухнедельный отпуск и, возможно, проведет его во Франции».
На самом деле у Черчилля на немецких военнопленных тогда были другие виды, и задерживал он демобилизацию не только авиации.
В те дни он давно уже замышлял «Немыслимое».
Мало кто так хорошо знал настроение и мысли Уинстона Черчилля, как его дочь Сара, ставшая вопреки сопротивлению отца актрисой. В ее воспоминаниях немало ценных наблюдений в отношении психологических – и не только – факторов возникновения холодной войны. «Не все понимали настроение и поведение Уинстона Черчилля в год окончания большой войны, – писала Сара Черчилль. – Казалось, можно расслабиться и радоваться, приложить все силы, чтобы восстановить разрушенное, разорванные войной связи, наконец, просто наслаждаться мирной жизнью вместо того, чтобы постоянно ждать новых ударов… А Уинстон Черчилль твердил о какой-то опасности, о каких-то проблемах, кроме восстановления разрушенного…
Отец не говорил об этом перед прессой или с трибуны, чтобы не унижать нашу нацию, но часто говорил дома. Быть на вторых ролях для Британии, столько лет довлевшей над миром, унизительно, и все же растущую роль Америки отец воспринимал спокойно, объективно признавая, что пострадавшая Англия не может тягаться с поднявшейся Америкой.
Куда больше Черчилля беспокоило другое. Англия не просто потеряла лидерство в мире, она потеряла его в Европе. Победив Германию, вдруг оказаться вторыми после России, да еще прихватившей пол-Европы и насаждающей там социализм… От этой России можно отгородиться только одним».
В 1998 году государственный архив Великобритании рассекретил документы, из которых явствует, что еще весной 1945-го Черчилль дал поручение военным подготовить конкретные предложения о том, как остановить русских в Европе. «Не прошло и недели после капитуляции Германии, как Черчилль созвал своих начальников штабов, – пишет известный британский историк Энтони Бивор. – Он поразил их вопросом: можно ли отбросить Красную армию назад, чтобы обеспечить „справедливость для Польши“?»
– Это наступление, – сказал Черчилль, – должно состояться 1 июля, до того, как военная мощь союзников на Западном фронте будет ослаблена демобилизацией и переброской соединений на Дальний Восток.
Скорее всего Бивор ошибался в дате, когда Черчилль поручил разработать план войны с СССР. Знаток вопроса О. А. Ржешевский справедливо замечает: «Время, когда премьер-министр дал поручение о разработке плана операции, не указано, но, учитывая сложность его подготовки, характер и объем самих документов, есть основания полагать, что задание премьер-министра было получено планировщиками не позднее апреля 1945 г.»
Черчилль поручил разработать планы войны с СССР, кодовое название операции –
В нем сформулированы оценка обстановки, цели операции, привлекаемые силы, направления ударов западных союзников и вероятные результаты. Разработчики руководствовались следующими исходными установками, тоже достаточно немыслимыми:
– операция будет проводиться в условиях полной ее поддержки общественным мнением в Британской империи и в США и высокого морального духа англо-американских вооруженных сил;
– англо-американцы получат полную поддержку вооруженных сил эмигрантского правительства Польши и могут рассчитывать на использование людских резервов Германии и остатков ее промышленного потенциала;
– не следует рассчитывать на поддержку сил других союзных европейских стран, но учитывать возможность использования их территории;
– иметь в виду вероятность вступления России в союз с Японией;
– начало военных действий 1 июля 1945 года.
Цель операции – «принудить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи», а более конкретно – «вытеснить Красную армию за пределы Польши».
Политические мотивы этой операции в документе не раскрывались. Но высказывалась мысль о том, что единственный способ достижения этой цели – тотальная война, для чего необходимо:
– оккупировать те районы внутренней России, лишившись которых эта страна утратит материальные возможности ведения войны и дальнейшего сопротивления;
– нанести такое решающее поражение русским вооруженным силам, которое лишит СССР возможности продолжать войну.
Свои расчеты британские планировщики связывали с достижением успеха в блицкриге, быстротечной войне, по итогам которой «Россия примет наши условия». Оценивая под этим углом зрения стратегическую обстановку, авторы плана справедливо считали наиболее грозным противником сухопутные силы Красной армии. Предполагали, что в качестве ответа Советский Союз мог оккупировать Хорватию, Грецию, Турцию, заблокировать черноморские проливы, исключив действия военно-морских сил западных стран в Черном море.
Ожидали также возможного советского наступления на Ирак и Иран для получения ценных нефтяных ресурсов и лишения Британии ее стратегически важных регионов. На Среднем Востоке, по оценкам английских военных, одиннадцати советским дивизиям противостояли три британские бригады, что делало район беззащитным. Ожидалось также, что Москва сможет организовать беспорядки против западных стран на всем Ближнем Востоке, хотя сложности тылового обеспечения и обстановка в Центральной Европе не позволят СССР в начальных стадиях конфликта развернуть наступление на Египет и на Индию.
В качестве ответа Москвы на объявленную ей Западом войну ожидалось даже советско-японское сближение, что высвободило бы японские силы для защиты метрополии и возобновления наступления в Китае. Япония получит осязаемые преимущества, и война союзников против нее может зайти в тупик.
Из этого английские планировщики делали вывод, что главным театром военных действий будут Центральная Европа и район Среднего Востока. В Европе предпочтительным представлялось наступление на северо-востоке, что давало возможность использовать преимущество ВМФ союзников на Балтике. Надежды на успех связывались также с массированными бомбардировками центров транспортных узлов на территории СССР и созданием превосходства в воздухе. В «Немыслимом» конкретно обозначались два основных направления наступления западных войск. Первое – по линии Штеттин (Щецин) – Шнейдемюль (Пила) – Быдгощ. Второе – в направлении Лейпциг – Котбус – Познань – Бреслау.
Следует, правда, заметить, что сами британские авторы плана весьма скептически оценили перспективы его успешной реализации. «Существующее соотношение сил в Центральной Европе, где русские располагают примерно тройным преимуществом, делает крайне маловероятным достижение союзниками полной и решающей победы». Для устранения «диспропорции» необходимо задействовать ресурсы союзников: разместить в Европе дополнительные крупные американские силы, перевооружить и реорганизовать немецкие войска. На это потребуется время.
«Мы делаем вывод, что:
а) для надежного и прочного достижения нашей политической цели необходим разгром России в тотальной войне;
б) результат тотальной войны против России непредсказуем, но ясно одно: чтобы выиграть ее, нам потребуется очень длительное время».
Расчеты британского Генштаба показывали, что СССР располагал 264 дивизиями (из них 26 бронетанковыми) против 103 англо-американских дивизий (из них 23 бронетанковых). Союзники имели более чем 6 тысяч самолетов тактической авиации и 2,5 тысячи – стратегической, против соответственно 12 тысяч и 960 самолетов у Советского Союза. Тотальная война с Россией была бы войной с непредсказуемым (или слишком предсказуемым) результатом. Это уже вступало в явное противоречие с планом блицкрига.
«а) Если мы начнем войну против России, то должны быть готовы к вовлечению в тотальную войну, которая будет длительной и дорогостоящей.
б) Численный недостаток наших сухопутных сил делает весьма сомнительным ограниченный и быстрый успех, даже если по расчетам его будет достаточно для достижения политической цели».
К тому же следовало учесть атмосферу, царившую тогда в странах-победительницах. Подавляющее большинство английских военнослужащих хотело поскорее вернуться домой, а не воевать с русскими. В тот момент, по опросам, дружественные чувства к СССР испытывали 70 % англичан, а Черчиллю предстояли парламентские выборы.
Британский комитет начальников штабов – Брук, Портал и Каннингем – вновь обсуждали планы войны против СССР 31 мая. Они еще раз подтвердили, что она абсолютно «немыслима». И были единодушны, когда докладывали об этом Черчиллю. Брук написал в дневнике: «Мысль, конечно, фантастическая, и шансов на успех фактически нет. Не вызывает сомнений, что отныне Россия имеет огромную мощь в Европе».
Тем не менее, этот план Черчилль направил в Вашингтон. Там его сочтут неприемлемым.
В Соединенных Штатах все, что касается плана «Немыслимое», до сих пор засекречено. Не упомянули ни словом о нем ни президент Трумэн в своих объемных мемуарах, ни один из его сподвижников в своих не менее объемных воспоминаниях, ни сам Черчилль и его сподвижники.
Из мемуаров и изданных документов известно только, что Черчилль беспрестанно теребил Трумэна, настаивая на ужесточении американцами своей линии в отношении Советского Союза.
В послании 12 мая британский премьер утверждал: «Несомненно, в настоящий момент жизненно необходимо достичь взаимопонимания с Россией или хотя бы понять, на какой стадии взаимоотношений мы с ней находимся, прежде чем мы ослабим наши военные усилия и отойдем в зоны оккупации».
Трумэн с пониманием отнесся к логике Черчилля, но конкретные предложения не поддержал. Американский историк Герберт Фейс объяснял почему: «Трумэн и его советники считали смелый план Черчилля нерациональным, неэффективным и нецелесообразным. Он был нерациональным, поскольку мог привести к обострению спора с Москвой, вместо того чтобы привести к соглашению. Неэффективным, так как советские армии могли изгнать войска союзников из Берлина и Вены, помешать работе Контрольных советов по Германии и Австрии и принести на штыках советскую власть в Польшу, Венгрию и Чехословакию. Нецелесообразным, поскольку американский народ ожидал быстрого возвращения своих солдат-ветеранов из Европы, а военные рассчитывали на них для продолжения войны против Японии».
Американцы проанализировали результаты возможного столкновения с СССР, и комитет по стратегическим вопросам при Объединенном комитете начальников штабов Великобритании и США пришел к выводу, что ни США, ни СССР не смогут нанести друг другу поражения. Воевать с могучей и крайне популярной в тот момент на Западе советской армией-освободительницей в союзе с гитлеровскими солдатами выглядело тогда безумием как с военной, так и с внутриполитической точек зрения. К тому же американцы больше были озабочены войной с Японией.
Трумэн 14 мая примирительно заметил, что он посмотрит, как будут развиваться события, прежде чем принять предложения премьер-министром и прибегнуть к силе в отношении СССР. «Такое отношение президента объяснялось тем, что вскоре весь мир, включая Советский Союз, должен был узнать о новом американском мощном оружии», – подчеркивал Фейс. Трумэн считал целесообразным не сжигать мосты, а попытаться прощупать, готов ли будет Сталин пойти на уступки ради «дружбы с Западом».
Следует заметить, что и Государственный департамент, и военные предупреждали Белый дом, что Черчилль может втянуть США в, мягко говоря, ненужную войну с Советским Союзом. Американский Объединенный комитет начальников штабов подчеркивал еще в письме 16 мая 1944 года, адресованном госсекретарю: «Наибольшая вероятность возможного конфликта между Британией и Россией может возникнуть в результате попыток той или иной стороны усилиться за счет территориальных приобретений в Европе в ущерб потенциальному сопернику». Госдеп включит это письмо в свой информационный бюллетень в июле 1945 года.
В этом же бюллетене читаем: «Наша позиция относительно британской сферы влияния в Западной Европе должна зависеть от того, насколько нам станут ясны дальнейшие намерения Советского Союза. Тем временем задачей нашей политики должно было стать противодействие дальнейшему распространению сфер влияния наших соперников, как русских, так и британцев… Мы должны сосредоточить наши усилия на сглаживании острых углов в отношениях с Великобританией и Россией и способствовать развитию трехстороннего сотрудничества, от которого зависит прочный мир».
Энтони Бивор на основе своего анализа приходил к выводу: «Трумэн оказался равнодушным к предложению оттеснить назад Красную армию и использовать это в качестве козыря на переговорах… Премьер-министр вынужден был признать свое поражение, но вскоре он вернулся к начальникам штабов и попросил их изучить план обороны Британских островов на случай советской оккупации Нидерландов и Франции. К этому времени он был измучен избирательной кампанией, и его реакция становилась все менее адекватной…
Хотя планирование возможной операции „Немыслимое“ проходило в большой тайне, один из „кротов“ Берии на Уайтхолле передал подробности в Москву. Самой взрывоопасной была подробность об указаниях для Монтгомери о сборе вооружений сдавшихся немцев, чтобы, если понадобится, вооружить вновь сформированные части вермахта для участия в этом безумном предприятии. Неудивительно, что Советы почувствовали: сбываются их худшие подозрения».
Сталин действительно был хорошо информирован о настрое и планах премьер-министра, включая «Немыслимое», а также о сохранении немецкого трофейного оружия и воинских частей для возможного использования против СССР.
Жуков подтверждал получение летом 1945 года достоверных сведений о том, что «еще в ходе заключительной кампании Черчилль направил фельдмаршалу Монтгомери секретную телеграмму с предписанием: „Тщательно собирать германское оружие и боевую технику и складывать ее, чтобы легко можно было бы снова раздать это вооружение германским частям, с которыми нам пришлось бы сотрудничать, если бы советское наступление продолжалось“… Нам пришлось сделать резкое заявление по этому поводу, подчеркнув, что история знает мало примеров подобного вероломства и измены союзническим обязательствам и долгу.
Когда И. В. Сталин узнал о двурушничестве У. Черчилля, он крепко выругался и сказал:
– Черчилль всегда был антисоветчиком номер один. Он им и остался».
Поэтому далеко не случайно и резкое ухудшение отношений советского лидера с Черчиллем, и многочисленные советские запросы о том, почему немецкие войска в тылах союзных армий не переведены на положение военнопленных.
Курс на конфронтацию с СССР в дальнейшем только продолжал обретать плоть и кровь. В июле один из наиболее информированных агентов советской разведки Гай Бёрджесс сообщил о разработанном в Лондоне документе «Безопасность Британской империи», в которой Советский Союз был объявлен «главным противником» Англии и всего Запада, намечались меры по изоляции бывшего союзника и подготовке против него войны.
История не терпит сослагательного наклонения. Тем не менее уместен вопрос: что бы произошло, если бы план «Немыслимое» был реализован?
Полагаю, с гораздо большей вероятностью можно было предсказать не «освобождение» англосаксами Варшавы, а выход Красной армии к Ла-Маншу.
И в нашей стране об этом размышляли. Читаем у поэта-фронтовика Давида Самойлова: «Вариант дальнейшего похода на Европу – война с нынешними союзниками – не казался невероятным ни мне, ни многим из моих однополчан. Военная удача, ощущение победы и непобедимости, не иссякший еще наступательный порыв – все это поддерживало ощущение возможности и выполнимости завоевания Европы». Боевой дух советских войск был куда как высок.
Но Сталин и Молотов такой вариант не рассматривали: разрушенной, разоренной, опустошенной стране не было ни малейшего смысла ввязываться в военные авантюры.
На время войны британская нация сплотилась. Но не успела война закончиться, как межпартийные противоречия вышли на поверхность. Лидер лейбористской партии Клемент Эттли был активным и лояльным членом военного кабинета и заместителем премьер-министра, но Черчилля коалиционность правительства тяготила.
Едва стихли торжества по случаю победы, а Черчилль уже решил положить конец правительственной коалиции военного времени, объяснив это так: «Вместо товарищей по оружию мы стали соперниками в борьбе за власть». Он уверял, что его «глубоко удручала перспектива стать партийным лидером вместо национального лидера. Естественно, я надеялся, что мне будет предоставлена власть для того, чтобы я мог попытаться достигнуть урегулирования в Европе, закончить войну против Японии и вернуть солдат домой».
Биограф Черчилля Франсуаза Бедарида несколько иначе описывала его мотивы: «Цель Черчилля была проста: он пришел к власти в 1940 году без поддержки парламентского большинства и депутатского мандата и поэтому теперь хотел, чтобы его право занимать высокий пост премьер-министра было подтверждено законной процедурой народного голосования».
Сам премьер-министр рассказывал: «23 мая, столкнувшись с определенной угрозой разрыва между партиями, я подал королю заявление об отставке… Его Величество, которого я, конечно, все время полностью информировал обо всем, что происходило, милостиво принял мою отставку и спросил меня, не могу ли я сформировать новое правительство. Так как консерваторы все еще располагали большинством в палате общин, имея перевес в сто с лишним голосов над всеми партиями, взятыми вместе, я принял на себя эту задачу и приступил к формированию того, что я считал национальным правительством, но что в действительности называли „переходным правительством“…
Король разрешил объявить, что он согласится на роспуск парламента через три недели после того, как я получу его новое поручение. Соответственно парламент был распущен 15 июня. До выдвижения кандидатов должно было пройти 10 дней, а затем еще 10 дней до выборов – 5 июля… Голоса солдат должны были быть подсчитаны в Англии, куда их предстояло доставить. Ввиду этого со дня выборов в Соединенном Королевстве до подсчета голосов и объявления результатов должно было пройти еще три недели. Этот последний акт был назначен на 26 июля».
Новый кабинет министров, в который вошли в основном консерваторы, должен был управлять до выборов и получил прозвище «правительство-сиделка» (
Мир вступил в новую эпоху, и это делало настоятельным встречу тех, кто творил тогда историю – лидеров Большой тройки. Время конференции и детали ее проведения стали предметом интенсивнейшей переписки между тремя столицами, а история подготовки встречи была похожа на детектив.
Главным возмутителем спокойствия выступал Черчилль, который максимально торопил события. Он объяснял свои мотивы так: «Главной причиной, почему я стремился приблизить дату конференции, был, конечно, предстоящий отвод американской армии от той линии, до которой она дошла в ходе военных операций, в зону, предписанную соглашением об оккупации… Изменившееся отношение России к нам, постоянные нарушения соглашений, достигнутых в Ялте, стремительный бросок с целью захвата Дании, удачно предотвращенный своевременными действиями Монтгомери, посягательства в Австрии, угрожающее давление маршала Тито в Триесте – все это, как казалось мне и моим советникам, создавало совершенно новую обстановку, отличающуюся от той, какая существовала два года назад, когда решался вопрос о зонах оккупации». Черчилль не стал акцентировать внимание на другом своем мотиве: конференция союзников была бы для него лучшей формой избирательной кампании.
Сталин, как увидим, не возражал против любой даты, выговаривая для себя только возможность принять участие в Параде Победы. Но не спешил и Трумэн – по причине, которая тоже была предельно прозрачна: он ждал ядерную бомбу.
Черчилль в телеграмме Трумэну от 6 мая, ссылаясь на тщетность своего последнего обращения к Сталину по польскому вопросу, отметил, что «далее решить вопросы путем переписки вряд ли возможно и следует как можно скорее провести встречу трех глав правительств». 11 мая Черчилль повторил свой запрос Трумэну: «1. Я считаю, что мы должны вместе или по отдельности в один и тот же момент обратиться к Сталину с приглашением встретиться с нами в июле в каком-нибудь неразрушенном городе Германии, о котором мы договоримся, чтобы провести трехстороннее совещание. Нам не следует встречаться в каком-либо пункте в пределах нынешней русской военной зоны. Мы шли ему навстречу два раза подряд. Мы беспокоим их своей цивилизацией и нашими методами, отличающимися от их методов. Но все это значительно ослабеет, когда наши армии будут распущены. 2… Поэтому прошу Вас, приезжайте сюда в первые дни июля, а затем мы вместе поедем на встречу с дядей Дж. в любое место, признанное наилучшим за пределами оккупированной русскими территории, куда его можно будет уговорить приехать. Тем временем я горячо надеюсь, что американский фронт не отойдет назад от согласованных сейчас тактических линий».
Трумэн ответил, как писал Черчилль, что «предпочел бы, чтобы встречу предложил Сталин, и выразил надежду, что наши послы убедят его выступить с таким предложением. Далее Трумэн указывал, что он и я должны отправиться на эту встречу по отдельности, во избежание каких-либо подозрений в „сговоре“. Он выразил надежду, что по окончании конференции сможет посетить Англию, если позволят его обязанности в Америке».
Со стороны Трумэна ситуация выглядела таким образом: «В других последующих посланиях премьер-министр вновь возвращался к необходимости встречи со Сталиным в каком-либо городе в Германии. Он писал, что время на стороне Сталина и по мере того, как „он усиливается, мы теряем решимость“. Черчилль также подчеркивал, что если Соединенные Штаты и Великобритания продолжат выводить свои войска из Европы, то шансы убедить Сталина пойти навстречу желаниям союзникам будут с каждым днем таять».
Британский премьер 12 мая направил президенту Трумэну уже частично процитированную выше телеграмму, которую сам же называл телеграммой «железного занавеса». «Из всех государственных документов, написанных мною по этому вопросу, – подчеркивал Черчилль, – я предпочел бы, чтобы обо мне судили именно на основании этого послания».
Там говорилось: «1. Я глубоко обеспокоен положением в Европе. Мне стало известно, что половина американских военно-воздушных сил в Европе уже начала переброску на Тихоокеанский театр военных действий. Газеты полны сообщений о крупных перебросках американских армий из Европы… Каждый может понять, что через очень короткий промежуток времени наша вооруженная мощь на континенте исчезнет, не считая умеренных сил, необходимых для сдерживания Германии…
3. Железный занавес опускается над их фронтом. Мы не знаем, что делается позади него. Можно почти не сомневаться в том, что весь район восточнее линии Любек, Триест, Корфу будет в скором времени полностью в их руках. К этому нужно добавить простирающийся дальше огромный район, завоеванный американскими армиями между Эйзенахом и Эльбой, который, как я полагаю, будет через несколько недель – когда американцы отступят – оккупирован русскими силами…
5. Безусловно, сейчас жизненно важно прийти к соглашению с Россией или выяснить наши с ней отношения, прежде чем мы смертельно ослабим наши армии или уйдем в свои зоны оккупации. Это может быть сделано только путем личной встречи».
Была ли известна тогда Сталину переписка между Трумэном и Черчиллем? Да, и не только она. Первый секретарь британского посольства в Вашингтоне Дональд Маклин – один из участников легендарной «кембриджской пятерки» – потоком слал в Москву донесения. Лишь за первое полугодие 1945 года только по телеграфу в центр было передано содержание 191 секретного документа и 26 агентурных сообщений, из которых 146 были доложены лично Сталину и другим руководителям страны.
Трумэн в ответной телеграмме от 12 мая все еще стоял за подталкивание Сталина через посольства своих стран в Москве, оставив вариант прямого обращения к нему про запас. Премьер нехотя согласился: «Время на его стороне, если он будет окапываться, пока наша сила тает». Однако поскольку ни Гарримана, ни британского посла Арчибальда Керра в Москве в тот момент не было, посольский вариант реализовывать было некому. В послании Трумэну от 15 мая Черчилль предложил было взять инициативу на себя: «Я, пожалуй, рискну нарваться на грубость Сталина и пошлю ему телеграмму с призывом к трехсторонней встрече», но так и не собрался это сделать.
Тем временем советники Трумэна – Гарриман, Гопкинс, Дэвис – также подталкивали президента к новой встрече Большой тройки. Особую активность проявлял Дэвис, встревоженный ухудшением межсоюзных отношений. Он также взял на себя роль конфиденциального посредника между Белым домом и Кремлем. Еще 2 мая Дэвис направил доверительное письмо Молотову, в котором говорилось о необходимости личной встречи Трумэна и Сталина. Нарком согласился с принципиальной важностью «личного контакта глав наших правительств», но не стал ангажироваться, видимо, ожидая более конкретного и авторитетного предложения.
13 мая Дэвис встретился с президентом и убеждал его в необходимости поиска компромисса в прямых переговорах со Сталиным. «Он, – записал в своем дневнике Трумэн, – предложил послать телеграмму Молотову для Сталина с предложением встречи между мною и Сталиным на Аляске или в Сибири».
Грю зафиксировал в дневнике 15 мая монолог Гарримана на совещании у президента, на котором присутствовал еще и опытный дипломат и будущий посол в Москве Чарльз Болен:
– Наши отношения с Россией являются проблемой номер один, способной повлиять на будущее человечества, но сейчас разрыв между нашими двумя странами увеличивается. Дополняют общую картину специфические и неотложные вопросы, такие, например, как обращение с Германией на трехсторонней основе, учреждение Контрольного совета и т. д., по которым совместно с Россией не было достигнуто никакого прогресса. Конечно, есть еще и польский вопрос, и многие другие. Создание базы будущих отношений с Россией и урегулирование этих конкретных неотложных вопросов может быть достигнуто только на трехсторонней конференции, и чем больше будет затягиваться начало этой встречи, тем хуже… Если встреча состоится до того, как большая часть этих войск будет выведена из Европы, атмосфера будет в этом случае более дружественной и шансы на успех возрастут. Сталин не получает правдивой информации ни от Молотова, ни от кого-либо из других своих людей, и в результате его подозрительность в отношении наших мотивов, которые он объясняет желанием лишить его плодов победы, увеличивается.
Трумэн поддержал мысль о «крайней желательности» встречи, но тут же отказался ускорить ее созыв, сославшись на перегруженность внутриполитической повестки дня и подготовку бюджета. Кроме того, он предложил дождаться ответа Сталина на обещанный запрос Черчилля. В качестве возможного места встречи президент упомянул было Аляску, но его советники вежливо отговорили его от этой идеи, предлагая взамен Германию или Австрию. Они мотивировали это тем, что Сталин не согласится ехать туда, где у него не будет надежной оперативной связи с Москвой.
Президент ничем не выдал своего желания затянуть созыв конференции. Но ближайшему кругу и военной верхушке было ясно: он стремился сесть за стол переговоров со Сталиным, имея перевес, который могло дать ядерное оружие. Его испытание было назначено на середину июля. 15 и 16 мая в Пентагоне и Госдепартаменте проходили встречи Грю, Стимсона и Маршалла. На них определялось оптимальное время конференции с таким расчетом, чтобы, как выразился Стимсон, сесть «за карточный стол, имея козырного туза на руках».
16 мая на пресс-конференции президент впервые публично заявил о возможности встречи трех лидеров.
Вместе с тем, Трумэн, не дожидаясь у моря погоды, 13 мая одобрил инициативу Дэвиса неофициально прозондировать реакцию Кремля. 14 мая Дэвис обратился напрямую к Сталину – через советское посольство и в обход Госдепартамента, – подтвердив согласие Белого дома на двустороннюю встречу Трумэна со Сталиным «за день-два до официальной встречи, которая, если она будет после этого необходима, может состояться в том же месте согласно плану».
«Я смею заверить Вас, – заключал Дэвис свое послание Сталину, – что если бы Вы и он смогли иметь откровенную, личную, задушевную беседу, многие из вопросов, угрожающих привести к недоразумениям, могли бы быть разрешены».
20 мая Молотов – тоже через советское посольство в Вашингтоне – информировал Дэвиса о согласии Сталина: «Маршал Сталин приветствует Вашу идею встречи. Но он предпочитал бы, ввиду слабости здоровья и невозможности для него пользоваться самолетом вследствие запрета врачей, встречу в другом месте. Как маршал Сталин, так и я считаем, что наилучшим местом встречи был бы район Берлина. Это место было бы наиболее удобным пунктом как с технической, так и с политической стороны.
Шлю Вам наилучшие пожелания и поздравляю Вас с награждением орденом Ленина».
Так в переписке впервые появился намек на место встречи – Потсдам.
Намек на встречу содержался и в упоминавшемся официальном послании Трумэна от 19 мая, в котором он просил Сталина принять Гопкинса, «пока не представится возможность для нашей встречи».
Меж тем клубки противоречий между великими державами-победительницами только множились и охватывали уже едва ли не всю планету.
«В 1945 году Европа столкнулась с непреложным фактом, – пишет британский историк Саймон Дженкинс. – Часть света, которая за пятьдесят лет до того правила третью населения мира, сама растерзала себя в клочья. Европа убила 40 млн своих обитателей, искалечила свои древние города и обрекла половину населения на голод и нищету. Экономика воюющих стран откатилась до уровня 1900 года, полувекового прогресса как не бывало. С религиозных войн XVII века не случалось в Европе ничего, что сильнее ударило бы по ее культуре и процветанию. Гордыня была наказана. И когда континент принялся собирать себя по кусочкам, то, как и в 1918 году, все думали только об одном: больше никогда».
По неполным данным, безвозвратные потери Германии и ее европейских союзников составили 12 млн человек. Эта цифра включает в себя потери немецких вооруженных сил – 7 млн человек, армий союзников Германии (Венгрии, Италии, Румынии, Финляндии, Словакии, Хорватии) – 1,7 млн, а также потери гражданского населения рейха – 3,3 млн погибших от военных действий и нацистского террора. Красная армия захватила в плен 3,8 млн военнослужащих противника. В плену умерли 381 тысяча военнослужащих вермахта и 137 тысяч – армий европейских союзников Германии, то есть меньше 15 % военнопленных.
Велики были жертвы во всех странах Европы. За годы войны немцы убили на территории Польши 6,1 млн человек, в том числе было полностью уничтожено еврейское население – 3,2 млн. Страна потеряла 22 % своего населения (Франция 1,5 %, Англия – 0,8 %). Югославия – больше миллиона человек, из них 581 тысяча мирных жителей, Греция – 807 тысяч (772 тысячи гражданских). Общие потери Великобритании с колониями составили 384 тысячи человек. Соединенные Штаты потеряли 417 тысяч человек, Франция – 567 тысяч.
Осборн писал: «В 1945 году Европа лежала в руинах: города разрушены, промышленность уничтожена, миллионы жителей остались без домов и без родины. Противовесом облегчению, принесенному окончанием войны, было чувство физической и моральной опустошенности. Когда правда обо всех ужасах нацистской оккупации вышла на свет, победителям и побежденным предстала картина ни с чем не сравнимого упадка – здесь, в центре Европы, по видимости самом цивилизованном месте на земле, человечество достигло низшей точки падения. Тем не менее насущная необходимость в действиях пересилила шок от осознания произошедшего. Голод, болезни, разруха и стоящая перед западными союзниками задача материального, политического и социального восстановления усугублялись проблемой второго пришествия коммунизма. Советские войска, изгнавшие нацистов из собственной страны, освободили Болгарию, Румынию, Польшу, Венгрию, Чехословакию, Югославию и восточную часть Германии. Судя по отдельным признакам, некоторые западные страны, особенно Италия, Франция и Греция, были готовы добровольно принять коммунизм как реальную альтернативу национализму, экономическому упадку и войне, в которых они видели родовые пороки капитализма».
Военные еще продолжали братания. Командующие посещали друг друга и за дружеским столом вручали союзникам высшие воинские награды своих стран.
В Европе еще продолжались бои. 11 мая советские войска подавили несколько очагов немецкого сопротивления к востоку от чешского Пльзеня. В Словении в окрестностях Марибора немцы продолжали сражаться против войск Тито. В Восточной Пруссии и на севере Латвии отказывались капитулировать еще несколько сотен тысяч немцев.
Шли боевые действия на море. Адмирал Кузнецов писал: «Хотя война в Европе формально закончилась, но на Северном флоте продолжалась борьба с немецкими подводными лодками, на Балтике немцы еще оказывали сопротивление у острова Борнхольм». 11 мая на просторах Атлантического океана американцам сдалась немецкая подводная лодка U-234, месяцем раньше вышедшая из Норвегии, чтобы доставить в Японию немецкого военного атташе генерала Кесслера. В Северном море немецкие торпедные катера направились сдаваться из голландского Роттердама в английский порт Филикстоу.
Только 14 мая 150 тысяч немцев капитулировали в Восточной Пруссии и еще 180 тысяч – в Латвии. Одна немецкая армия численностью 150 тысяч человек продолжала воевать – в Югославии. 15 мая они сдались советским и югославским войскам под Словень-Градцем. Для югославов именно 15 мая был Днем Победы. И это день фактического окончания боевых действий в Европе.
8 мая фельдмаршала Кейтеля доставили в Берлин, чтобы он поставил подпись под актом о безоговорочной капитуляции Германии. За его пребывание отвечал заместитель наркома внутренних дел и будущий председатель КГБ СССР Иван Александрович Серов, который поделится воспоминаниями: «В свою машину я посадил Кейтеля, остальных в другую машину. В машине я с удовольствием задал Кейтелю вопрос:
– В каком году прошлого века был русский комендант Берлина?
Он ответил:
– В 1813 году.
Далее я спросил:
– А кто был комендантом Берлина в то время?
Кейтель не помнит. Я спокойно сказал:
– Генерал-аншеф граф Чернышев.
А затем добавил, что сейчас комендантом Берлина назначен командующий 5-й ударной армией генерал-полковник Берзарин… Кейтель, выглядывая из машины и видя разрушенные дома и кварталы, качал головой и делал замечания о больших разрушениях.
– Ваши фашистские головорезы у нас в СССР разрушили сотни городов и деревень и истребили миллионы жителей.
Он замолчал».
Николай Эрастович Берзарин был назначен комендантом Берлина еще до взятия города советскими войсками. Почему он? Свидетельствовал маршал Жуков: «24 апреля 5-я ударная армия, ведя ожесточенные бои, продолжала успешно продвигаться к центру Берлина, к площади Александерплац, к дворцу канцлера Вильгельма, Берлинской ратуше и Имперской канцелярии. Учитывая наиболее успешное продвижение 5-й ударной армии, а также особо выдающиеся качества ее командарма Героя Советского Союза генерал-полковника Н. Э. Берзарина, 24 апреля он был назначен первым советским комендантом и начальником советского гарнизона в Берлине». Писатель Всеволод Вишневский тогда записал в дневнике: «Комендантом города назначен командующий Н-ской ударной армией генерал-полковник Берзарин. Это один из культурнейших генералов в Красной армии. У него есть масштаб».
Как начальник гарнизона и военный комендант Берлина 29 апреля Берзарин издал приказ № 1 о переходе всей власти в городе в руки Советской военной комендатуры. Приказ гласил: «1. Населению города соблюдать полный порядок и оставаться на своих местах.
2. Национал-социалистическую немецкую рабочую партию и все подчиненные ей организации („Гитлерюгенд“, „Фрауеншафт“, „Штудентенбунд“ и проч.) распустить и деятельность их воспретить.
Руководящему составу всех учреждений НСДАП, гестапо, жандармерии, охранных отрядов, тюрем и всех других государственных учреждений в течение 48 часов с момента опубликования настоящего приказа явиться в районные и участковые военные комендатуры для регистрации. В течение 72 часов на регистрацию обязаны также явиться все военнослужащие немецкой армии, войск СС и СА, оставшиеся в Берлине…
4. Все коммунальные предприятия, как-то: электростанции, водопровод, канализация, городской транспорт, метро, трамвай, троллейбус; все лечебные учреждения; все продовольственные магазины и хлебопекарни должны возобновить свою работу по обслуживанию нужд населения…
6. Владельцам и управляющим банков временно всякие финансовые операции прекратить. Сейфы немедленно опечатать и явиться в военные комендатуры с докладом о состоянии банковского хозяйства…
9. Работу увеселительных учреждений (как-то: кино, театров, цирков, стадионов), отправление религиозных обрядов в кирхах, работу ресторанов и столовых разрешается производить до 21.00 часа по берлинскому времени.
10. Население города предупреждается, что оно несет ответственность по законам военного времени за враждебное отношение к военнослужащим Красной армии и союзных ей войск.
11… Военнослужащим Красной армии запрещается производить самовольно без разрешения военных комендантов выселение и переселение жителей, изъятие имущества, ценностей и производство обысков у жителей города».
Постановлением ГКО СССР № 8450 от 8 мая в Берлин были командированы член Политбюро Анастас Иванович Микоян и начальник тыла Красной армии Андрей Васильевич Хрулев. Им поручалось «оказать Военному совету I-го Белорусского фронта помощь в организации снабжения населения г. Берлина и образовании до 15 июня с.г. запасов продовольствия для передачи городскому самоуправлению г. Берлина на нужды снабжения населения города, за счет проведения заготовок на территории Германии и за счет трофейных ресурсов, имеющихся на 1-м Украинском, 1-м Белорусском и 2-м Белорусском фронтах…
2. При образовании запасов исходить ориентировочно из двух миллионов человек населения на 5 месяцев снабжения по следующим нормам:
хлеба – 400–450 гр. в день в среднем на человека
крупы – 50 гр. в день в среднем на человека
мяса – 60 гр. в день в среднем на человека
жиров – 15 гр. в день в среднем на человека
сахара – 20 гр. в день в среднем на человека.
Нормы снабжения города Берлина картофелем, овощами, молочными продуктами, солью и другими продовольственными товарами установить на месте в зависимости от наличия местных ресурсов…
3. Для снабжения населения города Берлина чаем и кофе завезти до 15 июня с.г. в Берлин из отечественных ресурсов 500 тонн кофе и 200 тонн чая, в том числе половину этого количества до 25 мая, из расчета обеспечить на 5 месяцев по норме 50 граммов натурального кофе и 20 граммов чая в месяц в среднем на человека…
5. Обязать Военный совет I-го Белорусского фронта (тт. Жукова и Телегина) принять меры к тому, чтобы поставляемое по настоящему Постановлению для г. Берлина продовольствие было компенсировано поставками Советскому Союзу промышленными товарами из производимых предприятиями г. Берлина».
Так союзные войска начали устанавливать свою власть в столице рейха.
«Каждый немец, где бы он ни жил, должен знать правду, – напишет Громыко. – А она состоит в том, что только Советский Союз в свое время не допустил расчленения Германии на куски. Именно США и Англия на союзнических конференциях руководителей трех держав предлагали разорвать Германию. Им мерещилась германская государственность в качестве нескольких отдельных небольших стран».
Вопрос о послевоенном будущем Европы и месте в ней Германии в американских аналитических кругах вызывал во время войны острые дискуссии, которые отражались и в официальном курсе Вашингтоне.
В целом представители разных государственных аналитических центров США – госдепартамента, разведки, военных ведомств – соглашались, что историческая миссия Германии как «главного организатора Европы» останется неизменной. «Независимо от того, какую форму правления примет Германия после войны – республиканскую, монархическую или социалистическую, вполне вероятно, что эта концепция германского лидерства в той или иной форме останется основой внешней политики Германии, как это было во времена империи Гогенцоллернов, германской республики и нацистского Третьего рейха».
Одни видели выход в расчленении Германии на несколько государств. Эту точку зрения разделял и Рузвельт. Другие считали, что возможно сдерживание Германии в рамках единой Европы, находящейся под американским присмотром. Интеграция Европы может ограничить борьбу великих держав за зоны влияния и стать альтернативой разделу континента. Как видим, идеи евроатлантической интеграции, которые воплотятся в НАТО и Евросоюз, американцы начали прорабатывать еще в разгар Второй мировой войны.
Но здесь возникала дилемма: европейская интеграция не исключала возможности нового подъема Германии и ее доминирования уже в рамках объединенной Европы. «Если Европа останется разъединенной, это поневоле может способствовать сохранению за Германией роли возмутителя спокойствия; в единой же Европе Германия в долгосрочном плане может стать самой мощной организованной силой, влияющей на управление ею», – замечали вашингтонские планировщики. И если даже немцам не удастся подчинить себе объединенную Европу, существует другая угроза – превращение такой Европы в мощного экономического и геополитического конкурента США.
На Ялтинской конференции в феврале 1945 года Большая тройка по инициативе западных союзников сошлась на идее расчленения Германии как гарантии от возрождения немецкой угрозы. Было принято решение о создании в Великобритании комиссии для изучения проблемы раздела Германии во главе с Иденом и Уильямом Стрэнгом в качестве его заместителя. СССР и США представляли послы этих стран в Лондоне Гусев и Уайнант.
Когда комиссия в марте 1945 года приступила к работе, против идеи расчленения Германии первым начал активно возражать Советский Союз. За единую Германию выступали аналитики Наркоминдела. Да и Сталин пришел к выводу, что «нет таких мер, которые могли бы исключить возможность объединения Германии». Гусев – по поручению Молотова – направил 26 марта Идену письмо: «Советское правительство понимает решение Крымской конференции о расчленении Германии не как обязательный план расчленения Германии, а как возможную перспективу для нажима на Германию с целью обезопасить ее в случае, если другие средства окажутся недостаточными».
Уайнант срочно сообщил в Вашингтон о столь радикальном изменении позиции Москвы и получил указание также уклониться от принятия «любых окончательных решений». Таким образом, вопрос о расчленении Германии был де-факто снят с повестки дня, причем именно советской стороной.
В этих условиях теперь уже Черчилль и его коллеги в британском правительстве заговорили, что в интересах Советского Союза разделить Германию на множество малых государств, над которыми Москве было бы проще установить свое господство. Премьер-министр через полтора месяца после Ялты утверждал:
– Я не намерен рассматривать вопрос о разделе Германии, пока не развеются мои сомнения о намерениях русских.
А уже в апреле именно советский представитель в Европейской консультативной комиссии (ЕКК) выступил за то, чтобы совсем изъять положение о расчленении из «Акта о безоговорочной капитуляции Германии» и «Декларации о поражении Германии и взятии на себя верховной власти союзными державами».
Рузвельт до конца своих дней колебался и не принимал окончательного решения: объединенная Германия сможет вновь угрожать миру, считал президент, но и разделенная Германия способна стать источником новых проблем. Однако еще при Рузвельте государственный департамент, военное министерство и Объединенный комитет начальников штабов выступали за сохранение «единого немецкого государства».
В День Победы 9 мая Сталин в обращении к советскому народу заявил, что Советский Союз «не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию».
Соединенные Штаты тогда придерживались иной точки зрения. В секретной директиве Объединенного комитета начальников штабов 1067, утвержденной Трумэном 10 мая, прямо указывалось, что «военное управление с самого начала должно готовить последующее расчленение Германии». Сам Трумэн предполагал разделить Германию на ряд «сепаратных суверенных государств», а также образовать «Южногерманское государство» из Австрии, Баварии, Вюртемберга, Бадена и Венгрии со столицей в Вене.
Масштабы разрушений в Германии были очень серьезными. Железные дороги не функционировали. Судоходство по рекам – тоже. Запасов продовольствия практически не оставалось. Выплавка металла и добыча угля упали до едва ли 10 % от довоенного уровня. При этом только 15–20 % разрушенных заводов и шахт не подлежали восстановлению. Десять немцев занимали такую жилплощадь, на которой до войны проживало четверо. Причем заселявшиеся дома и подвалы далеко не всегда заслуживали названия жилого дома. А по дорогам Германии еще тянулись толпы беженцев.
Союзники исходили из того, что в Германии не существовало самостоятельной государственной власти.
«Не было никакого германского правительства, за исключением группы во Фленсбурге под командованием адмирала Деница, который утверждал, что является действующей властью рейха, – замечал Трумэн. – Мы не обращали внимания на Деница, хотя наша армия не спускала с него глаз». Позднее Деница просто арестуют.
Оккупация была признана необходимой мерой, носящей временный, но не оговоренный какими-либо сроками характер. Ее главными целями провозглашались «четыре Д» – демилитаризация, денацификация, демократизация и декартелизация.
Территория Германии была разделена на четыре оккупационные зоны. В советскую входили такие земли, как Саксония, Тюрингия, Галле-Мерзебург, Магдебург, Анхальт, Бранденбург и Мекленбург-Передняя Померания. В американскую – Бавария, Гессен, северная часть Бадена и Вюртемберга, а также города Бремен и Бремерхафен; в английскую – Вестфалия, Ганновер, Брауншвейг, Ольденбург, Шаумбург-Липпе и северная часть Рейнской области; и во французскую – Вюртемберг, Пфальц, южные части Бадена и Рейнской области.
Вопросы общего порядка должны были обсуждаться совместно, в рамках Союзного контрольного совета по Германии (СКС), в состав которого входили маршал Жуков, Эйзенхауэр, британский фельдмаршал Бернард Монтгомери и французский генерал Жан Жозеф де Латр де Тассиньи. Заседания СКС должен был готовить постоянно действующий Комитет по координации из четырех человек: генерал армии Василий Данилович Соколовский, генералы Люсиус Клей, Брайан Хуберт Робертсон и Луи Мари Кёльц.
Трумэн утверждал в мемуарах, что изначально «ставил своей целью добиться, чтобы к Германии относились как к единой стране, чтобы в итоге у нее было бы единое правительство, которое будет контролироваться Союзническим контрольным советом для предотвращения повторного возрождения нацизма и прусского милитаризма».
Идеи расчленения и максимального наказания Германии за преступления гитлеризма, доминировавшие в Ялте, постепенно испарялись, как дым, как утренний туман.
На основании донесений командующих войсковых соединений о положении в Германии Стимсон 16 мая писал Трумэну: «Хочу сказать относительно политики продолжать удерживать Германию на грани голода в качестве наказания за прежние злодеяния. Я осознал, что это была бы тяжелая ошибка. Накажите ее военных преступников в полной мере. Лишите ее окончательно различного вооружения, распустите Генеральный штаб и, возможно, всю армию. Держите под контролем ее государственную политику денацификации, пока поколение, воспитанное в нацистской идеологии, не сойдет со сцены, – а это долгая история, – но не лишайте ее возможности строительства совершенно новой Германии, создания цивилизации, отказавшейся от милитаризма. Это непременно потребует проведения индустриализации, поскольку в сегодняшней Германии имеется 30 миллионов „лишнего“ населения, которое не может быть обеспечено ресурсами только с помощью сельского хозяйства… Необходимо непременно найти решение для их безбедного существования, что будет в интересах всего мира. Эти люди не должны быть принуждены житейскими тяготами избрать недемократический и хищнический образ жизни. Это сложнейшая проблема, которая требует координации усилий англо-американских союзников и России».
Трумэну подобный подход показался разумным. «В нашей стране велась обширная дискуссия о том, иметь ли нам с Германией „жесткое“ или „мягкое“ мирное соглашение, – напишет президент. – Большинство соглашалось с тем, что Германия должна быть лишена возможности когда-либо снова совершить агрессию, и в этом смысле мы хотели, чтобы оно было „жестким“. В то же время мы помнили, что после 1919 года Германия была настолько ослаблена, что только американские деньги давали возможность получить те репарации, которые были на нее наложены».
Удивительно, насколько быстро западные лидеры готовы были забыть все ужасы германской агрессии. Даже такой германофоб, как генерал де Голль, начнет выдавливать из себя слезу: «Когда я проезжал мимо груд развалин, ранее возвышавшихся прекрасными зданиями городов, через деревни с потрясенными жителями и разбежавшимися бургомистрами, встречаясь с населением, среди которого практически отсутствовали взрослые мужчины, мое сердце европейца сжималось от боли. Но я ощущал также, что подобный катаклизм не может не изменить коренным образом психологию немцев.
С агрессивным рейхом, трижды на протяжении жизни одного поколения пытавшимся подчинить себе мир, покончено. На долгие годы главными заботами немецкой нации и ее политиков будут восстановление разрушенного хозяйства и обеспечение достойного уровня жизни населения».
Ирландский историк Джеффри Робертс считал, что Сталин, рассчитывая на сотрудничество с западными союзниками по германскому вопросу, «допустил ошибку, спроецировав свои собственные расчеты и рассуждения на других. После войны его партнеры по „большому альянсу“ постепенно все больше начали рассматривать Германию как союзника в борьбе против коммунизма, а не как потенциальную угрозу, против которой нужно было по-прежнему объединяться с Советским Союзом».
Серьезнейшую угрозу на Западе видели в повсеместном усилении влияния коммунистов. «Чем тяжелее жилось народам Западной Европы, тем более явственной становилась в их странах возможность революции и даже поворота к коммунизму», – писал Фейс.
Планы помощи Германии обсуждались уже вовсю, тогда как планы помощи жертвам немецкой агрессии на Востоке на ум западным политикам не приходили вовсе. Фейс давал этому факту довольно неуклюжее объяснение: «Американские и британские власти больше сочувствовали трудностям, переживаемым немцами, чем страданиям поляков, русских и других народов, подвергшихся немецкой агрессии. Несколько миллионов американских и британских солдат жили среди немцев, беды которых могли вызвать у них сострадание. В противоположность этому, мало что было известно из первых рук о том, каковы были условия жизни людей в странах на востоке Европы. По причине, возможно, недоверия и высокомерия, с которыми относились к ним американские и британские наблюдатели, поступавшая информация была довольно скудной. Что касается русских, то стремление помочь им материально наталкивалось на их закрытость и самодостаточность».
Серьезные разногласия назревали и по репарационной проблеме. Еще в Ялте Иван Михайлович Майский, возглавлявший соответствующую комиссию в НКИД, представил план репараций, главными в котором были сумма советских претензий на 10 млрд долларов и предложение о создании репарационной комиссии в Москве как в столице наиболее пострадавшей в войне страны. Интерес западных лидеров к обсуждению этого вопроса был небольшим. Черчилля тревожил «призрак голодающей Германии с ее 80 миллионами человек». Впрочем, Рузвельт в Ялте заявил о желании «помочь Советскому Союзу получить из Германии все необходимое».
Удалось тогда добиться включения в итоговый документ положения о создании в Москве Союзного комитета по репарациям, который немедленно приступит к работе. Однако и Черчилль, и Рузвельт отказывались говорить о конкретике или называть цифры. У советского руководства создалось небезосновательное ощущение, что союзники хотят позволить СССР «взять с Германии как можно меньше». В последующие месяцы комитет по репарациям так и не собрался, что вызывало крайнее недовольство в Москве.
Американцы со временем только ужесточали свою позицию. Трумэн писал в мемуарах: «Д-р Исадор Любин был назначен нашим представителем в Союзнической комиссии по репарациям, и он начал набирать небольшой штат сотрудников. Их работа шла полным ходом.
Любин был способным государственным служащим с высоким интеллектом. Но в свете трудностей, возникших с Советами по поводу применения Ялтинского соглашения в отношении Польши, я считал, что эта позиция потребует „жесткого переговорщика“, кого-то, кто мог бы быть таким же жестким, как Молотов. По этой причине я попросил ЭдвинаУ.Поули стать моим личным представителем в вопросах репараций, а доктор Любин согласился помочь ему в качестве заместителя представителя Соединенных Штатов в союзнической комиссии».
Когда Молотов в апреле – начале мая был в Соединенных Штатах, он поинтересовался у Поули о причине задержки с началом работы комитета по репарациям. Тот заверил Молотова, что американское правительство прямо-таки горело желанием начать его работу, но хотело бы сперва разобраться во всех деталях вопроса. Так, другие европейские страны тоже требовали своей доли немецкого промышленного оборудования и товаров. Возникли сложности и с оценкой стоимости промышленных предприятий. Американцев волновало и экономическое положение в странах Западной Европы. В Вашингтоне опасались, как бы США не пришлось оказывать им, включая Германию, помощь.
Подобные настроения нашли свое отражение в инструкциях, которые Трумэн 18 мая направил Поули. «Основной политикой Соединенных Штатов, – говорилось в них, – является уничтожение военного потенциала Германии и, насколько это возможно, предотвращение его возрождения путем изъятия или уничтожения немецких заводов, оборудования и другого имущества». Но Трумэн также поручил американской делегации выступить против «любого плана репараций, основанного на предположении, что Соединенные Штаты или любая другая страна будут прямо или косвенно финансировать восстановительные работы в Германии или репарацию со стороны Германии».
Трумэн утверждал: «Поскольку Советам предстояло оккупировать Восточную Германию, источник основного производства продовольствия Германии, в то время как мы и англичане удерживали бы район, в котором должна была быть сосредоточена большая часть промышленной мощи, мы поручили Поули позаботиться о том, чтобы бремя репараций было, насколько это возможно, разделено поровну между несколькими зонами оккупации. Далее нашей делегации было поручено настаивать на том, что в максимально возможной степени репарации должны быть взяты из национального богатства Германии, существовавшего на момент краха, – с главным упором на изъятие промышленных машин, оборудования и заводов».
Серьезный узел противоречий завязался вокруг судьбы германского флота. В составленном еще в феврале 1944 года советском проекте кратких условий капитуляции Германии подчеркивалась необходимость согласованных действий СССР, США и Великобритании по решению вопросов, связанных с ВМФ Германии непосредственно после окончания войны. Сталин 23 мая 1945 года писал и Черчиллю, и Трумэну: «По данным советского военного и морского командования, Германия сдала на основе акта капитуляции весь свой военный и торговый флот англичанам и американцам. Должен сообщить, что советским вооруженным силам германцы отказались сдать хотя бы один военный или торговый корабль, направив весь свой флот на сдачу англо-американским вооруженным силам.
При таком положении естественно встает вопрос о выделении Советскому Союзу его доли военных и торговых судов Германии по примеру того, как это имело место в свое время в отношении Италии. Советское правительство считает, что оно может с полным основанием и по справедливости рассчитывать минимум на одну треть военного и торгового флота Германии».
Претензии Сталина на треть германского флота не встретили понимания в союзных столицах. Особенно решительно были настроены англичане. Первый морской лорд Каннингхем в середине мая с удовлетворением отмечал: «Считается, что в руки русских не попало ни одного значительного корабля в неповрежденном состоянии». Соглашаясь с ранее принятым решением ОКНШ о том, что все корабли, захваченные британскими и американскими войсками в германских портах до общей капитуляции Германии, должны находиться в их распоряжении, он призывал поступить так же с кораблями, находившимися в датских и нидерландских портах, и с сотней германских подводных лодок, дислоцированных в норвежских базах. Иден напишет Черчиллю: «Я согласен с позицией Адмиралтейства, что лучше всего затопить этот флот. Но в любом случае я убежден, что мы не должны расставаться ни с одним германским кораблем до тех пор, пока мы не получим удовлетворения наших интересов, которые попираются русскими во всех странах, находящихся под их контролем».
Черчилль в письме Сталину от 26 мая от прямого ответа о судьбе флота уклонился: «Мне кажется, что эти вопросы должны явиться темой переговоров общего характера, которые должны иметь место между нами и Президентом Трумэном по возможности в скором времени». Трумэн 29 мая информировал Сталина не более содержательно: «Мне кажется, что этот вопрос является подходящей темой для переговоров между нами тремя во время предстоящей встречи, где, я уверен, можно будет достичь решения, полностью приемлемого для всех нас. Что касается наличных сведений о капитуляции военно-морского флота Германии, то, как мне известно, наши соответствующие командующие в отдельных районах рассматривают вопрос об изучении германских архивов».
Советские военные власти, как могли, налаживали мирную жизнь в Германии. Генерал Александр Георгиевич Котиков, который станет военным комендантом Дрездена, а потом и Берлина, напишет: «Что поражало очевидцев? Немецкий солдат удирал под натиском Советской армии будто по вымершей Германии. Советские воины, как только был подходящий случай, находили общение с немцами, раздавая им еду на внезапно появившихся ротных кухнях, а потом и, наевшись наконец-то, жители присматривались к оккупантам – совсем нестрашным, незлобивым, приветливым и добродушным. Наша Советская армия проявила невиданный доселе гуманизм в отношении к побежденному народу. Под давлением таких именно отношений и стали рушиться антисоветские нагромождения геббельсовской пропаганды, возведенные против советского народа…
Говорят, что дети разгадывают своим поведением самые запутанные вопросы отношений между людьми. И он, этот озорной мальчишка, выскочил из-за угла и потянулся к советскому солдату просто из любопытства, из возможности получить лакомство и просто посмотреть, что это за чудище, о котором так много говорили дома. Действительно ли он ест людей, приносит им страдания. И, присмотревшись поближе, мальчуган ничего такого не заметил. И, разумеется, шмыгнул снова за угол, и тогда-то стали выходить поодиночке старики, которые уже пожили на свете, и им все равно, где и как помирать».
Три недели Берзарин был в Берлине единоличным правителем. За это время было худо-бедно налажено коммунальное хозяйство города, где оставалось три с половиной миллиона жителей, открылись магазины. Заработали поликлиники и больницы: Жуков распорядился освободить из лагерей и других мест задержания фельдшеров и медицинских сестёр.
С 14 мая начал действовать городской трамвай, пошли автобусы. 15 мая, Берзарин подписал приказ о разрешении берлинцам передвигаться по городу с 5.00 до 22.30. А через день – о, счастье – районные коменданты сообщили, что заработала канализация.
Берлинцы и сами подключились к работе по восстановлению своего города. Многие разбирали завалы, стены рухнувших домов. Пригодные для стройки кирпичи складывали в штабели, вывозили мусор и щебень, засыпая ими овраги, окопы и воронки от бомб и снарядов.
Адмирал Кузнецов делился впечатлениями: «Бывая в Берлине, я вглядывался в лица немцев. Обыкновенные люди – усталые, измученные войной. Многие из них стояли в очередях у магазинов, работали на расчистке улиц. Очень вежливые, предупредительные. Мать-немка, как и все матери на земле, любовно заботилась о своих детях, рабочие ничем не отличались от наших, когда разбирали разрушенные дома. Даже временно поставленные наблюдать за порядком полисмены из немцев были в меру строгими и добродушными».
Оживала театральная жизнь. 26 мая в Штёглице, в зале «Титания-паласт», дал первый концерт оркестр Берлинской филармонии под управлением Лео Борхарда. На следующий день первая постановка прошла в берлинском театре «Ренессанс». Заработали сохранившиеся музеи и картинные галереи.
Состоялся даже футбольный матч команд военных СССР-Франция, причем болеть пришли тысячи берлинцев.
Грабежи и насилие прекратили быстро – через расстрелы насильников и мародеров перед строем. С декабря 1944 года красноармейцам и офицерам шло двойное жалованье: в рублях и в марках. Курс рубля был искусственно завышен, так что марки бойцы получали в больших количествах. В городе принимали рейхсмарки, оккупационные марки, валюту стран-победительниц, рубли. На многочисленных барахолках можно было купить всё. Однако наилучшей валютой были продукты, спиртное, табак.
Войска 1-го Белорусского фронта захватили в плен 250 534 военнослужащих, которых тоже нужно было кормить.
А население Берлина с каждым днём увеличивалось: возвращались семьи, которые перед штурмом города Красной армией бежали из него в предместья и фольварки. Возвращались узники концлагерей.
«Миллион человек! Надо было их разместить, – вспоминал генерал-лейтенант Николай Александрович Антипенко, заместитель командующего войсками 1-го Белорусского фронта по тылу, – накормить, подлечить, одеть, обуть. И над всеми этими задачами стояла одна, самая трудная и неотложная – как лучше и скорее отправить миллион человек на родину?
Стали подсчитывать, рассчитывать, но хорошего выхода найти не могли: не хватало ни вагонов, ни дорог с достаточной пропускной способностью. Если сажать в поезд по 1500 человек, то потребуется 700 поездов. Но ведь у каждого репатрианта были личные вещи, и мы не могли допустить, чтобы люди лишались своих скромных пожитков. Практически в поезд можно посадить не более тысячи человек с вещами, следовательно, понадобилась бы тысяча поездов.
В те дни мы отправляли на восток два-три поезда с репатриантами в сутки… Почти полтора года пришлось бы некоторым ждать своей очереди. Невесёлая перспектива! К тому же, по имевшимся тогда сведениям, число репатриированных могло возрасти до нескольких миллионов человек.
После неоднократных переговоров члена Военного совета фронта с Москвой решено было часть репатриантов отправлять в СССР пешим порядком. Люди понимали, что иного выхода нет, но каждый стремился попасть в группу, подлежащую перевозке по железной дороге. Поскольку детей до 14-летнего возраста твёрдо решили пешком не посылать, то нередко встречались случаи фиктивного усыновления (удочерения) детей женщинами, не желавшими идти пешком.
Оказалось, что многие женщины, раздобывшие себе обувь после освобождения, обуты в туфли на высоких каблуках, а на них далеко не уйдёшь. Встал ещё один вопрос – о выделении десятков тысяч пар женской обуви на низких каблуках для идущих пешком. В общем, по принятому тогда варианту, походным порядком отправились в Советский Союз 650 тысяч человек…
В каждой колонне насчитывалось до пяти тысяч человек. Колонны выступали через сутки одна за другой. Перед выходом получали сухой паёк консервами и хлебом. Среди репатриантов проводились беседы о том, как вести себя в пути. Ведь маршруты лежали через Польшу.
Поляки знали, что мимо их селений пойдут колонны репатриантов в СССР, что они будут нести много личных вещей, что в чемоданах и узлах русские женщины и девушки прячут дорогие платья, чулки, бельё. Поляки выходили к колоннам и предлагали русским в обмен на вещи продукты, а порой и бимбер (польский самогон –
Нередкими были случаи, когда на родину возвращались целые семьи, которые появились на чужбине. Иногда с малыми детьми».
Уже второй приказ СВАГ от 10 июня 1945 года разрешил деятельность антифашистских партий и профсоюзов. Они тут же приняли участие в формировании местных и региональных административных органов. В этом вопросе Советский Союз заметно опередил другие оккупационные державы.
Если западные страны не брезговали использованием старого нацистского административного аппарата и бизнес-структур, то советская военная администрация решительно с ним расправлялась и создавала новый. В советской зоне немедленно были ликвидированы крупные корпорации, распущены союзы предпринимателей, бывших нацистов удалили с руководящих постов во всех сферах жизни.
Принципы формирования новой власти раскроет Жуков: «Военные советы, военные коменданты, работники политических органов прежде всего привлекали к работе в районные магистраты немецких коммунистов, освобожденных из концлагерей, антифашистов и других немецких демократов, с которыми у нас сразу установилось дружеское взаимопонимание.
Так начали создаваться немецкие органы самоуправления – органы антифашистско-демократической коалиции. Примерно одну треть в них составляли коммунисты, которые действовали в товарищеском согласии с социал-демократами и лояльно настроенными специалистами».
Коммунисты стекались из разных районов мира, из концлагерей, тюрем, из СССР, Швейцарии, Лондона. Кадровую основу составили антифашисты, находившиеся в годы войны в СССР.
Из Москвы прибыла группа Вальтера Ульбрихта – Герман Матери, Карл Марон, Франц Далем, Вандель, Бернгард Кенен, с частями Красной армии вернулись в Германию Гейнц Кесслер, Петер Флорин, Конрад Вольф. Из бранденбургской тюрьмы вышли Эрих Хонеккер с группой соратников. Из Бухенвальда вернулся Роберт Зиверт, из Нюрнберга – Ганс Ендрецкий. Эти люди воссоздали Коммунистическую партию Германии.
Самой известной и влиятельной была группа Вальтера Ульбрихта, которая еще 30 апреля была доставлена в Германию и приступила к работе. Другие наиболее активные группы работали в Мекленбурге (Густав Зоботка) и Саксонии (Антон Аккерманн).
Известна директива Ульбрихта коммунистам на местах при формировании новых административных органов: «Это должно выглядеть демократично, но мы должны все держать в своих руках».
Берзарин недолго был комендантом Берлина. 16 июня легендарный командарм нелепо погиб.
В Берлине Берзарин сел на мотоцикл – мощный «Харлей», подаренный американцами. За рулем он сам в генеральском мундире, в коляске – сержант-ординарец с автоматом. Потом появился и другой мотоцикл – трофейный немецкий «Цундапп К8 750». На него-то и сядет в роковое для него утро Берзарин.
Одним из последних, кто видел его живым, был генерал-лейтенант Федор Ефимович Боков. Он вспоминал: «Поздно вечером 15 июня я зашёл в кабинет командарма. Из штаба мы часто уходили домой вместе. Наши коттеджи располагались по соседству. Николай Эрастович был в прекрасном настроении, по дороге много шутил и смеялся. Через несколько суток он должен был лететь в Москву на Парад Победы и с нетерпением ждал этого часа.
– Очень соскучился по семье, по маленькой дочурке, по Москве, – говорил он. – Так хочется видеть наш стольный город мирным, без затемнения и зениток.
– Сейчас июнь, самое чудесное время: её улицы утопают в зелени, всюду цветы, – поддержал я разговор.
– Да разве важно, какой месяц? Москва всегда прекрасна! – воскликнул Николай Эрастович почти с юношеским задором.
Мы договорились встретиться на приёме демократических женщин и попрощались. А утром дежурный по штабу позвонил мне домой и срывающимся голосом доложил:
– Товарищ член Военного совета, убит генерал Берзарин».
Убит. Так доложил дежурный офицер.
Серов рассказывал так: «Погиб по своей вине. Жалко. Всю войну провоевал, и на тебе.
Решил выучиться езде на мотоцикле. То ли учитель был плохой, то ли самоуверенность появилась, но проще говоря, не справился с мотоциклом и на большой скорости головой врезался в впереди идущий студебеккер и умер.
Все мы искренне жалели этого генерала. Гроб с телом выставили в Бабельсберге внизу госпиталя. Все ходили прощаться, так как решено было по просьбе семьи похоронить в Москве».
Точную информацию передавала «молния», тотчас полетевшая в Москву за подписями Жукова и его заместителя по политической части генерал-лейтенанта Телегина: «Сегодня, 16 июня в 8 ч. 15. в городе Берлине от катастрофы на мотоцикле погиб Герой Советского Союза, командующий 5-й ударной армией и комендант города Берлина – Берзарин Николай Эрастович.
Смерть произошла при следующих обстоятельствах. В 8.00 тов. Берзарин на мотоцикле с коляской выехал в расположение штаба армии. Проезжая по улице Шлоссштрассе со скоростью 60–70 км, у перекрёстка с улицей Вильгельмштрассе, где регулировщиком пропускалась колонна грузовых автомашин, Берзарин, не сбавляя скорости и, видимо, потеряв управление мотоциклом, врезался в левый борт грузовой автомашины „Форд-5“.
В результате катастрофы Берзарин получил пролом черепа, перелом правой руки и правой ноги, разрушение грудной клетки, с мгновенным смертельным исходом. С ним вместе погиб находившийся в коляске ординарец – красноармеец Поляков.
Учитывая особые заслуги перед Родиной генерал-полковника БерзаринаН. Э., а также нежелательность оставления могилы в последующем на территории Германии, прошу Вашего разрешения на похороны тов. Берзарина в Москве, с доставкой самолётом.
Семья тов. Берзарина, состоящая из жены и двух детей, проживает в Москве».
Прощание с генералом Берзариным прошло в том же зале, где в мае был подписан Акт о капитуляции Германии. На церемонию пришли командиры корпусов и дивизий, офицеры комендатуры. Был и православный священник, отпел по полному чину. Маршал Жуков стоял в траурном почётном карауле, нес гроб вместе с соратниками, а затем шел за грузовиком, доставившим тело в аэропорт. И тем же бортом улетел в Москву. Принимать Парад Победы…
Берзарина сменил генерал-полковник Александр Васильевич Горбатов, а его в ноябре 1945 года – генерал Дмитрий Смирнов.
Союзники не спешили выводить свои войска из тех районов советской зоны оккупации Германии, которые они заняли в конце апреля – начале мая.
Трумэн подтверждал: «11 мая Черчилль телеграфировал мне, призывая держать наши войска на самых дальних передовых рубежах, которых они достигли. Несмотря на то, что он согласился на оккупационные зоны, он утверждал, что союзники не должны отступать с занятых позиций, пока мы не урегулируем вопрос Польши и другие проблемы, которые у нас возникли с русскими.
За этой запиской Черчилля последовали другие на тему вывода наших войск. Он говорил, что его беспокоят наши планы передислокации на Тихий океан, и попросил приостановить приказ о передвижении американских вооруженных сил. Но большая война на Тихом океане находилась в самом разгаре, и наши войска были нужны там. Кроме того, в стране поднялась общественная шумиха, требовавшая возвращения вооруженных сил, не направляемых на Тихий океан, домой».
Давление в пользу оставления союзных войск в советской зоне подтверждал и Эйзенхауэр: «Политике твердого соблюдения обещаний, данных нашим правительством, был брошен первый вызов после прекращения боевых действий. Некоторые из моих коллег неожиданно предложили, чтобы я отказался, если русские попросят, отвести американские войска с рубежа на Эльбе в районы, выделенные для оккупации Соединенными Штатами. Такое предложение обосновывалось тем, что если мы будем держать свои войска на Эльбе, то русские скорее согласятся с некоторыми нашими предложениями, в частности в вопросе о разумном разделении Австрии. Такие предложения мне представлялись неубедительными. Я считал, и меня всегда в этом поддерживало военное министерство, что начинать наши первые прямые связи с Россией на основе отказа выполнить условия ранее достигнутой договоренности, которые выражают добрую волю нашего правительства, означало бы подорвать сразу же все усилия, направленные на обеспечение сотрудничества».
16 мая Эйзенхауэр, который оставался Верховным главнокомандующим войсками союзников в Европе, встретился в Лондоне с Черчиллем и британским Комитетом начальников штабов. Эйзенхауэр пытался ускорить создание союзнического Контрольного совета комиссии по Германии. Черчилль согласился, что вопрос был важным и срочным. Но еще важнее, чтобы Верховный штаб взял на себя управление теми секторами Германии, которые заняли войска западных союзников, в том числе и в советской зоне.
Однако в Вашингтоне вообще не считали необходимым сохранять Верховный штаб союзных войск. Опираясь на мнение президента и Комитета начальников штабов, военное министерство США выступило с инициативой его роспуска. Эту идею поддержал и Трумэн.
Британское военное командование также не соглашалось с Черчиллем. «С учетом того, что мы смогли занять эту территорию только благодаря тому, что немцы бросили все свои силы против русских, облегчив наше продвижение, а также принимая во внимание, что мы уже договорились с русскими о зонах оккупации Германии, я считаю, что Уинстон в корне неправ в своей попытке использовать это в качестве рычага для торга», – читаем в дневнике фельдмаршала Брука.
Затягивание с отводом англо-американских войск выглядело все более странным. Сталин крайне болезненно воспринимал это торможение наряду с замедленным разоружением вермахта, особенно в контексте плана «Немыслимое». Примечательно, что он пресек как «неверную и вредную» схожую рекомендацию своих дипломатов – не отводить советские войска, продвинувшиеся вглубь западной оккупационной зоны в Австрии.
Сегодня очевидно, что гитлеровских военных преступников, виновных в гибели десятков миллионов людей, надо было судить. Тогда это надо было доказывать. Не многие это помнят или знают: Нюрнберга не было бы, если бы не настойчивость Советского Союза и его дипломатии. Наши западные союзники не хотели этого суда.
Москва била в набат еще с 22 июня 1941 года, когда Молотов подчеркнул ответственность за развязывание войны «клики кровожадных правителей Германии, поработивших французов, чехов, поляков, сербов, Норвегию, Бельгию, Данию, Голландию, Грецию и другие народы». Но Госсекретарь США Кордел Хэлл осенью 1941 года давал инструкцию послам: «Мы не хотим в настоящее время связывать себя какими-либо совместными протестами против нарушения прав человека на оккупированных территориях».
СССР выступил с серией нот Наркома иностранных дел правительствам всех стран, которые поддерживали с СССР дипломатические отношения. 21 ноября 1941 года – «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных». 6 января 1942 года – «О повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях». 27 апреля 1942 года – «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных ими советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления». Позднее эти ноты с описанием сотен конкретных преступлений лягут в основу первого проекта нюрнбергского вердикта.
Какова была реакция союзников по антигитлеровской коалиции? А никакой. Ни одна страна не ответила ничего.
В Заявлении советского правительства от 14 октября 1942 года об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершенные ими в оккупированных странах Европы, впервые прозвучало предложение о создании Международного трибунала для наказания главных военных преступников. Тогда реакция последовала. Но какая? Вот письмо Идена: «Мы не думаем, что будет сочтено целесообразным привлечь к формальному суду главных преступников, таких как Гитлер и Муссолини, поскольку их преступления и ответственность настолько велики, что они не подходят для рассмотрения путем юридической процедуры… Вопрос о главных фигурах должен быть разрешен путем политического решения Объединенных Наций».
В ходе визита Идена в Вашингтон в марте 1943 года был затронут и вопрос о наказании главных преступников войны. Госсекретарь Хэлл выразил надежду, что союзники смогут найти способ избежать длительных судебных процессов над фашистскими главарями после войны. Те, кто будут схвачены, должны быть тотчас же без шума расстреляны. Это предложение не вызвало возражений ни со стороны Рузвельта, ни со стороны Идена.
На Московской конференции министров иностранных дел в октябре-ноябре 1943 года Молотов, Хэлл и Иден подписали секретный протокол, десятым приложением в нем была Декларация об ответственности гитлеровцев за совершенные преступления. Там не было положения о Международном трибунале: предполагалось судить в тех странах, где совершались преступления. Но и это был шаг вперед. Особенно когда этот секретный протокол через день был опубликован в газетах за подписями Сталина, Рузвельта и Черчилля.
Вопрос наказания военных преступников рассматривался Рузвельтом и Черчиллем 15 сентября 1944 года в ходе второй Квебекской конференции. Было решено направить Сталину предложение: подготовить список из 50-100 лиц, чья ответственность за руководство или санкционирование преступлений и зверств установлена самим фактом их высоких официальных постов. Советскому лидеру предлагались на выбор два варианта: решать совместно судьбу каждого из нацистских лидеров, как только они попадут в руки союзников; или заранее составить список таких лиц, которых любой командир в звании не ниже генерала после удостоверения их личности прикажет расстрелять в течение часа, не докладывая командованию. Эта телеграмма так и не была отправлена адресату, но именно такие предложения Черчилль и Иден привезли в октябре 1944 года в Москву. Однако здесь коса нашла на камень: Сталин твердо настаивал на проведении международного трибунала.
В Ялте Сталин и Молотов доказывали: военных преступников надо судить перед лицом человечества. Черчилль – против. Рузвельт, цитирую: «Процедура суда должна быть не слишком юридической» и «при всех условиях на суд не должны быть допущены корреспонденты и фотографы». Почти до конца войны в Европе Вашингтон и Лондон исходили из того, что нацистских лидеров надо казнить на основе политического решения, а не вердикта суда.
Западные союзники столь долго противились советской идее организации международного трибунала, отсылая к опыту Первой мировой войны, когда юридическая основа для суда над германскими лидерами оказалась слишком шаткой. Вызывала опасения и перспектива того, что подсудимые начнут ссылаться на далеко не безгрешную предвоенную политику западных держав, их содействие вооружению Германии, альянсы с Гитлером, мюнхенский сговор.
Сталина, имевшего немалый опыт организации показательных процессов, юридические нюансы смущали мало. И он хорошо сознавал, что после всего содеянного фашистскими нелюдями на нашей земле советских людей не удовлетворил бы простой расстрел гитлеровских главарей. Военную победу необходимо было довершить политическим и правовым разгромом фашизма.
Решающее совещание по вопросу о наказании военных преступников состоялось 3 мая 1945 года в отеле «Фермонт» в Сан-Франциско, где шла учредительная конференция Организации Объединенных Наций. Уполномоченный на то Трумэном судья Стивен Розенман, один из соратников Рузвельта, изложил американские предложения и вручил Молотову и Идену проект соглашения о создании Международного военного трибунала и Комитета обвинителей. Предлагалось предать суду главных преступников войны, а также нацистские организации – гестапо, СС и другие. В случае признания этих организаций преступными, любой из их членов мог быть осужден вне зависимости от наличия доказательств его непосредственного участия в совершении того или иного преступления. В Трибунал должны войти по одному представителю от держав, участвующих в Контрольном совете по Германии (СССР, США, Великобритания, Франция). Одновременно создать Исполнительный (Следственный) комитет из представителей тех же четырех держав с полномочиями принимать решения по составу привлекаемых к суду лиц, собирать обвинительный материал, составлять обвинительное заключение. Сам судебный процесс провести в максимально упрощенном порядке, но с соблюдением основных гарантий прав обвиняемых на защиту.
Иден взял слово и, наконец-то, проявил гибкость:
– Прежняя точка зрения британского правительства о нецелесообразности организации формальных судебных процессов в отношении главных преступников войны остается неизменной и сейчас. Однако, если США и СССР держатся другой точки зрения и считают целесообразным применение такого порядка ответственности, британское правительство готово с этим согласиться.
Молотов резервировал за собой право высказаться после изучения переданных документов.
– В докладе выдвинут ряд важных и ценных предложений, которые заслуживают серьезного изучения, – заметил советский нарком. – Представители советского правительства будут также учитывать точку зрения британского правительства.
Молотов предложил обсудить вопрос более подробно на уровне экспертов.
В экспертную комиссию от СССР войдут сотрудники НКИД С. А. Голунский и А. А. Арутюнян, от США – Г. Хэкворт и Дж. К. Данн, от Великобритании – У. Малкин. Участники совещания согласились предложить Франции принять участие в учреждении МВТ. 8 мая советские эксперты уже составили справку для Молотова и его заместителей Андрея Януарьевича Вышинского и Владимира Георгиевича Деканозова, в которой высказали свое мнение о приемлемости основных американских предложений в качестве базы для переговоров, рекомендовав только ряд поправок и дополнений.
Молотову из Вашингтона 19 мая поступило послание, где со ссылкой на переговоры в Сан-Франциско говорилось, что «2 мая Президент назначил судью Верховного Суда Соединенных Штатов РобертаХ.Джексона в качестве американского представителя и главного советника по вопросам, указанным в Статье 22 проекта соглашения. Правительство Соединенных Штатов считает чрезвычайно важным, чтобы подготовительная работа по вопросам наказания главных военных преступников была бы начата в наивозможно ближайшее время. Поэтому оно просит, чтобы с этой целью советское правительство назначило представителя».
Принципиальные разногласия с Лондоном были устранены 30 мая, когда британский кабинет принял предложения Розенмана в качестве основы для переговоров.
Молотов 7 июня направил Сталину записку и проект официального ответа в Вашингтон: «Считаю возможным принять американский проект Соглашения в качестве базы для переговоров, при условии внесения в него следующих поправок и дополнений:
1. Исключить пункты „с“ и „d“ статьи 12 о подсудности организаций. Лучше предоставить союзному Контрольному совету право признания преступными, роспуска и запрещения таких организаций.
2. Дополнить проект новой статьей о том, что участники Соглашения обязуются передать в распоряжение Трибунала любое лицо, подлежащее суду и находящееся в их власти.
3. Указать, что Следственная комиссия использует материалы национальных комиссий по расследованию злодеяний военных преступников, подлежащих суду Международного трибунала.
4. Установить, что члены Международного трибунала и Следственная комиссия председательствуют на своих заседаниях поочередно…
Прошу утвердить приложенный проект ответа американскому правительству, в котором дается согласие советского правительства на переговоры и на принятие американского проекта в качестве основы. Одновременно наш ответ содержит как вышеуказанные поправки, так и ряд других мелких поправок и дополнений, улучшающих американский проект Соглашения».
Проект Сталиным был одобрен и послан 9 июня в госдепартамент через посольство США в Москве.
Вышинский 23 июня сообщил Кларку Керру о согласии с предложением британского правительства избрать Лондон в качестве места для переговоров по организации Трибунала и о назначении советскими представителями на них заместителя председателя Верховного суда СССР генерал-майора юстиции Ионы Тимофеевича Никитченко и доктора юридических наук, профессора Арона Наумовича Трайнина.
Тем временем доказательная база нацистских преступлений только множилась. На германской территории в руках союзников оказалось множество архивных документов. В правительственных зданиях, резиденциях нацистских руководителей, в штабах вермахта – нередко под землей, за фальшивыми стенами, в соляных копях – остались огромные массивы государственной, партийной, военной, личной документации. Так, во Фленсбурге был обнаружен архив Верховного командования вермахта, в Марбурге – архив министерства иностранных дел и так далее.
Ну и, конечно, в руках союзников оказались и сами военные преступники. Почти все из тех, что остались в живых.
Лидеры нацистского режима и их приспешники либо пытались раствориться в неизвестности, либо повыгоднее сдаться, либо кончали с собой. 10 мая в лагере западных союзников для интернированных покончил с собой Конрад Генлейн, наместник Богемии и Моравии с мая 1939 года. В военно-морском госпитале во Фленсбурге был найден мертвым группенфюрер СС Рихард Глюкс. Неизвестно, покончил он с собой или был убит кем-то из врачей либо пациентов.
Оставшихся в живых нацистских руководителей отлавливали по одному. Несостоявшийся преемник фюрера Герман Геринг 9 мая послал парламентера к командиру американской дивизии. Тот Геринга задержал и первоначально поселил в особняке, разрешив даже приехать жене и прислуге. Но затем его арестовали.
На завершающем этапе Пражской операции, уже после Победы, войсками маршала Конева был задержан и предатель генерал Власов. Начальник Политуправления 1-го Украинского фронта генерал-майор Яшечкин сообщил в Главное политуправление Красной армии: «12 мая 1945 года в районе города Пильзен (Чехословакия) танкистами 25-го танкового корпуса пойман предатель и изменник Родины генерал Власов при следующих обстоятельствах:
К одному из подполковников 25-го танкового корпуса подошел власовец в чине капитана и, указывая на легковую автомашину, ехавшую по дороге на запад без охраны, заявил, что в этой машине сидит генерал Власов. Немедленно организовав погоню, танкисты 25-го танкового корпуса поймали изменника.
У Власова оказались: американский паспорт, выписанный на его имя, сохранившийся его старый партбилет и копия приказа своим войскам о прекращении боевых действий, сложении оружия и сдаче в плен Красной армии. По показанию Власова он намеревался пробраться на территорию, занятую нашими союзниками.
В настоящее время Власов находится под арестом в расположении штаба 13-й Армии. За 13 и 14 мая в районе Пильзен до 20 000 власовцев сложили оружие, сдались к нам в плен».
Подробности добавил маршал Конев: «Случилось это в 40 км юго-восточнее Пльзеня. Войсками 25-го отдельного танкового корпуса генерала Фоминых была пленена власовская дивизия генерала Буйниченко. Когда танкисты стали разоружать ее, то выяснилось, что в одной из легковых машин сидит закутанный в два одеяла Власов. Обнаружить предателя помог его собственный шофер. Танкисты вместе с этим шофером вытащили прятавшегося Власова из-под одеял, погрузили на танк и тут же отправили прямо в штаб 13-й армии… Из штаба 13-й армии Власова доставили ко мне на командный пункт. Я распорядился, не теряя времени, отправить его сразу в Москву».
22 мая в Оберурзеле, к северу от Дармштадта, американцам сдался в плен один из высших офицеров германской военной разведки Рейнхард Гелен. Он окажется ценнейшим приобретением для американцев.
23 мая советское руководство приказало арестовать всех членов правительства адмирала Деница. После этого в Мюрвике покончил с собой адмирал фон Фридебург, который полумесяцем раньше подписал акты о капитуляции германской армии.
Об аресте Гиммлера интересная история от Серова: «До 21 мая 1945 года Гиммлер бродил с двумя охранниками, переодевшись в гражданское платье. 21 мая в районе г. Бремерверде (английская зона) Гиммлера задержали русские патрули. Наших русских военнопленных англичане привлекали для усиления патрулирования.
При задержании Гиммлер предъявил удостоверение, что он Хизигер (Хитцингер –
Действительно, назвавший свое имя пленившим его англичанам лишь за четыре часа до этого Гиммлер во время медицинского осмотра в Люнебурге раскусил капсулу с цианидом.
– Этот ублюдок нас опередил! – только и успел воскликнуть британский сержант.
24 мая, в тюрьме Зальцбурга покончил с собой фельдмаршал фон Грейм, которого Гитлер в конце апреля поставил во главе люфтваффе.
Долго искали Иоахима фон Риббентропа. Он перебрался в занятый англичанами Гамбург, где успешно скрывался под чужой фамилией. Бывший рейхсминистр иностранных дел был арестован ночью 14 июня 1945 года в гамбургской квартире своих знакомых: на него донес сын соседей.
В число военных преступников попал и генерал Вольф, который вел переговоры о сдаче немецких войск в Италии и которому Аллен Даллес намекал на новый пост в послевоенной Германии. Вольф после капитуляции отдал себя в руки американских оккупационных властей и был весьма удивлен и оскорблен, когда оказался в лагере для военнопленных. Обнаружилось множество свидетельств его причастности к военным преступлениям: он не только знал о существовании лагерей смерти, он лично их инспектировал вместе с Гиммлером, лично руководил отправкой евреев Варшавы в лагерь Треблинка. Всего по личным распоряжениям Вольфа было уничтожено не менее 300 тысяч человек. Впрочем, Вольф появится на Нюрнбергском процессе не как обвиняемый, а как свидетель обвинения.
16 июня Шумский направил в Кремль сообщение, составленное на основе сведений в открытой печати, о местонахождении политических и военных руководителей гитлеровской Германии. Вот неполный список:
«I. Правящая верхушка
1. Гиммлер – захвачен в плен войсками 21-й американской группировки, 23 мая покончил жизнь самоубийством (ТАСС, 23 мая 1945 г.).
2. Риббентроп – захвачен английскими войсками в Гамбурге („Правда“ от 16 июня 1945 г.).
3. Герман Геринг – взят в плен частями 7-й американской армии („Правда“ от 10 мая 1945 г.).
4. Геббельс – покончил жизнь самоубийством в Берлине. (Сообщение ТАСС).
5. Д-р Лей – захвачен войсками 7-й американской армии (ТАСС, 17 мая 1945 г.).
6. Розенберг – скрывался в гостинице Фленсбурга, взят в плен войсками английской армии (ТАСС, 18 мая).
7. Шахт – взят в план американскими войсками в г. Альба (ТАСС, 8 мая 1945 г.).
8. Функ – имперский министр хозяйства, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 12 мая).
9. Онезорге – имперский министр связи, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 12 мая 1945 г.).
10. Ламмерс – начальник имперской канцелярии, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 12 мая).
11. Вальтер Дарре – б[ывший] министр земледелия, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 20 апреля 1945 г.).
12. Баке – министр земледелия, арестован английскими войсками в Фленсбурге (ТАСС, 24 мая 1945 г.).
13. фон Нейрат – б[ывший] имперский министр, взят в плен 1-й французской армией („Известия“, 8.V.1945 г.).
14. Адмирал Дениц – 23 мая 1945 г. арестован английскими властями в Фленсбурге (ТАСС, 24 мая 1945 г.).
15. Зельдте – министр по использованию рабочей силы, арестован английскими войсками в Фленсбурге (ТАСС, 24 мая 1945 г.).
16. Шпеер – министр вооружения, арестован английскими властями в Фленсбурге (ТАСС, 24 мая).
17. Риттер фон Грейм – сменивший Геринга на посту командующего воздушными силами, был взят в плен союзными войсками и покончил жизнь самоубийством (ТАСС).
18. Конти – имперский руководитель здравоохранения. Захвачен в плен английскими войсками (ТАСС, 5 июня 1945 г.).
19. Манфред Цапп – советник и друг Риббентропа, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 20 апреля 1945 г.).
20. Генерал-фельдмаршал Мильх – статс-секретарь министерства авиации, взят в плен английскими войсками (ТАСС, 16 мая 1945 г.).
21. Филипп Буллер – начальник канцелярии фюрера, занимал пост по охране национал-социалистической литературы и ведал подбором материалов для книг. Арестован союзными войсками в Австрии (ТАСС, 27 мая 1945 г.).
22. Эдуард Лише – видный пропагандист, взят в плен союзными войсками (ТАСС, 21 мая 1945 г.)…
31. Эрих Кох – бывший гаулейтер Восточной Пруссии, прибыл в Данию за два дня до капитуляции Германии (ТАСС, 16 июня 1945 г.).
32. Шелленберг – помощник Гиммлера, ответственный за зверства в лагерях Дахау, Бухенвальд и др. Арестован в Стокгольме и будет выдан союзным войскам (ТАСС, 4 июня 1945 г.).
33. Крупп фон Болен – глава германской военной фирмы „Круп“, взят в плен американскими войсками („Правда“, 18.IV.1945 г.).
34. Ганс Франк – бывший генерал-губернатор Польши, захвачен в плен американскими войсками („Известия“, 8 мая 1945 г.).
35. Фрик – бывший нацистский протектор Богемии и Моравии, захвачен в плен 7-й американской армией (ТАСС, 6 мая 1945 г.).
36. Генлейн – судетский гаулейтер, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 10 мая 1945 г.).
37. Вагнер – бывший гаулейтер Эльзаса, взят в плен французскими войсками. В плену покончил жизнь самоубийством (ТАСС, 7 июня 1945 г.).
38. Лозе – гаулейтер Шлезвиг-Гольштейна, взят в плен английскими войсками (ТАСС, 5.VI.45 г.).
39. Альберт Форстер – гаулейтер Данцига, взят в плен союзными войсками (ТАСС, 29 мая 1945 г.).
II. Генералитет
1. Гудериан – бывший начальник генштаба, затем главнокомандующий на Восточном фронте, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 14 мая 1945 года).
2. Фельдмаршал фон Рундштедт – б/главнокомандующий германскими вооруженными силами на западе, взят в плен 7-й американской армией в госпитале вблизи Мюнхена („Правда“, 3 мая).
3. Фельдмаршал фон Бок – командовавший германскими войсками на Восточном фронте. По сообщению агентства Рейтер, английские войска обнаружили его труп („Известия“, 8 мая 1945 г.).
4. Фельдмаршал фон Модель – покончил жизнь самоубийством („Правда“, 18 апреля 1945 г.).
5. Фельдмаршал Кейтель – арестован английскими войсками в Фленсбурге 23 мая 1945 г. (ТАСС, 24 мая 1945 г.).
6. Фельдмаршал Клейст – сдался в плен 3-й американской армии (ТАСС, 3 мая 1945 г.).
7. Фельдмаршал фон Вейхс – командовавший германскими войсками на Балканах, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 3 мая).
8. Генерал-фельдмаршал Шперре – возглавлявший в последнее время германскую авиацию, взят в плен американскими войсками (ТАСС, 3 мая 1945 г.).
9. Фельдмаршал Шернер – командовавший немецкими войсками в Чехословакии, взят в плен 7-й американской армией (ТАСС, 21 мая).
10. Фелькенхорст – бывший немецкий командующий войсками в Норвегии, взят в плен 7-й американской армией (ТАСС, 12 мая).
11. Зепп Дитрих – взят в плен 3-й американской армией (ТАСС, 12 мая 1945 г.).
12. Генерал Линдеман – главнокомандующий германскими войсками в Дании, арестован союзными войсками (ТАСС).
13. Генерал-полковник Йодль – арестован английскими войсками в Фленсбурге 23 мая (ТАСС, 24 мая 1945 г.).
14. Генерал-майор Баллауф – руководитель войск СС, арестован английскими войсками (ТАСС, 28 мая).
15. Генерал Югнер – главнокомандующий резервной армией СС, захвачен в плен английскими войсками (ТАСС, 5 мая 1945 г.).
16. Курт Далюге – генерал-полковник полиции, взят в плен союзными войсками (ТАСС, 3 июня 1945 г.).
17. Эдвард Гофмайстер – до 10 апреля – военный комендант Берлина, взят в плен 7-й американской армией (ТАСС, 2 мая).
18. Генерал-лейтенант Мантейфель – командир 3-й танковой армии, арестован союзными войсками (ТАСС, 16 мая 1945 г.).
19. Фельдмаршал Макензен – взят в плен 15 апреля 1945 г. американскими войсками (ТАСС, 15 апреля 45 г.).
20. Фельдмаршал Кессельринг – взят в плен частями 7-й американской армии („Правда“, 10 мая с.г.).
21. Карл Оберг – генерал-майор полиции и войск СС, арестован американскими войсками в Австрии (ТАСС, 25 мая 1945 г.).
22. Роммель – покончил жизнь самоубийством (ТАСС, 14 июня 1945 г.)».
Следует заметить, что западные союзники искали военных преступников не только для того, чтобы их наказать. Они думали, как их использовать, особенно – кадры гитлеровских спецслужб: гестапо, СД, военной разведки. Тем более что сами эти военные преступники активно предлагали свои услуги союзникам. Одним из самых известных нацистских генералов на службе американской, а потом и западногерманской разведки стал генерал-майор Рейнхард Гелен.
С весны 1942 года он занимал пост начальника отдела «Иностранные армии Востока» Генерального штаба вермахта. Его отдел занимался разведкой против СССР, действуя параллельно с абвером Канариса и политической разведкой Шелленберга.
Еще в марте 1945 года, понимая, что дни Третьего рейха подходят к концу, Гелен с небольшой группой приближенных офицеров стал готовиться к приходу западных союзников, чтобы подороже себя продать. Гелен написал весьма хвастливые мемуары, так что предоставим слово ему самому.
«9 апреля 1945 года я был отстранен от должности начальника отдела „Иностранные армии Востока“. Мое увольнение было вызвано докладом об обстановке и положении противника, который я подготовил начальнику генштаба генералу Кребсу. Тот доложил его Гитлеру. У фюрера моя оценка вызвала сильное раздражение. Он назвал доклад „сверхидиотским и пораженческим“. Гитлер всегда негативно воспринимал неприятные факты и цифры…
Мне было ясно: если сейчас нашу агентурную сеть ликвидировать, то воссоздать через несколько лет после войны эффективную разведывательную службу будет очень трудно, а может быть, и невозможно, – продолжал Гелен. – …Так я пришел к решению, каким бы абсурдным и имевшим мало шансов на успех оно тогда, весною 1945 года, ни казалось: нужно попытаться создать, параллельно с текущей работой, ядро новой немецкой разведывательной службы. Ибо то, что будущему германскому правительству потребуется разведка, было для меня само собой разумеющимся. Положение с кадрами позволило бы, если начать подготовительную работу сразу после окончания войны, создать костяк такой организации из сотрудников абвера и моих надежных людей».
Гелен утверждал, что нисколько не сомневался в том, что западные страны после окончания войны вступят в конфронтацию с Советским Союзом. «Нам было ясно – не зря мы несколько лет старательно изучали основы коммунизма… – что для защиты западных народов от экспансии коммунизма в послевоенное время рано или поздно потребуются совместные усилия всех цивилизованных государств… В Европе, готовящейся защитить себя от коммунизма, Германия вновь смогла бы занять свое место». Гелен полагал, что американцы быстрее других оценят потенциал немцев. И он не ошибся.
С 15 апреля посвященные сотрудники немецкой военной разведки потянулись по железной дороге в Баварию, в новую штаб-квартиру Райхенхалль. Там занимались созданием тайников в горах, изготовлением фотокопий разведывательной и агентурной документации и ее размещением в надежных укрытиях. К началу мая работа была завершена.
Личный состав своего отдела Гелен разбил на три группы, которые скрылись в трех потайных пунктах в Альпах. Там сотрудники абвера должны были отсиживаться пару недель после капитуляции Германии, после чего им предписывалось явиться в ближайшую американскую военную комендатуру. Две недели истекли. «…Сложные чувства обуревали меня. С одной стороны, я испытывал иронию – своеобразный юмор висельника: как-никак генерал-майор, занимавший во время войны солидную должность, пришел сдаваться в плен молодому американскому лейтенанту. С другой – возврата назад уже не было».
22 мая Гелен сдался 7-й армии генерала Паттона и немедленно попросил организовать ему встречу с американской контрразведкой. «Комендант местного гарнизона, вполне понятно, сильно взволновался, когда перед ним оказались генерал и четыре офицера генерального штаба. Но он не мог до конца понять, какой „улов“ выпал на его долю, так как не знал немецкого языка, а мы тогда еще не говорили по-английски. Комендант тут же позвонил своему начальству и получил указание доставить нас поодиночке в штаб дивизии в Вергль. Меня первого посадили в джип военной полиции и сдали офицеру службы „Джи-2“ (американская армейская разведка). Он сразу сообразил, кто мы такие, и приступил к опросу, начав с меня. Но странное дело: беседа шла главным образом не о моей прошлой деятельности, а об обстановке в Германии во время национал-социализма.
После краткого опроса меня направили в Зальцбург».
Пока Советский Союз требовал экстрадиции Гелена и передачи его материалов, американцы нашли ему лучшее применение. «Меня посадили в джип и отправили в Аугсбург, где находился сборный лагерь для военнопленных армейского подчинения».
К моменту капитуляции Германии Австрия и Чехия были де-факто немецкими провинциями.
С марта 1938 года Австрия являлась частью Германии. После аншлюса этой страны Гитлер отменил ее название, коль скоро рейх был единым, и заменил на древнее – Остмарк, или Восточная марка, как этот регион назывался во времена Карла Великого в VIII–IX веках. С 1942 года для земель бывшей Австрии использовалось другое понятие – Альпийские и Дунайские рейхсгау. Несмотря на столь явное ущемление австрийских национальных чувств, никаких признаков сопротивления гитлеровскому режиму – кроме эмиграции ряда известных семейств – там не наблюдалось. Австрийцы оставались до конца лояльными подданными гитлеровского рейха.
Освобождение Австрии от нацизма выпало в основном на долю бойцов Красной армии из состава 3-го Украинского фронта маршала Советского Союза Федора Ивановича Толбухина и левого крыла 2-го Украинского фронта маршала Советского Союза Родиона Яковлевича Малиновского, которые и провели Венскую наступательную операцию. Три армии немецкой группы «Юг» – генералов Вёлера, Рендулича и фон Бюнау – не смогли сдержать наступление, и к началу апреля 1945 года наши войска вышли к австрийской границе. Малиновский 4 апреля овладел Братиславой и шел на Вену по северному берегу Дуная.
Матвей Васильевич Захаров, возглавлявший штаб 2-го Украинского фронта, рассказывал: «13 апреля соединения 3-го и 2-го Украинских фронтов штурмом овладели столицей Австрии… Родион Яковлевич, взглянув на мою оперативную карту, испещренную разными пометками, шутливо заметил:
– Удивительное совпадение, Матвей Васильевич! Над Будапештом ты поставил дату 13 февраля, а над Веной – 13 апреля. Видно, невезучие для Гитлера цифры. Нам же и чертова дюжина впрок».
Будущее Австрии сразу же встало на повестку дня. Все были согласны, что она должна быть отделена от Германии и восстановлена как самостоятельное государство. Еще до освобождения Австрии союзники начали переговоры в рамках ЕКК о границах зон оккупации. Наиболее сложным оказался вопрос о статусе Вены и ее окрестностей, оказавшихся в глубине советского сектора.
И еще до освобождения Вены по инициативе Москвы было создано временное правительство Австрии во главе с социалистом и теоретиком австромарксизма Карлом Реннером и с участием коммунистов.
Реннер еще в 1918 году после распада империи Габсбургов возглавлял Австрийскую республику, и именно он в сентябре 1919 года подписал Сен-Жерменский договор, определивший ее новые границы. Он ушел из большой политики в 1933 году и, будучи осторожным политиком, достаточно благополучно пережил годы сначала австрофашистской, а затем нацистской власти.
Сталину тогда Реннер показался наиболее подходящей фигурой на роль главы временного послевоенного правительства, учитывая его опыт государственного управления, авторитет в австрийском обществе и принципиальную приемлемость для западных союзников. 7 апреля 1945 года было образовано Временное австрийское правительство. В тот же день оно опубликовало торжественное заявление о независимости страны. Государственный суверенитет Австрии был восстановлен. В заявлении от 9 апреля 1945 года советское правительство указало, что «не преследует цели приобретения какой-либо части австрийской территории или изменения социального строя Австрии».
В беседе с Гарриманом 13 апреля Сталин предложил, не дожидаясь окончательного решения, направить в Вену представителей союзников с тем, чтобы они на месте могли разобраться в ситуации и дать свои предложения. Союзники ухватились за это приглашение, но вскоре оно было обставлено дополнительными условиями, связанными с прогрессом на переговорах о границах зон оккупации в рамках ЕКК.
27 апреля было провозглашено восстановление свободной и независимой Австрии, маршал Толбухин одобрил предложенный Реннером состав кабинета, в который наряду с социал-демократами вошли коммунисты и представители Австрийской народной партии. Москва 29 апреля – несмотря на просьбы западных партнеров не спешить с этим – объявила о признании правительства Реннера. 1 мая новое австрийское правительство провозгласило возобновление действия конституции 1920 года с поправками 1929 года (она действуют в Австрии и по сей день). Объявившее себя общенациональным, Временное правительство располагало тогда реальными полномочиями только на территории советской зоны оккупации.
Западные державы опасались, что кабинет Реннера будет следовать воле Москвы, и уже сам факт его признания вызвал их большое неудовольствие. Черчилль 30 апреля писал Трумэну: «Меня очень беспокоит развитие событий в Австрии. Объявление о создании Временного австрийского правительства вкупе с отказом разрешить прибытие наших миссий в Вену заставляет меня опасаться, что русские намеренно используют свое появление в Австрии первыми для того, чтобы „организовать“ эту страну до того, как туда придем мы». Премьер-министр предложил сделать совместное представление на сей счет.
Трумэн в мемуарах возмущался: «В Австрии мы столкнулись с русской оккупацией с их обычным „временным правительством“, которое было полностью под русским контролем и которое утверждало, что представляет всю Австрию. Мы сообщили советскому правительству, что временное правительство в Вене было сформировано без консультаций с американцами, англичанами и французами». Но тогда президент предпочел ограничиться нотой протеста на уровне госдепартамента, к которому присоединился и британский МИД.
Черчилль 30 апреля слал Трумэну телеграмму: «Мне кажется, что, если мы оба сейчас не займем твердую позицию, нам будет очень трудно оказывать какое-либо влияние в Австрии в период ее освобождения от нацистов. Не согласитесь ли Вы направить вместе со мной маршалу Сталину послание следующего содержания: „Мы считали, что вопрос об отношении к Австрии, так же как и к Германии, касается всех четырех держав, которые будут оккупировать и контролировать эти страны. Мы считаем необходимым, чтобы английскому, американскому и французскому представителям была немедленно предоставлена возможность приехать в Вену… Мы надеемся, что Вы дадите необходимые инструкции маршалу Толбухину, чтобы предоставить возможность союзным миссиям немедленно вылететь из Италии“».
На Сталина это не произвело ни малейшего впечатления. 12 мая он послал телеграмму государственному канцлеру Австрии Реннеру: «Можете не сомневаться, что Ваша забота о независимости, целостности и благополучии Австрии является также моей заботой. Любую помощь, какая может быть необходима для Австрии, я готов оказать Вам по мере сил и возможности». Днем ранее вышло постановление ГКО за его подписью: «Предоставить Временному правительству Австрии, согласно его просьбе, заем в германской валюте в сумме 200 млн рейхсмарок, на условиях погашения этой суммы в последующем по договоренности сторон».
Англо-американцев в Вену так и не пускали. Черчилль 12 мая вновь писал Трумэну, что, хотя и надеется на урегулирование вопроса о границах секторов на уровне межсоюзнической контрольной комиссии, он все же настаивает на присутствии в Вене американцев и британцев. Черчилль предложил президенту отправить еще одно, более категоричное и требовательное послание Сталину по этому вопросу. Трумэн согласился.
Взяв за основу проект премьер-министра, подправленный в Госдепартаменте, президент 16 мая направил в Москву послание: «Я не могу понять, почему советские власти вопреки Вашему предложению отказываются теперь разрешить таким представителям (союзным –
Москва продолжила тянуть время. На русском переводе послания Трумэна рукой Молотова намечены тезисы ответа союзникам: «1. Толб. едет в Москву. 2. Толб. вернется к концу мая – началу июня. 3. Тогда и можно приехать в Вену». Довод об отсутствии Толбухина был предлогом для очередной отсрочки приезда союзных миссий.
Сталин 18 мая отвечал Черчиллю: «…Надо полагать, что вопрос о зонах оккупации в Австрии и Вене будет разрешен Европейской консультативной комиссией в ближайшее же время.
Что же касается поездки британских представителей в Вену для ознакомления на месте с состоянием города и для подготовки предложений о зонах оккупации в Вене, то со стороны советского правительства возражений против такой поездки не имеется. Одновременно в соответствии с этим маршалу Толбухину даются необходимые указания. При этом имеется в виду, что британские военные представители могли бы прибыть в Вену в конце мая или в начале июня, когда в Вену вернется маршал Толбухин, находящийся в настоящее время на пути в Москву». Аналогичное послание в тот же день ушло в Вашингтон.
Черчилль и Трумэн оставались ни с чем. Впрочем, они зря беспокоились. Планов советизировать Австрию в Москве изначально не было. «Потому что она не подготовлена была для этого, – объяснял Молотов. – Браться официально за неподготовленное дело – только осложнять дело и только портить… Насчет Австрии заранее решили. И насчет Греции. И Финляндии тоже. Я считаю, что это принято очень разумно с точки зрения истории и политики. Видите, тут самое трудное, чтобы от империализма ушли. А это было предрешено до окончания войны».
Пока же кормили еще и австрийцев. Постановление ГКО «Об оказании помощи в снабжении продовольствием населения г. Вены» вышло 23 мая. Оно обязывало «Военный совет 3-го Украинского фронта (тт. Толбухина и Желтова) ввести, начиная с 1 июня 1945 г., следующие нормы снабжения продовольствием населения г. Вены на одного человека:
по хлебу от 250 до 450 граммов, а в среднем 300 граммов в день
по крупе от 30 до 80 граммов, а в среднем 50 граммов в день
по мясу от 20 до 50 граммов, а в среднем 30 граммов в день
по жирам от 7 до 20 граммов, а в среднем 10 граммов в день
по сахару от 15 до 25 граммов, а в среднем 20 граммов в день
по кофе суррогатного по 50 граммов в месяц
по соли 400 граммов в месяц…
3. Обязать Военный совет 3-го Украинского фронта (тт. Толбухина и Желтова) принять меры к тому, чтобы поставляемое по настоящему постановлению для г. Вены продовольствие было компенсировано поставками Советскому Союзу промышленными товарами из производимых на предприятиях Австрии».
Правительство Реннера 8 мая объявило о запрете НСДАП и ее дочерних организаций, все их члены должны были зарегистрироваться. Таковых оказалось более полумиллиона человек. Забегая вперед, скажем, что в результате денацификации с руководящих постов были уволены практически все нацисты – более 100 тысяч человек. Большинство из них отделалось штрафами или исполнительными работами. Особые суды вынесут приговоры в отношении 13 тысяч человек, 43 из них приговорят к смертной казни.
В Лондоне во время войны сидело эмигрантское правительство во главе с Эдвардом Бенешем, которое было признано и Москвой. Будущее членство Чехословакии в ООН сомнений не вызывало именно потому, что у США и Великобритании к этому эмигрантскому правительству вопросов не было.
Освобождение Чехословакии от гитлеровцев началось в 1944 году с шестого сталинского удара, который наносился войсками 1-го Украинского фронта в районе Львова с последующим форсированием Вислы и образованием Сандомирского плацдарма. Это создавало непосредственную угрозу Словакии, куда 29 августа были введены немецкие войска из Польши, Чехии и Австрии. На следующий день глава нелегальной Словацкой народной рады генерал Ян Голиан отдал приказ о начале вооруженного сопротивления и объявил от имени Рады о низвержении прогитлеровского правительства Йозефа Тисо. Центром восстания стала Банска-Быстрица, где была принята декларация о восстановлении Чехословакии. 2 сентября генсек КПЧ Климент Готвальд передал Молотову записку «К событиям в Словакии», в которой подчеркивалось, что движением руководило не лондонское правительство Бенеша, а Национальный совет. Из СССР в Словакию были срочно переброшены сформированные на нашей территории чехословацкие подразделения и советские партизанские отряды. 8 сентября силы 1-го Украинского фронта, в состав которого входил и 1-й чехословацкий корпус, пошли вперед, а за ними – и части 4-го Украинского. Но впереди лежал укрепленный горный перевал Дукла, и потребовался месяц, чтобы в Словакию ворваться.
У Советского Союза с Чехословакией возник территориальный вопрос. 26 ноября собрание местных комитетов Карпатской Украины приняло решение о присоединении к СССР. В конце декабря этот вопрос обсуждался местными активистами с Молотовым, и он дал понять, что Москва желала бы согласия Чехословакии на добровольное присоединение Закарпатья к Советскому Союзу на основе волеизъявления ее народа. Тогда же нарком пригласил правительство Бенеша перебраться из Лондона в любое освобожденное место вблизи Чехословакии. Молотов предлагал Львов. Бенеш предпочел Кошице.
В январе-феврале 1945 года в результате Западно-Карпатской операции были освобождены Словакия и Моравия.
В ходе этих наступательных действий переплелись судьбы двух будущих лидеров своих государств и мирового комдвижения. Людвик Свобода, впоследствии президент Чехословакии, командовал чехословацким корпусом, а Леонид Ильич Брежнев возглавлял политотдел 18-й армии 4-го Украинского фронта. Судя по всему, Свобода и Брежнев вместе прибыли 21 января 1945 года в Кошице, освобожденный 18-й армией и Чехословацким корпусом и с тех пор служивший временной резиденцией правительства Национального совета. Именно тогда правительство Чехословакии переехало из Лондона в Кошице. Бенеш уверял Сталина в нерушимости дружбы с СССР и просил отложить вопрос о Закарпатье.
В начале марта в Москве представители правительства подписали с коммунистами, игравшими ключевую роль в движении Сопротивления, соглашение о создании Национального фронта чехов и словаков, в состав которого вошли Коммунистическая партия Чехословакии (КПЧ), Народная партия Чехословакии (НПЧ), Чехословацкая национально-социальная партия (ЧНСП) и Чехословацкая социал-демократическая партия (ЧСДП). В апреле Бенеш сформировал новое правительство Национального фронта, в основу деятельности которого была положена «Кошицкая программа», разработанная коммунистами. Главой нового правительства стал один из лидеров чешских социал-демократов Зденек Фирлингер, посты вице-премьеров заняли Ян Шрамек и лидер коммунистов Клемент Готвальд. Впрочем, в начале января Готвальд пересел в кресло председателя партии, а новым Генеральным секретарем был избран Рудольф Сланский. В состав правительства вошли представители Компартии, Народной партии, социал-демократов, Чехословацкой национально-социальной партии и Демократической партии Чехословакии (ДПЧ). Сталин в личной беседе рекомендовал Готвальду «найти общий язык» с Бенешем и ни в коем случае не торопиться с проведением социалистических преобразований.
Соревнование западных союзников с Москвой за занятие европейских столиц касалось и Чехословакии. Гонка за Прагу, как недавно гонка за Берлин, оказывалась в центре новых противоречий Москвы и союзников.
30 апреля Черчилль призывал президента США занять Прагу. Британский премьер настаивал, что это «может создать совершенно иную ситуацию в послевоенной Чехословакии и к тому же повлиять на близлежащие страны. В противном случае, если западные союзники не сыграют значительной роли в освобождении Чехословакии, эта страна пойдет по пути Югославии».
Грю был того же мнения: «Если американские армии продвинутся к реке Молдау (германское название Влтавы –
Черчилль 1 мая добавил к отправленному накануне письму Трумэну послание Эйзенхауэру: «Я надеюсь, что ваш план не помешает вам продвинуться к Праге, если у вас будут необходимые для этого войска и если вы не встретитесь с русскими раньше. Я думал, что вы не собираетесь сковывать себя, если у вас будут войска и территория окажется свободной».
Но, как мы знаем, исход гонки решили наши героические войска, завершившие освобождение Чехословакии к 12 мая. На Запад Чехии зашли и американские войска.
Бенеш перебрался в столицу Чехии. «Популярность Бенеша была велика, его возвращение в освобожденную Прагу было с восторгом встречено населением, – пишет современный чешский историк Каролина Крайнова. – В период войны, а также летом и осенью 1945 года, когда не было органов власти, Бенеш подписывал декреты, которые имели силу закона. Первым 19 мая был подписан декрет о передаче государству предприятий и учреждений, которые принадлежали немцам и венграм, а также коллаборационистам».
В дни проведения конференции по созданию ООН в Сан-Франциско чехословацкая делегация во главе с Яном Масариком, сыном бывшего президента Чехословакии, тесно взаимодействовала с советской. Громыко подтверждал: «Возглавлявший это правительство Бенеш весьма сдержанно относился к СССР, в то время как Масарик в качестве министра иностранных дел стремился поддерживать тесный контакт с советской делегацией. Однако по всему ощущалось, что и сам Масарик, как глава делегации, и другие представители Чехословакии избегали делать какие-либо заявления с критикой США, Англии, да и других западных держав. Такой, вероятно, тоже была установка, данная из Праги.
Тем не менее мы, советские представители, были довольны позицией Праги в целом, так как даже по тем вопросам, по которым у нас имелись расхождения с западными союзниками, с Чехословакией, как и с другими странами Восточной Европы, в принципе наши действия совпадали…
На протяжении всей конференции между делегациями Советского Союза и Чехословакии имело место самое тесное сотрудничество. С Масариком глава советской делегации (в начале конференции В. М. Молотов, а потом я) встречался чуть ли не ежедневно. Все беседы проходили в дружественной атмосфере. Точка зрения советской делегации по тому или иному вопросу, в частности о так называемом праве „вето“, всегда находила понимание и поддержку со стороны чехословацких партнеров».
В длинном списке противоречий союзников оказались страны, которые ранее были союзницами Германии, а теперь находились под той или иной степенью контроля Москвы.
Первой из них – по времени отпадения от гитлеровской коалиции – была
С первых дней Великой Отечественной войны Финляндия являлась надежным союзником Гитлера. Финские войска принимали активное участие в блокаде Ленинграда, в боях на Карельском перешейке. Как писал главнокомандующий Карл Густав Маннергейм, «эта поддержка переросла в братство по оружию. Несмотря на то, что длительное время мы избегали принимать участие в операциях, не соответствующих интересам Финляндии, отношения между двумя армиями были корректные».
В январе 1944 года советские войска пошли в наступление к югу от Ленинграда, 3 февраля дошли до места впадения Невы в Финский залив, а через несколько дней подошли к Псковскому озеру. Финны оперативно укрепляли оборону Карельского перешейка, туда перебрасывались танковая дивизия из-под Петрозаводска и З-я пехотная дивизия.
На Финляндию начали давить и американцы – дипломатически. 30 января госсекретарь Корделл Хэлл публично посоветовал Финляндии выйти из войны. В тот же день поверенный в делах США в Хельсинки передал ноту с призывом к финнам сделать шаги к достижению взаимопонимания с Москвой.
Президента Рюти вызвал Маннергейма в Хельсинки, чтобы оценить масштабы бедствия. «Я сообщил, что Германия, вероятнее всего, уже проиграла войну, – вспоминал Маннергейм. – А если наш противник сконцентрирует достаточные силы для прорыва фронтов, то он будет в состоянии это сделать. Президент сказал, что разделяет мою точку зрения. Рассматривая вопрос о возможности мирных переговоров, которые могли бы привести к разрыву отношений и военному конфликту с Германией, он спросил мое мнение о том, подчинится ли офицерский корпус приказам при любых обстоятельствах и станет ли воевать с любым противником. Я ответил, что совершенно в этом убежден».
Призыв к выходу Финляндии из войны прозвучал и в выступлении Рузвельта 16 марта. На следующий день финское правительство через Стокгольм обратилось к Москве с просьбой предоставить условия перемирия. В Кремле предложили начать очные переговоры. В СССР 25 марта отправились советник Паасикиви и бывший министр иностранных дел Энкель. Они вернулись с набором советских требований: признание за исходный пункт переговоров линию границы, установленную Московским договором 1940 года; немецкие войска должны быть выведены из Финляндии или интернированы в течение апреля; возместить СССР ущерб в размере 600 млн долларов, которые предлагалось выплатить товарными поставками в течение пяти лет. После нескольких дней колебаний правительство и парламент признали условия невыполнимыми, 18 апреля они были отклонены.
Но положение Финляндии – на фоне поражений немцев – становилось все более тяжелым. В мае Маннергейму поступили донесения о прибытии новых советских пехотных дивизий, артиллерийских и танковых соединений.
Четвертый сталинский удар – атака с 10 июня 1944 года на Карельском перешейке и в районе Ладоги – привёл к разгрому финских войск. 21 июля соединения Ленинградского фронта вышли к границе Финляндии и предоставили возможность действовать дипломатам.
Комиссия Ворошилова в это время уже готовила проекты капитуляции для каждого из союзников Германии. Представленные Молотову, они стали основой для будущих соглашений о перемирии с ними. Первым был готов проект для Финляндии.
Сторонник войны до конца президент Рюти 28 июля 1944 года прибыл в Ставку, чтобы сообщить Маннергейму о своем намерении уйти в отставку и уговорить его занять пост главы государства. «На этот раз я решил, что обязан испить эту чашу горечи…», – напишет Маннергейм. 4 августа парламент единогласно избрал его президентом. При этом он оставался и Верховным главнокомандующим. Пост премьер-министра был вручен верховному судье Антти Хакзелю, бывшему министру иностранных дел и послу в Москве.
В Финляндию 17 августа прилетел фельдмаршал Кейтель, чтобы, как писал Маннергейм, «от имени Гитлера поздравить в связи с возложением на меня функций главы государства. На самом деле намерением Гитлера было в последнюю минуту попытаться удержать нас от выхода из войны». Оба темнили как могли. «Общий тон высказываний фельдмаршала Кейтеля выражал оптимизм, проявление которого входило в его задание». Маннергейм прямо не говорил о предстоявшем предательстве союзника.
«Шаг, который мы вынуждены были сделать, был очень болезненным, но выбора у нас не было», – сокрушался он. 25 августа в адрес советского посла в Швеции Александры Коллонтай был направлен официальный запрос об условиях начала мирных переговоров. Ответ пришел оперативно: Финляндия должна немедленно разорвать отношения с Германией и потребовать от нее освободить в течение двух недель финскую территорию от немецких войск. Если немцы будут сопротивляться, их следовало интернировать. Сообщалось, что эти условия были согласованы с Лондоном и Вашингтоном.
Финское руководство 2 сентября дало согласие и направило послу Германии в Хельсинки ноту о разрыве дипломатических отношений и с требованием к немецким войскам покинуть Финляндию в течение двух недель. Этот демарш Маннергейм сопроводил прочувствованным письмом фюреру: «В данный момент, когда речь идет о решении труднейших задач, я чувствую потребность информировать Вас о том, что пришел к убеждению, что необходимость спасения моей страны накладывает на меня обязанность найти быстрый выход из войны.
Неблагоприятный ход мировой войны во все большей мере ограничивает возможности Германии предоставлять нам помощь в моменты наивысшей необходимости, а таких с большой вероятностью следует ожидать…
Наши дороги вскоре, вероятно, разойдутся. Но память о наших немецких товарищах по оружию останется жива. В Финляндии немцы, можно с уверенностью сказать, не были представителями чужой державы, но соратниками и товарищами по оружию… Хочу Вас заверить, что на протяжении минувших нескольких лет не произошло ничего такого, что дало бы нам повод смотреть на немецкие войска как на агрессоров и угнетателей…
Я считаю своей обязанностью вывести мой народ из войны. Вашего оружия, так щедро нам предоставленного, я не могу использовать и не использую добровольно против Германии. Я выражаю надежду, что Вы, даже если и не одобрите моего письма, так же как я и все финны, пожелаете предпринять все усилия для того, чтобы разрыв существовавших до сих пор отношений прошел без каких-либо обострений».
4 сентября 1944 года Финляндия объявила о прекращении огня, а через три дня в Москву прибыла полномочная делегация во главе с премьером Хакзелем. В Кремле ее приняли далеко не сразу.
14 сентября вечером у премьера случился инсульт, и переговоры вели генералы Вальден и Хейнрихе, а также министр иностранных дел Энкель.
14 сентября Энкель и назначенный на пост главы союзной контрольной комиссии в Финляндии Жданов подписали соглашение о перемирии. Но это был еще не мирный договор.
Большая часть выдвинутых Молотовым условий повторяла прежние. Финляндия должна разоружить немецкие войска и передать их союзному командованию, интернировать немецких и венгерских граждан, поделиться немецкой секретной документацией. Новым было требование вместо острова Ханко отдать территории вблизи Хельсинки – округа Порккала, а также весь регион Петсамо с единственным финским портом на побережье Баренцева моря. Сумма репараций была снижена с 600 до 300 млн долларов, выплачиваемых товарами в течение шести лет. В течение пяти дней предписывалось вернуть армию на границы 1940 года и привести ее в состояние мирного времени за два с половиной месяца. Советскому Союзу должно быть предоставлено право использования до окончания войны портов, аэродромов и торгового флота. Ввод советских войск в Финляндию или изменение ее строя не предусматривались.
18 сентября Москва оформила свои требования в форму ультиматума: договор должен быть подписан до 12 часов следующего дня. Некоторые финские военачальники полагали, что при благоприятных обстоятельствах Финляндия продержится против Красной армии еще в течение трех месяцев, а потому призывали не спешить. Другие, включая самого Маннергейма, не были настроены столь оптимистично. И.о. премьера барон фон Борн с чувством глубокой скорби предложил принять условия.
«С тяжелым сердцем в моем присутствии правительство решило обратиться к парламенту с предложением одобрить условия и наделить делегацию полномочиями для подписания соглашения о перемирии, – писал Маннергейм. – Собранный на заседание в 7 часов в то же утро парламент без дальнейших дискуссий предоставил необходимые полномочия… Провинция Выборг снова оказалась по русскую сторону границы, а население Карелии, собрав свой скот и добро, уходило на запад».
Правительство Хакзеля немедленно ушло в отставку, и его возглавил председатель Высшего административного суда У. Й. Кастрен. Но и его кабинет долго не продержался. 17 ноября он подал в отставку из-за раскола левых социал-демократов, составлявших основную силу правительственной коалиции. На его место пришел Юхо Паасикиви.
Оставалась «мелочь» – выгнать или интернировать немецкие войска. Мирного развода у Маннергейма с Гитлером не получилось. В Финляндии располагалась немецкая 20-я горная армия, состоявшая из девяти дивизий специальных войск общей численностью до 200 тысяч человек, которые не горели желанием покидать страну.
«Вытеснение или интернирование этой армии было трудной задачей, – замечал Маннергейм. – …Смена противника в данном случае не вызвала никаких осложнений, хотя многие, особенно молодые офицеры, которые вместе с немцами сражались против общего врага, несомненно, оказались в очень непростой для них ситуации… Задача выдворения немцев из страны была поручена заслуженному командиру, генерал-лейтенанту Сииласкуо.
Продвигаясь от Торнио в направлении Кеми, войска встречали упорное сопротивление, и прежде всего на сильно укрепленных немецких позициях в долинах рек…
В договоре о перемирии предусматривалось, что в случае необходимости русские войска вступят в борьбу, чтобы ускорить вытеснение немецких войск. Несомненно, участие русских в операциях сократило сроки операций и сэкономило значительные силы…».
На северной оконечности Финляндии немцы до конца апреля 1945 года удерживали небольшой участок финской земли.
Выход Финляндии из войны дал возможность и кораблям Балтийского флота, запертым с 1941 года на рейдах Кронштадта и Ленинграда, вернуться в центральные районы Балтийского моря.
Ну а финское правительство поспешило с парламентскими выборами, которые состоялись 17–18 марта 1945 года. Легализованная в соответствии с соглашением о перемирии коммунистическая партия вместе с левыми социал-демократами образовали «народно-демократическую группу», которая получила 49 мест в парламенте. На одно место больше – что наводит на мысли о возможной фальсификации – получили социал-демократы вместе с правом формировать правительство. Аграрии получили 49 мандатов, Партия единства – 28, Шведская народная партия вместе со шведскими левыми – 15, Партия прогресса – 9 мандатов. Пост премьера сохранил Паасикиви, опираясь на «красно-зеленый блок» социал-демократов, народных демократов и аграриев.
По итогам прошедших выборов Демократический союз народа Финляндии во главе с компартией получил в правительстве шесть министерских постов из восемнадцати.
Вопрос о наказании военных преступников повис в Финляндии в воздухе, поскольку военными преступниками была вся верхушка государства.
Было решено обратиться к авторитетному мнению первого президента независимой Финляндии Каарло Юхо Стольберга. Он утверждал, что лица, принимающие согласно закону решения о войне и мире, не могут в соответствии с финским законодательством нести за это ответственность. Это означало, что никто не мог быть осужден, если не будет издан закон, имевший обратную силу, что противоречило бы основам законодательства. А Конституция Финляндии не предусматривала создание специального суда с правом рассматривать и выносить приговоры, касающиеся политической ответственности.
Но Сталин не стал настаивать ни на советизации Финляндии, ни на наказании нацистских преступников. Почему? Когда Молотову задавали такой вопрос, он отвечал: «Финляндию ведь мы могли запросто забрать! Можно отхватить такие куски, что подавишься».
В Финляндии вызрел компромисс: страна сохранит внутриполитическую независимость при условии отсутствия резких антисоветских шагов. Сталин, в конце 1917 года лично провозгласивший независимость Финляндии, не отказывался от своей позиции.
Вокруг Финляндии разногласий между союзниками пока не возникало.
Ситуация с
СССР 5 сентября 1944 года объявил состояние войны с Болгарией, что дало немедленный эффект. Уже в ночь на шестое болгарский МИД заявил о разрыве отношений с Германией и запросил Москву о перемирии. Керр и Гарриман поспешили к Молотову с протестом против того, что Москва без консультаций с союзниками не только разорвала отношения с Болгарией, но объявила ей войну в тот момент, когда она предпринимала попытки заключить мир с союзниками.
– После того, как третье болгарское правительство не решило вопроса о разрыве с Германией и объявлении ей войны, действия советского правительства были вынужденным и неотложным шагом, – объяснил нарком.
8 сентября София объявила войну Берлину, все еще находясь в состянии войны с основными державами антигитлеровской коалиции. В тот же день войска 3-го Украинского фронта и силы Черноморского флота вступили в Болгарию. Поскольку болгарская армия сопротивления не только не оказывала, а восторженно встречала Красную армию, ее было решено не разоружать. Одновременно коммунисты организовали восстание, и 9 сентября партизанские и рабочие отряды взяли стратегические пункты в Софии. К власти пришло правительство Отечественного фронта во главе с Георгиевым. Регентский совет при малолетнем царе Борисе возглавил коммунист Павлов.
Переговоры о мире с Болгарией начнутся только 26 октября, после «процентных» договоренностей с Черчиллем, Иденом и Гарриманом в Москве.
В октябре 1944 года в Москву во второй раз с начала войны прилетел Черчилль, – чтобы обговорить со Сталиным возможное разграничение зон взаимных интересов в Европе. Это нашло воплощение в знаменитой «процентной сделке». Тогда Черчилль сказал Сталину:
– Я подготовил довольно грязный и грубый документ. Американцы будут поражены этим документом. Но маршал Сталин – реалист, я тоже не отличаюсь сентиментальностью. Давайте урегулируем дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам – в Югославии? Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:
«Румыния: Россия – 90 процентов. Другие – 10 процентов.
Греция: Великобритания (в согласии с США) – 90 процентов. Россия – 10 процентов.
Югославия – 50:50 процентов.
Венгрия – 50:50 процентов
Болгария: Россия – 75 процентов. Другие – 25 процентов».
Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать… Затем наступило длительное молчание. Исписанный карандашом листок бумаги лежал в центре стола. Наконец я сказал:
«– Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом? Давайте сожжем эту бумажку.
– Нет, оставьте ее себе, – сказал Сталин».
На следующий день Молотову в переговорах с Иденом удалось даже немного изменить предложенные Черчиллем цифры в советскую пользу. Сошлись на формулах 80:20 и для Болгарии (Черчилль изначально предлагал 75:25), и для Венгрии (было 50:50).
У Сталина к Болгарии было особое отношение. Громыко вспоминал разговор с ним:
«– Политика Гитлера в отношении Болгарии, рассчитанная на то, чтобы приобрести в ней союзника, основывалась, помимо прочего, еще и на прусской спеси. Немцы полагали, что якобы отсталых болгар вовсе не трудно повернуть в нужную для Германии сторону.
При этом Сталин встал из-за стола. Потом продолжил:
– Только прусское зазнайство и чванство объясняют такое отношение к Болгарии, – сделал паузу и, подчеркивая каждое слово, произнес: – Исторические факты говорят о том, что болгарский народ ничуть не ниже немцев по уровню своего общего развития. В давние времена, когда предки немцев еще жили в лесах, у болгар уже была высокая культура».
В Болгарии советские военные власти и местные администрации решительно взялись за дело. По подсчетам историка М. И. Семиряги, за полгода было ликвидировано более 60 фашистских и нацистских организаций («Союз болгарских национальных легионов», «Народное социальное движение», «Союз офицеров запаса», «Бранник», «Отец Паисий») и более 20 организаций русских белоэмигрантов (III Отдел «Российского общевоинского союза», «Дроздовский полк», «Русский сокол», «Русские скауты»). Прошло 137 судебных процессов, организованных Народным судом, негласным куратором которого выступал член Политбюро и секретарь ЦК БРП(к) Трайчо Костов. В начале февраля 1945 года по приговору Народного суда были расстреляны 104 обвиняемых, в их числе князь Кирилл Преславский, бывший председатель парламента Христо Калфов, бывшие премьер-министры Добри Божилов, Пётр Габровский, Богдан Филов и Иван Багрянов, бывшие военные министры генералы Теодосий Даскалов, Никола Михов и Руси Русев, бывшие министры иностранных дел Димитр Шишманов и Пырван Драганов.
Болгария оказалась под советским контролем, что до поры не вызвало у западных стран вопросов. Как и советское присутствие в Румынии. Впрочем, вокруг нее разногласия возникли довольно рано.
В
Судьба Румынии решалась в результате седьмого сталинского удара – Ясско-Кишиневской операции. 20 августа 1944 года войска 2-го и 3-го Украинских фронтов Малиновского и Толбухина перешли в наступление. А 23 августа в Бухаресте произошло вооруженное восстание, Антонеску оказался под стражей. Главой государства был провозглашен король Михай, от чьего имени на следующий день была издана декларация о прекращении военных действий против Объединенных наций. Под председательством генерала Константина Сатанеску было создано правительство национального единства, куда вошли Братиану – от либералов, Маниу – от национал-царанистов, Петреску – от социал-демократов и Патришкану – от коммунистов. Москва продиктовала свои условия перемирия: признание границы 1940 года, репарации, свобода передвижения советской армии по румынской территории. Бухаресту было обещано возвращение захваченной венграми в 1940 году части Трансильвании.
Из Бухареста и Каира в Москву были доставлены представители как действовавшего, так и эмигрантского правительств для переговоров с Молотовым и заключения двухстороннего соглашения. Когда проект был готов, пригласили Гарримана, Кеннана и Керра. Писал участвовавший в работе над договором Николай Новиков: «Пока шла внутренняя и межсоюзническая подготовка проекта, румынская делегация, размещенная в особняке в переулке Островского, привлекалась к участию в работе лишь эпизодически и не в полном составе. Деловая связь с нею осуществлялись главным образом через Л. Патришкану, представляющего в новом правительстве Румынии коммунистическую партию. Только на заключительном этапе к переговорам подключились и другие румынские делегаты – генералы Д. Дэмирчану, Б. Штирбей и Г. Поп».
Договор был заключен 12 сентября. По уполномочию правительств СССР, США и Великобритании подпись поставил командующий 2-м Украинским фронтом маршал Малиновский, с румынской – все наличные переговорщики. Первый пункт соглашения гласил: «Румыния с 4 часов 24 августа 1944 г. полностью прекратила военные действия против СССР на всех театрах войны против Объединенных Наций, порвала отношения с Германией и ее сателлитами, вступила в войну и будет вести войну на стороне союзных держав против Германии и Венгрии в целях восстановления своей независимости и суверенитета, для чего она выставляет не менее 12 пехотных дивизий со средствами усиления». В качестве компенсации за вступление в войну против Германии союзники признали «несуществующим» решение Венского арбитража 1940 года, которым Северная Трансильвания передавалась Венгрии. К 25 октября вся территория Румынии будет очищена от немецких войск.
Западных союзников слишком сильное советское влияние не устраивало. Не без их подзуживания король Михай отказал в доверии премьер-министру Сатанеску за его чрезмерную готовность сотрудничать с коммунистами. В начале декабря Михай решил создать новое правительство из прозападных «технократов» во главе с Радеску. Что, естественно, не устроило Москву. Американские представители докладывали в Вашингтон о многочисленных признаках подготовки коммунистов при содействии советских военных к захвату власти.
Анна Паукер и другие румынские политики в середине января были приглашены в Москву, где получили указание начать кампанию за создание правительства Национального демократического фронта.
Председатель Контрольной комиссии в Румынии генерал Виноградов выпускал от имени комиссии распоряжения без особого согласования с британским и американским представителями. На протесты он резонно заявил, что американцы и англичане в Контрольной комиссии в Италии принимали решения, не советуясь ни с кем. Почему же в Румынии мы должны были вести себя иначе? Молотов полностью разделял эту позицию.
Через две недели после Ялтинской конференции в Румынии разразился правительственный кризис. Непрочный коалиционный кабинет Радеску был легкой мишенью для атак оппозиции: в его рядах было немало бывших сторонников немцев.
Беспорядки в Бухаресте 24 февраля вылились в массовую антиправительственную забастовку, подавленную артиллерийским огнем. Вечером того дня Радеску по радио заявил, что горстка коммунистов путем террора пыталась захватить власть. Виноградов, понятное дело, строго отчитал его. На следующий день коммунистическая печать заговорила о кровавых убийствах и призвала к наказанию «палача Радеску».
24 февраля британский посол в Москве, а через два дня и американский, направили Молотову протесты против «методов управления Контрольной комиссией и давления, оказываемого на правительство Радеску». Вышинский доходчиво объяснил Гарриману, что во всем виновато правительство, возглавляемое фашистскими элементами. Режим Радеску доказал свою неспособность поддерживать порядок, выполнять условия перемирия, находясь в тылу сражающейся Красной армии.
Король Михай предпринял попытку сформировать очередной кабинет во главе с престарелым князем Барбой Штирбеем, но не тут-то было. 27 февраля в Бухарест приехал Вышинский. Молотов будет вспоминать: «После освобождения Бухареста туда прибыл Вышинский. Жил в королевском дворце и уговаривал короля Михая отречься от престола. Мы раньше договорились об этом – я с Иденом, а потом Сталин с Черчиллем».
Пока же Вышинский зачитал Михаю список обвинений в адрес правительства Радеску и потребовал его немедленной отставки с заменой на правительство, основанное на «истинно демократических силах страны». Король попросил время подумать. На следующий день он сообщил Вышинскому, что проводит консультации с лидерами партий о кандидатуре нового премьера. Вышинский дал Михаю два часа и пять минут на то, чтобы подобрать подходящего кандидата. Министру иностранных дел Висояну, который присутствовал при встрече и заметил, что король должен следовать конституционной процедуре, Вышинский посоветовал замолчать.
Король тогда поручил сформировать правительство князю Стирби, но тот на следующий день доложил, что не может это сделать, потому что коммунисты отказывались с ним сотрудничать.
В следующие несколько дней король пытался сформировать правительство с некоммунистическим большинством и ограниченной властью премьера. В Москве послы США и Англии пытались достучаться до Молотова, но тот советовал разговаривать на тему Румынии с Вышинским в Бухаресте.
Вышинский предложил королю кандидатуру Петру Грозы, лидера крупнейшей прокрестьянской партии «Фронт земледельцев», вице-премьера отставленного правительства, выступавшего с программой «аграрного социализма».
7 марта было приведено к присяге правительство по главе с Грозой. Большую часть мест вновь получили не коммунисты. Один из лидеров Национал-либеральной партии, еще довоенный премьер-министр, Георге Тэтэреску в третий раз занял пост министра иностранных дел. В Румынии возник уникальный политический режим, который порой называют «социалистической монархией».
Внутри самой РКП обозначились три течения: сталинисты-центристы, или «тюремная фракция» (коммунисты, прошедшие через нацистские тюрьмы и концлагеря) во главе с генсеком Георге Георгиу-Дежем; «бухарестцы», или «секретарская фракция» под руководством министра юстиции Лукрециу Пэтрэшкану; левые сталинисты, или «московская фракция» Анны Паукер.
В недрах последней уже родился трёхлетний «План марта 1945 года», основанный на «десяти заповедях» Анны Паукер, предусматривавший «коммунизацию» Румынии и ее интеграцию в сферу советского влияния.
Молотов 7 марта заметил Гарриману:
– Правительственный кризис в Румынии, вызванный террористической политикой Радеску, несовместимой с принципами демократии, преодолен с помощью создания нового правительства.
Американцы продолжали настаивать на консультациях по поводу Румынии, но безуспешно.
Черчилль был «глубоко обеспокоен этим событием», но сознавал отсутствие действенных рычагов и аргументов в споре с Москвой. «Русские поставили коммунистическое меньшинство при помощи силы и обмана. Протестам с нашей стороны мешало то, что Иден и я во время посещения Москвы в октябре согласились с тем, чтобы Россия имела преобладающее влияние в Румынии и Болгарии, тогда как мы бы осуществляли руководство в Греции». Черчилль счел Румынию «неподходящим местом для пробы сил».
Черчилль 8 марта жаловался Рузвельту: «Уверен, что Вы будете так же огорчены, как и я, недавними событиями в Румынии. Русским удалось установить правление коммунистического меньшинства с помощью силы и обмана…
Мне бы очень не хотелось… чтобы Сталин мог сказать: Я не препятствовал вашим действиям в Греции. Почему же вы не хотите предоставить мне такую же свободу действий в Румынии?..
Я особенно опасаюсь, что приход к власти этого коммунистического правительства может привести к сплошной чистке в отношении румын-антикоммунистов, которых будут обвинять в причастности к фашизму точно так же, как это было в Болгарии».
Рузвельт отвечал Черчиллю 11 марта: «Представляется очевидным, что русские поставили у власти правительство меньшинства, угодное им самим, но… следует учитывать, что Румыния – не подходящее мест для попытки создания прецедента. Русские с самого начала безраздельно контролировали положение в стране, и, поскольку через Румынию проходят линии коммуникаций русских, трудно оспаривать их ссылки на военную необходимость и меры безопасности, которые они используют для оправдания своих действий».
Посол США получил из Вашингтона указание предложить Молотову создание совместного комитета в Бухаресте для обеспечения принципов, объявленных в Декларации Объединенных Наций. Нарком отвечал, что румынское правительство не выполняло условия мирного договора, не предприняло необходимых мер по искоренению фашистских и нацистских элементов в стране и не вносит достаточный вклад в общие успехи в войне с Германией.
Но только закончилась война в Европе, как разногласия по Румынии вновь всплыли на поверхность.
Молотов принял ее 8 октября. Когда Иден, находившийся в Москве вместе с Черчиллем, спросил об этом Молотова, тот ответил:
– Судить об этом пока трудно, но немцы, видимо, хотели бы найти лазейку для венгров, чтобы их спасти.
11 октября Молотов сообщил Идену и Гарриману, что венгерская делегация получила от своего правительства письмо с согласием на перемирие и просьбой приостановить продвижение советских войск к Будапешту. Венгры якобы сами хотят идти на Будапешт, чтобы остановить немцев, готовых устроить там резню. Молотов подтвердил согласие на то советского правительства, что не встретило возражения союзников.
Однако этим планам союзников не довелось тогда сбыться. Хорти 17 октября сам отдал власть главе фашистской партии «Скрещенные стрелы» Ференцу Салаши, выступавшему за прочный союз с Гитлером. Дипломаты уступили первенство военным.
Войска 2-го Украинского фронта вместе с румынскими армиями в ноябре 1944 года освободили более трети территории Венгрии. 2 декабря в Сегеде был создан Венгерский фронт национальной независимости (ВФНН), включивший коммунистов (ВКП), социалистов (СВДП), партию мелких сельских хозяев (ПМСХ), буржуазно-демократическую партию (БДП) и профсоюзы.
Делегация ВФНН, в которую входили в качестве неосновных участников будущие коммунистические лидеры страны Имре Надь и Эрнё Гере, отправилась в СССР. 6 декабря делегацию принял Молотов, который поддержал идею формирования временного венгерского национального правительства:
– С нашей стороны нет против этого никаких возражений, учитывая, что в правительстве Венгрии будут сотрудничать представители различных политических течений и партий… Все лица, которые могут помочь делу, должны выехать в Венгрию и начать работу на месте. Время военное, время – дорого. Найдена общая платформа, и пора взяться за дело… Вопрос о заключении перемирия должен быть передан в руки образующегося венгерского правительства, так как Хорти сейчас в Венгрии нет и неизвестно, существует ли он вообще.
– Признает ли советское правительство венгерское правительство святой короны? – поинтересовался один из участников делегации.
– Мы четвертый год ведем войну против него, – ответил нарком.
По итогам этой встречи 21 декабря 1944 года в Дебрецене собрались 229 делегатов Национального собрания, среди которых 96 представляли ВКП, 50 – ПМСХ, 33 – СДПВ, 39 – профсоюзы. Была принята «Дебреценская декларация», избран Политический совет, взявший на себя функции главы государства, и сформировано Временное правительство во главе с бывшим командующим 1-й венгерской армией генерал-полковником Белой Миклошем. В состав кабинета вошли представители всех партий ВФНН и даже ряд хортистов. Пост министра сельского хозяйства достался Имре Надю. Таким образом, политический спектр кабинета оказался весьма широким.
22 декабря временное правительство направило в Москву просьбу о перемирии. Молотов сообщил об этом Гарриману и попросил ускорить международное признание новой власти, но тот ссылался на отсутствие инструкций из Вашингтона. Нарком настаивал:
– В случае с Венгрией речь идет о разложении венгерской армии и о том, чтобы вывести Венгрию из войны.
НКИД подготовил условия перемирия с Венгрией: она должна была пострадать территориально и уплатить репарации СССР, Чехословакии и Югославии. Условия перемирия, согласованные с союзниками, были переданы в Дебрецен 18 января.
20 января 1945 года направленная в Москву венгерская делегация подписала соглашение о перемирии с СССР, Великобританией и США. От имени Объединенных Наций подпись поставил маршал Климент Ефремович Ворошилов. Он же возглавил созданную через неделю Союзную контрольную комиссию.
Новое правительство обязалось развернуть оружие против Германии, однако боеспособные части по-прежнему подчинялись правительству Салаши, сохранявшему преданность Гитлеру. Венгрию еще предстояло освободить.
К концу декабря войска 2-го Украинского фронта подошли к Будапешту с севера и востока, а соединения 46-й армии – С запада и юга. Немецкое командование прилагало все силы, чтобы деблокировать окруженную группировку, восстановить оборону по Дунаю и удержать оставшуюся часть Венгрии в своих руках. С этой целью из-под Варшавы был поспешно переброшен 4-й танковый корпус СС. Усиленная этим корпусом 6-я немецкая армия в ночь с 1 на 2 января нанесла мощный контрудар, продвинувшись на глубину до 30 км. 7 января утром из района Секешфехервара три танковые дивизии нанесли второй контрудар.
Третьим, самым мощным контрударом вражеское командование рассчитывало прорвать нашу оборону между озерами Веленце и Балатон. Войска 3-го Украинского фронта были расчленены на две части и оказались в тяжелом положении. Сталин даже предлагал маршалу Толбухину отвести их на восточный берег Дуная. Толбухин отказал Верховному.
Наш ответный удар был нанесен в период с 26 января по 6 февраля. Фюрер отдал распоряжение о переброске 6-й танковой армии СС из района Арденн и ряда соединений из Италии, рассчитывая закрыть советским войскам путь в Австрию и Южную Германию, где сохранялась немецкая военная промышленность.
Тем не менее, советские войска 13 марта освободили Будапешт, а к 4 апреля завершили полное освобождение Венгрии. День 4 апреля будет объявлен Президиумом будущей Венгерской Народной Республики национальным праздником, праздником «вечной благодарности, горячей любви, дружеской и союзнической верности венгерского народа своему освободителю, защитнику независимости Венгрии, главному стражу и могучей опоре мира – Советскому Союзу, доблестной Советской армии».
Советское руководство было не против коалиционного правительства Белы Миклоша, в котором заметную роль играли коммунисты. Но при этом не собиралось отказываться от получения с Венгрии репараций и настаивало на том, чтобы страна снабжала советские войска продовольствием.
В марте 1945 года по инициативе Москвы началась земельная реформа, позволившая малоимущим крестьянам разделить помещичьи владения.
Через день после Дня Победы вышло постановление ГКО: «Предоставить венгерскому правительству, в соответствии с его просьбой, дополнительный заем в сумме 500 млн пенго в венгерских денежных знаках на тех условиях, на которых были предоставлены займы 20 февраля и 7 марта 1945 года».
В Союзную контрольную комиссию по Венгрии во главе с маршалом Ворошиловым были назначены американский и британский представители. Гарриман и Керр в Москве настойчиво добивались равного с СССР участия в ее работе, и Молотов внешне был не против, хотя не уставал напоминать, что у СССР вообще не было права голоса в решении вопросов о создании правительств в Италии или других странах Западной Европы.
Если Сталин и Молотов были заинтересованы в скорейшем признании просоветских правительств Румынии и Болгарии союзниками, то ситуация в Венгрии выглядела иначе. Там денацификация только началась, и Сталин был готов повременить с ее дипломатическим признанием и сдерживал местных коммунистов, желавших ускорения социалистических преобразований.
Сталин 27 мая – под копирку – писал Черчиллю и Трумэну: «Более восьми месяцев тому назад Румыния и Болгария разорвали с гитлеровской Германией, заключили с союзными государствами перемирие и включились в войну на стороне союзников против Германии, выделив для этого свои вооруженные силы. Этим они внесли свой вклад в дело разгрома гитлеризма и содействовали победоносному завершению войны в Европе. В связи с этим советское правительство считает своевременным теперь же восстановить с Румынским и Болгарским правительствами дипломатические отношения и обменяться с ними посланниками.
Советское правительство также считает целесообразным восстановить дипломатические отношения с Финляндией, выполняющей условия соглашения о перемирии и вставшей на путь укрепления демократических начал. Мне представляется возможным через некоторое время принять аналогичное решение и в отношении Венгрии».
В Вашингтоне и Лондоне не видели причин для спешки. Союзники требовали реорганизации румынского и болгарского правительств «на более широкой демократической основе», то есть добавления туда прозападных политиков. На это накладывалось сложившееся на Западе убеждение в том, что советские власти «опустошают» занятые ими территории. Для Великобритании – до заключения мирного договора – Финляндия формально оставалась воюющей страной, и Форин-офис не планировал скорого возобновления с ней дипломатических отношений. Но Лондон не возражал против такого шага со стороны Соединенных Штатов, вообще не объявлявших войну Финляндии.
История наших отношений с Польшей заслуживает отдельной книги, но не этой. Здесь ограничусь короткими штрихами.
В ходе Первой мировой войны Польша, входившая в состав России, была почти полностью оккупирована немцами. В ходе революционных событий 1917 года Польше была предоставлена независимость.
А поражение Германии в ноябре 1918 года позволило состояться независимому польскому государству. Польша стала главным бенефициаром Версальской системы, получив серьезные территориальные приращения за счет соседей, прежде всего – Германии и Австро-Венгрии. Но ее восточные границы не были определены в Версале.
И независимая Польша при полной поддержке стран Антанты сразу же начала воевать, добиваясь территориальных приращений на востоке. В ходе советско-польской войны 1920 года Красная армия едва не дошла до Варшавы, но в итоге Польше удалось оттяпать огромные территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Литвы. До 80 тысяч красноармейцев сгинули тогда в польских концлагерях.
Заигрывание Польши с гитлеровской Германией стало главной причиной того, что не удалось создать систему коллективной безопасности в Европе. Но Польша стала жертвой гитлеровской агрессии, несмотря на гарантии безопасности, выданные ей Англией и Францией. Советские гарантии Варшава решительно и категорически отвергала.
Согласно секретному протоколу к советско-германскому договору о ненападении, те украинские и белорусские земли, которые Польша захватила в 1920 году, входили в зону советских интересов. И после исчезновения польской государственности они вернулись в состав нашей страны.
Польское правительство генерала Владислава Сикорского перебралось в Лондон и было признано Великобританией и США.
Советский Союз вооружил на своей территории польскую армию Андерса, но та предпочла не воевать на советско-германском фронте и через Иран переправилась на Запад. Вооружил СССР и вторую армию – Армию Людову, которая воевала на стороне нашей страны. Армия Крайова вооружалась западными союзниками и подчинялась лондонскому правительству.
В июле 1943 года в районе Гибралтара в результате диверсии взорвался самолет, в котором погибло почти все польское правительство в эмиграции во главе с Сикорским. Центральной фигурой стал Станислав Миколайчик.
Представления Сталина о правительстве Миколайчика и Армии Крайовой подкреплялись данными хорошо поставленной разведки. Так, ее чехословацкие информаторы летом 1943 года сообщали о настроениях офицеров армии генерала Андерса, отправившейся на Ближний Восток. Для них СССР – «враг номер один», более ненавистный, чем царская Россия или гитлеровская Германия. Они хотят «увидеть Советский Союз настолько ослабленным войной, чтобы он не имел никакого влияния на политические решения в Центральной Европе». Основные надежды при этом поляки возлагали на конфликт между западными союзниками и СССР, на создание в лице Польши «антисоветского бастиона», стоящего на пути «большевизации Европы».
В 1943 году, когда геббельсовская пропаганда раздула шумиху вокруг расстрела польских офицеров в Катыни, а эмигрантское правительство энергично подхватило эту тему, СССР разорвал отношения с лондонскими поляками.
Об отношении Сталина к «лондонским полякам» можно судить по его инструкциям о работе с польской диаспорой в США, которую он отправил нашим дипломатам в начале 1944 года: «Мы считаем польское правительство Мик-ка (так в тексте. –
В ходе операции «Багратион» летом 1944 года наши войска освободили не только Белоруссию, но также большую часть Литвы и Восточной Польши. И сразу же Миколайчик устремился в Вашингтон, где сделал немало заявлений в антисоветском ключе. Более того, в Москве стало известно: «Рузвельт, который совсем недавно в Тегеране согласился с черчиллевской формулой о границе по „линии Керзона“, порекомендовал Миколайчику „оттянуть любое урегулирование о границах“».
Гарриман убедил президента в решимости Сталина решить проблему Польши в случае отсутствия каких-либо договоренностей в одностороннем порядке, без согласований, арбитражей и плебисцитов. Президент считал возможным согласиться на признание линии Керзона, если с ней согласятся остальные, включая поляков, но готов был «замолвить слово Сталину о Львове». Беспокойство посла по поводу перспективы насаждения в Восточной Европе просоветских режимов Рузвельт фактически не разделял, заявив изумленному Гарриману, что ему все равно, будут ли соседние с Россией страны «коммунизированы или нет».
Действительно, реальных рычагов воздействия на политику Советского Союза в Восточной Европе у Соединенных Штатов не было. Рузвельт осенью 1944 года откровенно написал Хэллу: «Следует помнить, что на оккупированной территории они будут делать более или менее то, что захотят».
После некоторых колебаний Москва дала зеленый свет формированию новых органов польской власти из лояльных ей политиков в пику лондонскому.
О советизации Польши речи не шло. «Советских порядков не вводить… костелов не трогать», – прямо говорилось в Постановлении ГКО от 31 июля 1944 года. Но ставка делалась конечно же на просоветские силы и на борьбу с Армией Крайовой и другими пролондонскими организациями. «Никаких других органов управления, и в том числе – выдающих себя за органы польского эмиграционного „правительства“ (в Лондоне), кроме органов ПКНО, не признавать, – говорилось в том же Постановлении ГКО. – Иметь в виду, что лица, выдающие себя за представителей польского эмиграционного „правительства“ в Лондоне, среди которых обнаружено немало гитлеровских агентов, должны рассматриваться как самозванцы и с ними следует поступать как с авантюристами».
22 июля 1944 года в освобожденном Люблине был образован Польский комитет национального освобождения (ПКНО) во главе с Болеславом Берутом. Вместе с тем не исключалась возможность коалиции «лондонцев» и «люблинцев».
Черчилль умолял Сталина срочно принять Миколайчика, и советский лидер согласился. 27 июля Миколайчик выехал в Москву. В эти дни эмигрантское правительство с согласия Лондона мобилизовало своих сторонников внутри Польши для реализации единственно возможного сценария, позволявшего ему оказаться у власти: самим освободить Варшаву до прихода туда Красной Армии.
Только на встрече с Молотовым 31 июля Миколайчик счел нужным туманно, не раскрывая детали, сообщить:
– Польское правительство обдумывает план генерального восстания в Варшаве и хотело бы просить советское правительство о бомбардировке аэродромов около Варшавы.
При этом Миколайчик не сказал, что восстание начнется уже на следующий день. Молотов будет возмущаться, что в Кремле узнали о восстании из сообщения агентства «Рейтер» только 2 августа.
Варшавское восстание Армии Крайовой должно было выступать главным аргументом «лондонцев» для выдвижения претензий на руководство Польши. В западной и польской литературе общим местом является обвинение СССР в нежелании по политическим мотивам помочь восстанию, которое в итоге было потоплено немцами в крови. Конечно, Сталин был очень недоволен, что о подготовке восстания и о необходимости его поддержать он узнал постфактум. Войска 1-го и 2-го Белорусского фронтов, действовавшие на варшавском направлении, наступали с 23 июня и прошли с огромными потерями 500 км. Немедленно перейти в новое наступление они были не в силах. «Все произошло настолько неожиданно, что мы терялись в догадках и вначале думали: не немцы ли распространяют эти слухи, а если так, то с какой целью? Ведь, откровенно говоря, самым неудачным временем для начала восстания было то, в какое оно началось. Как будто руководители восстания нарочно выбрали время, чтобы потерпеть поражение», – писал непосредственный участник событий Рокоссовский.
Сталин вместе с Молотовым приняли польскую делегацию 3 августа. Миколайчик поведал, что польская подпольная армия начала открытую борьбу против немцев в Варшаве, и он хотел бы создать там правительство, которое опиралось бы на четыре партии, представленные в польском правительстве в Лондоне, и на польскую рабочую партию.
Сталин обратил внимание на то, что Миколайчик игнорировал факт существования ПКНО и что советское правительство не признает лондонского польского правительства, оно порвало с ним отношения.
– Но если польское правительство в Лондоне имеет намерения и считает целесообразным договориться с ПКНО и создать одно польское правительство, то советское правительство готово этому помочь, – уверил Сталин.
Подобную сделку, как и границу с СССР по «линии Керзона», Миколайчик отверг.
Миколайчику пришлось 6–7 августа вести переговоры с руководителем ПКНО Осубко-Моравским, Витосом, Жимерским и Василевской, которым великодушно была предложена пятая часть министерских постов. Результаты переговоров Сталин изложил в послании Черчиллю: «К сожалению, эти встречи еще не привели к желательным результатам. Но они все же имели положительное значение, так как позволили как Миколайчику, так и Моравскому и Беруту, только что прибывшему из Варшавы, широко информировать друг друга о своих взглядах…»
Между тем Варшавское восстание сразу стало захлебываться. И тогда желавшие опередить Красную армию поляки и Черчилль с Рузвельтом стали просить о нашей помощи.
5 августа Сталин отвечал премьер-министру Великобритании: «Краевая армия поляков состоит из нескольких отрядов, которые неправильно называются дивизиями. У них нет ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Я не представляю, как подобные отряды могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию „Герман Геринг“».
Молил о помощи Миколайчик.
– Все это начинание с восстанием подпольной армии в Варшаве я считаю нереальным делом, – заметил Сталин. – У восставших нет оружия, в то время как немцы только в районе Праги имеют три танковые дивизии, не считая пехоты. Немцы просто перебьют всех поляков. Просто жалко этих поляков. Советские войска форсировали Вислу в районе ее слияния с рекой Пилицей и установили на другом берегу Вислы плацдарм 30 километров длиной и 25 километров глубиной. Вначале дела шли хорошо, но немцы перебросили в район нашего плацдарма две танковые дивизии. Советские войска, конечно, преодолеют сопротивление немцев и возьмут Варшаву, но это потребует времени. Мы можем предоставить полякам оружие, – как пулеметы, так и противотанковую артиллерию, но встает вопрос, как это сделать. Тяжелые орудия нельзя сбросить с самолетов. Кроме того, нет уверенности в том, что это оружие не попадет в руки немцев, если оно будет сбрасываться над районом города.
Действительно, начало восстания заставило немцев перебросить к Варшаве мощные подкрепления, что остановило и советские войска. Меж тем западная пресса и парламентарии заходились на тему преданных русскими польских патриотов. Британская авиация начала, неся огромные потери, прорываться к Варшаве и сбрасывать туда грузы, которые по большей части доставались немцам. 16 августа Сталин объяснял Черчиллю причины прекращения с 14 августа поддержки восставших с воздуха: «После беседы с Миколайчиком я распорядился, чтобы командование Красной армии интенсивно сбрасывало вооружение в район Варшавы… В дальнейшем, ознакомившись ближе с варшавским делом, я убедился, что варшавская акция представляет безрассудную ужасную авантюру, стоящую населению больших жертв. Этого не было бы, если бы советское командование было информировано до начала варшавской акции и если бы поляки поддерживали с последним контакт. При создавшемся положении советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной ответственности за варшавскую акцию».
В августе – первой половине сентября 1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты потеряли на подступах к Варшаве 289 тысяч солдат и офицеров. Но их судьба союзников не интересовала. 20 августа Рузвельт и Черчилль пишут в Кремль: «Мы думаем о том, какова будет реакция мирового общественного мнения, если антинацисты в Варшаве будут на самом деле покинуты… Мы надеемся, что Вы сбросите наиболее необходимое снабжение и оружие полякам – патриотам Варшавы. В ином случае, не согласитесь ли Вы помочь нашим самолетам сделать это весьма быстро».
22 августа Сталин заявлял Рузвельту и Черчиллю: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет всем известна. Эти люди воспользовались доверчивостью варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки и авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы».
Вернувшийся в Москву в качестве советника посла в 1944 году Джордж Кеннан выразил отношение антисоветских кругов в США к истории с Варшавским восстанием: «Это был прямой вызов западным державам, означавший, что советские руководители собираются изолировать Польшу от внешнего мира, а также, что их ничуть не заботит судьба польских борцов, не принимающих коммунистической власти, которые, с советской точки зрения, ничуть не лучше немцев… Отказ советской стороны от поддержки Варшавского восстания давал Западу полное право отказаться от всякой ответственности за исход советских военных операций».
С конца августа, прекратив наступление на других направлениях, Ставка приказала 1-му и 2-му Белорусским фронтам пробиться к Варшаве, и 14 сентября советские войска овладели предместьем Варшавы – Прагой. В ночь на 16 сентября совместно с 1-й Польской армией они форсировали Вислу, но не смогли удержаться на захваченных плацдармах. Маршал Жуков, который был специально послан Ставкой в район Варшавы в конце сентября, писал: «Я установил, что нашими войсками было сделано все, что было в их силах, чтобы помочь восставшим, хотя… восстание ни в какой степени не было согласовано с советским командованием». 2 октября восстание было подавлено немцами. В Варшаве погибли 200 тысяч человек…
В октябре 1944 года, когда Черчилль прилетел в Москву, была достигнута договоренность о проведении немедленных переговоров в Кремле с «лондонскими поляками».
13 октября Сталин, Молотов, Черчилль, Иден, Керр, Гарриман, Стивенс ждали Миколайчика с поляками в особняке НКИД на Спиридоновке. Миколайчик представил меморандум четырех партий – крестьянской, народно-демократической, социалистической и партии труда, который предусматривал проведение в Польше выборов, сотрудничество с СССР «на основе суверенности обеих стран и невмешательства во внутренние дела» и сохранение Западной Украины и Западной Белоруссии в составе Польши.
– Меморандум страдает двумя большими дефектами, – ответил Сталин. – Первый состоит в том, что он игнорирует существование ПКНО. Но как можно игнорировать такой факт? Второй недостаток заключается в том, что он не дает ответа на вопрос о линии Керзона. Если поляки хотят иметь отношения с Советским Союзом, то без признания линии Керзона они этих отношений не установят.
Вступился Черчилль:
– Нельзя допустить, чтобы Советский Союз имел недружественного соседа. Я поддерживаю требования России не потому, что она сильна, но потому, что она права.
В тот же день, в том же составе встречались с членами ПКНО. На западных участников впервые с ними встретившиеся представители ПКНО произвели предсказуемо негативное впечатление. «Вскоре стало ясно, что люблинские поляки – просто пешки России», – напишет Черчилль.
Берут заявлял:
– Польша не может претендовать на захват украинских и белорусских земель, которые были в Польше основным источником трений в течение 25 лет и которые не давали Польше основания называть себя демократическим государством.
– Готовы ли будут представители Польского комитета встретиться с представителями польского правительства в Лондоне? – поинтересовался Сталин.
Берут согласился.
14 октября Молотов предложил формулу: в случае признания лондонским правительством границы по линии Керзона, в будущем кабинете и лондонцы, и люблинцы получат по 40 %, а остальные 20 % придутся на «представителей освобожденной Польши». Именно эту процентную договоренность Миколайчик должен был согласовать с членами своего правительства.
– Польский вопрос будет гноящейся раной в отношениях между Советским Союзом и англосаксонскими странами, – предсказал Черчилль. – Буду откровенен: малые европейские страны напуганы до смерти большевистской революцией.
– Теперь мир не будет дрожать в страхе. Советский Союз не намерен устраивать большевистские революции в Европе. Вы можете убедиться в этом на примере Румынии, Болгарии и Югославии, – заверил Сталин.
Миколайчик, вернувшись в Лондон, чтобы проконсультироваться со своими коллегами в отношении советских предложений, не нашел взаимопонимания и поспешил устраниться от дел. После его отставки новый лондонский кабинет стал еще более антисоветским, если не считать доставленного из Варшавы лидера социалистов Арцишевского, который кабинет и возглавил. Именно это правительство теперь считалось легитимным и в США, и в Англии.
Сталин 27 декабря информировал Рузвельта, что «радиопереписка с правительством Миколайчика, перехваченная нами у арестованных в Польше террористов – подпольных агентов польского эмигрантского правительства, со всей очевидностью доказывают, что переговоры г-на Миколайчика с Польским национальным комитетом служили прикрытием для тех элементов, которые вели из-за спины Миколайчика преступную террористическую работу против советских офицеров и солдат на территории Польши… Нет оснований для продолжения поддержки эмигрантского правительства, которое потеряло всякое доверие у польского населения в стране и к тому же создает угрозу гражданской войны в тылу Красной армии, нарушая тем самым наши общие интересы успешной борьбы с немцами». Шестнадцать руководителей Армии Крайовой, связанной с лондонским правительством, были арестованы по обвинению в «диверсионных актах в тылу Красной армии», терроризме и шпионаже.
В декабре союзники были предупреждены о планах преобразовать ПКНО во Временное правительство. Несмотря на возмущение Рузвельта и Черчилля, оно было признано Москвой 4 января 1945 года.
В январе началось сразу несколько крупных операций. 2-й Белорусский фронт Рокоссовского и 3-й Белорусский фронт, которым командовал Василевский, вели наступление в Восточной Пруссии. 1-й Украинский фронт Конева – с Сандомирского плацдарма перешел в наступление в направлении Силезии и в феврале-марте вышел к реке Нейсе. 1-й Белорусский фронт маршала Жукова нанес удар по варшавско-радомирской группировке немцев в ходе стратегической Висло-Одерской операции.
Частью Висло-Одерской операции стала Варшавско-Познаньская операция, в ходе которой 14–17 января Варшава была освобождена от немецко-фашистских захватчиков.
На Ялтинской конференции польский вопрос стал одним из основных. Он распадался на определение восточной и западной границ Польши и характера его власти. Рузвельт скажет: «Польский вопрос в течение пяти веков причинял миру головную боль». Черчилль подтвердит, что он «не особенно высокого мнения о поляках».
Нельзя сказать, что Вашингтон или Лондон сильно волновала судьба поляков или польского государства. Для них это был скорее внутриполитический вопрос. Для Черчилля это был «вопрос чести», коль скоро Англия вступила в войну после нападения Германии на Польшу. Американского президента волновали настроения польского электората внутри США. И конечно же «польский вопрос использовался для оказания политического давления на СССР.
Рузвельт уверял, что „народу Соединенных Штатов кажется, что люблинское правительство представляет лишь небольшую часть польского народа“, и хотел бы видеть там „правительство национального единства“.
Для Сталина и Молотова это был важнейший вопрос безопасности и геополитики. У них не было желания включать в состав нового польского руководства представителей эмигрантского правительства, чьи люди внутри самой Польши фактически вели с советскими войсками партизанскую войну. Командование Армии Крайовой считало противником не только немцев, но и Советскую армию. Оно организовало нападения не ее коммуникации, на полицейские участки люблинского правительства. Москва вынуждена была держать в Польше для противодействия Армии Крайовой три дивизии НКВД.
Сталин был предельно серьезен:
– Для русских вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности. Вопросом чести потому, что у русских в прошлом было много грехов перед Польшей. Советское правительство стремится их загладить. Вопрос безопасности потому, что с Польшей связаны важнейшие стратегические проблемы Советского государства. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши. Вопрос о Польше – это вопрос жизни и смерти для Советского государства.
Сталин также напомнил, что линию Керзона придумали не русские, а Керзон.
– Что же вы хотите, чтобы мы были менее русскими, чем Керзон или Клемансо? Этак вы нас доведете до позора. Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо.
Многострадальный раздел о Польше в заключительных документах Крымской конференции выглядел таким образом. Говорилось о необходимости „создания Временного польского правительства, которое имело бы более широкую базу, чем это было возможно раньше… Действующее ныне в Польше Временное правительство должно быть поэтому реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и политиков из-за границы“. Молотов, Гарриман и Керр уполномочивались „проконсультироваться в Москве как Комиссия в первую очередь с членами теперешнего Временного правительства и с другими демократическими лидерами“. Главы правительств сочли, что „Восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона с отступлением от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши“ и что „Польша должна получить существенные приращения территории на Севере и Западе“, размер которых установит мирная конференция.
Мировая общественность и пресса были в восторге от Ялты. Если, конечно, не считать государства „оси“. А также лондонских поляков, которые отвергли ялтинские соглашения как „пятый раздел Польши“.
Дальнейшие переговоры о составе правительства вела комиссия в составе Молотова и союзных послов в Москве на основе формулы „реорганизации“ польского правительства с включением в его состав „лондонцев“ и представителей „третьей силы“, а вопрос о границе был отложен до подписания мирного договора.
Позиция советской стороны была обозначена еще Вышинским в его предложениях Молотову от 16 февраля: выделить остальным „демократическим силам“ пять мест из двадцати, согласовывать все кандидатуры с Берутом и вообще включить его в состав комиссии вместе с Осубкой-Моравским и Роль-Жимерским. Красноречивыми были написанные карандашом „замечания тов. В. М. Молотова“ к записке Вышинского: „Польша – большое дело! Но как организованы правительства в Бельгии, Франции, Греции т. д., мы не знаем. Нас не спрашивали, хотя мы не говорим, что нам нравится то или другое из этих правительств. Мы не вмешивались, т. к. это
Эти слова Молотова, в более дипломатичном виде повторенные затем в сталинском послании Черчиллю от 24 апреля, ясно подтверждали, что в Москве считали вмешательство американцев и англичан в польские дела недопустимым нарушением правил союзнических отношений, а ялтинские договоренности рассматривали как своего рода одолжение западным лидерам.
Каждая сторона продвигала своих ставленников, опираясь на ялтинские формулировки, которые, словами адмирала Леги, были „такими эластичными, что их можно растянуть от Ялты до Вашингтона, при этом формально не нарушая“.
Борьба развернулась вокруг персоналий, приглашаемых в Москву для консультаций. „Варшавский список“ составлялся Берутом с последующим утверждением в Москве, а англо-американский – группой Миколайчика в Лондоне с последующей санкцией госдепартамента и форин-оффис. Два списка практически не пересекались.
В послании Рузвельту 8 марта Черчилль нагнетал страсти: „После многообещающего начала Молотов теперь отказывается принимать какое бы то ни было истолкование предложений, выработанных на Крымской конференции, кроме своего собственного жесткого и узкого истолкования. Он пытается воспрепятствовать участию практически всех наших кандидатов в консультациях, проводит линию, в соответствии с которой его позиция должна основываться на взглядах Берута и его группы, и взял назад свое предложение о том, чтобы мы направили наблюдателей в Польшу…
Если мы не выправим положение сейчас, мир в скором времени убедится, что Вы и я, поставив свои подписи под крымскими соглашениями, санкционировали мошенническую сделку… Полагаю, Вы согласитесь со мной, что здесь затрагивается далеко не только судьба Польши. Я чувствую, что это дело явится показателем того, какой смысл мы и русские вкладываем в такие понятия, как демократия, суверенитет, независимость, представительное правительство, свободные и беспрепятственные выборы“.
Рузвельт осаживал Черчилля: „Я полон решимости, так же как и Вы, не допустить, чтобы хорошие решения, принятые нами на Крымской конференции, ускользнули из наших рук, и, безусловно, сделаю все возможное, чтобы Сталин честно выполнял эти решения… Думаю, что следует воздержаться от нашего личного вмешательства в это до тех пор, пока не будут исчерпаны все другие возможности добиться единства взглядов с советским правительством“.
Наркоминдел 22 марта представил Памятную записку правительства СССР, которая получила название „четыре пункта Молотова“: признать Варшавское правительство базой для нового Временного правительства; вызвать в Москву представителей Варшавского правительства для консультаций; пригласить политических деятелей из Польши и из-за границы, „в отношении которых уже имеется согласие со стороны всех трех членов Комиссии; после этого вызвать тех деятелей, консультация с которыми будет признана также желательной“. Черчилля предложения, мягко говоря, не устроили: „Молотов настаивал на том, что Ялтинское соглашение лишь предусматривает добавление нескольких поляков к уже существующему правительству из русских марионеток и что сначала надо проконсультироваться с этими марионетками“.
Рузвельт 31 марта уверял Сталина, что любое решение, „которое привело бы к несколько замаскированному предложению существования нынешнего варшавского режима, было бы неприемлемо и заставило бы народ Соединенных Штатов считать, что соглашение, достигнутое в Ялте, потерпело неудачу“.
Тем временем советское командование передавало варшавскому правительству власть не только на тех землях, которые принадлежали Польше до войны, но также и на занимаемых немецких территориях, включая Данциг и Силезию.
Ситуацию в Польше серьёзно осложняло наличие польского, украинского и немецкого вооруженного подполья, а также легальной и довольно мощной оппозиции в лице 800-тысячной Польской крестьянской партии Миколайчика.
2 апреля комиссия собралась снова. Гарриман мрачно доложил Рузвельту, что не принято ни одного решения: „Полагаю, мы находимся на грани провала, если ответ Сталина Вам и премьер-министру не подскажет какой-нибудь выход из создавшегося положения“. Гарриман в телеграмме госсекретарю от 3 апреля утверждал, что максимум того, о чем возможно договориться – это о включении в будущее правительство „ряда лидеров крестьянской и социалистической партий“.
Черчилль тщетно уговаривал Рузвельта сделать публичное заявление о проблемах в отношениях с Москвой, особенно по польскому вопросу.
Но вот 12 апреля Рузвельта не стало. Трумэн по настоянию того же Черчилля, требовавшего жестких заявлений в адрес СССР, обратился к польскому вопросу на второй день пребывания в должности.
Новый президент пока не был готов хлопать дверью, опасаясь навредить перспективам конференции ООН в Сан-Франциско и военного сотрудничества по Японии. 13 апреля он написал Черчиллю, что сознает опасность промедления, работающего на консолидацию варшавского правительства. Но прежде, чем предпринимать решительные шаги, следует предложить Сталину совместную программу действий в отношении Польши. Предложения на этот счет, подготовленные в госдепартаменте, были направлены на согласование Черчиллю. Тот счел, что американцы идут на слишком большие уступки Москве. Одновременно он уговорил Миколайчика вернуться в большую политику, сделав публичное заявление, что он принимает крымские решения по Польше и считает чрезвычайно важной тесную и продолжительную дружбу с Россией. Миколайчик согласился и с этим, о чем Черчилль незамедлительно информировал Трумэна и Сталина.
Однако реакция была не той, какую ждали на Западе. Вышинский официально уведомил Гарримана, что Москва намерена заключить с варшавским правительством соглашение о взаимопомощи. Гарриман заявил, что этот акт будет воспринят как нарушение Советским Союзом Ялтинских соглашений. Вашингтон и Лондон предлагали отложить решение до планировавшегося визита Молотова в США. Но пока Молотов был в пути, соглашение было подписано и опубликовано 22 апреля – в день его прибытия в Соединенные Штаты.
Президент Трумэн напишет в мемуарах: „Я решил поговорить с Молотовым начистоту“.
Их встреча состоялась в Блэр Хаусе в 8.30 вечера 22 апреля. После обмена любезностями Трумэн быстро перевел разговор на польскую тему, указав на ее большое значение для американского общественного мнения. „Молотов выразил свое понимание проблемы, но утверждал, что этот вопрос еще более важен для Советского Союза. Польша, сказал он, находится далеко от Соединенных Штатов, но граничит с Советским Союзом. Поэтому польский вопрос имеет для них жизненное значение. И вновь он добавил, что крымские договоренности создают приемлемую основу для решения. Я согласился, но указал, что в широком смысле польский вопрос стал для нашего народа символом будущего развития международных отношений“. За ужином, о чем Трумэн в мемуарах не написал, президент предложил тост за Сталина и предложил с ним встретиться, на что Молотов в ответном тосте сказал:
– Советское правительство будет радо видеть Вас в Москве, и чем скорее, тем лучше. Ваша встреча с маршалом Сталиным имела бы очень большое значение. Установление личных отношений между руководителями правительств всегда весьма важно.
Первая встреча Трумэна с Молотовым не предвещала больших проблем. После нее Молотов и Стеттиниус отправились на переговоры в Госдепартамент, где к ним присоединился Иден. Но вот вторая встреча…
Некоторые авторитетные авторы уверенно датируют начало холодной войны – 23 апреля 1945 года. В этот день в 14.00 часа Трумэн собрал всю свою внешнеполитическую команду. „Мы обсуждали Россию и польскую проблему. Стеттиниус доложил, что хотя Молотов приехал в воскресенье в очевидно хорошем настроении, которое у него сохранилось даже после переговоров со мной в Блэр Хаусе, за ночь атмосфера изменилась. На вечерней встрече с Иденом в Государственном департаменте большие проблемы возникли по польскому вопросу. Более того, продолжение встречи министров иностранных дел этим утром не принесло никаких улучшений… Было ясно, сказал я, что наши договоренности с Советским Союзом до сих пор были улицей с односторонним движением, и это не может больше продолжаться. Я сказал моим советникам, что продолжаем реализацию наших планов относительно Сан-Франциско, и если русские не хотят к нам присоединиться, тем хуже“. Что имел в виду президент, расшифровал в дневнике военный министр Форрестол: „Президент сказал, что он через час встречается с Молотовым и заявит ему со всей прямотой, что конференция в Сан-Франциско состоится вне зависимости от того, будут ли русские в ней участвовать или нет, и что он попросит Молотова передать Сталину вопрос: собирается ли Россия отступать от своих заявлений о сотрудничестве, сделанных в Ялте. Он сказал, что если одна часть ялтинских соглашений будет нарушаться, он будет считать и ялтинское соглашение целиком не обязательным для всех сторон“.
Новые переговоры в 17.30. Версия Трумэна: „В отличие от предыдущего вечера, было мало протокола, и, поприветствовав русского министра иностранных дел и его помощников, я сразу перешел к главному. Я с сожалением узнал, сказал я, что не был достигнут прогресс в решении польского вопроса… Правительство Соединенных Штатов не может поддержать никакой метод консультаций, который не имел бы следствием создание нового временного правительства национального единства, по-настоящему представляющее демократические элементы польского народа.
Молотов сказал, что маршал Сталин в его послании от 7 апреля изложил свои взгляды на соглашение, а от себя лично добавил, что не видит оснований, почему, если трем правительствам удалось прийти к соглашению по вопросу по составу югославского правительства, ту же формулу нельзя применить в случае с Польшей“. Далее Трумэн, как написано в его воспоминаниях, заявил, что дальнейший прогресс в отношениях возможен только на основе соблюдения достигнутых соглашений, а не принципов улицы с односторонним движением.
– Со мной еще никто так не разговаривал! – сказал Молотов.
Я ему ответил:
– Выполняйте свои договоренности, и с вами не будут так разговаривать».
Вот только ни в советской, ни в американской записи беседы этого знаменитого обмена колкостями нет. Джефри Робертс приходит к выводу: «Похоже, что в мемуарах Трумэна, написанных на пике холодной войны, изображение этой встречи было только драматическим приемом, призванным подчеркнуть жесткость, которую он проявлял при общении с Советами. И уж конечно Молотова – человека, не терявшего самообладания, когда перед ним закатывал истерические спектакли Гитлер – невозможно было вывести из себя несколькими резкими словами Трумэна».
Версия Молотова: «Встреча с Трумэном. Он начинает со мной таким приказным тоном говорить!.. Я думаю: что это за президент? Говорю: „В таком тоне я не могу с Вами разговаривать“. Он осекся немного, осекся. Туповатый, по-моему. И очень антисоветски настроенный. Поэтому начал в таком тоне, хотел показать свое „я“, как говорится. Пришлось говорить с нами более солидно и спокойно… До интеллекта Рузвельта далеко. Большая разница. Одно общее: Рузвельт тоже был матерым империалистом».
Дед подтверждал, что действительно на таком уровне никто не говорил с ним более хамским тоном. Резкость Трумэна подтверждал и присутствовавший при встрече Громыко: «Мы не виделись с Трумэном всего лишь несколько недель, но я с трудом узнавал в этом человеке того, который еще так недавно источал любезность и обходительность. Теперь в разговоре с советским наркомом Трумэн вел себя жестко, сухость сквозила в каждом жесте. Что бы ему ни предлагалось, о чем бы разговор ни заходил, новый президент все отвергал. Казалось, временами он даже не слушал собеседника…
Трумэн подчеркнуто пытался обострить встречу. По всему ощущалось, что он не вполне доволен решениями Ялты в отношении ООН и некоторых принципов деятельности этой организации. Президент проявлял какую-то петушиную драчливость, придираясь чуть ли не к каждому высказыванию с советской стороны о значении будущей всемирной организации и о задаче не допустить новой агрессии со стороны Германии. Чувствовалось, что Трумэн пружину уже натянул.
Более того, совершенно неожиданно – нам казалось, что это случилось в середине беседы, – он вдруг почти поднялся и сделал знак, означавший, что разговор закончен. Мы удалились. В результате встреча в Белом доме фактически оказалась свернутой. Молотов был ею недоволен. Такие же чувства испытывал и я.
Раньше, до окончания войны, до кончины Рузвельта, Трумэн хотел создать о себе хорошее впечатление в Москве. Но уже на беседе с Молотовым его как будто подменили. Новый президент обладал солидной способностью к политическим метаморфозам, которые вскоре проявились открыто».
У меня есть свое объяснение поведения Трумэна. Он «быковал», как было принято в его родной миссурийской мафии Пендергаста.
Памятная записка, которую при второй встрече Трумэн передал для Сталина, носила почти ультимативный характер: «Советское правительство должно понять, что если дело с осуществлением крымского решения о Польше теперь не двинется вперед, то это серьезно подорвет веру в единство трех правительств и в их решимость продолжать сотрудничество в будущем, как они это делали в прошлом». К этому мнению присоединился из Лондона Черчилль, направив на следующий день соответствующее послание Сталину.
В тот день Молотов сказал бывшему послу в Москве Дэвису, что при Рузвельте в Москве были убеждены в признании и уважении их интересов Соединенными Штатами. Теперь же такой уверенности не было. Даже Гарриман заметил, что Трумэн был «слишком резок» в разговоре с Молотовым.
Польша так и не была допущена западными странами в число учредителей и стран-участниц ООН из-за несогласия американцев и англичан с составом ее правительства. Состав правительств пятидесяти других государств-учредителей, среди которых были и фашистские, и откровенно диктаторские, западных союзников ничуть не смущал.
Балканы не зря традиционно называли «пороховым погребом» Европы. Не изменили они этой своей репутации и после Второй мировой.
В отношениях между Советским Союзом и союзниками обострялась еще одна проблема – югославская.
Черчилль на протяжении многих лет рассматривал
Но к концу войны ситуация стала разительно меняться, на Балканах все явственнее проявлялись советские интересы. Позиции СССР подкреплялись наличием мощной партизанской Национально-освободительной армии во главе с Иосипом Броз Тито, насчитывавшей 300 тысяч человек.
Это была единственная европейская страна, где гитлеровцам противостояла мощная организованная военная сила. При этом, как подчеркивал один из лидеров коммунистов генерал Милован Джилас (который позже станет антисоветчиком), «именно Коммунистическая партия Югославии организовала партизанское и повстанческое движение против германских и итальянских оккупационных сил в Югославии и внутренних коллаборационистов. Решая свои национальные проблемы путем самых жестоких приемов ведения войны, она продолжала считать себя членом международного коммунистического движения, чем-то неотделимым от Советского Союза – родины социализма».
Еще в ноябре 1943 года Антифашистское вече народного освобождения Югославии провозгласило себя верховным органом власти, запретило жившему под крылом Черчилля в Лондоне юному королю Петру II возвращаться в страну до конца войны и решило определить будущее страны плебисцитом после освобождения от немцев. Тогда же был сформирован Национальный комитет освобождения Югославии во главе с Тито – с функциями временного правительства. Советский Союз дал добро на формирование на своей территории югославских воинских частей.
Вместе с тем отношения между советскими и югославскими руководители не были беспроблемными. Так, еще в начале 1943 года Кремль резко негативно отреагировал на информацию о переговорах югославов с немцами об обмене ранеными (СССР и другие союзники не вели с гитлеровцами никаких переговоров), на что Тито заявил:
– Наш первый долг состоит в том, чтобы заботиться о собственной армии и своем собственном народе.
Визит югославской делегации в Москву состоялся весной 1944 года, и миссия носила как военный, так и партийный характер. Руководил миссией генерал-лейтенант Терзич, его сопровождал генерал Джилас.
19 мая Джиласа принял Сталин. Он сразу перешел к отношениям с королевским югославским правительством в эмиграции, спросив Молотова:
– А не сумели бы мы как-нибудь надуть англичан, чтобы они признали Тито – единственного, кто фактически борется против немцев?
Молотов усмехнулся:
– Нет, это невозможно, они полностью разбираются в отношениях, создавшихся в Югославии.
Черчилль в 1944 году вел с Молотовым интенсивную переписку по югославским делам, в которой центральным было желание Лондона примирить Петра II и Тито. «Я рекомендовал королю вести себя тихо, – информировал британский премьер 15 апреля. – Моя переписка с Тито весьма приятна». Молотов не был уверен в целесообразности вовлечения короля во внутриюгославский процесс: «Трудно из Москвы судить о том, что могут дать переговоры с королем Петром, который связан с генералом Михайловичем, давно уже полностью дискредитировавшим себя. Изменения в югославском правительстве, если они не будут пользоваться соответствующей поддержкой маршала Тито и Народно-освободительной армии Югославии, вряд ли могут принести какую-либо пользу… Соглашение с маршалом Тито было бы действительно в интересах союзников».
Король и сам не оставлял попыток наладить отношения с Москвой. В официальном сообщении о своей женитьбе на Александре Греческой он назвал Сталина и Молотова «Дорогие и Великие друзья». Джилас в этой связи вспоминал: «Сталин спросил, на ком женился югославский король Петр II. Когда я сказал, что на греческой принцессе, он шутя заметил:
– А что, Вячеслав Михайлович, если бы я или ты женился на какой-нибудь иностранной принцессе, может, из этого вышла бы какая-нибудь польза?
Засмеялся и Молотов, но сдержанно и беззвучно».
Джилас запомнил, как в ночь накануне высадки союзников в Нормандии он ужинал со Сталиным на Ближней даче. «Сущность его мыслей состояла, с одной стороны, в том, что не надо „пугать“ англичан, – под этим он подразумевал, что следует избегать всего, вызывающего у них тревогу в связи с тем, что в Югославии революция и к власти придут коммунисты.
– Зачем вам красные пятиконечные звезды на шапках? Не форма важна, а результаты, а вы – красные звезды! Ей-богу, звезды не нужны! – сердился Сталин… – А Вы, может быть, думаете, что мы, если мы союзники англичан, забыли, кто они и кто Черчилль? У них нет большей радости, чтобы нагадить своим союзникам, – и в Первой мировой войне они постоянно подводили и русских, и французов. А Черчилль? Черчилль он такой, что, если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет. Да, копейку из кармана!.. А Рузвельт? Рузвельт не такой – он засовывает руку только за кусками покрупнее».
Москва проводила в отношении Югославии осторожную политику. Обращения Тито о встрече в Кремле оставались без ответа. Его посол в Москве Симич жаловался, что Тито пришлось пойти на то, что не потребовалось от ПКНО – признания эмигрантского правительства. Было это так.
В те дни немецкой разведке удалось вычислить местонахождение штаба Тито в боснийском местечке Дрвар, где его попытались захватить. Но в ночь на 4 июня 1944 года Тито спасся на советском самолете, который доставил его в Бари. Оттуда англичане переправили его на остров Вис в Адриатическом море. Там Черчиллю удалось организовать 16 июня подписание соглашения между Тито и главой лондонского эмигрантского правительства Шубашичем.
Черчилль 14 августа рассказал Сталину о своих переговорах с югославами в Неаполе: «В течение последних двух дней я имел встречи с маршалом Тито и югославским премьер-министром. Я сказал обоим югославским лидерам, что мы думали лишь о том, чтобы они объединили свои ресурсы с тем, чтобы слить югославский народ в единое целое в борьбе против немцев».
Когда Красная армия через Румынию и Болгарию в начале сентября 1944 года нахлынула на границу Югославии, Тито тайно сбежал с острова Вис. 21 сентября – в роскошной, шитой золотом шинели от итальянских кутюрье – он вступил на московскую землю. Незадолго до этого был опубликован указ о его награждении орденом Суворова. «Во время этой первой встречи со Сталиным царила довольно напряженная обстановка, – вспоминал Тито. – Мы так или иначе спорили по всем вопросам, которые обсуждали… Сталин начал меня убеждать, что надо вернуть на престол короля Петра. Мне кровь ударила в голову: как он нам может советовать это! Я взял себя в руки и ответил ему, что это невозможно, что у нас народ взбунтовался бы, что в Югославии король является олицетворением предательства».
Переговоры продолжались и на даче Сталина, и в его кремлевском кабинете. Тито просил у Сталина и Молотова, чтобы советские войска были введены в те районы Восточной Сербии, где действовали его боевые отряды. Чтобы не осложнять и без того непростое положение Тито, вход советских войск в Югославию был представлен как инициатива исключительно советского военного командования. На что югославская сторона соглашалась при условии, что «на территории расположения частей Красной армии будет действовать гражданская администрация НКОЮ». Прямо из Москвы Тито направился в штаб 3-го Украинского фронта маршала Толбухина в Крайову, где готовился план Белградской операции. В ночь на 29 сентября советские войска из Болгарии вступили на югославскую территорию.
Вся тщательно выстроенная англичанами система влияния на Балканах шла прахом. Это была одна из главных причин, по которой Черчилль стал добиваться встречи на высшем уровне.
Результатом и стал визит премьер-министра в Москву в октябре 1944 года, и «процентная сделка», по которой советские и британские интересы в Югославии были определены как 50:50.
СССР скрупулезно выполнял это «процентное соглашение». Когда 20 октября советские и югославские войска освободили Белград, Тито и Шубашич подписали соглашение об образовании единого югославского правительства. Но навязанная извне идея делить власть с кем-то явно не нравилась Тито.
Он обратился 29 октября с резким письмом к Сталину, смысл которого сводился к тому, что советские военные «нарушают Ваши приказы и забирают себе трофейное имущество, а не оставляют его Югославии; вмешиваются во внутриполитические вопросы Югославии, они занимают заводы и фабрики, оттуда вывозят станки и оборудование». Сталин возмущенно ответил через два дня: «Меня поражает тот факт, что отдельные инциденты и проступки отдельных офицеров и солдат Красной армии у Вас обобщаются и распространяются на всю Красную армию… Нетрудно понять, что в семье не без урода, но было бы странно оскорблять всю семью из-за одного урода».
Может быть, из-за обиды и из-за этого инцидента Тито в последний момент отправил вместо себя в Москву своего заместителя по НКОЮ Карделя вместе с Шубашичем. Сталин и Молотов встречались с ними 23–25 ноября. Советский лидер не раз поминал о клевете на Красную армию, критиковал внутреннюю политику Тито, полагая, что в вопросе о судьбе короля (за которого так переживали англичане) он мог бы действовать более гибко и считаться с «единством антигитлеровской коалиции».
Но СССР продолжал массированную поддержку НКОЮ. Сталин 13 декабря 1944 года писал Тито: «Первое. Мы готовы снабдить Вас вооружением как трофейным, так и русским, но мы не можем осуществлять снабжение Вашей армии в порядке неожиданных заявок, без заранее составленного плана… Второе. Вам нужно также сговориться насчет плана организации сухопутных вооруженных сил Югославии, насчет количества дивизий, насчет количества офицерских кадров, способных управлять этими дивизиями. Третье. Нужно также сговориться насчет русских инструкторов для югославской армии, насчет их прав и обязанностей». По решению ГКО от 10 февраля 1945 года СССР начал передачу НОАЮ советского и трофейного оружия, которого оказалось достаточно для вооружения двадцати пехотных дивизий, нескольких полков связи, инженерных и автомобильных частей.
В феврале 1945 года Тито и главнокомандующий силами союзников на Средиземноморье фельдмаршал Александер договорились, что одна часть Истрии должна перейти под югославское военное и гражданское управление, а другая – включая сам Триест, города Горица и Пула, – под западное военное управление при югославской гражданской власти. Провинция Венеция-Джулия освобождалась с северо-востока силами югославских партизан, а с запада – союзными войсками в Италии. При этом отряды Тито стремились к максимальному расширению зоны своего контроля, а союзники – своего.
Тито 7 марта сформировал Временное народное правительство Демократической Федеративной Югославии. Он стал премьером и министром обороны, Шубашич – министром иностранных дел, вице-премьерами были назначены от НКОЮ – Кардель, а от эмигрантского правительства – лидер Демократической партии Грол. Правительство было тогда же признано Большой тройкой. Но Запад не устраивало, что НКОЮ получил 22 портфеля из двадцати восьми.
Свой первый официальный визит в новом качестве Тито 5 апреля нанес в Москву в компании Шубашича, министра по делам Черногории Джиласа и других. 11 апреля Молотов и Тито подписали в Кремле Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве.
15 апреля 1945 года Тито дал интервью «Красной звезде»: «Новая Югославия – подлинно демократическое государство. Важнейший наш принцип – равенство и братство людей. Югославия – федеративное государство, состоящее из шести федеральных единиц – Сербии, Хорватии, Боснии и Герцеговины, Словении, Черногории и Македонии. Каждая из этих единиц будет иметь свой парламент. Предоставляя полную автономию и свободу отдельным народам, мы в то же время будем бороться с попытками сепаратизма, будем воспитывать чувство любви к нашей Югославии как единому государству, завоевавшему свободу кровью сынов всех народов, населяющих его.
Когда будет освобождена вся территория страны, состоятся выборы в Югославский парламент. Народ решит, какую форму правления он хочет. Подавляющее большинство населения не желает монархии, об этом свидетельствует хотя бы огромное количество телеграмм, получаемых мною со всех концов страны…
Людям, не побывавшим в Югославии, трудно себе представить, насколько она разорена. Целые районы превращены в руины. Разрушены шахты, заводы, железные дороги, мосты. Вы можете ехать целые дни по Черногории, Далмации, Лике и не найти буквально ни одной деревни – все они сожжены, и люди вынуждены ютиться в землянках. Нам предстоит проделать гигантскую работу по восстановлению страны…
Я беседовал с маршалом Сталиным. Простой и спокойный человек, великий полководец и государственный деятель, он с большим вниманием отнесся к нуждам нашей страны. Это большое счастье не только для вас, советские люди, а и для всех свободолюбивых народов мира, что СССР имеет такого великого вождя.
В сражениях с общим врагом – немецко-фашистскими захватчиками – выросла и закалилась дружба наших народов. Я не сомневаюсь, что и в послевоенные годы она будет нерушима и тверда, являясь одним из оплотов мира в Европе».
Шубашич вскоре убыл на конференцию в Сан-Франциско, а Тито оставался в Москве, где Сталин дважды приглашал его к себе на дачу вместе с коллегами, представлявшими компартию. Джилас запомнил, что Сталин при встрече сказал, что предпочитает называть Тито товарищем, а не господином, но при этом заявил:
– Нет, у вас не советская власть – у вас нечто среднее между Францией де Голля и Советским Союзом.
А потом добавил:
– Если славяне будут объединены и солидарны – никто в будущем пальцем не шевельнет. Пальцем не шевельнет!
Меж тем позиция Черчилля по мере укрепления советско-югославских связей, позиции СССР на Балканах, обострения вокруг Триеста становилась все более воинственной.
Британский премьер 27 апреля призывал Трумэна: «Мне кажется жизненно важным дойти до Триеста, если нам удастся сделать это предложенным способом (то есть войскам Александера), и пойти на риск, присущий подобным политико-военным операциям… Предстоит многое сделать прежде, чем там похозяйничают партизанские отряды Тито. Поэтому мне кажется, что мы не можем ждать ни минуты. Фактический статус Триеста должен быть определен незамедлительно».
А 28 апреля Черчилль направил Сталину самое пространное послание за все годы их переписки и, пожалуй, самое красноречивое. В те дни, когда бойцы Красной армии приближались к рейхстагу, британский премьер думал о Польше и Югославии: «Ход событий в Югославии таков, что я не чувствую соотношения интересов наших стран, как 50 % к 50 %. Маршал Тито стал полнейшим диктатором. Он заявил, что он предан в первую очередь Советскому Союзу. Хотя он и разрешил членам Югославского Королевского Правительства войти в свое правительство, однако их только шесть против двадцати пяти, назначенных им лично».
А еще Черчилля все больше беспокоили успехи югославской армии: «В то время как германское армии в Италии отступали, войска Тито быстро продвинулись на итальянскую территорию на северо-востоке. Они надеялись до прибытия англо-американских войск захватить земли, на которые претендовали в этом районе, и в особенности занять Триест. Но американцы и мы не только были полны решимости не допустить такого урегулирования вопроса о границах до заключения мирного договора, мы также намеревались занять Триест с его великолепным портом в качестве важнейшего пункта снабжения для будущих оккупационных зон в Австрии».
Войска Тито, преследуя немцев, действительно вступили в тот день в Триест с намерением занять и всю итальянскую провинцию Венеция-Джулия раньше, чем генерал Александер успеет направить туда английские войска. Словенское население составляло большинство в итальянской провинции Венеция-Джулия, но меньшинство в ее главном городе Триесте.
Итальянское правительство выступило с протестом и призвало США и Великобританию установить свой контроль над Венецией-Джулией. «Триест итальянский!» – кричали на улицах Рима.
Тито тоже выступил с официальным протестом, утверждая, что югославская армия была вынуждена войти в провинцию Венеция-Джулия, потому что генерал Александер заключил «перемирие» с немцами в Северной Италии, и немецкие войска могли быть переброшены на восток – в Словению. Теперь, когда немцы ушли, западные союзники не имеют основания для занятия Триеста. Тито как премьер-министр «должен в первую очередь принимать во внимание интересы своей страны».
В Триесте и других частях провинции прошли аресты сотрудников фашистского госаппарата, были заняты банки, реквизированы запасы продовольствия. При это югославы стремились избегать прямых столкновений с союзными войсками.
Так обозначилась еще одна сложнейшая проблема послевоенного урегулирования – проблема Триеста, – споры по которой займут многие месяцы.
После консультаций с ОКНШ Трумэн 29 апреля информировал Черчилля, что союзники должны добиваться контроля над Триестом и всеми другими занимаемыми регионами Италии из соображений военной необходимости. Инструкция, направленная Объединенным комитетом Александеру, предписывала ему идти вперед и формировать военные администрации во всех занимаемых союзниками регионах. Причем сделать это, в случае военной необходимости, не дожидаясь согласия Советского Союза и Югославии. Если югославские войска будут оказывать сопротивление, Александеру предписывалось связаться с Объединенным комитетом, прежде чем предпринимать какие-либо действия.
Эта директива показалась Черчиллю неубедительной и недостаточно ясной. Он писал Трумэну: «Безусловно, является иллюзией полагать, что югославское правительство, с советским правительством за спиной, согласится, чтобы мы вошли или взяли под контроль Венецию-Джулию, включая Фиуме и т. д. Они, без сомнения, попытаются занять всю эту территорию, потребуют и оккупируют порты Триеста, Полы и Фиуме; а однажды войдя туда, я не думаю, что они уйдут… У нас столько же прав свободно продвинуться в Триест, если мы сможем попасть туда, сколько было у русских проложить себе путь в Вену…
Поэтому я надеюсь, что Александеру будет предоставлена возможность как можно быстрее и в обстановке как можно более строгой секретности выполнить план, одобренный Объединенным комитетом. А самое главное, мы попытаемся завладеть Триестом с моря прежде, чем проинформировать русских и югославов, если, разумеется, главнокомандующий сочтет, что план можно успешно выполнить с помощью десантных и других войск, находящихся в его распоряжении».
Черчилль уверял, что это внесет дополнительную гармонию в американо-британско-итальянские отношения, расколет и сделает неэффективным коммунистическое движение в Италии. Он умолял Трумэна позволить ему провести эти операции.
Трумэн 30 апреля созвал специальное совещание в Белом доме. Его ответ Черчиллю, отправленный в тот же день, предоставлял Александеру свободу действий до той точки, когда они могли столкнуться с югославскими войсками. Президент не гарантировал поддержку американцев в случае противостояния с силами Тито. «Прежде чем части Александера войдут в Венецию-Джулию, он должен информировать маршала Тито о своих намерениях и объяснить ему, что, если какие-нибудь югославские части останутся на этой территории, они обязательно должны перейти под командование Александера… Я считаю это важным, так как хочу избежать использования американских войск в борьбе с югославскими войсками или использования их в борьбе на балканской политической арене».
Александер, вдохновленный поддержкой своего, британского правительства, приказал английским дивизиям обеспечить защиту Триеста, морского рейда в Пуле и путей сообщения между Италией и Австрией. 1 мая он посвятил Тито в свои намерения: «Полагаю, что все Ваши части, находящиеся в этом регионе и причастные к операции, перейдут под мое командование, как Вы предлагали во время наших переговоров в Белграде, и что теперь Вы выпустите распоряжения, касающиеся этого вопроса».
Одновременно Александер доложил Черчиллю, что войска Тито намерены оккупировать большую часть Истрии. «Я совершенно уверен, что он не отведет свои части, если получит такой приказ, если только русские не прикажут ему сделать это». Если поступит приказ занять всю Венецию-Джулию, то британским войскам придется сражаться с югославской армией, которая имеет поддержку русских.
Второго мая британские, точнее – новозеландские – части вошли в соприкосновение в Триесте с югославскими войсками. Именно новозеландцы, а не югославы официально приняли капитуляцию немецкого гарнизона, а также заняли порт. Югославские силы удерживали центр города. Александер направил свои войска в Монфальконе и Горицию, расположенные к северу от Триеста, чтобы предотвратить установление югославами контроля над ними.
Черчилль 6 мая подстегивал Александера: «Вы, безусловно, имеете право идти так далеко и так быстро, как только можете, пока не вступите в контакт с русскими или югославскими войсками». Части Тито продолжали удерживать девяносто пять процентов территории Венеции-Джулии.
Александер 9 мая направил своего начальника штаба генерала Моргана в Белград для переговоров с Тито. Морган предложил заключить временное соглашение, по которому Верховный главнокомандующий сил союзников в Средиземноморье будет контролировать порт Триест, ведущие из него в Австрию через Горицию и Тарвизо железные дороги и шоссе в соседние районы Венеции-Джулии. Все югославские части к западу от этой линии должны быть выведены. Однако Военное правительство готово опираться на уже созданную в провинции югославскую гражданскую администрацию.
Тито настаивал не только на контроле над гражданской администрацией, но и на проведении совместных с союзниками военных и организационных акций в Триесте и вдоль линий коммуникаций.
Из американского посольства в Риме приходили все более тревожные депеши. Грю докладывал президенту, что Тито намеревался подчинить себе всю провинцию и удержать ее за Югославией по условиям будущего мирного договора. В этом его поддержит СССР, который намеревался якобы использовать Триест в качестве собственного порта.
После капитуляции Германии Трумэн также склонился к более жесткой линии в триестском кризисе. Тито, считал президент, «вряд ли пойдет на большее, чем символическое сопротивление, хотя мы должны быть готовы к дальнейшим шагам, необходимым для его выдворения».
Трумэн 11 мая отправил Черчиллю решительное послание: «Если действия Тито в Венеции-Джулии увенчаются успехом, то можно ожидать идентичных требований в отношении Каринтии и Штирии в Южной Австрии, а также частей Венгрии и Греции». Следует ли, вопрошал президент, позволять нашим союзникам заниматься «бесконтрольным захватом земель»? Он предлагал поставить Тито в известность, что вопрос провинции Венеция-Джулия – один из тех многих спорных вопросов, решение которых может быть достигнуто только по итогам мирной конференции и после заключения всеобщего мирного договора. «Правительство Соединенных Штатов ожидает, что югославское правительство немедленно даст свое согласие на установление контроля со стороны Верховного главнокомандующего сил союзников в Средиземноморье над всем регионом, с городами Триест, Гориция, Монфальконе и Пула. Также югославские вооруженные силы в регионе должны получить соответствующие инструкции от командования союзников, чтобы обеспечить формирование в провинции администрации Военного правительства под управлением Верховного главнокомандующего в Средиземноморье».
Черчилль немедленно ответил на это послание: «Невозможно сказать, с каким облегчением я воспринял это заявление моего компаньона о полной поддержке заявленного плана. Я согласен с каждым вашим словом и приложу все силы для реализации вашего предложения… Если мы твердо будем следовать нашему курсу, не распыляя наших сил, Европа может быть спасена от очередного кровопролития…».
На тот случай, если Тито откажет, Черчилль был готов развернуть против него все находившиеся под командованием Александера силы, которые включали в себя шесть дивизий из Англии и стран Британского Содружества, одну индийскую, семь американских, две польских и одну бразильскую. Но Стимсон и Маршалл объяснили Трумэну, что при таком сценарии Советский Союз мог и передумать начинать войну с Японией. Президент запретил использовать в возможной операции против югославов американские дивизии и предложил Черчиллю дождаться ответа Тито на дипломатическое предложение, прежде чем обсуждать применение вооруженных сил.
Пятнадцатого мая соответствующее представление югославскому правительству было сделано послами США и Великобритании в Белграде. Правда, в нотах речь шла не о выводе югославских войск со спорной территории, а об их подчинении союзному командованию.
Между тем Александер дал понять, что его солдаты отнюдь не горели желанием вступать в бой с союзниками-югославами. Черчилль 15 мая сделал ему строгое внушение, напомнив о ставках в большой игре: «Меня крайне беспокоит общий настрой русских, особенно если они сочтут, что перед ними стоят лишь изможденные войска и дрожащие от страха органы власти… Если мы не проявим сейчас силу воли, то нас будут гнать от края до края…».
Трумэн, как он писал в мемуарах, «старался быть предельно осторожным, чтобы не впутать нас в балканские беспорядки. Балканы уже давно являлись источником неприятностей и войн… Мне не хотелось оказаться вовлеченным в балканский конфликт так, что он привел бы нас к еще одному мировому военному противостоянию. В любом случае я стремился как можно скорее вовлечь русских в войну против Японии, тем самым спасая жизни бесчисленного количества американцев. С другой стороны, Черчилль всегда стремился сделать все возможное для сохранения британского контроля над Восточным Средиземноморьем, чтобы поддерживать влияние Великобритании на Грецию, Египет и Ближний Восток. Я не мог винить Черчилля за занятую им позицию. На его месте я бы поступал так же».
Трумэн 14 мая прямо предупредил премьера: «Для меня невозможно втянуть свою страну в еще одну войну, если только части Тито не нападут первыми». Одновременно президент дал указания военным быть готовыми к использованию силы. Пять дивизий генерала Паттона выделялись для возможной переброски в район Триеста, корабли Средиземноморского флота и части армейской авиации были приведены в боевую готовность. Черчилль продолжал обрабатывать Трумэна, пытаясь доказать, что вооруженный отпор силам Тито еще не означает «войны с Югославией», но президент стоял на своем.
При этом шло все более интенсивное давление на Москву. Черчилль 15 мая писал Сталину: «1. К сожалению, я должен сказать, что в итальянской провинции Венеция-Джулия создалось серьезное положение. 2… До мирного урегулирования единственно правильным и приемлемым было бы передать провинцию под военное управление фельдмаршала Александера, который займет ее и будет управлять ею от имени всех Объединенных Наций. 3. Однако до того, как это могло быть сделано, югославские регулярные войска вступили в провинцию и оккупировали не только сельские районы, где уже действовали югославские партизаны, но также вступили в города Пула, Триест, Гориция и Монфальконе, население которых является итальянским… 4. Вслед за этим фельдмаршал Александер предложил маршалу Тито, чтобы югославские войска и администрация были выведены из западной части провинции… 5. Фельдмаршал Александер послал начальника своего штаба в Белград для обсуждения этого предложения с маршалом Тито, но последний, к сожалению, отклонил это предложение и вместо этого настаивал на расширении своего собственного военного управления до реки Изонцо…
6… Мое Правительство… ожидает, что Югославское Правительство немедленно согласится на контроль со стороны Верховного Союзного Главнокомандующего на Средиземноморском театре военных действий над областью». Трумэн подтвердил свою солидарность с этим посланием.
Ультимативное требование, предъявленное маршалу Тито в середине мая, не возымело немедленного действия. Как и следовало ожидать, он отверг требования западных союзников, доказывая, что «честь нашей армии и нашей страны требует присутствия Югославской армии в Истрии, Триесте и на побережье Словении».
Сталин хранил молчание.
На Западе стали помещать газетные карикатуры, на которых югославский маршал был подозрительно похож на Геринга. Пресса писала, что армия Тито угрожает Австрии, Италии и Греции, а внутри страны царят террор и репрессии.
Прозападная оппозиция Тито внутри Югославии, представленная Демократической партией Милана Грола, Хорватской крестьянской партией Ивана Шубашича и другими группировками, обвиняла его в узурпации власти, угрожая вызвать правительственный кризис. Впрочем, шансов на успех у них было крайне мало: оппозиция работала в условиях жесткого давления со стороны новых революционных властей, а Тито и недавние партизаны действительно пользовались популярностью.
18 мая, как мы помним, британский премьер пригласил к себе советского посла Гусева, который записал монолог Черчилля:
– Тито не желает выводить войска из Триеста. Положение в этом районе весьма напряженное. Армии стоят друг против друга. В любой момент могут возникнуть неприятности, если не будет проявлено благоразумие. Триест входит в нашу зону оккупации, и как порт, он должен стать международным под итальянским флагом… Мы не позволим, чтобы территориальные вопросы решались путем захвата, а не мирной конференции.
Трумэн 19 и 20 мая тоже решился на резкие шаги. Грю поручалось опубликовать пресс-релиз о том, что американское правительство считает ответ Тито на требования союзников неудовлетворительным. Эйзенхауэра запросили, сможет ли он послать три американские дивизии под командованием генерала Паттона на перевал Бреннер к северу от Триеста. Адмиралу Кингу приказали быстро направить несколько боевых кораблей в Адриатику, а генерала Арнольда – несколько эскадрилий на север Италии, чтобы «наше военное превосходство и твердость наших намерений стали очевидны для югославов», как телеграфировал президент Черчиллю.
И Трумэн обратился к Сталину с просьбой повлиять на Тито. «Проблема пребывания вооруженных сил маршала Александера и маршала Тито в районах оккупации, которые не были определены, и вытекающий отсюда двойственный характер контроля чреваты опасностью… Мы не можем рассматривать это просто как пограничный спор между Югославией и Италией, а должны смотреть на это как на принципиальный вопрос, который касается мирного урегулирования территориальных споров и основ прочного мира в Европе… Как только власть фельдмаршала Александера будет распространена на район Венеции-Джулии, указанный в нашей ноте, и как только таким образом там будет восстановлено спокойствие, мы смогли бы продолжить работу над дальнейшим решением проблемы в духе соглашений, достигнутых в Ялте».
Черчилль, конечно же, полностью солидаризировался с Трумэном: «Думаю, есть высокая вероятность того, что если дислокация наших сил будет достаточно грозной, решение может быть найдено без боя. Наша твердость в этом вопросе будет ценной в наших дальнейших обсуждениях со Сталиным».
Демарш союзников ставил Сталина в непростое положение. До этого он избегал формального вовлечения в триестское противостояние, негласно симпатизируя претензиям Тито. Кремль стремился сохранить военное и административное присутствие югославов в спорной зоне, согласившись на формальный военный контроль со стороны Александера. Подобная позиция давала югославам возможность продолжить борьбу за Триест, избегая военного конфликта с союзниками. Такие установки 18 мая были переданы в Белград и сквозь зубы приняты Тито.
После чего Сталин ответил Трумэну, одновременно проинформировав о содержании письма и Черчилля: «Мне представляется вполне правильным Ваше мнение, что данный вопрос является принципиальным и что в отношении территории Истрии-Триеста не должно быть допущено каких-либо действий, которые не будут полностью учитывать законные претензии Югославии и вклад, внесенный югославскими вооруженными силами в общее дело союзников в борьбе против гитлеровской Германии. Само собой разумеется, что будущее этой территории, большинство населения которой является югославским, должно быть определено при мирном урегулировании… В этом отношении необходимо, по моему мнению, считаться с тем фактом, что именно союзные югославские войска изгнали немецких захватчиков с территории Истрии-Триеста, оказав тем самым важную услугу общему делу союзников…
Мне представляется правильным такое решение данного вопроса, при котором в районе Истрии-Триеста оставались бы на месте югославские войска и действующая сейчас в этом районе югославская администрация. Одновременно в этом районе был бы установлен контроль Союзного Верховного Командующего и была бы определена демаркационная линия по взаимному соглашению между фельдмаршалом Александером и маршалом Тито».
Тито ответил согласием передать власть военному правительству в регионе к западу от предложенной союзниками линии разграничения при условии, что представители югославской армии будут включены в состав комиссии по организации военной администрации и военное правительство будет действовать через гражданские власти, уже сформированные югославами. Предложил немедленно начать переговоры. «Объяснялось изменение в отношении Тито к союзникам, полностью или частично, готовностью союзников на демонстрацию силы или же советским влиянием, доподлинно не известно», – замечал Фейс.
Однако ни британское, ни американское правительства не собирались идти навстречу Тито в вопросе участия представителей Югославии в военной и гражданской администрации региона, которая, как они считали, должна была находиться исключительно под контролем военного правительства.
Триестский узел завязывался все туже.
Предельно драматично складывалась ситуация
Коммунистическое Сопротивление беспокоило западные столицы и Черчилля куда больше, чем немецкие войска. И он не собирался консультироваться со Сталиным в отношении того, как поступать с Грецией или с коммунистами. Неожиданный отказ Великобритании в середине 1944 года оказывать помощь стал настоящим ударом для Национально-освободительной армии Греции (НОАГ). Но это было только начало британского предательства. В августе 1944 года Черчилль приказал Би-би-си исключить из вещания «положительную информацию о НОАГ» при освещении борьбы за освобождение Греции. Вскоре нацистские коллаборационисты и правые специальные подразделения при поддержке Великобритании начнут убивать бойцов сопротивления НОАГ.
В сентябре Черчилль распорядился, чтобы британские вооруженные силы «были готовы приступить к действиям и чтобы греческий премьер-министр и представители греческого правительства, находившиеся в Италии, были готовы без промедления прибыть в Афины». Консультации различных политических сил Греции шли на вилле рядом с итальянской Казертой. НОАГ и стоящая за ней компартия 26 сентября согласились: все партизанские силы в стране должны предоставить себя в распоряжение греческого правительства, которое в свою очередь передаст их под начало командующего английскими войсками в Греции генерала Рональда Скоби.
Но несколько недель спустя именно НОАГ, не дождавшись британских войск, одержала верх над немецкими оккупантами. Гитлер в октябре был вынужден начать вывод войск из Греции. Англичане поспешили воспользоваться моментом. 15 октября британские военно-морские силы вступили в Пирей, доставив туда генерала Скоби. Два дня спустя прибыло эмигрантское греческое правительство во главе с Папандреу. Последние немецкие части покинули Грецию к середине ноября.
Первого ноября Черчилль писал Идену: «Учитывая цену, которую мы заплатили России за нашу свободу действий в Греции, мы должны, не колеблясь, использовать английские войска для поддержки греческого королевского правительства, возглавляемого г-ном Папандреу… Нам нужно еще 8-10 тысяч солдат-пехотинцев, чтобы удержать столицу и Салоники для нынешнего правительства».
Премьер поручил генералу Вильсону: «Ввиду усиливающейся угрозы со стороны коммунистических элементов в Греции и в связи с тем, что они намереваются силой захватить власть, я надеюсь, что вы рассмотрите вопрос об усилении наших войск в районе Афин путем немедленной отправки 3-й бригады английской 4-й дивизии». Черчилль потребовал разоружить отряды Сопротивления.
В конце 1944 года по приказу Черчилля была создана греческая секретная армия, которая стала известна под разными названиями: «Греческая горная бригада», «Эллинские экспедиционные силы», «Греческая диверсионная группа». Под британским контролем в эти подразделения набирались роялисты и антикоммунисты. Фельдмаршал Александр Папагос стал первым командиром «Греческой диверсионной группы», которая видела своей главной целью уничтожение Национально-освободительной армии Греции. «Кульминацией в реализации этого плана стала так называемая „Декемвриана“ – кровопролитные декабрьские бои в Афинах». Афины были объявлены военной зоной, и всем войсками НОАГ был отдан приказ покинуть город. 1 декабря шесть представлявших ее министров подали в отставку, через два дня Национально-освободительный фронт организовал в Афинах массовую демонстрацию против британского вмешательства в вопросы послевоенного устройства Греции. Внезапно мирная демонстрация превратилась в бойню.
Версия Черчилля звучала так: «3 декабря, в воскресенье, между сторонниками коммунистов, участвовавшими в запрещенной демонстрации, и полицией произошло столкновение, и началась гражданская война. На другой день генерал Скоби приказал НОАГ немедленно эвакуироваться из Афин и Пирея. Вместо этого их войска и вооруженные группы гражданского населения попытались силой захватить столицу… Я приказал генералу Скоби и английским войскам, насчитывающим пять тысяч человек… вмешаться и открыть огонь по предателям-агрессорам». В адрес демонстрантов прозвучало: «Пристрелите ублюдков!»
Град пуль обрушился на безоружных людей. Убийства продолжались почти час.
В Лондоне разъяренная палата общин потребовала от Черчилля объяснений. Признав, что это было «шокирующим», Черчилль подчеркнул, что было очень глупо приводить большое количество безоружных людей на демонстрацию, в то время как город полон вооруженными людьми. Роль секретной армии в бойне на площади Синтагма всячески скрывалась. 5 декабря Черчилль уполномочил Скоби «уничтожить или нейтрализовать» все коммунистические войска, приближавшиеся к Афинам, обещав ему для этого подкрепления.
Действия Лондона вызвали в мире шок, что мало смущало Черчилля. «Подавляющая часть американской печати резко осуждала наши действия, утверждая, что они опорочили цель, ради которой американцы вступили в войну. Государственный департамент, возглавлявшийся Стеттиниусом, выступил с подчеркнуто критическим заявлением. Англия была охвачена волнением. „Таймс“ и „Манчестер гардиан“ заявили, что они осуждают нашу политику, которую они назвали реакционной. Сталин, однако, неукоснительно и лояльно придерживался нашего соглашения, достигнутого в октябре, и в течение всех этих долгих недель боев с коммунистами на улицах Афин от „Правды“ и „Известий“ не было слышно ни слова упрека.
Английские войска все еще продолжали упорно сражаться в центре Афин, но превосходящий по численности противник теснил их… В разгар этих волнений в Афины прибыли фельдмаршал Александер и Макмиллан… 12 декабря военный кабинет предоставил Александеру полную свободу действий в отношении всех необходимых военных мероприятий».
Рузвельт 13 декабря писал с видом оскорбленной невинности: «Как бы я ни стремился оказать Вам максимальную помощь в этой трудной ситуации, я должен считаться с ограничениями, налагаемыми отчасти традиционной политикой Соединенных Штатов, отчасти все усиливающейся неблагоприятной реакцией общественного мнения в нашей стране… Именно по этим соображениям наше правительство не имело возможности встать на Вашу позицию при нынешнем ходе событий в Греции».
Черчилль, поблагодарив за любезный тон, 15 декабря отвечал: «Надеюсь, что английские подкрепления, беспрерывно прибывающие теперь в Аттику, смогут оздоровить обстановку в Афинах. Вы поймете, насколько серьезной она стала бы, если бы мы вывели свои войска, а это мы легко могли бы сделать, в результате чего произошла бы ужасающая резня и в Афинах утвердился бы крайне левый режим коммунистического направления».
Ситуация в Греции волновала Черчилля куда больше, чем шедшее в те дни немецкое наступление в Арденнах. 17 декабря он добавлял: «Я уверен, что Вы не желаете, чтобы мы отказались в данный момент от решения этой мучительной и неблагодарной задачи. Мы взялись за нее с Вашего полного согласия… Я очень остро воспринял тот факт, что Вы были не в состоянии что-либо сказать для объяснения наших действий, но я понимаю Ваши трудности».
Рождество Черчилль с Иденом встречали в Греции: «Примерно в полдень мы приземлились на греческом аэродроме Каламаки, который находился под охраной около двух тысяч хорошо вооруженных английских летчиков… Вместе с сопровождавшими меня лицами я отправился на ночь на крейсер „Аякс“, стоявший на якоре в Пирее… На „Аякс“ мы поднялись еще до наступления темноты, и я впервые подумал о том что уже Рождество. В это время в сопровождении своей свиты прибыл архиепископ – колоссальная фигура в одеянии и высокой митре сановного лица греческой церкви». Это был афинский архиепископ Дамаскинос.
Совещание в греческом министерстве иностранных дел 26 декабря с участием американского посла Маквига, французского посланника Белена и советского военного представителя, по мысли Черчилля, должно было привести к формированию правительства без участия коммунистов, хотя трех их представителей пригласили на встречу.
В Афинах Черчилль с неохотой вынужден был признать, что ненависть к королю и правительству настолько сильна, что правильнее их сместить, чтобы избежать затяжной гражданской войны. Ему удалось уговорить лидеров различных политических партий принять идею регентства, осуществляемого архиепископом Афинским Дамаскиносом. Было решено, что формируемое им новое правительство будет состоять из небольшой группы «лучших людей» во главе с республиканцем генералом Пластирасом. Черчилль взял на себя задачу убедить короля отречься от престола и назначить архиепископа регентом. Британский премьер без обиняков прямо заявил королю, что даже в случае его отказа регентство все равно будет установлено и Лондон признает новое правительство. Рузвельт по просьбе Черчилля добавил к ультиматуму премьер-министра свое обращение. Король, пребывавший в Лондоне, сдался. 30 декабря он объявил о регентстве и о своем решении не возвращаться в Грецию до тех пор, пока его не призовет «свободное изъявление национальной воли».
28 декабря Черчилль сообщал Рузвельту: «Г-н президент, мы потеряли более тысячи человек, и, хотя большая часть Афин очищена, тяжело смотреть, как в этом городе то здесь, то там возникают уличные бои, а жители бедствуют… Мы подбрасываем подкрепления, и военный конфликт будет продолжаться. Значительное большинство народа жаждет урегулирования, которое освободило бы его от коммунистического террора…»
4 января генерал Пластирас, республиканец, который возглавлял восстание армии против короля Константина в 1922 году, стал премьер-министром. А Черчилль замечал: «В результате боев, продолжавшихся непрерывно в Афинах в течение всего декабря, повстанцы были наконец вытеснены из столицы, и к середине января вся Аттика находилась под контролем английских войск… Так закончилась полуторамесячная борьба за Афины».
Действия англичан в Греции весьма вдохновили тогда Гитлера. Немецкий генерал Типпельскирх подчеркивал: «Тот факт, что англичане в Греции даже не попытались помешать отводу немецких оккупационных войск и подавили силой оружия выросшее из движения сопротивления коммунистическое восстание, Гитлер считал первым заметным признаком политических противоречий в лагере противника, из которых он думал извлечь для себя выгоду».
В сложившихся условиях Компартия Греции пошла на прекращение вооружённой борьбы и в середине февраля подписала с правительством Пластираса Варкизское соглашение, в соответствии с которым НОАГ была распущена, а её отряды разоружены.
Черчилль 8 марта напишет Рузвельту: «Сталин строго придерживался этого соглашения в период тридцатидневных боев против коммунистов и сил НОАГ в Афинах, несмотря на то, что все это было крайне неприятно для него и его окружения. Сейчас мир в Греции восстановлен, и, хотя нам предстоит преодолеть много трудностей, я надеюсь, что мы сможем в ближайшие несколько месяцев организовать свободные, беспрепятственные выборы». После того, как коммунисты и другие левые силы были физически уничтожены или упрятаны в тюрьмы. Конечно.
Именно в связи с греческими событиями Черчилль напишет в мемуарах: «Я совершенно ясно видел, что коммунизм будет той опасностью, с которой цивилизации придется столкнуться после поражения нацизма и фашизма».
Сталин хорошо видел, что коммунисты, которые были ведущей силой вооруженного сопротивления во всех странах, подвергшихся нацистской (или японской) агрессии, жесткими методами отодвигались от власти и/или физически уничтожались везде, где до них дотягивались руки англо-американцев.
В Ялте Сталин поинтересовался событиями в Греции, но заверил Черчилля, что не намерен критиковать англичан и вмешиваться в ситуацию. В записанном переводчиками диалоге между ними содержится намек Сталина соблюдать свою часть сделки с Черчиллем:
– Британия должна иметь определяющий голос в Греции.
Черчилль это оценил.
Но в конце мая 1945 года в Грецию из заточения в нацистском лагере Дахау вернулся Генеральный секретарь ЦК КПГ Никос Захариадис. Он был решительно настроен на вооружённую борьбу с британскими властями и их марионетками.
В соседней с Грецией
Албания – страна древнего иллирийского народа – была довольно молодым государством. Оно было создано в результате Первой Балканской войны 1912 года, когда входившая в состав Оттоманской империи территория Албании была занята войсками Черногории, Сербии и Греции. Поражение Турции в войне и угроза раздела Албании между оккупировавшими ее странами заставили албанцев выдвинуть лозунг независимости.
28 ноября 1912 года во Влёре была провозглашена независимость и сформировано временное правительство во главе с Исмаилом Кемаль-беем. 17 декабря Лондонская конференция послов Австро-Венгрии, Великобритании, Германии, Италии, России и Франции признала автономию Албании, после чего Лондонским мирным договором 1913 года и Лондонской конференцией послов тех же государств была признана независимость Албании от Турции. Фактически над Албанией был установлен протекторат шести держав, которые определили границы нового государства и в марте 1914 года передали бразды правления немецкому князю Вильгельму Виду.
В годы Первой мировой войны Албания превратилась в арену военных действий, а к их завершению территория страны была занята итальянскими, сербскими и греческими войсками. Албании пришлось вновь бороться за независимость. В январе 1920 в Люшне Национальный конгресс объявил Албанию суверенным государством и назначил Тирану его столицей. Весной и летом 1920 года южные и юго-западные районы Албании были освобождены от итальянских войск, а в 1922 году северо-восточные районы – от сербских.
В декабре 1924 года с военной, материальной и дипломатической помощью Югославии, Англии, Франции и Италии, бывший министр внутренних дел и военный министр Ахмет Зогу стал президентом, а 1 сентября 1928 года – королём Албании. Страна превращалась в сырьевой придаток фашистской Италии. В апреле 1939 года Муссолини просто оккупировал Албанию и включил ее в состав Италии. Зогу бежал из страны. Управлял наместник итальянского короля, при котором состояло албанское марионеточное правительство.
После вступления СССР во Вторую мировую войну и образования в ноябре 1941 года Коммунистической партии Албании – ее первым секретарем стал Энвер Ходжа – началась национально-освободительная борьба. С марта 1942 года на освобождаемых от итальянцев территориях стали создаваться национально-освободительные советы. На конференции в Пезе 16 сентября 1942 года был образован Национально-освободительный фронт (НОФ). Избранный там же Генеральный национально-освободительный совет руководил местными советами, выполнявшими функции и административных, и военных органов. Созданием 10 июля 1943 года Генштаба было положено начало формированию регулярной Национально-освободительной армии (НОА).
К осени 1943 года итальянцы были изгнаны из большинства регионов южной и центральной Албании. Но тогда же в страну вошли германские войска, с которыми силы компартии вступили в решительный бой. Причем вели они его во многом автономно от англо-американских сил, действовавших в Средиземноморье.
Ходжа рассказывал Сталину в январе 1950 года: «Наша партия, наша армия, Генеральный штаб нашей армии не только никогда не подчинялись диктату англичан и Средиземноморского союзного командования, но и к какому-либо совету, которые мы позволили им давать нам, мы относились крайне осмотрительно. Мы запрашивали у англичан оружие, но видели, что они сбрасывали его нам в совсем малых количествах. Мы, как вам известно, вели партизанскую войну, от которой перешли позднее к формированию крупных частей вплоть до создания революционной Национально-освободительной Армии».
Более того, албанские отряды оказывали помощь силам Сопротивления в соседней Греции, хотя Ходжа был недоволен позицией своих греческих коллег: «Мы критиковали товарищей из руководства Коммунистической партии Греции за то, что НОАГ и сами они допустили большую принципиальную и политическую ошибку – национально-освободительную борьбу греческого народа они подчинили англо-американской стратегии и почти поставили под командование англичан и Средиземноморского штаба».
В ходе освободительной борьбы решался и вопрос о послевоенной власти. На Первом Антифашистском Национально-освободительном съезде в городе Пермет в мае 1944 года был создан Антифашистский национально-освободительный совет Албании, взявший на себя законодательную власть. Советом был образован Антифашистский национально-освободительный комитет, ставший в октябре 1944 года Временным демократическим правительством. 17 ноября 1944 года НОА освободила Тирану, а 29 ноября завершила освобождение всей Албании.
Компартия твердой рукой стала осуществлять социалистические преобразования. В декабре 1944 года был установлен государственный контроль над промышленными предприятиями и акционерными обществами. В январе 1945 года проведена национализация иностранной собственности и банка Албании. В течение 1945–1946 годов было национализировано абсолютное большинство промышленных и торговых предприятий.
Поначалу КПА пыталась в рамках Национально-освободительного фронта (НОФА), позднее преобразованного в Демократический фронт, объединить разные политические силы. Приглашали к сотрудничеству даже главу Албанской православной церкви епископа Феофана (Фана Стилиана Ноли), давно проживавшего в США. Однако уже в феврале 1945 года возник острый конфликт между Ходжой и партией Демократический союз, обвинявшей коммунистов в стремлении монополизировать власть, после чего Демократический фронт стал распадаться.
Отношения новой албанской власти с западными странами были предсказуемо жесткими. Дипломатических отношений с Соединенными Штатами не было вообще. «Соединенные Штаты еще в 1945 году поставили нам условием для установления таких отношений признание действительными всех соглашений, заключенных ими с антинародным правительством Зогу, – объяснял Ходжа. – Эти соглашения мы не можем считать законными, ибо они носят кабальный характер и это дословно отмечено Перметским съездом… В свою очередь англичане хотят иметь военные базы в наших портах, а затем признать нас. В то время, когда мы уже уничтожили нацистские войска и освободили почти всю страну, англичане, через некоторые находившиеся у нас военные миссии и под маской союзников по антифашистской борьбе настоятельно требовали, чтобы они как „союзники“ своими отрядами принимали участие в операции по уничтожению немецкого гарнизона, расквартированного в Саранде, нашем порту на Юге. Мы приняли их предложение при условии, однако, чтобы как только операция будет завершена, они сразу вернулись туда, откуда приехали, в море. Операция закончилась, а англичане не только хотели оставаться там, но и стремились пробраться вглубь страны. Генеральный штаб Национально-освободительной армии направил им ультиматум, требовавший, чтобы они немедленно покинули нашу территорию, иначе они будут боем сброшены в море. После нашего ультиматума англичане сели на свои корабли и вернулись в Грецию. Однако от своих намерений они не отказались».
Албания, куда не дошли советские войска и откуда ушли британские, оказалась в своего рода серой зоне начавшегося глобального противостояния. Но под властью Компартии.
После Второй мировой войны впервые за несколько столетий Европа перестала быть центром мировой политики. Ее роль в мировой экономике, в международных процессах заметно снизилась. В Западной Европе, которая практически полностью в годы войны оказалась в нацистском лагере, к ее окончанию только четыре государства сохраняли видимость демократических политических институтов: Великобритания, Ирландия, Швеция, Швейцария.
Влияние Европы замещалось доминированием Соединенных Штатов, в том числе и над самой Западной Европой. «Завершение Второй мировой войны означало конец европейской глобальной гегемонии. Это было фундаментальное изменение. Теперь антагонизм между Соединенными Штатами и Советским Союзом определял мировую политику на протяжении почти полувека», – пишет известный британский социолог Энтони Гидденс.
Завершение войны в Европе вначале мало изменило мир колониальных империй. Западные «демократии» по-прежнему оставались таковыми – Великобритания, Франция, Нидерланды, Бельгия, США. Но основы всех колониальных империй оказались расшатаны, как ослаблением позиции европейских колониальных держав, так и их поражениями в годы войны.
Страна еще отходила от четырех с лишним лет немецкой оккупации и последствий военных действий на ее территории.
По условиям франко-германского перемирия от 22 июня 1940 года немецкие войска оккупировали две трети ее территории, включая Париж. В северной, занятой немцами зоне сохранялись местные органы власти, но они подчинялись германской военной администрации. В южной, неоккупированной зоне и в колониях власть осуществляло правительство во главе с маршалом Петэном. На французские колонии Гитлер не покушался, опасаясь, что в противном случае они могут переметнуться к Англии.
Вся французская экономика была поставлена под контроль Германии, которая размещала заказы на предприятиях как северной, так и южной зоны, расплачиваясь деньгами, получаемыми в виде оккупационных платежей. Из Франции оккупанты вывозили до трех четвертей имевшегося там сырья и от 50 до 100 % готовой продукции.
Сторонники сотрудничества с Германией во главе в Петэном и Лавалем обосновались в небольшом курортном городке Виши. Была прекращена деятельность всех выборных органов. Все прежние политические партии – за исключением действовавших в подполье коммунистов – распались и исчезли с политической арены. В результате во Франции восторжествовал режим фашистского типа.
«Установление авторитарного режима и сотрудничество с гитлеровской Германией не вызвали сколько-нибудь значительных протестов населения, ошеломленного военным разгромом и крушением всех прежних ценностей. Напротив, правительство Виши, и особенно сам Петэн, пользовались массовой поддержкой», – писал Франции Владислав Павлович Смирнов.
Альтернативным центром власти выступила «Свободная Франция» генерала де Голля. Москва установила прямой контакт с ним в ходе визита Молотова в Лондон в мае 1942 года.
Де Голль, Шарль Андре Жозеф Мари. 54 года. На тот момент беспартийный. Председатель Временного правительства Французской Республики.
Родился в Лилле в патриотичной католической семье. Отец – профессор философии и литературы в школе иезуитов. После года подготовительной учебы в парижском коллеже Станислас он поступил в Особую военную школу Сен-Сир. Служил в 33-м пехотном полку под началом полковника Филиппа Петена. Первую мировую войну начал лейтенантом в 5-й армии, был трижды ранен. Раненым попал в плен в сражении под Верденом. В тюрьме в баварском городе Ингольштадт отбывал срок в одной камере с Михаилом Тухачевским. С 1919 года де Голль преподавал в бывшем училище императорской гвардии под Варшавой, участвовал на польской стороне в войне с Советской Россией, войсками которой командовал Тухачевский.
В 1921 году женится на Ивонне Вандру, сына называет Филиппом в честь Петена. С 1922 года капитан де Голль преподает в школе Сен-Сир, поступает в Высшую военную школу. Рождаются дочери Элизабет и младшая Анна, страдавшая синдромом Дауна.
В 1932–1936 годах – генеральный секретарь Высшего совета обороны, в 1937–1939 годах – командир танкового полка. Полковник де Голль становится известен как военный теоретик и последовательный критик военной политики французских кабинетов за недостаточное внимание к проблеме укрепления армии перед лицом немецкой опасности. Его книга «На острие шпаги» – фактически учебник по курсу лидерства.
31 августа 1939 года – за день до начала Второй мировой войны – назначен командующим танковыми войсками, противостоявшими Саару. С 14 мая 1940 года командует 4-й танковой дивизией, временно исполняет обязанности бригадного генерала. С 6 по 16 июня 1940 года – заместитель военного министра Франции. Улетел в Лондон, не желая участвовать в капитуляции. «18 июня 1940 года, отвечая на призыв своей родины, лишенный какой-либо помощи для спасения своей души и чести, де Голль, один, никому не известный, должен был взять на себя ответственность за Францию», – напишет он.
Лидер эмигрантской «Свободной Франции». С сентября 1941-го по июнь 1943 года – председатель Французского национального комитета, председатель Совета обороны Французской Республики. В 1943–1944 годах – председатель Французского комитета национального освобождения. С июня 1944 года – глава Временного правительства Франции. Основатель и первый президент французской Пятой республики.
В СССР понимали как сложность характера генерала и отношений внутри французской эмиграции, так и характер противоречий де Голля с западными державами, и подвигали его к самостоятельной дипломатической игре. «Свободная Франция должна была толкать американских и английских союзников к скорейшему открытию второго фронта в Европе… Со своей стороны советское правительство соглашалось поддержать в Вашингтоне и Лондоне наши стремления, направленные на восстановление путем вооруженной борьбы единства Франции и империи», – напишет генерал.
В ноябре 1942 года началась высадка англо-американского десанта в подконтрольном Франции Алжире. Де Голля об этом даже не предупредили (как до этого не предупредили об установлении контроля над Мадагаскаром). При этом Вашингтон и Лондон – для облегчения хода операции – перетянули на свою сторону видных вишистских командующих: адмирала Франсуа Дарлана и генерала армии Анри Жиро, которые своими приказами остановили сопротивление французских войск правительства Виши. Американцы назначили Дарлана верховным комиссаром Северной Африки. Ответом немцев стала оккупация Юга Франции, Корсики и Туниса. В декабре Дарлана застрелили, но на его место американцы же посадили Жиро, окружение которого состояло из вишистов.
Запад был настойчив и добился того, чтобы Жиро и де Голль встретились и договорились о создания «нового органа французской власти», который и возник 3 июня 1943 года в лице Французского комитета национального освобождения (ФКНО). Сопредседателями комитета стали Жиро и де Голль. Первого поддерживали англо-американцы, второго – СССР. Будучи явно более опытным политиком, чем Жиро, де Голль постепенно отстранил его от реального руководства комитетом, предложив пост командующего французскими вооруженными силами, а себя оставив единственным председателем. ФКНО 3 июня 1944 года провозгласил себя Временным правительством Французской Республики.
Освобождение Франции от германской оккупации началось с высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. Под командованием Эйзенхауэра и Монгомери действовали и французские соединения генералов Филиппа Леклерка, Пьера Кёнига и Габриэля Коше. 14 июня де Голль прибыл в Нормандию, где провозгласил в местечке Байё всю полноту власти.
15 августа началась операция «Энвил» – высадка американских и французских войск в Южной Франции вблизи Марселя, – что послужило сигналом к общенациональному восстанию, в первых рядах которого были коммунисты.
Американцы позволили танковым частям Леклерка и Кёнига 24 августа первыми вступить в восставший Париж, когда основная часть города уже была освобождена французскими патриотами во главе с полковником Анри Роль-Танги, коммунистом. 25 августа Роль-Танги и Леклерк приняли официальную капитуляцию немецкого гарнизона. В тот же день в Париже Леклерк встретил на вокзале Монпарнас председателя Временного правительства де Голля. Столица Франции ликовала.
26 августа де Голль идет по Елисейским полям. Это день
Освобождение Франции шло быстро. К концу сентября, за исключением Эльзаса и подступов к нему, а также альпийских перевалов и опорных пунктов на Атлантическом побережье, вся территория Франции была очищена от немцев.
Эйзенхауэр писал, что «французы блестяще сражались при вторжении в Южную Францию, в Вогезах и при наступлении на верхний Рейн. Их эффективность быстро упала с наступлением зимних холодов в конце 1944 года, поскольку значительную часть французской армии составляли африканские войска, не привыкшие к холодам и ненастьям, свойственным для кампании на Европейском театре военных действий в зимних условиях. Однако весной 1945 года во время заключительных операций войны французская армия храбро наступала и успешно заняла большие районы Южной Германии. Одновременно с этим они вели наземные и воздушные боевые действия против немцев в районе Бискайского залива, в результате чего освободили Бордо и остров Олерон».
Существенным обстоятельством, писал Эйзенхауэр, была «полная зависимость французской армии, да фактически и значительной части населения, от американских поставок. Это являлось дополнительным задевающим их гордость фактором, и, хотя они постоянно настаивали на более крупных поставках им всякого рода материалов и предметов боевого обеспечения, их, естественно, угнетало сознание того, что без этих поставок они совершенно беспомощны. Все это порождало особую чувствительность, и поэтому с французами трудно было иметь дело, когда они находили в каком-либо вопросе, хоть и пустячном, нечто такое, что, по их мнению, затрагивало их национальную честь».
Все страны Большой тройки были заинтересованы в том, чтобы иметь Францию на своей стороне. Вашингтон, Лондон и Москва 23 октября 1944 года официально признали Временное правительство Французской Республики. В Париже открылись двери посольств, закрытые во время оккупации.
Главным образом усилиями Черчилля, рассчитывавшего создать противовес влиянию СССР (а в перспективе и Германии) в Европе, Франция получила положенное великой державе по статусу: оккупационную зону в Германии, постоянное членство в Совете безопасности ООН.
Не возражала против этого и Москва, где де Голля принимали в конце 1944 года. Кремль поддержал предоставление Франции места в Совете безопасности будущей международной организации и в Европейской консультативной комиссии. Но переговоры о заключении всеобъемлющего советско-французского договора чуть было не зашли в тупик, когда Кремль начал настойчиво подталкивать французов к признанию просоветского Люблинского правительства в Польше. Де Голль даже был готов покинуть Москву без договора. Сталин сделал шаг назад, и в 4 часа утра в день отъезда документ был подписан.
Франция была предельно ослаблена войной. Национальный доход Франции был вдвое меньше, чем в 1938 году. «Железные дороги были практически заблокированы – из 12 000 локомотивов у нас осталось 2 800… На автодорогах были взорваны 3 000 мостов, из трех миллионов автомобилей осталось всего около 300 000 на ходу, а недостаток горючего превращал любую поездку в самую настоящую авантюру… Имеющиеся склады продовольствия, сырья, горючего, готовой продукции оказались совершенно пустыми», – писал де Голль.
Страна потеряла около 600 тысяч человек и испытала серьезные разрушения. В Нормандии и Гавре уцелело лишь 18 % зданий, в Кане – 27 %. Продовольственный кризис тянулся до 1947–1948 годов. Муку импортировали из США, но, якобы по ошибке переводчика, она оказалась кукурузной, и какое-то время французы довольствовались исключительно желтым хлебом из кукурузной муки.
Начались споры о характере политической системы страны. Предложения возродить институты Третьей республики в итоге были отвергнуты. Известный писатель и историк Андре Моруа объяснял почему: «Во-первых, потому, что исстрадавшаяся страна затаила злобу на тех, кого считала ответственными за свои страдания, и, казалось, желала что-то нового. Во-вторых, потому, что те люди, которые в Лондоне, в Алжире либо в сопротивлении внутри страны приняли на себя командование в таких опасных обстоятельствах, считали вполне законным сохранить за собой власть и теперь. Поэтому было решено, что Французской республикой будет управлять Временное правительство, будет назначено Учредительное собрание, а новую конституцию ратифицирует плебисцит».
Партии официально возобновили свою деятельность. Сам де Голль, представлявший себя единственным лидером всей страны, не хотел связывать руки партийными путами, а потому не создавал собственной партии и внешне не отдавал предпочтения ни одной из них. Без мощного центра притяжения в лице национального лидера политики разбредались по разным политическим квартирам, множа количество партий. Вместе с тем были и люди, именовавшие себя голлистами и готовые делать ставку исключительно на де Голля.
Восстановилась социалистическая партия (СФИО), возглавляемая Леоном Блюмом и Ги Молле. На левом фланге Рене Плевеном и Франсуа Миттераном была образована небольшая партия Демократический и социалистический союз Сопротивления (ЮДСР). Вновь заявило о себе одно из старейших объединений страны – Республиканская партия радикалов и радикал-социалистов, одним из лидеров которой выступал Пьер Мендес-Франс. В конце 1944 года была образована новая, христианско-демократическая партия Народно-республиканское движение (МРП) во главе с бывшим председателем эмигрантского Национального совета Сопротивления Жоржем Бидо и соратником де Голля Морисом Шуманом.
Правые партии – Демократический альянс и Республиканская федерация, – дискредитировавшие себя сотрудничеством с вишистским режимом, прекратили свое существование. На правом фланге их заменила Республиканская партия свободы (ПРЛ).
Крупнейшей силой выступала Французская коммунистическая партия (ФКП) во главе с Жаком Дюкло и вернувшимся из СССР Морисом Торезом.
Швейцарский историк Даниэл Гансер писал: «ФКП добилась огромного престижа и какого-то морального превосходства за то, что возглавила Сопротивление… Ее патриотизм был бесспорным… Соединенные Штаты, так же как и Великобритания, были против власти ФКП, которую они считали зависимой от решений, принимаемых в Москве… Нигде в Европе, за исключением Италии, коммунисты не были так сильны в послевоенный период, как во Франции. Руководство ФКП не планировало захватывать власть силой. ФКП правильно поняла, что она будет загнана в политическое гетто, а то и вовсе раздавлена американской армией, которая после освобождения все еще базировалась во Франции… Де Голль включил двоих коммунистов в свой новый кабинет министров, и в то же время в ноябре 1944 года ему удалось убедить сильную Армию сопротивления коммунистов Франции сдать оружие в обмен на обещание честных демократических выборов».
Муниципальные выборы весной 1945 года принесли убедительную победу Компартии, которая с 30 % опередила всех остальных. МРП оказалась второй с 15 % и социалисты – третьими с 11 %. Такой успех коммунистов еще больше озлобил де Голля и Запад в отношении СССР.
Франции уже обещали выделить в Германии зону оккупации, которую предстояло создать из части британской и американской зон. Но де Голль был недоволен тем, что решения об этом были приняты без его участия. Это стало причиной того, почему он медлил с выводом французских войск из захваченного ими в американской зоне оккупации Штутгарта.
Границы французской зоны оккупации были предметом переговоров на протяжении нескольких недель до и после капитуляции Германии. Де Голль требовал передачи Франции обширных территорий по обоим берегам Рейна в надежде позднее выдвинуть требование об аннексии части территории Германии.
Грю не комментировал эти предложения, ссылаясь на то, что американские планы в отношении западных районов Германии находились еще в стадии обсуждения. Хотя и американцы, и англичане склонялись к тому, чтобы не менять границу Германии на западе в угоду французским территориальным притязаниям.
Не были еще определены и границы французского оккупационного сектора в Берлине. Советское правительство дало на него согласие, но при условии, что сектор будет выделен из американского и британского секторов.
Спорным оставался вопрос, должна ли Франция войти в состав комиссии по репарациям. Сталин был против. Когда Стеттиниус попытался выяснить у Молотова на конференции в Сан-Франциско причину такой позиции, советский нарком ответил, что наше правительство не имело бы возражений, если бы тот же статус предоставили Польше и Югославии. Они отважно сражались, понесли огромные потери, так почему же им отказывать в праве на получение репараций? Американцам и британцам возразить было нечего.
28 мая Богомолов был приглашен на завтрак к французскому министру иностранных дел. Бидо рассказывал о своих впечатлениях от поездки в Сан-Франциско. Богомолов интересовался, как шли переговоры о франко-английском пакте взаимопомощи.
– Плохо, – ответил Бидо. – Иден уклоняется от серьезной беседы на эту тему, и дело не идет.
Неожиданно Бидо сменил тему и обрушился на де Голля – за его трудный характер, неловкую политику.
– Почему де Голль не принял предложение Черчилля и Сталина о трехстороннем пакте? Это было бы правильным решением, но в конечном счете еще придется вернуться к этому предложению, хотя бы и в худших условиях. Я не могу понять политику де Голля, который пытается играть на противоречиях между великими державами. Надо сохранить хорошие отношения со всеми тремя, и особенно с СССР. Англичане и американцы натравливают де Голля на Москву, якобы она против принятия Франции четвертой державой в систему «трех великих». Де Голль подпрыгивает до потолка от такой информации со стороны союзников.
Впрочем, Бидо был скорее солидарен с англо-саксонскими державами в оценке советской политики, поставив послу в укор нашу позицию о недопущении Франции в Комиссию по репарациям.
– Нам говорят, что СССР считает Францию чем-то вроде Чехословакии или чуть больше ее, – возмущался Бидо.
Дал французский министр и оценку внутриполитической ситуации в стране:
– Закончившиеся выборы показали, что во Франции есть только две серьезные силы – это христианские демократы и коммунисты. Народно-республиканское движение и христианские демократы – это я. Все, что я захочу, они сделают. Французские социалисты хотя и имеют много голосов, но по сути дела слабы, у них есть только один человек – Леон Блюм, желающий создать блок. Христианские демократы с коммунистами и социалисты пойдут за этим блоком – это будет власть по крайней мере на 20 лет.
Бидо заявил, что не против такого блока, но опасался, что религиозные вопросы помешают его созданию.
Но на самом деле французский политический ландшафт все больше определяли не победившие на выборах партии и не Москва, а американские оккупационные войска и спецслужбы. И лично генерал де Голль, в котором представления о величии Франции и ее суверенитете сочетались с комплексом ущемленной национальной гордости от униженного и фактически оккупационного статуса.
В Париже де Голль – председатель Временного правительства – продолжал работать в здании военного министерства на улице Сен-Доминик, а жил с семьей в небольшом доме около Булонского леса.
Полного взаимопонимания с западными союзниками у него не было. «Лично мне нравился генерал де Голль, поскольку я видел многие его прекрасные качества, – напишет Эйзенхауэр. – Однако мы находили, что эти качества теряют свою ценность из-за крайне болезненной восприимчивости и экстраординарного упорства в вопросах, которые нам представлялись нелогичными».
И у де Голля была своя собственная повестка, в чем-то отличная от западной: «Едва затихло эхо орудийных залпов, как мир резко изменился. Напряжение сил и эмоций, с которым народы вели войну, сразу же утратило четкую цель. Напротив, пышным цветом расцвели амбиции держав и их взаимные притязания. Исчезли уважение и обходительность, которые худо-бедно держались в отношениях между союзниками перед лицом общего врага. Вчера было время сражений, сегодня – сведения счетов.
Наставший момент истины сразу обнажил слабость, в которой продолжала пребывать Франция, вынужденная добиваться своих целей, наталкиваясь на корыстные расчеты других держав. Было ясно, что последние, несомненно, попытаются оказать на нее давление при урегулировании нерешенных проблем и отвести ей место на задворках Истории, когда другие государства приступят к строительству нового мира. Но я был намерен не допустить этого. Более того, я считал, что крах Германии, разобщенность Европы, русско-американский антагонизм создают для чудом спасшейся Франции исключительные шансы, и я не исключал, что новая эра даст мне возможность приступить к осуществлению широкого плана, который я разработал для своей страны.
Франции предстояло обеспечить себе в Западной Европе безопасность, не допустив возрождения рейха, способного вновь угрожать ее существованию. Ей необходимо было наладить сотрудничество и с Западом, и с Востоком, а в случае надобности заключить с той или иной стороной необходимый союз, ни в коей мере не поступаясь при этом независимостью. Ей требовалось для преодоления пока еще не очень явной опасности развала Французского Союза постепенно преобразовать его в свободную ассоциацию стран».
Пока же де Голль вошел в клинч едва ли не со всеми великими державами. Буквально на следующий же день после Победы возник серьезный конфликт по вопросу о французско-итальянской границе в Альпах.
Воюя с немцами, французские войска оказались на территории Северо-Западной Италии. Стремясь сдерживать немецкие дивизии на французско-итальянской границе, Эйзенхауэр в начале апреля отдал французским войскам приказ осуществлять патрулирование на расстоянии до 20 километров вглубь территории Италии. Французы продвинулись гораздо дальше, дойдя до Риволи и Валле-д'Аоста, и даже вышли к Лигурийскому побережью и вовсе не собирались оттуда выходить. Более того, Париж намеревался присоединить эти области к Франции, готовя проведение референдума.
Де Голль занял жесткую и откровенную позицию: «Мы предполагали довести рубежи нашей территории до линии главного альпийского хребта, что означало бы присоединение к Франции нескольких итальянских анклавов у перевалов на французской стороне Альп. Мы рассчитывали также на присоединение некогда входивших в Савойю кантонов Тенда и Брига. Возможно, то же требование мы выдвинули бы и в отношении Вентимильи, если бы того пожелали ее жители. Что касалось долины Аосты, то мы полагали, что с этнической и языковой точек зрения имеем на нее больше прав, чем Италия. Кстати, во время продвижения наших войск почти все ее население высказывало горячее желание присоединиться к Франции… Условия наши были поистине скромными, если учесть те испытания, через которые Италия заставила нас пройти, и те преимущества, которые несло ей примирение с Францией».
Жорж Бидо, французский министр иностранных дел, получил 18 мая у президента Трумэна аудиенцию, собираясь представить несколько пожеланий французского правительства, среди них просьбу де Голля об участии в конференции великих держав. Президент США заявил, что он обязательно напомнит Сталину при встрече об этой просьбе де Голля.
Трумэн взял жесткий тон, заявив, что чаша американского терпения переполнилась. Америка снабжает продовольствием страны Западной Европы, включая Францию и готова выделить часть своей зоны оккупации в Германии для Франции. Но США крайне недовольны политикой Франции в Северо-Западной Италии. Трумэн также подчеркнул, что он согласен пойти навстречу желанию Франции принять участие в войне с Японией лишь при условии, если французские войска будут исполнять приказы американского главнокомандующего. Он не хотел бы повторения печального опыта, который союзники получили в Италии.
На следующий день Грю обсудил с Бидо создавшееся положение. Глава французского МИДа объяснял действия Франции выражением «чувства собственного достоинства», коль скоро Италия в 1940 году оккупировала часть Франции. Отвергая обвинение в аннексии, Бидо говорил о «частичных изменениях границы». Американцы жестко потребовали отвести французские войска к границе 1939 года, обосновав это требование нежеланием предвосхищать территориальные изменения в Европе до подписания ожидавшихся мирных договоров.
Тем временем ситуация стала накаляться. В Италии уже сошлись французские войска генерала Дуайена и союзные – генерала Уиллиса Криттенбергера.
Де Голль возмущался: «В значительной степени этот инцидент объяснялся стремлением США к гегемонии в мире, которое они не скрывали и которое я никогда не оставлял без ответа. Но прежде всего я усматривал в этом происки англичан, ибо в это время Великобритания готовилась осуществить решающий маневр на Востоке. Для Лондона было сподручнее сначала подтолкнуть к конфликту с Парижем Вашингтон. Многие факты убеждали меня в том, что я не ошибался.
Главнокомандующий войсками в Италии генерал Александер, выполняя волю Черчилля, направил к Танде, Бриге и Вентимилье находившиеся под его началом итальянские части, что, согласись мы с этим, привело бы к восстановлению суверенитета Рима над этим районом. Последовал резкий обмен мнениями между Криттенбергером, который хотел занять удерживаемую нами территорию, и Дуайеном, всячески этому противившимся. Французский генерал, более удачливый в битвах, чем в переговорах, письменно уведомил своего коллегу, что „в случае необходимости, он пойдет на крайние меры в соответствии с предписаниями генерала де Голля“. Ставка главнокомандующего в Италии не преминула оповестить корреспондентов газет, что, согласно моему приказу, французские войска готовы открыть огонь по американским солдатам. Более того, из секретных источников мне поступила копия телеграммы британского премьер-министра американскому президенту, в которой Черчилль называл меня „врагом союзников“, призывал Трумэна проявить по отношению ко мне непреклонность и утверждал, что „если верить информации, поступившей из французских политических кругов, этого будет вполне достаточно, чтобы вызвать скорый крах генерала де Голля как лидера нации“».
Дуайен действительно 30 мая написал Криттенбергеру, командующему американским IV корпусом в Италии: «Я был уполномочен временным правительством Французской Республики ввести французские войска на эту территорию и создать там органы управления. Эта миссия несовместима с установлением в этом же регионе административных органов союзников, и я обязан противостоять этому. Любые предпринимаемые активные действия в этом направлении будут рассматриваться как явно недружественные и даже враждебные и могут привести к тяжелым последствиям».
2 июня Дуайен дополнил свое заявление: «Генерал де Голль поручил мне как можно яснее дать понять Главному командованию союзных войск, что мной был получен приказ предотвратить создание административных органов Военного правительства союзников на территориях, занятых нашими войсками и с нашей администрацией, всевозможными средствами, без каких бы то ни было исключений».
Запланированный визит де Голля в Вашингтон этим инцидентом был сорван. Так и не подписанное приглашение ему посетить США отправилось в архив. Вместо него была отправлена нота французскому правительству: его действия в Северо-Западной Италии американское руководство рассматривает как повторение того, что Тито делал в Венеции-Джулии и Триесте, против чего Вашингтон решительно выступает.
Де Голль стоял на своем, верный своей цели: вернуть Франции то место, которое она потеряла.
Это касалось и колоний. Все еще глобальную французскую колониальную империю де Голль собирался сохранить любой ценой: «Если заморские территории отделятся от метрополии или нам придется удерживать их силой, сколько останется нас, французов, между Северным и Средиземным морями? Они должны идти вместе с нами, и для этого нам придется немало потрудиться на континенте! Это вековое предназначение Франции! Но после того, что произошло на территории наших африканских и азиатских владений, было бы безумием рассчитывать на сохранение нашей империи в прежнем виде. Тем более, нечего об этом и думать, когда по всему миру народы поднимают голову, а Россия и Америка всяческими посулами заманивают их в свои сети».
В мае 1945 года в Алжире вспыхнуло стихийное восстание, в ходе которого было убито около сотни европейцев, о чем с возмущением написала европейская пресса. Но никому не было интересно, что 8 мая 1945 года, в день празднования Победы в Париже, в алжирском городе Константина французские войска с применением авиации подавляли восстание местного населения. В тот день было убито свыше 15 тысяч алжирцев. А всего при усмирении восстания – 25 тысяч.
Мир закрыл глаза на французские зверства в Алжире, как потом ответит молчанием на еще более чудовищные зверства в Индокитае и на Мадагаскаре.
Де Голль уже на следующий день после капитуляции Германии призвал вернуть «наш Индокитай» и «возродить там величие Франции».
– Именно в союзе с заморскими территориями Франция стала и останется великой державой. Без этих территорий она не будет великой.
Надо заметить, что США, столь озабоченные составом польского правительства или статусом Триеста, ни словом не обмолвятся на публику против французских (или английских) зверств в колониях. Без американской военной помощи колониальная политика Парижа рухнула бы в одночасье. Историк Фредрик Логеваль замечал, что «решение США помочь послевоенному восстановлению Франции было бы в высшей степени похвальным, если бы американцы отказались поддерживать ее имперские безумства».
Во что вылились эти имперские безумства Франции, мы еще подробно поговорим в этой книге.
Итальянские войска во Францию в 1940 году были двинуты за сто часов до ее капитуляции, но даже это наступление обернулось провалом. Немцы пришли на помощь. В техническом отношении Италия уступала немцам, французам и англичанам. Но западным союзникам потребовалось почти три года, чтобы вывести из войны «слабую» Италию.
Цели Бенито Муссолини в войне были довольно неопределенными. По сути, они сводились к захвату территорий, которыми не интересовалась Германия – в Средиземноморье и в Африке. Потом немцы спасали итальянскую армию в ее военных операциях в Греции, Югославии, Ливии. Разве что захват Албании ей удался. Свои завоевания в Восточной Африке Италия утратила весной 1941 года, когда Гитлеру стало не до имперских забав Муссолини в связи с подготовкой кампании против СССР.
Как писал министр иностранных дел Италии и зять дуче Галеаццо Чиано, «мы были уведомлены о нападении на Россию спустя полчаса после того, как германские войска пересекли восточную границу». Муссолини, ожидая очередного немецкого блицкрига, отправил в Советский Союз армию из 220 тысяч человек, которая несла непредвиденные потери.
Наибольшее количество итальянских бойцов сложило головы и попало в плен под Сталинградом. Итальянские винтовки образца 1891 года плохо себя зарекомендовали на тридцатиградусном морозе, как и раскрашенная в камуфляжные цвета пустыни боевая техника. Пайки в виде супа минестроне, фокаччи и вина приходили в замороженном виде. 110 тысяч итальянцев были окружены под Сталинградом, больше половины из них погибли.
В мае 1943 года итальянские войска в Тунисе сдались британскому фельдмаршалу Монтгомери, и англо-американцы уже контролировали весь север Африки.
Бремя войны оказалось непосильным для Италии. Экономика трещала по швам. Налоги ползли вверх, а еда исчезала. Рабочий класс бастовал. Интеллектуалы не скрывали возмущения примитивизмом и вульгарностью фашистской пропаганды. И всех возмущала коррумпированность режима. Несмотря на жесточайшие преследования компартии, ее ряды неуклонно росли.
Внутри страны отсутствовало единство. Фашистский режим Муссолини в Италии был гораздо менее жестким, чем нацистский в Германии, итальянский национализм был во многом гротескным, как и фигура дуче, который вовсе не вызывал такого фанатичного преклонения сограждан, как Гитлер в Германии.
От Муссолини отворачивалась армия. Глава Генерального штаба и герой абиссинской кампании маршал Пьетро Бадольо, начальник тайной полиции Артуро Боккини плели интриги с королем Виктором Эммануилом. Германия уже не выглядела победительницей, и ее готовы были предать.
Союзные войска – 8-я армия Монтгомери и 7-я армия Джорджа Паттона – высадились в Сицилии 10 июля 1943 года. Муссолини 19 июля поехал за помощью к Гитлеру, и тот ее обещал. И в тот же день англо-американская авиация приступила к бомбардировкам Рима. 22 июля был взят Палермо, при этом местные жители не столько защищали город от захватчиков, сколько приветствовали войска союзников как освободителей.
На собрании Большого фашистского совета большинство проголосовало за резолюцию о наделении короля Виктора Эммануила III правом «в полном соответствии с конституцией возглавить командование вооруженными силами и взять на себя всю полноту власти». Когда Муссолини прибыл на аудиенцию к королю 25 июля, он с удивлением услышал, что его отставка принята и новое правительство уже создано. Когда же дуче вышел из дворца, его затолкали в автомобиль скорой помощи и отвезли сначала в римские казармы, а затем на остров Понца. Муссолини был свергнут собственным окружением, вовлекшим в заговор и короля. Правительство возглавил Бадольо. 3 сентября был подписан акт о безоговорочной капитуляции англо-американцам. Итальянцы ждали завершения войны. Напрасно. Немецкие войска сразу же хлынули на полуостров, захватив две трети территории Италии. С юга наступали союзники, и на два года территория Италии стала местом битв иностранных войск и противоборствующих сторон в гражданской войне. Итальянская армия стремительно дезинтегрировалась. Часть сдалась немцам. Кто-то уходил в партизаны, причем нередко – в югославские. Кто-то стал прибиваться к англо-американцам. Но, конечно, наибольшее количество военнослужащих, переодевшись в гражданское платье, разбежалось по домам.
В Италии вскоре образовалось два марионеточных правительства. На Севере Гитлер восстановил власть Муссолини. 12 сентября группа немецкого спецназа во главе с Отто Скорцени выкрала дуче у его тюремщиков. Муссолини возглавил Итальянскую Социальную республику, или Республику Сало (он обосновался в местечке Салó на берегу озера Гарда). При этом реальная власть на Севере Италии была в руках германского военного командования.
Именно в это время в Северной Италии началось массовое движение Сопротивления, в которое входили коммунисты, социалисты, республиканцы и монархисты. В первых рядах были военнослужащие итальянской армии, освободившиеся из плена солдаты союзников – русские, американцы, англичане, сербы, – и, конечно, как и везде, активные коммунисты, как Луиджи Лонго. Сопротивление быстро стало де-факто второй властью в Северной Италии, хотя, естественно, весьма разнородной.
На юге Апеннинского полуострова англо-американские войска заняли Неаполь, туда же перебралось и марионеточное правительство Бадольо. Оно объявило войну Германии, что позволит потом числить страну «оси» Италию в лагере победителей. Прибывший из Москвы после 18-летнего изгнания лидер коммунистов Пальмиро Тольятти по совету Сталина предложил создать правительство национального единства, имеющего общими целями изгнать немцев из Италии, передать королевские полномочия наследному принцу и отложить решение вопроса о государственном устройстве до конца войны. На такой основе шесть партий и формировали правительство – во главе с Бадольо, которое раньше других признал Кремль.
Рим был взят союзниками 4 июня 1944 года, после чего Виктор Эммануил III сложил полномочия в пользу наследника, а новое правительство из лидеров антифашистских партий возглавил Иваное Бономи.
Но угроза фашистам подкрадывалась с другой стороны. Именно в группе немецких армий в Италии сильнее всего чувствовались пораженческие настроения. Не случайно, что именно командующий войсками СС на Севере Италии Вольф станет весной 1945 года инициатором переговоров с союзниками на предмет капитуляции.
В Италии 15-я группа союзных армий Марка Кларка 9 апреля перешла в наступление по направлению к реке По. Это стало сигналом к восстаниям на севере страны. В крупных городах – Милане, Венеции – власть начала переходить де-факто в руки движения Сопротивления, возглавленного Комитетом национального освобождения Северной Италии (КНОСИ). Ситуация быстро катилась к гражданской войне, и ее попытался разрулить архиепископ Милана, посадив за стол переговоров фашистов с партизанами. 25 апреля 1945 года, когда силы национального освобождения начали всеобщее восстание, Муссолини отправился в Милан, чтобы лично начать переговоры с лидерами итальянского Сопротивления. Однако переговоры не принесли результата.
Муссолини решил с группой сподвижников сбежать в Швейцарию, но был схвачен партизанами. Его расстреляли по их приговору 28 апреля на окраине деревни Меццегра.
А на юге Италии, в Казерте близ Неаполя, начались переговоры о капитуляции миллионной немецкой группировки, все еще воевавшей против союзников. 29 апреля немецкий командующий сдался. 2 мая должны были прекратиться боевые действия в Италии.
Народ находился в некоем замешательстве, испытывая всю палитру чувств – и радости от прекращения войны, и гордости за бойцов Сопротивления, и стыда за свою многолетнюю любовь к Муссолини, и унижения от оккупации. Многие оставались без работы, многие голодали и находились на грани отчаяния. Впрочем, итальянскому характеру присуща способность приспосабливаться к любым обстоятельствам.
В отношении будущего политического режима в Италии существовал серьезный разброс мнений. Одни, как либеральный философ Бенедетто Кроче, считали фашизм неким недоразумением в истории страны. Поэтому, полагал он, достаточно лишь избавиться от остаточных признаков фашистского режима и просто вернуться к либеральным принципам, существовавшим до 1922 года, когда Муссолини пришел к власти. Коммунисты, социалисты, партия действия полагали, что фашизм был результатом разложения либерального государства, а потому выступали за радикальную трансформацию государственной системы, чтобы не допустить повторения прошлого. Тольятти 21 мая заявил, что итальянская компартия готова участвовать в законном политическом процессе, участвуя в работе парламента, а также правительстве Комитета национального освобождения.
Москва поддерживала отношения с близкими к КПИ профсоюзами. Второго июня было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) за подписью секретаря ЦК Маленкова: «В связи с просьбой итальянской Всеобщей конфедерации труда о посылке делегации в СССР разрешить ВЦСПС пригласить в июле 1945 года делегацию итальянских профсоюзов».
Политический раскол в Италии имел ярко выраженную региональную окраску. Левые партии пользовались сильной поддержкой на севере страны, где наиболее активно действовало Сопротивление. Юг, напротив, превращался в оплот консерватизма и католического влияния.
Решающее слово осталось за англо-американцами. Союзники относились к Италии в одних случаях как к бывшему врагу, в других – как к союзнику в борьбе с Германией. Хотя британский фельдмаршал Александер был Верховным главнокомандующим объединенными силами союзников в Италии, после окончания войны лидерство там перешло к Соединенным Штатам. Только они располагали средствами помочь восстановлению страны. Американские войска были встречены в Италии хлебом и вином. Кроме того, на американское правительство активно наседала внутри США многочисленная итальянская диаспора, составлявшая важную часть электората демократической партии, и католики, для которых Рим оставался духовным центром. От Вашингтона требовали «помочь Италии».
США видели свою роль не столько в этом, сколько в том, что положить предел «коммунистической заразе». Лондон и Вашингтон прекратили общаться с силами итальянского Сопротивления, среди которых подавляющее большинство были коммунистами. «Кризис углубился, поскольку итальянские коммунисты стали свидетелями того, как Соединенные Штаты тайно набирали в органы госбезопасности потерпевших поражение фашистов и правых, так как озлобленный антикоммунизм, сам по себе являющийся основным ингредиентом фашистского воззвания, становился теперь популярным», – писал итальянский историк Прокаччи.
Как и после Первой мировой войны, консервативные силы нашли массовую поддержку. Главной правой партией стала Христианско-демократическая (ХДП) во главе с Альчиде Де Гаспери, влиятельным политиком из Трентино. Он до Первой мировой войны был депутатом австрийского имперского рейхстага, а во время фашизма трудился секретарем Ватиканской библиотеки.
Италия уже была готова вступить во Вторую мировую войну на стороне союзников. Гарриман 15 июня информировал Молотова: «Мое правительство поручило мне уведомить Вас о том, что в течение нескольких месяцев итальянское правительство запрашивало у моего правительства разрешения объявить войну Японии.
Мое правительство сейчас намеревается уведомить итальянское правительство, что оно приветствовало бы объявление Италией войны Японии. Такое объявление войны, само собой разумеется, не повлечет за собой принятия каких-либо обязательств союзников предоставлять Италии, для ведения военных действий против Японии, какого-либо союзного тоннажа или ресурсов». Действительно, участие Италии в войне с Японией будет чисто символическим.
21 июня в Италии появилось коалиционное правительство во главе с лидером партии действия Ферруччо Парри, в состав которого вошли также христианские демократы, либералы, социалисты и коммунисты.
Грю приветствовал от имени американского правительства образование кабинета: «Радостно осознать, что Италии удалось сформировать новое правительство, в котором недавно освобожденный Север обменялся рукопожатием с Югом и в котором представлены все партии Комитета национального освобождения Италии. Во главе его президент Ферруччо Парри, лидер движения Сопротивления, выдающийся боец в долгом сражении за свободу Италии начиная с первых дней установления фашизма в стране и до последних дней немецкого вторжения. Этот союз всех политических сил – доброе предзнаменование для нового правительства, перед которым стоит множество проблем».
Трумэн был не в восторге от правительства: «Первое коалиционное правительство, которое было сформировано после освобождения, добросовестно относилось к своим обязанностям. Однако его возглавляли люди, которые не были инициативными и настойчивыми в проведении своей политики. Только коммунисты своей храбростью в партизанской борьбе против немцев снискали себе уважение и популярность. Они были хорошо организованы и намеревались сохранить контроль над страной при помощи парламентской системы управления, в противном же случае – направить свои усилия на свержение существующего строя. На другом фланге итальянской политической жизни сохранились фашистский дух и лояльно настроенные к власти ее сторонники».
Вот только с Москвой о составе правительства никто и не думал проконсультироваться.
Все страны Бенилюкса в годы войны были оккупированы немцами.
Армия
Король Леопольд III пожелал остаться в стране «со своими солдатами» и огласил по-фламандски это свое решение во дворце Вейнендале близ Брюгге. Правительство полагало, что королю не следует сдаваться немцам, и премьер-министр Юбер Пьерло заявил по-французски:
– Если король останется при своем мнении, то мы не только будем вынуждены отказать ему в своей защите, но и будем публично от него дистанцироваться.
Король – главнокомандующий бельгийской армией – 28 мая подписал акт о капитуляции и вернулся в свой Лакенский дворец как военнопленный вермахта. Правительство же бежало во Францию, как и еще полтора миллиона бельгийцев. Но в июне немецкие войска смели и французскую армию, после чего бельгийское правительство, потерянно поскитавшись по неоккупированной части Франции, в конце концов стеклось в Лондон. Раздрай между правительством и королем станет основой так называемой «королевской проблемы» после окончания войны.
Немцы неплохо себя чувствовали в Бельгии. Высший слой – банкиры, промышленники, церковь – сразу начал с ними сотрудничать. Существует более чем легенда, что министр иностранных дел Поль-Анри Спаак и министр финансов Камиль Гютт еще 15 мая 1940 года – за две недели до капитуляции Бельгии – поставили задачу главам Банка Брюсселя Максу Лео Жерару, Банка «Сосьете женераль» Галопену и «Кредитбанка» Коллену:
– Господа, мы вверяем вам Бельгию.
В июне 1940 года генеральные секретари – высшие не избираемые чиновники всех министерств – известили немецкое командование, что они и их аппарат готовы сотрудничать с оккупационными властями.
Бельгийские госслужащие не протестовали, когда в 1942 году немцы ввели практику отправки граждан Бельгии на принудительные работы в Германию. Или когда в 1941 году была ограничена свобода передвижения для евреев, а со следующего года их стали эшелонами отправлять в концлагеря.
Бельгийская экономика стала частью военной экономики Германии. Развелось большое количество нацистских организаций. Фламандские националисты, валлонские фашисты из группировки «Рекс» активно сотрудничали с немцами. Осенью 1940 года была учреждена организация «СС-Фландрия». В 1941-м в структуру СС вошла группировка ФЛАГ (DeVlag) – «Германо-фламандский трудовой союз». ФЛАГ добивалась безусловной преданности национал-социализму, рейху, фюреру и включения Фландрии в состав Германии. Рексисты, включая их молодежное движение, также влились в состав СС. По мнению их лидера Леона Дегреля, бригадефюрера СС, валлоны были чистокровными германцами, которых только недоразумение истории заставило говорить по-французски.
Департамент безопасности и информации организации «Рекс» принимал активное участие в охоте на бойцов Сопротивления, подпольщиков и евреев, действуя в тесной связке с разведслужбами СС. Особенно усердствовала франкоязычная «Бригада Зет», неустанно ловившая евреев. В зачистке еврейских кварталов участвовали также «СС-Фландрия», группировки «Народная самооборона», «Нидерландское просветительское движение».
Для отправки на Восточный фронт был создал Валлонский легион, затем переименованный в штурмовую бригаду СС «Валлония» в составе восьми тысяч добровольцев во главе с Дегрелем.
Существовавшие до войны политические партии либо самораспустились, либо, как Либеральная и Католическая партии, сотрудничали с нацистами. Исключение, как и везде, составила Компартия Бельгии, организовавшая и возглавившая движение Сопротивления, а также патриотический Фронт независимости Бельгии – самое массовое движение в рядах Сопротивления. В нем, помимо коммунистов, были представлены либералы, католики, социалисты. Одним из основателей Фронта был коммунист Фернан Демани, другим – преподобный Болланд, пастор из Валлонии. Фронт насчитывал 35 тысяч вооруженных членов. 13 тысяч из них были коммунистами, которыми руководили ветераны Гражданской войны в Испании.
Впрочем, немалая часть бельгийского Сопротивления занимала ультраправые и националистические позиции. В немецких концлагерях погибли такие реакционные ненавистники коммунистов, как Де Грюнн, Клазе, Хорнарт. Из их организации выросла Армия Бельгии, с 1944 года – Тайная армия, которая пользовалось особым расположением западных союзников. «Тайная армия» с одинаковым усердием противостояла и фламандским эсэсовцам, и коммунистам.
Во время пребывания в Лондоне бельгийское правительство и военные установили тесные контакты с англичанами, и создание на оккупированной территории Бельгии секретной армии было делом двух стран. К лету 1942 года английское Управление специальных операций
Общая численность отрядов Сопротивления достигала в 1943–1944 годах более 50 тысяч человек. За годы оккупации свыше 40 тысяч бельгийских патриотов было арестовано гестаповцами, из них более 15 тысяч погибли в застенках, в том числе 2 тысячи членов компартии. В долине реки Дейле под Лёвеном занимались «саботажем» – не было конца железнодорожным авариям. В 1944 году партизаны стянули свои силы в Арденны. Силами отрядов Сопротивления в сентябре 1944 года были даже освобождены Антверпенский порт и весь район Льежа, прежде чем Бельгию заняли англо-американские войска.
Освобождение страны сопровождалось взрывом эмоций – ликованием и яростью. И чисткой, которую в Бельгии прямо называли «репрессиями». Их осуществляли в первую очередь военно-полевые суды. К тюремному заключению в Бельгии приговорили больше коллаборационистов, чем в Нидерландах или Франции, но меньше, чем, скажем, в Норвегии. Крупные промышленники и финансисты, сотрудничавшие с немцами, вообще не привлекались к ответственности, что объяснялось необходимостью их талантов для восстановления страны.
Некоторых из репрессированных на удивление быстро реабилитировали, и они еще много десятилетий занимали ведущие посты в бельгийской и европейской политике и экономике. Так, Виктор Леманс – генеральный секретарь в министерстве экономики при немцах – после недолгого пребывания в тюрьме в 1949 году был избран сенатором от партии христианских демократов. В 1965 году, несмотря на протесты ветеранских организаций Сопротивления, он стал председателем Европейского парламента, а позднее возглавил банк «Сосьете женераль».
Возвращение на престол Леопольда III оказалось под вопросом. В годы войны он полностью разделял политику включения Бельгии в гитлеровский «новый порядок». Леопольд встречался с Гитлером в Берхтесгадене, интересуясь, правда, может ли фюрер гарантировать независимость Бельгии. Андре де Сарк, служивший во время войны секретарем правительства Бельгии в изгнании, писал о Леопольде: «Он сумел сделать Черчилля своим врагом, не сумев сделать Гитлера другом».
Кроме того, король, жизнелюбивый вдовец, второй раз женился – на Лилиане Балс, дочери губернатора Западной Фландрии. Церковное бракосочетание предшествовало гражданскому, что строго запрещалось Конституцией Бельгии, но дело не предполагало отлагательств: Лилиана была на сносях. Множество бельгийцев сочло брак монарха предельной бестактностью, если не предательством.
И Леопольда III к моменту освобождения Бельгии не было в стране. В июне 1944 года немцы переправили его с семьей в окрестности Дрездена. Только в мае 1945 года американцы освободят его из плена в австрийском Штробле. К тому времени – 21 сентября 1944 года – брат короля принц Шарль принес присягу в качестве принца-регента.
Из Лондона вернулось правительство Пьерло, которому оказалось непросто заставить людей признать свою власть. Пришлось, скрепя сердце, включить в число министров двух коммунистов и одного представителя Фронта независимости. О составе правительства с Москвой, понятное дело, никто и не думал советоваться.
Правительство Пьерло уже в ноябре 1944 года издало распоряжение о разоружении участников Сопротивления. В ответ 16 ноября коммунисты вышли из правительства, а антиправительственная демонстрация была расстреляна. После этого кабинет Пьерло ушел в отставку, положив начало трёхмесячному правительственному кризису.
В феврале 1945 года было сформировано правительство социалиста Ахилла ван Акера, в которое вошли и два представителя КПБ, численность которой тогда превысила 70 тысяч человек. Харизматичным лидером бельгийских коммунистов, имевших уже 21 место в парламенте, был Джулиан Лохот, всю войну проведший в немецких застенках.
В составе коалиционного правительства вошли также социалисты. Говоривший на западнофламандском диалекте и шепелявом французском премьер получил прозвище Ахилл-Антрацит – в его правление на удивление быстро возобновилась добыча каменного угля. Он многое сделал для восстановления страны и создания системы социального обеспечения, которая в общих чертах действует до сих пор.
После поспешной капитуляции
Прибывшие в Лондон голландские министры долго не могли возобновить свою работу из-за отсутствия важнейших документов.
Нидерланды оккупировали немецкие войска, было введено нацистское управление во главе с рейхскомиссаром Артуром Зейс-Инквартом. Компартия ушла в подполье и выступила одним из организаторов движения Сопротивления против немцев и их голландских союзников – муссертовцев. Сопротивление принимало формы создания «военных групп», организации нелегальной печати – с 1940 года выходила газета КПН «Де ваархейд» («Правда»), уклонения от работы в Германии и на строительстве оборонительных сооружений, забастовок. Наиболее массовой была забастовка против увоза голландских военнопленных в Германию в 1943 году. Главными организациями Сопротивления выступали Совет Сопротивления (включавший в себя коммунистические вооруженные группы), протестантские «Боевые дружины», конфессиональная «Национальная организация помощи скрывающимся».
Скрывались не только коммунисты, но и евреи. В книге «Гибель. Преследование и истребление нидерландского еврейства в 1940–1945 годы» Я. Прессер утверждает, что немцами были убиты от 90 до 160 тысяч евреев. Притом что к началу войны в Нидерландах жили 140 тысяч евреев.
Нидерланды пытались отстоять свои колониальные владения, прежде всего в Индонезии. Но 9 марта 1942 года после высадки там японских войск голландские вооруженные силы в Индонезии капитулировали.
10 июля 1942 года Нидерланды в лице эмигрантского правительства, обретавшегося в Лондоне, впервые установили дипломатические отношения с Советским Союзом.
В Лондоне голландское правительство было практически лишено источников информации о положении в стране. Для получения разведданных, организации сопротивления и тайных операций малого масштаба в страну забрасывались голландские агенты. Как и в Бельгии, эти операции проводились в тесном сотрудничестве с англичанами. Однако немцы быстро проникли в наспех созданные подразделения, действуя там с устрашающей эффективностью.
Во время войны голландцы и англичане установили тесные взаимоотношения. Именно Лондон помогал Голландии в реорганизации аппарата спецслужб, который был разрушен и пребывал в полнейшем беспорядке. Во время лондонского изгнания по настоянию британцев были созданы две новые спецслужбы: для сбора разведывательной информации – Разведывательное бюро (
В сентябре 1944 – марте 1945 года войска западных союзников освободили южную часть Голландии, в апреле 1945 года – восточную. 17 сентября 1944 года эмигрантским правительством была объявлена всеобщая забастовка железнодорожников. В ответ на это и чтобы затруднить продвижение союзных армий немцы начали разрушать дамбы и затапливать земли. Усилили репрессии, вылившиеся в массовые облавы в Роттердаме, Гааге. За годы оккупации 2,5 тысячи участников Сопротивления были казнены. В историю нидерландского Сопротивления вошло восстание советских военнопленных на острове Тексел в апреле 1945 года.
В стране остро стояла проблема выживания. Зимой 1944–1945 годов в Голландии умерло от голода 15 тысяч человек.
В начале мая 1945 германские войска в Нидерландах капитулировали. За годы войны страна потеряла 199 тысяч человек. Экономика сократилась на 50–60 %.
Осенью 1945 года состоялись выборы в парламент, по итогам которых было сформировано правительство с участием коммунистов. Они входили в правительство до 1947 года.
Деятельность сети «Гладио» в Люксембурге остается засекреченной до настоящего времени. Число созданных секретной армией тайников с оружием, их содержимое, места расположения неизвестны по сей день. Неизвестными остаются сроки и условия сотрудничества люксембургской секретной армии с НАТО, ЦРУ и MI6.
9 апреля 1940 года Германия за два часа оккупировала
Военные предлагали королю Кристиану Х возглавить вооруженное сопротивление, но вмешалась королева Мекленбург-Шверинская, заявившая, что видела двух раненых гвардейцев и не желает снова стать свидетелем столь ужасных картин. Король приказал прекратить сопротивление, с чем в тот же день согласился фолькетинг (парламент Дании).
В сентябре 1940 года в Англии был создан «Датский совет» – тень правительства в изгнании. Датское же правительство, оставшееся в стране, практически сразу же подчинилось германскому диктату, а уже 1 января 1941 года премьер-министр Торвальд Стаунинг заявил, что Дания окажет содействие Германии в установлении «нового порядка» в Европе. Немецкие власти безвозмездно вывезут из Дании продукции – в основном сельского хозяйства – на 11 млрд крон.
Коммунистическая партия была запрещена, четыреста ее членов арестованы, партия ушла в подполье. 24 июня 1941 года Дания разорвала дипломатические отношения с СССР, а в ноябре присоединилась к «Антикоминтерновскому пакту».
Началась запись датских добровольцев в войска СС. Корпус СС «Дания» официально был взят на довольствие датским правительством, и его бойцы получали все необходимое со складов датской королевской армии. 8 мая 1942 года датский корпус отправился на Восточный фронт, где был передан в состав 3-й танковой дивизии СС «Мертвая голова». Датчане воевали в районе Великого Новгорода. Вместе с другими немецкими подразделениями корпус попал в Демянский котел, где до конца мая потерял около 80 % личного состава. В августе остатки корпуса были направлены на пополнение в Данию и к октябрю – вновь возвращены на Восточный фронт. В декабре 1942 года корпус действовал уже в районе Великих Лук.
В мае 1942 года премьер Стаунинг умер, его сменил Вильгельм Буль, но его правительство просуществовало всего шесть месяцев и пало из-за дипломатического инцидента. «Гитлер, сочтя тон телеграммы, посланной ему королем Дании в ответ на поздравление с днем рождения, сухим и оскорбительным, воспользовался этим как поводом для ужесточения курса в датском „образцовом протекторате“», – писал датский историк Хеннинг Поульсен. Буля сменил Эрик Скавениус, ставший важным связующим звеном между датским правительством и германскими властями.
С 1942 года развёртывается движение Сопротивления, наиболее значительный вклад в него внесли коммунисты. Возник единый фронт против оккупантов, поддерживавший контакт с «Датским советом».
В августе 1943 года в Ольборге, Оденсе, Эсбьерге, других городах прокатилась волна забастовок, сопровождавшихся антигерманскими демонстрациями и митингами. Немецкие оккупанты сместили правительство Скавениуса как не справившееся. Власть перешла напрямую в руки германской оккупационной администрации, издавшей приказ о разоружении датской армии. В ответ датские моряки часть военно-морского флота страны затопили, а часть увели в Швецию, где он был интернирован.
16 сентября 1943 образовался Совет свободы с участием коммунистов, ставший руководящим органом Сопротивления. Огромную роль в Совете свободы сыграли коммунист Моген Туман, врач по профессии, и нелегальная газета «Свободная Дания». В октябре 1944 года Тумана арестовало гестапо, но он бежал из тюрьмы в марте 1945 года.
Осенью 1943 года Совет свободы начал организацию датской нелегальной армии, численность которой возрастала – с 6200 человек в 1944 году до 43 тысяч в апреле 1945 года. За 1943 год было совершено 1140 актов саботажа (129 в 1942 году).
В июне 1944 года удалась серия диверсий на военных предприятиях. Наиболее масштабные акции саботажа имели место зимой 1944/45 годов в Ютландии, где партизаны организовали несколько сотен взрывов на железных дорогах, чем помешали переброске немецких войск из Норвегии в Германию.
Вместе с английскими вооруженными силами бойцы Сопротивления 5 мая 1945 года разоружили немецкие войска, которые не оказали никакого сопротивления. 9 мая советские войска освободили остров Борнхольм.
Общие потери Дании во Второй мировой войне составили около 7100 погибших, из них 3900 – военнослужащие.
В Копенгагене под британским присмотром было сформировано новое правительство Дании во главе с тем же Вильгельмом Булем, который был премьером при нацистах. В состав кабинета, о котором с Москвой никто не советовался, вошли социал-демократы, либералы, консерваторы и коммунисты. Его называли правительством национального единства, или освободительным кабинетом, и в его составе были коммунисты Аксель Ларсен и Могенс Туман, а также социал-демократы Фроде Якобсен и Ханс Хедтофт Хансен.
Руководители датских нацистских партий были арестованы, судимы и помещены в тюрьмы. Общее число арестованных составило примерно 4000 человек. Казнили 46 человек.
Правительство Буля провело денежную реформу, повысило зарплату, восстановило дипломатические отношения с СССР. В том же году Дания без каких-либо вопросов со стороны западных держав стала членом-учредителем ООН.
После начала Второй мировой войны
20 февраля 1940 года Гитлер вызвал к себе генерала Николауса фон Фалькенхорста и поручил ему подготовку экспедиционных сил для атаки в Норвегии, сказав при этом: «Меня информировали о намерении англичан высадиться в этом районе, и я хочу быть там раньше их».
Со своей стороны, Великобритания планировала с 5 апреля минирование норвежских вод, а затем высадку десанта в Нарвике, Тронхейме, Бергене и Ставангере. Гитлер оказался проворнее.
9 апреля 1940 года Норвегия подверглась нападению Германии под предлогом того, что норвежцы нуждались в защите от военной агрессии со стороны Великобритании и Франции, и делалось это в рамках операции «Везерские маневры».
После двухмесячных боев, в которых участвовали и высаженные в Норвегии англо-французские войска, немцы малыми силами оккупировали всю страну. Немецкий посол Курт Бройер потребовал от короля Хокона VII «принять требования Адольфа Гитлера прекратить сопротивление и назначить национал-социалиста Видкуна Абрахама Квислинга премьер-министром». На это Хокон ответил, что не может принять решение без учета позиции правительства и назначить Квислинга премьер-министром, которому ни народ, ни стортинг (норвежский парламент) не доверяют. Не пожелавший сотрудничать с немцами король предпочел покинуть страну.
Швеция отказала ему в убежище, и тогда он вместе с министрами укрылся в Молде на западном побережье Норвегии, а затем – на борту британского крейсера «Глазго» и переместился на 1000 километров севернее, в Тромсё, где разместилась временная столица. Но потом пришлось бежать и оттуда – в Великобританию, где король и его правительство продолжали бороться с Германией. Так, норвежский флот осуществлял морские перевозки для нужд союзников.
Немцы же создали «рейхскомиссариат Норвегия», который возглавил Йозеф Антон Генрих Тербовен. С нацистами дружно работали все видные представители деловых кругов и владельцы предприятий, выполнявшие заказы немецкой армии и оккупационной администрации.
В июне 1941 года в Норвегии были открыты вербовочные пункты, и начался набор добровольцев для отправки на Восточный фронт. 1 августа был создан добровольческий легион СС «Норвегия». В 1942 году этот легион отправился под Ленинград.
В феврале 1942 года немцы организовали марионеточное «Национальное правительство», которое возглавил Квислинг. В августе 1943 года оно объявило войну СССР и с начала следующего года начало мобилизацию в ряды нацистов. Всего за годы войны в Норвегии были призваны около 15 тысяч человек, из которых 6 тысяч отправились на советско-германский фронт.
Численность немецких войск в Норвегии постоянно росла. К концу 1943 года там было 380 тысяч немецких солдат в 13 дивизиях. Нацистский оккупационный режим и попытки фашизации вызвали к жизни движение Сопротивления.
Так называемый Внутренний фронт, или Фронт родины, был создан в 1941 году. Во многом он поддерживался правительством в изгнании. Тон внутри страны задавала компартия. В борьбе участвовали также советские военнослужащие, бежавшие из фашистских лагерей.
В октябре 1944 года советские войска в ходе Петсамо-Киркенесской операции вступили в Северную Норвегию. 9 ноября Хокон VII прислал Калинину телеграмму, в которой приветствовал наши Вооруженные силы, «доблестная борьба которых так важна для освобождения Норвегии… Я вижу прочную основу постоянных сердечных отношений между нашими народами». В Норвегии после войны появится много памятников и обелисков со словами благодарности советским воинам, в том числе и над их братскими могилами.
Норвежское Сопротивление усилило диверсионную войну против гитлеровцев. Пик борьбы – «битва на рельсах» в марте 1945 года, когда единственная железная дорога, связывавшая северную и южную Норвегию, была взорвана в тысяче мест. Около 1500 бойцов Сопротивления погибли от немецких репрессий.
Немецкие войска в Норвегии капитулировали только 8 мая 1945 года. Потери страны в войне составили 10 тысяч человек.
После войны внутриполитическая обстановка оставалась сложной. Быстро росли ряды профсоюзов и укрепились позиции социалистической Норвежской рабочей партии (НРП), опиравшейся на профсоюзное движение. Значительно возросло влияние компартии. Ее представители вошли в состав первого послевоенного правительства, сформированного НРП в июне 1945 года.
Прошли судебные процессы над военными преступниками и предателями. Были приведены в исполнение 37 смертных приговоров норвежским коллаборационистам и представителям германской оккупационной администрации, включая Квислинга и некоторых его соратников.
Во время советско-финской войны 1939–1940 годов Стокгольм занял позицию «невоюющей стороны», но при этом оказывал Финляндии масштабную военную помощь. В финской армии служили до девяти с половиной тысяч шведских добровольцев.
Когда немецкие войска в апреле 1940 года вторглись в Скандинавию, Швецию они оккупировать не стали. Вероятно, не последнюю роль в этом сыграла и позиция Москвы, которая в ноте германскому правительству от 13 апреля 1940 года настаивала на сохранении шведского нейтралитета. Впрочем, немцам самим нужны были отдельные «нейтральные» страны, которые становились перевалочными пунктами для поставок в Германию. Стокгольм согласился на железнодорожный транзит немецких солдат в Норвегию и обратно, переориентировал на Германию половину своего экспорта. Одновременно в сентябре 1940 года Швеция заключила торговое и кредитное соглашения с Советским Союзом, сохранила экономические связи с Великобританией и США, зафрахтовавшими половину шведского транспортного флота.
После нападения Германии на СССР помощь со стороны Стокгольма нацистскому блоку только усилилась. Швеция позволила вермахту использовать свои железные дороги для перевозки в июне-июле 1941 года немецкой 163-й пехотной дивизии вместе с гаубицами, танками, зенитными орудиями и боеприпасами из Норвегии в Финляндию. Немецким солдатам также разрешался проезд через Швецию – в отпуск… Германский военный транзит через страну действовал до августа 1943 года. Полторы тысячи граждан Швеции также служили в финской армии.
Немецкие самолеты беспрепятственно летали над территорией Швеции. Шведские военные корабли и самолеты конвоировали немецкие грузы и войска в своих территориальных водах и воздушном пространстве. Шведские суда с грузами для Германии не раз становились мишенью для советских подводников, и МИД Швеции неоднократно направлял ноты протеста на этот счет правительству СССР. Как минимум одна советская подводная лодка была потоплена шведским эсминцем «Стокгольм» и миноносцем «М-4».
На протяжении всей войны в Германию из Швеции поставлялась железная руда, и около 40 % германского вооружения изготавливалось из шведского железа. Торговые отношения с гитлеровцами Швеция прекратила только осенью 1944 года. А дипломатические отношения с Германией Швеция порвала уже в мае 1945 года.
Шведы поддерживали контакты и с западными союзниками. Шведская военная разведка помогала обучать солдат и беженцев из Дании и Норвегии военному делу. Союзники в 1944 и 1945 годах использовали шведские авиабазы.
Общие потери Швеции в годы войны составили 851 человек, из них 253 военных. За годы войны в шведском обществе произошёл заметный сдвиг влево. Компартия Швеции на парламентских выборах 1944 года впервые получила во второй палате риксдага 15 мандатов.
Государства Пиренейского полуострова формально не были союзниками Гитлера. Но душой были с ним. И не только душой.
Английский историк Майкл Манн давал такую характеристику правившему
Во время Второй мировой войны Испания официально стояла в стороне от обеих коалиций. Франко принял такое решение отчасти потому, что страна была истощена собственной войной. А отчасти потому, что Гитлер и Муссолини не пошли ему навстречу ни в его территориальных притязаниях, ни в других требованиях, которые Франко выдвигал в качестве условия для вступления в войну. Главным был отказ Германии передать Мадриду территории, принадлежавшие французам в Северной Африке.
Тем не менее, на Восточный фронт Франко отправил Голубую дивизию – добровольческое испанское формирование. Создание Голубой дивизии «обосновывалось необходимостью отомстить Советскому Союзу, взвалив на него ответственность за все беды, которые пережила в 1930-е годы Испания». С учетом пополнения через нее прошли около 50 тысяч добровольцев, большинство из которых были профессиональными военными. Этим, как и бесперебойными поставками вольфрама в Германию, Франко выполнял свои обязательства перед Гитлером. Кроме того, около 100 тысяч испанских рабочих трудились в Германии и на оккупированных немецкими войсками территориях.
Сначала Голубая дивизия в качестве 250-й дивизии вермахта поучаствовала в блокаде Ленинграда. Испанские бойцы удостоились такого отзыва Гитлера: «Чрезвычайно храбры, стойко переносят лишения, но чудовищно недисциплинированны». Советское командование было о Голубой дивизии еще более низкого мнения. Командовавший 55-й армией генерал-лейтенант Владимир Петрович Свиридов говорил о ее солдатах: «Сброд, хлюпики сопливые. Завшивели, обмораживаются, клянут тот день, когда оказались в России».
Уже на Ленинградском фронте испанцы воевали с испанцами. С одной стороны – в рядах Голубой дивизии, с другой – в рядах Красной армии. Сотни эмигрировавших в СССР республиканцев сражались и умирали на всем протяжении советско-германского фронта, в Чехословакии, Польше, Югославии. Среди испанцев было два Героя Советского Союза, два кавалера ордена Ленина, семьдесят кавалеров орденов Красного Знамени и Красной Звезды, еще шестьсот пятьдесят получили разные награды за оборону Москвы, Ленинграда, Сталинграда, за взятие Берлина.
«Голубая дивизия» потеряла в боях около пяти тысяч человек убитыми и 8800 ранеными. Франко уже 20 октября 1943 года принял решение о ее выводе с фронта и расформировании. Но и после этого на Восточном фронте оставалось около двух тысяч испанцев, в основном «фалангистов», из которых был сформирован добровольческий «голубой легион» под немецким командованием. Позднее его численность увеличивалась за счет добровольцев, пробиравшихся через границу Испании с Францией.
Когда же ближе к концу войны сообразительный Франко начал переговоры с западными союзниками, Гитлер в марте 1944 года предпочел отправить военнослужащих «голубого легиона» на родину. Но и после этого несколько сот оставшихся испанцев вступили в войска СС и до конца защищали Берлин.
После окончания войны Испания оказалась в интересном положении. «У Франко конечно же было достаточно причин для беспокойства, – писал испанский историк Рамон Наварете. – Не только СССР, испанское правительство в изгнании и эмигранты, но и многие авторитетные политики в странах недавней антигитлеровской коалиции требовали кардинального решения „испанской проблемы“… И все-таки, несмотря ни на что, Франко уцелел. Удивительно? Ничего подобного! Его спасла холодная война: в противостоянии с Советским Союзом и его союзниками проверенный антикоммунист Франко выглядел фигурой вполне подходящей».
У генералиссимуса Франко был кумир среди коллег-диктаторов. И это был не Гитлер.
«Если спросить себя, кто из государственных деятелей самый совершенный, самый уважаемый из всех, кого я знал, то я отвечу – Салазар, – утверждал Франко. – Это личность необыкновенная по своему уму, политическому чутью, человечности. Его единственный недостаток заключается, возможно, в скромности».
В мае 1926 года генерал Гомеш да Коста совершил
Министром финансов в правительстве Ошкара Кармоны с 1928 года стал профессор политэкономии Коимбрского университета Антониу де Оливейра Салазар, получивший прозвище «финансовый диктатор». В июле 1932 года он был назначен председателем правительства и пробыл на этом посту до 1968 года. В 1933 году период Военной диктатуры завершился. На всенародном референдуме была принята конституция, учредившая Новое корпоративное государство.
Президент Нового государства избирался на семилетний срок и формально обладал большими полномочиями. Только он мог назначать и отправлять в отставку премьер-министра. Но так получилось, что все три главы государства, сменившиеся за время правления Салазара, выдвигались на свой пост от единственной правящей партии, возглавляемой премьер-министром. И назначали Салазара премьер-министром.
Национальный союз заменил все политические партии, которые, по мнению Салазара, разобщали нацию и мешали развитию. Португальская компартия могла действовать исключительно в подполье и подвергалась самым жестоким репрессиям.
Только Национальный союз участвовал в выборах, а премьер-министр бессменно возглавлял Центральную комиссию единственной политической организации.
В 1936 году появились военизированные организации «Португальская молодежь» и «Португальский легион». У современников они вызывали стойкую ассоциацию с коричневорубашечниками Гитлера и чернорубашечниками Муссолини.
Салазар во время Гражданской войны в Испании поддерживал фашистов Франко. Португалия, опасавшаяся участвовать в войне открыто, отрядила в помощь Франко до 12 тысяч добровольцев-«вириатов», как они себя называли в честь легендарного вождя племени лузов времен борьбы с древними римлянами.
Затем соседи-диктаторы заключили союз, гарантировав тыл Германии и Италии. Салазар уже в 1930-е годы претендовал на роль европейского лидера в противостоянии «коммунистической угрозе». Но ему так же не нравились либерализм и парламентская демократия. Он доказывал, что демократия дает «свободу без власти», тоталитаризм – «власть без свободы», тогда как его режим обеспечивает «синтез власти и свободы».
Когда началась Вторая мировая, Салазар видел свою главную задачу в том, чтобы в ней не участвовать. Он заручился официальным признанием Лондоном нейтрального статуса Португалии. В сентябре 1939 года Салазар заявил, что шестивековой англо-португальский альянс остается в силе, а поскольку Великобритания не обращается за помощью, Португалия имеет право оставаться нейтральной. Такая позиция Англию устраивала.
Черчилль писал Салазару: «С большой симпатией и восхищением я следил за усилиями, которые Вы предпринимали для того, чтобы предотвратить распространение войны на Пиренейский полуостров. Как часто бывало за многие века англо-португальского альянса, в этом насущном вопросе британские и португальские интересы полностью совпадают».
В феврале 1942 года Салазар впервые в жизни покинул пределы Португалии, чтобы в Севилье встретиться с Франко. Трехдневные переговоры за закрытыми дверями привели к подтверждению двумя государствами политики неприсоединения к воевавшим блокам. Похоже, именно Салазару удалось удержать Франко от присоединения к оси Берлин-Рим-Токио.
Объявив нейтралитет, Салазар одновременно обещал бороться против коммунизма и в Советском Союзе, и в собственной стране. Как и Испания, Португалия помогала Гитлеру. В составе испанской Голубой дивизии было и несколько сот португальских бойцов. На атлантическом побережье Португалии отдыхали и поправляли здоровье солдаты и офицеры вермахта. Португалия стала для Германии поставщиком вольфрама, из которого изготавливали сердечники бронебойных артиллерийских снарядов и крупнокалиберных патронов. Сама Германия вольфрам не добывала.
Внешне война не затронула Португалию. Страна жила спокойно. «В Лиссабоне я находился уже неделю, но пока еще не привык к беспечному свету этого города. В тех краях, откуда я приехал, города по ночам тонули во мраке, черные, как угольные копи, а фонарь в темноте был опаснее чумы в Средние века», – делился впечатлениями герой романа Эриха Марии Ремарка «Ночь в Лиссабоне». Не было воздушных тревог, затемнения или перебоев с электричеством. Сверкали витрины магазинов и ресторанов, шли премьеры в театрах и кинотеатрах.
Нейтральный статус привлекал в страну сотрудников спецслужб всех воевавших государств. Португалия стала поистине центром мирового шпионажа. И местом убежища и/или транзитным пунктом для множества спасавшихся от ужасов войны. Для большинства страна была вынужденной остановкой перед отплытием за океан. «Любой корабль, покидавший Европу в эти месяцы 1942 года, был ковчегом, – читаем там же у Ремарка. – Горой Арарат была Америка, а воды потопа день ото дня поднимались».
В 1940 году в Португалию на время перебрался герцог Виндзорский, как называли отрекшегося от престола короля Великобритании Эдуарда VIII, известного поклонника нацистского режима и его фюрера. В конце 1945 года приезжал подлечиться финский президент Маннергейм, на которого Салазар произвел самое благоприятное впечатление. «Очень интересными были мои встречи с премьером Салазаром, человеком с юношеским характером, спокойным и скромным, – напишет Маннергейм. – Его успешный труд на благо Португалии был известен далеко за границами страны». В Португалии поселится еще один союзник Гитлера – низвергнутый диктатор Венгрии адмирал Миклош Хорти.
Через Лиссабон выбирались в Америку многие известные деятели культуры: художник Марк Шагал, немецкий писатель Генрих Манн, немецкий философ Ханна Арендт, венгерская актриса Жа Жа Габор. В Португалии поселился чемпион мира по шахматам Александр Александрович Алехин. Он скончается при загадочных обстоятельствах в марте 1946 года в Эшториле накануне матча за шахматную корону с советским гроссмейстером Михаилом Моисеевичем Ботвинником.
На волне продовольственных трудностей и роста забастовочного движения возродилась Компартия, ослабленная после арестов и гибели в концлагере Таррафал генерального секретаря Бенту Гонсалвеша. В ноябре 1943 года коммунисты впервые за 17 лет провели съезд. Все более видную роль в партии играл ее будущий генеральный секретарь Алвару Куньял.
Возникло и подпольное Движение национального антифашистского единства, куда вошли коммунисты, социалисты, масоны и представители других запрещенных организаций. В 1945 году объединенная оппозиция участвовала в профсоюзных выборах.
США и Великобритания настойчиво требовали предоставления им права использовать в военных целях Азорские острова. Салазар тянул до начала 1944 года, когда на Азорах появились американские военные под предлогом «помощи» в работах по удлинению взлетно-посадочных полос и оборудованию аэропортов.
В ноябре 1944 года Португалия согласилась предоставить американцам неограниченный доступ на аэродром на острове Санта-Мария взамен на обещание поставок американского оружия в случае нападения Германии и гарантии получения после войны острова Тимор.
В мае 1945 года Салазар объявил траур в связи с кончиной «главы дружественного государства», то есть Гитлера, чем вызвал всеобщее удивление. Но это ничуть не смутило западных союзников.
Для Лондона и Вашингтона куда важнее было стратегическое положение португальского «непотопляемого авианосца» – Азорского архипелага, где вскоре на острове Тейсейра появилась американская авиабаза Лажеш. И безупречный антикоммунизм Салазара.
Салазар, как и Франко, в 1945 году оказался в очень непростой ситуации. Но разделил судьбу испанского диктатора: стал партнером Соединенных Штатов.
К югу от границ Советского Союза существовал все более туго стягивавшийся узел противоречий – вокруг Большого Ближнего Востока.
Аналитики американской военной разведки называли самым уязвимым участком «пояса обороны» СССР ее южный фланг – район Закавказья, где находились важнейшие нефтяные запасы и который выходил на недружественные Советскому Союзу Турцию и Иран, а также на Черноморские проливы, стратегическая значимость которых только возрастала. Эту оценку разделял и Сталин, которого, по целому ряду воспоминаний, из всех послевоенных границ сильнее всего беспокоил именно «южный фланг».
Перед началом Второй мировой войны и западные союзники, и державы «оси» стремились склонить Турцию на свою сторону, но Анкара предпочла выжидательную тактику, которую ставят в заслугу Инёню как гениальному политику турецкие историки. Один из них – Мехмед Йылмаз – пишет: «Современники характеризовали Исмета Инёню как высоко эрудированного человека, обладавшего аналитическим складом ума и неординарным мышлением. Он был внимателен к деталям и нетороплив в принятии решений. Эти качества помогли Инёню провести турецкое государство через период Второй мировой войны без каких-либо потерь».
Когда Германия напала на Польшу, а затем туда вошли и советские войска, в Турции действия Москвы воспринимали как возрождение былой российской экспансионистской политики, чреватой неприятностями для Турции. В это время англо-французский блок предпринял очередную попытку столкнуть Советский Союз с Германией, используя для этого Турцию.
25 сентября 1939 года в Москву на три недели прибыл глава МИД Шюкрю Сараджоглу с предложением заключить пакт о взаимопомощи между Турцией и СССР. Однако по ходу дела выяснилось, что одновременно переговоры о заключении пакта турецкое правительство вело с Англией и Францией. Это означало, что СССР мог быть автоматически втянут в войну с Германией, поскольку имел обязательства перед Берлином не вступать в договорные отношения со странами, воюющими с Германией и их союзниками. Поэтому СССР предложил подтвердить прежний договор о дружбе и нейтралитете от 1925 года, продленный и дополненный в 1929 году. И заключить двусторонний пакт о взаимопомощи в регионе Черного моря и проливов, имея в виду получить гарантию со стороны Турции не пропускать военных кораблей нечерноморских стран в Черное море в случае войны.
18 октября Сараджоглу покинул Москву без договоренностей, а 19 октября 1939 года в Анкаре состоялось подписание англо-франко-турецкого договора о взаимной помощи.
Это вызвало резко негативную реакцию Берлина. Посол фон Папен грозил отъездом из Турции, из Германии предостерегали, что Турции придется «горько раскаяться». Но немцы ограничились сотрясанием воздуха.
Во время советско-финской войны Англия и Франция пытались спровоцировать советско-турецкий вооруженный конфликт, предложив Анкаре разрешить использовать территорию страны для нападения англо-французских войск на Баку. В январе 1940 года переговоры на эту тему велись, западная печать сообщала о концентрации турецких войск на границе с СССР. В апреле-мае 1940 года, когда Германия начала поход по Западной Европе, Лондон и Париж потребовали от Анкары выполнить ее договорные обязательства и вступить в войну с Германией. Но та предпочла этого не делать, сославшись на оговорку в трехстороннем договоре, которая освобождала Турцию от ее обязательств, если их выполнение могло привести к войне с СССР.
Анкара не выполнила своих обязательств и в отношении подвергшейся нацистской агрессии Греции, которой должна была помогать и по трехстороннему договору, и по пакту Балканской Антанты. Кстати, действие этого пакта распространялось также на Югославию, которую Турция тоже отказалась защищать.
Перед самым нападением на СССР – 18 июня 1941 года – Гитлеру угрозами и посулами удалось склонить Исмета Инёню к подписанию договора «о дружбе и ненападении». При этом Турция даже не поставила Москву в известность о переговорах с Германией, нарушив тем самым советско-турецкий протокол от 1929 года. 25 июня 1941 года Анкара заявила о своем нейтралитете.
Внешняя политика Турции теперь колебалась, как маятник, в соответствии с ситуацией на Восточном и других фронтах войны, но в целом оставалась весьма благожелательной для Гитлера.
Турция еще в июле 1940 года заключила с Германией соглашение о торговле на 42 млн турецких лир. 9 октября 1941 года сумма в соглашении была увеличена до 100 млн. В обмен на германское оружие Турция поставляла немцам продовольствие, хромовую руду, медь. В конце 1942 году Анкара получила от немцев кредит в 100 млн марок для покупки германского оружия.
С нападением Германии на Советский Союз в Турции оживились пантюркисты, сильно придавленные в годы правления Ататюрка. В июле 1941 года с подачи немцев был создан Пантюркистский комитет. По приглашению германского командования несколько турецких генералов, настроенных пантюркистски, побывали с ознакомительными целями на Восточном фронте. Турецкие власти разрешили издание пантюркистских изданий, в которых, помимо прочего, призывали к войне с Советским Союзом. Началась пропаганда идеи «Великого Турана», который объединит под эгидой Турции все тюркские народы. В августе 1942 года Сараджоглу, ставший главой правительства, заявил в парламенте: «Мы – тюркисты». Тогда как прежде лозунгом кемалистов был: «Мы – националисты» (миллиетчииз). Официальная турецкая пресса стала прогерманской.
Фон Папен передавал слова Сараджоглу: «Как турок, он страстно желает уничтожения России. Уничтожение России является подвигом фюрера, равный которому может быть совершен раз в столетие… Русская проблема может быть решена Германией только, если будет убита, по меньшей мере, половина всех живущих в России русских, если впредь будут раз и навсегда изъяты из-под русского влияния русифицированные области, населенные национальными меньшинствами, и если эти области будут поставлены на собственные ноги, привлечены к добровольному сотрудничеству с державами „оси“ и воспитаны как враги славянства. Что касается уничтожения значительной части русского человеческого потенциала, то союзники (державы „оси“ –
В нарушение конвенции Монтрё, Турция пропускала через Черноморские проливы немецкие и итальянские военные корабли и транспорты.
Летом и осенью 1942 года, когда шли битвы за Кавказ и за Сталинград, Турция сосредоточила вблизи советской границы 26 дивизий. Это вынуждало Москву держать в Закавказье против турок значительные силы, которые бы ой как пригодились против немцев. Чтобы втянуть Турцию в войну, Гитлер обещал ей земли на Кавказе, острова Эгейского моря, Западную Фракию, территории Сирии и Ирака. Однако Инёню так и не решился ввязаться в бой, вероятно, памятуя о полном разгроме Оттоманской империи в Первой мировой войне в компании с Германией.
Коренной перелом в ходе войны заставил турецкий маятник качнуться в сторону антигитлеровской коалиции, прежде всего – Великобритании и Соединенных Штатов. При этом Советский Союз по-прежнему воспринимался как противник. 30–31 января 1943 года Инёню на встрече с Черчиллем в турецкой Адане убеждал его заключить сепаратный мир с Германией, поскольку ее поражение «дало бы России возможность стать большой угрозой для Турции и Европы». Черчилль же уговаривал Турцию вступить в войну на стороне союзников, осуществив совместное вторжение на Балканы, чтобы упредить приход туда советских войск.
На Тегеранской конференции 1943 года Черчилль поднял вопрос об использовании турецких войск на Балканах. Сталин же был уверен, что Турция «не вступит в войну, какое бы давление мы на нее не оказывали». В итоге дискуссий было решено оказать совместное давление на Турцию, чтобы побудить ее вступить в войну, при условии, что это не отсрочит начало военных действий союзников в Западной Европе.
В начале декабря 1943 года Инёню был приглашен на встречу с Рузвельтом и Черчиллем в Каире, где союзники настойчиво, но безуспешно предлагали Турции вступить в войну против Германии, выполнив, наконец, ее обязательства по трехстороннему пакту о взаимопомощи 1939 года, тем более что прежние оправдания Анкары в игнорировании своих обязательств выглядели абсурдными. Британский премьер поддержал также идею Анкары о создании федерации балканских государств под эгидой Турции.
После Каира Британия и Соединенные Штаты увеличили поставки вооружений Турции. Только английского оружия было передано на сумму 20 млн фунтов стерлингов. В турецких СМИ появились намеки на возможность вступления Турции в войну против немцев. Но это совершенно не мешало Анкаре одновременно получать вооружения и от Германии.
Располагая миллионной армией, Турция так и не вступит в войну, успешно разводя западных союзников и немцев. А в Москве уже даже и не хотели, чтобы Турция вступила в войну, которая была фактически выиграна. Сталин 15 июля 1944 года доводил свою позицию до Черчилля: «Ввиду занятой турецким правительством уклончивой и неясной позиции в отношении Германии, лучше оставить Турцию в покое и предоставить ее своей воле… Это, конечно, означает, что и претензии Турции, уклонившейся от войны с Германией, на особые права в послевоенных делах также отпадут».
К концу войны турки забеспокоились о том, как будут выглядеть в глазах победителей. С конца весны 1944 года они сделали несколько демонстративных шагов к улучшению советско-турецких отношений. 18 мая органы турецкой госбезопасности раскрыли якобы тайную организацию пантюркистов и арестовали ее членов, ранее призывавших к войне с СССР. Пантюркистские издания оказались под запретом. Инёню отверг идею создания «Великого Турана». Были отправлены в отставку некоторые военные, сотрудничавшие с немцами, включая начальника генштаба маршала Мустафу Февзи Чакмака. Освобождены из тюрьмы советские граждане Корнилов и Павлов, ранее арестованные по обвинению в покушении на фон Папена.
«Но в целом Турция продолжала свою двурушническую политику, выгодную прежде всего Германии, – замечает востоковед Дмитрий Евгеньевич Еремеев. – Только 21 апреля 1944 г. – и то под давлением союзников (12 апреля Анкара получила совместную англо-американскую ноту с требованием прекратить поставки Германии стратегических материалов) – Турция перестала экспортировать в эту страну хромиты. Лишь 2 августа 1944 г. Анкара объявила о разрыве экономических и дипломатических отношений с Берлином. Но, несмотря на это, вплоть до конца августа 1944 г. немецкие дипломаты и другие немцы в количестве до 1300 человек продолжали оставаться в Турции, свободно сносились с Берлином и пользовались всеми правами экстерриториальности. Уезжавших немецких дипломатов турки торжественно провожали».
В Анкаре со смехом говорили о разрыве связей с Германией как о «дружественном разрыве». Только 3 января 1945 года Турция – по американскому настоянию – разорвала дипломатические отношения и экономические связи с Японией. И только 12 января Анкара согласилась открыть проливы для английских и американских судов, следующих в СССР.
В войну против Германии и Японии Турция официально вступила 23 февраля 1945 года. Исключительно для того, и турецкие власти этого не скрывали, чтобы обеспечить себе право быть страной – учредительницей ООН. Для этого, по решению Ялтинской конференции, надо было объявить войну странам «оси» до 1 марта. Так что во время Второй мировой войны турецкие солдаты не сделали ни одного выстрела. Инёню рассматривал это как большой успех своей дипломатии.
Однако в глазах мирового общественного мнения такая политика заметно подмочила авторитет Турции. Страна оказалась фактически без союзников. И на этом решил сыграть Сталин, начав с весны 1945 года оказывать давление на Анкару.
Говорят, после победоносного шествия Красной армии по Болгарии некоторые наши военные предлагали идти дальше – на Турцию. Но ее руководство так и не дало для этого поводов. Отказавшись от идеи использования силы, Москва решила действовать дипломатическими методами, но без согласования с западными союзниками.
19 марта 1945 года Молотов, пригласив турецкого посла, выразил возмущение двусмысленной политикой Турции в годы войны и заявил о желании денонсировать советско-турецкий договор о дружбе и нейтралитете со всеми дополнениями, тем более что срок его действия истекал 7 ноября 1945 года, и произвести его «серьезное улучшение в соответствии с изменившейся обстановкой». Условиями для достижения нового соглашения Молотов назвал, во-первых, возвращение Советскому Союзу Северо-Восточной Анатолии – Карса, Ардагана и ряда других территорий, которые Россия приобрела по итогам Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, но после Первой мировой отдала Турции. А во-вторых, организация совместной системы обеспечения безопасности зоны Черноморских проливов, включая предоставление СССР военно-морской базы в проливах.
Поначалу предложения Москвы даже нашли определенное понимание со стороны союзников, тем более что Черчилль ранее обещал Сталину помочь с режимом проливов. Но это длилось очень недолго. Тем более что в этой ситуации Турция сама бросилась за помощью к Вашингтону и Лондону, а там уже думали о максимальном осложнении и ослаблении стратегических позиций Советского Союза.
В мае 1945 года Анкара предложила заключить союзный договор, в котором гарантировала бы в случае войны свободный проход советских сухопутных и военно-морских сил через турецкую территорию. Эта уступка вызывала в Кремле очевидный соблазн дожать Турцию.
Большая игра шла
«Иран был не колонией, но вассалом, протекторатом, хоть и не носил этого названия», – пишет французский востоковед Жан-Поль Ру.
Москва и Лондон в августе 1941 года смогли договориться о совместных действиях в Иране. Англичане были озабочены сохранением контроля над иранской нефтью, которую добывала Англо-иранская нефтяная компания. СССР обеспечивал безопасность южных рубежей, особенно бакинских нефтепромыслов, и пробивал южный коридор для англо-американских поставок военных материалов. И обе страны были озабочены растущим влиянием германской «пятой колонны» в Иране.
На рассвете 25 августа советская 44-я армия вновь образованного Закавказского фронта под командованием генерал-майора Хадеева и англо-индийские войска из Ирака в рамках совместной операции
Советские воинские контингенты расположились на севере страны, включая Тегеран, английские – на юге.
Ввод советских и британских войск повлек 15 сентября отречение шаха в пользу сына, Мохаммада Резы. «Обе стороны рассматривали Резу-шаха как прогермански настроенного правителя, и его сын казался более приемлемой кандидатурой», – замечает иранский историк Хусейн Азади. Реза-шах был выслан в Южную Африку, где в 1944 году умер.
В январе 1942 года был подписан мир между Ираном, Великобританией и СССР. Иран предоставил в распоряжение союзников свою территорию и ресурсы в обмен на торжественное обещание, что его территориальная целостность будет сохранена и по окончании военных действий все оккупационные силы будут выведены. В июне того же года к соглашению присоединились Соединенные Штаты.
«Иран слишком пострадал от конфликта 1914 года, чтобы желать ввязываться в новый, и объявил войну Германии, символически, лишь в сентябре 1943 года», – замечал Ру. Иранский историк Азади подтверждает: «Объявление войны было сугубо номинальным, в боевых действиях на стороне антигитлеровской коалиции иранские войска участия не принимали. Единственными сражениями, в который участвовали иранцы, было недолгое сопротивление интервентам (СССР и Англии –
Тегеран стал местом первой встречи Большой тройки. Во время саммита все три лидера уделили время шаху Реза Пехлеви. «В Тегеране в 1943 году Сталин пошел на прием к юному шаху Ирана – тот даже растерялся. Берия был против такого визита», – рассказывал Молотов. Рузвельт принял шаха днем раньше в своей резиденции на территории совпосольства, а Черчилль – в британском посольстве. Сталин стал единственным из глав большой тройки, кто запросил встречу с шахом в его собственном дворце, что доставило максимум хлопот советской службе безопасности. Шах высоко оценил такой жест. Сталин заверил его в стремлении укрепить Иран и личные позиции шаха, обещал передать иранской армии двадцать танков и столько же самолетов, направить советских военных инструкторов. Западные дипломаты расценили встречу как большой успех дипломатии Москвы.
Впрочем, Молотов скептически оценивал итоги общения Сталина с шахом. «Он сразу пытался шаха в союзники получить, не вышло. Сталин думал, что подействует на него, не получилось. Шах чувствовал, конечно, что мы не можем тут командовать, англичане, американцы рядом, дескать, не отдадут меня целиком Сталину… Они постоянно держали его под контролем».
Востоковед Алексей Васильев пишет о мотивах Сталина: «Соблазн поставить Иран под советское влияние был слишком велик: перед ним лежала бессильная в военном отношении страна, в которой за годы войны резко активизировалось и левое движение в лице партии Туде, и националистические движения в Иранском Азербайджане и Иранском Курдистане. А что, если?..» Тем более что у СССР в Иране были союзники.
В октябре 1941 года при содействии Москвы была создана Народная партия Ирана (Туде), по сути – компартия. В 1944 году она насчитывала уже 25 тысяч членов, издавала несколько газет. Одновременно усиливали свою работу и поддерживаемые Западом противостоявшие ей политические партии и группы, в том числе ориентированные на шиитское духовенство. Им удалось обеспечить большинство в меджлисе 14-го созыва, собравшемся в 1944 году, после чего начались репрессии против партии Туде, сопровождаемые антисоветской кампанией. Центром сопротивления тегеранскому правительству стал Азербайджан, где Туде имела крепкие позиции.
Черчилль, вспомнив принятые в Тегеране обязательства трех держав уважать независимость, суверенитет и территориальную целостность Ирана, 15 января 1945 года жаловался Рузвельту на русских: «Они отказались признать решение Персии не предоставлять концессий до окончания войны и привели к падению премьер-министра Персии, который, полагая, что пока русские (или другие иностранные) войска находятся в Персии, не может быть свободных и справедливых переговоров, отказался удовлетворить их требования в отношении нефти… Персия – страна, в делах которой участвуем мы, вы и русские; и мы взяли совместное обязательство хорошо относиться к персам. И если теперь русские смогли не только спасти свой престиж, вызвав падение премьер-министра Персии, противившегося их требованиям, но и получить то, чего они желают, пустив в ход свою большую дубинку, Персия явится не единственным местом, где скажутся отрицательные последствия такого положения».
Не сидел сложа руки и Вашингтон, уже обозначивший в Иране свое военное присутствие, отказавшись, правда, подписать договор о пребывании своих войск на его территории. Но это обстоятельство не встретило возражений со стороны правительства Ахмада Кавама, взявшего курс на сотрудничество с американцами, не в последнюю очередь в нефтяной сфере. Иранский меджлис заблокировал проект советско-иранской нефтяной концессии. США, напротив, уже вовсю распоряжались в Иране. Его экономикой де-факто руководил «генеральный администратор иранских финансов» Артур Честер Мильспо, силовой блок контролировали две американские военные миссии: полковника Шварцкопфа – в жандармерии и генерала Ридли – в армии.
Статья 5-я тройственного договора между СССР, Великобританией и Ираном предусматривала, что вывод союзных войск, не имевших оккупационного статуса, должен произойти не позднее шести месяцев после окончания военных действий союзников с державами «оси». Но уже 19 мая, когда война с Японией еще продолжалась, Мохаммед Реза Пехлеви предложил правительствам Великобритании, СССР и США досрочно вывести их войска, коль скоро Германия пала.
Москва хранила молчание. В конце мая заместитель наркома иностранных дел Сергей Иванович Кавтарадзе, курировавший Ближневосточный регион, в докладной записке на имя Молотова доказывал, что «вывод советских войск из Ирана поведёт, несомненно, к усилению в стране реакции и неизбежному разгрому демократических организаций… Реакционные и проанглийские элементы приложат все усилия и пустят в ход все средства, чтобы ликвидировать наше влияние и результаты нашей работы в Иране». В Кремле было решено продолжить самостоятельную игру, использовав застарелые противоречия между шахским правительством и меньшинствами Северного Ирана, крупнейшим из которых были азербайджанцы.
Политбюро 6 июля приняло секретное Постановление «О мероприятиях по организации сепаратистского движения в Южном Азербайджане и других провинциях Северного Ирана». Планировалось «организационно усилить» освободительные движения в Южном Азербайджане, Северном Курдистане, Гиляне, Мазендаране, Хорасане. Поручено это было первому секретарю ЦК Азербайджана Багирову. В ожидании завершения этой операции Молотов мог в Потсдаме обещать безусловный вывод советских войск из Ирана через шесть месяцев после завершения войны.
Серьезный узел противоречий завязывался на Ближнем Востоке, причем не только и не столько между СССР и западными союзниками, сколько между главными колониальными державами. Собственно, линии противоречий были обозначены еще на Парижской конференции 1919 года, где западные страны не забыли о собственных интересах. Было решено ввести систему мандатов Лиги Наций (как стыдливо стали называть колонии) и раздать их державам-победительницам. Франция получила от Турции Сирию и Ливан, Великобритания – Месопотамию (Ирак), Иорданию и Палестину, в северной части которой обещала создать еврейское государство.
«Ближний Восток был „нарезан“, как сыр к ужину, на отдельные ломти, получившие названия Сирия, Ливан, Трансиордания, Ирак, Саудовская Аравия, – замечает финский ориенталист Макс Даймонт. – Все они были прикреплены к Англии или Франции якорями договоров, зубья которых уходили глубоко в нефтеносную почву этих государств. Эта перекройка Ближнего Востока осложнила ситуацию Палестины… Арабы утверждали, что они являются единственными законными хозяевами Палестины на том основании, что она еще в VII веке была завоевана мусульманами и что арабы составляют в ней большинство. Евреи утверждали, что они завоевали эту землю еще в XII веке до н. э. и значительно дольше, чем арабы, составляли в ней большинство».
Французская и итальянская Северная Африка и британская Юго-Западная Аравия по-прежнему оставались в колониальной зависимости. Ирак и Египет, номинально независимые государства, были связаны неравноправными договорами с бывшими метрополиями и терпели иностранное военное присутствие на своей территории.
«Вместо независимости послевоенное урегулирование принесло арабским народам новую волну европейского империализма. Европейские державы использовали этот процесс, чтобы выполнить свои стратегические задачи и разрешить существовавшие между ними территориальные споры… Арабы так и не смирились с этой грандиозной несправедливостью и провели оставшиеся годы между двумя мировыми войнами в ожесточенном противостоянии своим колониальным хозяевам, в тщетной попытке воплотить в жизнь давнюю мечту о независимости», – пишет британский арабист Юджин Роган.
Хотя еще в 1917 году в Декларации Бальфура британское правительство официально поддержало создание «национального очага для еврейского народа» в Палестине, и это обещание было включено в полученный Лондоном мандат Лиги Наций, Лондон даже не думал приступать к решению этой проблемы. В 1930-е годы геноцид евреев в Германии, волна воинствующего антисемитизма в остальной Европе, поток отчаявшихся беженцев, которые пытались найти убежище в Палестине, актуализировали идеал еврейского государства на древней родине, что вызывало растущее недовольство арабов. Вооруженное восстание арабов против мандатов началось в 1936 году и закончилось только в 1939 году.
Тем не менее, к началу Второй мировой войны англичане контролировали Палестину, Трансиорданию, Ирак и Египет; французы – Сирию, Ливан и Северную Африку.
Вторая мировая война изменила ситуацию коренным образом. Ирак, Йемен, Саудовская Аравия, Египет будут признаны суверенными государствами и приняты в Лигу Наций. Сирия, Ливан и Иордания, сохранявшие статус подмандатных территорий, обрели собственные правительства и были на пути к независимости, обещанной державами-мандатариями. Шейхи и эмиры Восточной и Южной Аравии, сбросив турецкое господство, готовились сбросить и иго Британии.
Страны Ближнего Востока, арабского мира сами не принимали активного участия во Второй мировой войне, но она глубоко их затронула. И союзники, и государства Оси усиленно их обхаживали, воевали на их земле, использовали тысячи арабов для вспомогательных работ, как писал британский востоковед Бернард Льюис, «обогатив одних и разрушив жизнь других».
Определяющее влияние на судьбы Ближнего Востока стала оказывать нефть. Природа неравномерно распределила ее запасы. За исключением Ирака с его исторически густонаселенными регионами в долинах Тигра и Евфрата, наиболее крупные месторождения были обнаружены в самых малонаселенных арабских странах – Саудовской Аравии, Кувейте и других регионах вблизи Персидского залива, а также Ливии и Алжире. Небольшие залежи в Египте, Сирии и Иордании были недостаточны даже для удовлетворения внутреннего спроса.
Во время войны американский нефтепромышленник Эверетт Ли Дегольер посетил Средний Восток и сделал вывод, поразительный для своего времени: «Центр тяжести мировой нефтедобычи смещается из Карибского бассейна на Средний Восток, в область Персидского залива, и, похоже, продолжит смещаться, пока надежно не установится там».
Британцы попытались помешать американской экспансии в регионе. Один из ведущих английских промышленников завил Черчиллю: «Нефть – единственное и величайшее достояние, остающееся нам после войны. Нам следует отказаться делиться им с американцами».
Но как можно было остановить американские нефтяные компании, поддержанные правительством?! Лондону пришлось смириться с присутствием США на Ближнем Востоке. Договорились, что «нефть в Иране является британской… обеим странам принадлежит по доле в Ираке и Кувейте. Бахрейн и Саудовская Аравия отходят Америке». О том, что нефть могла принадлежать самим этим странам или кому-то еще, не могло быть и речи.
Но как же Франция?! Де Голль правильно почувствовал, что ее собираются лишить доли ближневосточной добычи. И тут взыграло ретивое.
Франция, имея мандат на управление Ливаном и Сирией, рассматривала их как свои стандартные колониальные владения. После германской оккупации Франции в 1940 году правительство Виши назначило своим верховным комиссаром в Леванте генерала Андри Денца.
С падением Франции британцы на какое-то время остались на Ближнем Востоке по сути одни. Зимой 1940–1941 годов английские войска разбили в Северной Африке итальянскую армию. Но уже в феврале 1941 года там появился Африканский корпус вермахта Эрвина Роммеля.
Британцы, и без того обеспокоенные прогерманскими настроениями борцов за свободу от английского господства в Египте, Ираке и Палестине, восприняли администрацию режима Виши в Сирии и Ливане как серьезную угрозу. А когда в мае 1941 года Денц предложил немцам использовать авиабазы в Сирии, Британия немедленно вмешалась, объединившись с немногочисленными силами де Голля. Английские войска в июне-июле 1941 года оккупировали Левант.
В день вступления франко-британских войск на территорию Сирии генерал Жорж Катру, принявший от имени де Голля пост представителя Франции в странах Леванта, обратился к сирийскому и ливанскому народам с заявлением:
– Я иду положить конец мандатному режиму и провозгласить вас свободными и независимыми.
В тот же день британское правительство заявило о своей поддержке «гарантий независимости, данных генералом Катру», то есть, как считали в Лондоне, выступило гарантом суверенитета двух стран.
Сирийцы и ливанцы имели неосторожность поверить колонизаторам и стали готовиться к обретению суверенитета. Хотя новые, подконтрольные де Голлю французские власти давали понять, что не собирались предоставлять независимость до тех пор, пока не будут подписаны договоры, обеспечивающие интересы Франции в обеих странах.
В Ливане летом 1943 года лидеры различные религиозных общин заключили неписаный Национальный пакт о распределении между ними государственных постов и провели парламентские выборы. 21 сентября 1943 года был избран первый президент Ливанской Республики – адвокат Бишар аль-Хури. Ливанцы стояли на пороге принятия конституции, которая лишала Францию привилегированных прав в стране, когда французские власти призвали к себе аль-Хури и предупредили, что де Голль не допустит никаких односторонних шагов. Ливанский парламент, тем не менее, проголосовал за конституцию суверенного государства. 11 ноября 1943 года аль-Хури был арестован капитаном армии «Свободной Франции». Президента вместе с членами правительства отправили в крепость-тюрьму Рашайя. В Бейруте вспыхнули массовые протесты, ливанский парламент воззвал к британскому правительству. Лондон вмешался, руководителей Ливана отпустили на свободу, но де Голль не признавал их легитимность.
Сирийцы были чуть осторожнее. В 1943 году они тоже провели парламентские выборы, был избран президент – крупный землевладелец Шукри аль-Куатли. Он пытался договориться с французами по-хорошему, но из этого ничего не вышло. Камнем преткновения стал вопрос о контроле за вооруженными силами и всеми силовыми структурами, который де Голль намеревался оставить за собой. Ливанцы и сирийцы апеллировали к мировому сообществу, и их правительства были де-факто признаны США, Великобританией и Советским Союзом.
Зимой 1944–1945 годов в Леванте прошли массовые антифранцузские выступления.
Де Голль однозначно возлагал всю вину за нестабильность в регионе на Лондон: «Уже давно националистический угар арабов и стремление англичан стать единовластными хозяевами в этом регионе легли в основу общей антифранцузской коалиции. До последнего времени наши недоброжелатели действовали с оглядкой. Теперь же всякие предосторожности были излишни, и они перешли в открытое совместное наступление.
Театром их действий была выбрана Сирия. После выборов 1943 года президент Сирийской республики Шукри Куатли и его сменяющие друг друга правительства стали предъявлять нам непомерные требования. Более того, в этой стране, страдающей от нестабильности и укоренившегося политиканства руководителей, правительство постоянно направляло против нас массовое недовольство населения…
Но, несмотря ни на что, мы по-прежнему стремились наладить на прочной основе отношения с Сирией и Ливаном. Предвидя, что вскоре Организацией Объединенных Наций будет создана система международной безопасности, мы были готовы отказаться от мандата, который был получен нами от Лиги Наций, оставить за собой две военные базы, вывести с территории этих двух стран войска и предоставить право самостоятельно распоряжаться своими войсками правительствам Дамаска и Бейрута. Кроме того, договорами, заключенными с двумя странами, была бы определена помощь, которую мы могли бы им оказать, и оговорено соблюдение наших экономических и культурных интересов на их территории».
На деле де Голль, конечно, не собирался отказываться от французских колониальных интересов на Ближнем Востоке. Как и англичане от своих. Коса нашла на камень. 27 февраля 1945 года Черчилль объяснил в палате общин принципы британской политики в отношении Ливана и Сирии:
– Эта позиция определяется заявлением, сделанным в 1941 году, в которых Великобритания и Франция окончательно провозгласили независимость этих государств Леванта. В то время и с тех самых пор правительство Его Величества давало ясно понять, что оно никогда не будет пытаться заменить французское влияние в государствах Леванта английским… Нам надо учитывать тот факт, что Россия и Соединенные Штаты признали независимость Сирии и Ливана и относятся к ней с одобрением, но не одобряют предоставления какого-либо особого положения другому иностранному государству.
Для де Голля позиция Великобритании была неприемлема, хотя и предсказуема. «Речь, в частности, шла о планах Великобритании установить свое господство на Востоке, – писал генерал. – Сколько раз мне приходилось сталкиваться с этой неуемной страстью англичан, которая вот-вот могла перехлестнуть границы дозволенного! Случай представился с окончанием войны. Вторжение немцев и его последствия лишили изможденную Францию ее былой мощи. Что касается арабских стран, то в результате ловкой и дорогостоящей политики Британии многие их лидеры попали под британское влияние. Экономическая система, созданная Великобританией с помощью блокады и монополии на морские транспортные перевозки, позволила ей взять под свой контроль весь товарообмен, от которого зависело существование восточных стран, а 700 тысяч британских солдат и многочисленные эскадрильи самолетов обеспечили ей в этом регионе военное господство на суше и в воздухе. И, наконец, на конференции в Ялте Черчилль выторговал у Рузвельта и Сталина свободу действий в Дамаске и Бейруте.
Я не строил никаких иллюзий относительно средств, которыми мы располагали на случай взрыва. В Сирии и Ливане наши силы насчитывали всего 5 тысяч человек – пять сенегальских батальонов, кое-какие вспомогательные части и восемь самолетов. Кроме того, под французским началом находились так называемые „специальные войска“ – 18 тысяч солдат и офицеров, набранных среди местных жителей».
И здесь арабы заявили о себе как о самостоятельной политической силе, которая уже не намеревалась считаться с мнением колонизаторов. В марте 1945 года после долгих обсуждений была образована Лига арабских государств, в которую вошли Египет, Ирак, Сирия, Ливан, Саудовская Аравия, Йемен, а также Трансиордания, впоследствии названная Иорданией, которая станет независимым государством в марте 1946 года.
Влияние Германии, некогда весьма сильное, исчезло с поражением нацизма. Власть Британии и Франции уходить просто так не собиралась.
В марте 1945 года начались переговоры о заключении нового договора между Парижем и странами Леванта. Французский генерал Бейне потребовал от Сирии и Ливана значительных уступок в военных и политических вопросах, в сфере культуры. Те отказались. Бейне отправился в Париж за инструкциями. Во время перерыва в переговорах Франция направила в регион дополнительные войска, что сирийцы и ливанцы восприняли как прямую угрозу.
Де Голль ни на минуту не сомневался в собственной правоте: «В конце апреля в Сирии многие признаки свидетельствовали о том, что назревают тревожные события, особенно в Дамаске, Халебе, Хаме и Дейр-эз-Зоре. Одновременно сирийское правительство стало все более возвышать голос, требуя передачи под ее командование „специальных войск“ и поощряя выступления мятежных элементов. В этих условиях наш Совет министров, выслушав представление генерала Бейне, принял решение послать на Ближний Восток три батальона, из которых два должны были заменить равный контингент сенегальских стрелков, отправляемых на родину… Эта незначительная переброска войск была тем более оправданной, что одна из британских дивизий, расквартированная в Палестине, только что получила приказ о передислокации в район Бейрута, тогда как на территории Сирии и Ливана уже находилась целая 9-я британская армия».
Как только началось выдвижение французских подкреплений, 30 апреля к де Голлю явился посол Великобритании Дафф Купер и от имени своего правительства потребовал остановить отправку войск, так как эта «переброска может привести к беспорядкам».
– В странах Леванта, – заявил де Голль, – никто не несет более серьезной ответственности за происходящее, чем Франция, государство, обладающее мандатом. Вы с настойчивостью продолжаете попытки встать между Францией и странами, находящимися под ее мандатом. Это дает нам основание полагать, что Ваша цель – вытеснить нас из этих стран.
Качая головой и бормоча себе под нос слова об «опасных осложнениях», Дафф Купер ретировался.
Черчилль отреагировал через несколько дней: «4 мая я обратился к де Голлю с дружественной телеграммой, которой объяснил, что у нас нет никаких притязаний на государства Леванта и что мы выведем все наши войска из Сирии и Ливана, как только новый договор будет заключен и вступит в силу… Мы указали ему, что прибытие французских подкреплений, даже самых небольших, неизбежно будет расценено как средство давления, и это может иметь серьезные последствия».
Де Голль не оценил это послание Черчилля, «ничем не отличающееся по духу и стилю от тех, которые он посылал мне в течение четырех лет по данному вопросу…
Трудно было ошибиться относительно того, как будут развиваться события. Если Черчилль мечет громы и молнии по поводу отправки 2 500 французских солдат туда, где уже находится 60-тысячное британское войско, к которому должны присоединиться еще 15 тысяч человек и которое готовы поддержать с воздуха 2 тысячи боевых машин, то, надо полагать, англичане ставят перед собой серьезные цели.
В ответе премьер-министру я счел уместным обратить его внимание на ту ответственность, которую берет на себя Англия, вмешиваясь в наши дела, и на то препятствие, которое она сама воздвигает на пути к любому союзу между Лондоном и Парижем».
С этого момента крайне любопытно сравнивать описания последовавших событий в воспоминаниях де Голля и Черчилля.
8 мая в Леванте праздновали победу над Германией. В Бейруте, как рассказывал де Голль «арабские солдаты прибывшей из Палестины британской дивизии во время праздничных шествий выкрикивали оскорбления в адрес Франции. В последующие дни было совершено несколько покушений на французов в ряде сирийских городов при полном попустительстве жандармерии. Следует сказать, что эта жандармерия, считавшаяся образцовой, когда находилась в подчинении у французских властей, моментально преобразилась после того, как два года назад была передана под юрисдикцию сирийскому правительству. Поскольку, несмотря на предостережения наших представителей, ее вооружением занялись англичане, в распоряжении Шукри Куатли и его министров оказалось 10 тысяч человек, вооруженных новейшей военной техникой. Это было то, в чем нуждалось руководство страны для организации и поддержки антифранцузских выступлений. Вполне естественно, что в этих условиях переговоры генерала Бейне в Дамаске не дали никаких результатов».
Черчилль тоже был озабочен обострением отношений с Францией, виня во всем, естественно, де Голля: «В этом тревожный промежуток между капитуляцией Германии и трехсторонней конференцией в Берлине генерал де Голль тоже решил обеспечить позиции Франции как в Сирии, так и в Италии, где он нанес оскорбление Соединенным Штатам».
17 мая французские войска высадились в Бейруте. «Последовал взрыв, – писал Черчилль. – Правительства Сирии и Ливана прервали переговоры и заявили, что сейчас, когда война кончена, союзникам предложат эвакуировать все иностранные войска. Начались антифранцузские забастовки и демонстрации. В Алеппо было убито 6 человек и 25 ранено. Сирийская палата депутатов приняла решение о введении воинской повинности».
Лондон 25 мая обратился к сирийскому правительству с просьбой сохранить контроль за создавшимся положением. На следующий день последовало заявление английского министерства иностранных дел, выражавшее сожаление по поводу прибытия французских подкреплений.
В Париже 27 мая де Голль устроил прием в честь британского фельдмаршала Монтгомери, которому торжественно вручил в Доме инвалидов высшую французскую награду. Прием, по словам де Голля, «прошел чинно и благородно. Все происходило так, как будто наши „союзники“ ограничивались наблюдением за развитием событий, видимо полагая, что специальные части откажутся подчиняться нам и ситуация выйдет из-под нашего контроля».
Французский МИД ответил на пришедшую накануне ноту Лондона, заявив, что беспорядки в Леванте спровоцированы искусственно и что туда уже введено много новых английских войск без протеста со стороны сирийцев или ливанцев. Де Голль уверял, что «к 27 мая французские силы и специальные войска положили конец беспорядкам на всей территории страны, за исключением мохафазета Джебель-Друз, где в нашем распоряжении было всего несколько человек».
На следующий день ситуация резко обострится. Великобритания и Франция окажутся едва ли не в состоянии войны в Леванте.
Во время войны и после нее резко обострились и
За несколько дней до начала войны председатель Всемирной сионистской организации Хаим Вейцман отправил послание премьер-министру Чемберлену, где уверял в стремлении палестинских евреев оказывать Великобритании помощь «людскими ресурсами и техническими средствами». Когда Англия в сентябре 1939 года вступила в войну, 150 тысяч живших в Палестине евреев изъявили намерение создать Еврейский легион или влиться в состав британского африканского корпуса. Опасаясь арабских протестов, Лондон запретил создание Еврейского легиона. Англичане сочли за благо не вручать оружие такому большому числу евреев, а отобрали 30 тысяч человек, которых раскидали по разным частям и подразделениям.
Но дальше отношения между Лондоном и еврейской общиной Палестины становились все более напряженными. В Англии в том же 1939 году была издана «Белая книга», которая устанавливала жесткие ограничения на иммиграцию евреев в Палестину и обещала создание там независимого государства только в 1949 году и под руководством арабского большинства. Это означало, что жившие в Европе евреи оставались заложниками нацистов. Это вызвало взрыв негодования в сионистских организациях.
Активный участник сионистского движения, будущий посол Израиля в Москве и премьер-министр Голда Меир напишет в мемуарах: «Тысячу раз с самого 1939 года я пыталась объяснить себе и, конечно, другим, каким образом британцы в те самые годы, когда они с таким мужеством и решимостью противостояли нацистам, находили время, энергию и ресурсы для долгой и жестокой борьбы против еврейских беженцев от тех же нацистов. Но так и не нашла разумного объяснения – а, может быть, его и не существует… В сущности, ведь только тогда, когда британское правительство, вопреки всем резонам и всякой гуманности, решило встать железной стеной между нами и всякой возможностью для нас спасать евреев из рук нацистов, мы поняли окончательно, что политическая независимость уже не отдаленная цель».
Тем не менее Давид Бен-Гурион, лидер «Хаганы» – сил самообороны еврейского ишува (как называли еврейское население Палестины, или Эрец-Исраэль), был готов закрыть на это глаза, заявив: «Мы будем оказывать помощь Британии в войне так, как будто нет „Белой книги“, и бороться против „Белой книги“, как будто нет войны». Он настаивал на приостановке антибританской деятельности. Несмотря на запреты из Лондона, нелегальная иммиграция евреев продолжалась, и английская администрация старалась ее не замечать.
Большинство сионистов в Палестине в конце концов смирились с линией Бен-Гуриона. Но были и весьма значимые исключения. Ряд радикальных сионистских групп сочли англичан главной угрозой своему делу и начали вооруженное сопротивление с целью изгнания их из Палестины.
«Опубликование „Белой книги“ привело к первому открытому столкновению евреев с англичанами, – пишет Даймонт. – Еврейская молодежь устремилась в ряды Эцела, который заявил, что англичане, ограничивая еврейскую иммиграцию в Палестину, солидаризируются с арабами и потому становятся такими же врагами евреев, как арабы. Еврейские юноши дерзко прищемили хвост британскому льву. Лев взревел от боли и бросился ловить обидчиков. Эцел был неуловим, англичане неутомимы. Обе стороны оказались втянутыми в конфликт, который ни одна из них не желала».
Наиболее известными террористическими организациями были «Иргун» и «банда Штерна». «Иргун», или «Эцел» – сокращенно от «Иргун Цвай Леуми» («Национальная военная организация») была создана в начале 1930-х годов для защиты еврейских поселений от нападений арабов. «Иргун» стояла за серией взрывов в английских учреждениях и полицейских участках, но в июне 1940 года приостановила теракты. Однако с этим не согласилось ее радикальное крыло, которое откололось и продолжило антибританскую борьбу под названием «Лехи» (от «Лохамей Херут Исраэль», или «Борцы за свободу Израиля»). Сами англичане называли ее «банда Штерна» по имени лидера – Авраама Штерна.
В 1940 году после падения Франции Черчилль сменил Чемберлена на посту премьер-министра, и в сентябре британцы согласились на формирование еврейского военного соединения в десять тысяч человек.
В начале февраля 1941 года скончался британский министр по делам колоний Джордж Ллойд, на его место назначили лорда Мойна, который полагал, что современные евреи вовсе не являются наследниками древних евреев, а потому в принципе не имеют прав на Палестину. Мойн был против создания значимой еврейской армии, опасаясь спровоцировать протест арабов, с которыми англичане вели нефтяной бизнес. Черчилль с ним согласился.
Единственное, на что англичане негласно дали добро – на формирование в мае 1941 года «Пальмаха» – ударных отрядов «Хаганы» Бен-Гуриона. В течение двух лет «Пальмах» воевал на стороне Великобритании, но в мае 1943 года англичане потребовали его роспуска. Бойцы «Пальмаха» не разоружились и ушли в подполье.
Что же касается «Лехи», то англичане взялись за эту организацию всерьез после серии осуществленных ею терактов и ограблений банков. В феврале 1942 года Штерн был британцами застрелен в своей квартире в Тель-Авиве, после чего, лишившись руководства, боевики «Лехи» временно сбавили активность. В 1942–1944 годах между ишувом и британскими властями существовало хрупкое перемирие.
В это время в еврейскую эпопею активно включились Соединенные Штаты. Нацистский геноцид привел к массовому бегству евреев в США, где их число достигло пяти миллионов, а еврейская община пользовалась растущим влиянием. В мае 1942 года Бен-Гурион организовал в нью-йоркской гостинице «Билтмор» Чрезвычайную сионистскую конференцию. В принятой на ней «Билтморской программе» подчеркивалось, что режим британского мандата больше не соответствует целям сионистского движения и Палестина должна превратиться в еврейское государство.
Отношение Великобритании к еврейским беженцам из нацистской Европы окончательно испортило отношения между англичанами и сионистами. Энтони Иден, который, по словам его личного секретаря лорда Тасбергского, был антисемитом, объяснял отказ в помощи беженцам отсутствием в Палестине места для их размещения и кораблей для их перевозки. Своему же окружению он говорил.
– Если помочь одним евреям, то другие тоже захотят, чтобы им помогли.
А тут еще немцы затеяли предельно циничный бизнес, предложив англосаксам, раз они так заботятся о евреях, выкупать их из концлагерей. Так, оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман весной 1944 года согласился отпустить миллион (по другой версии – восемьсот тысяч) венгерских евреев в обмен на десять тысяч грузовиков и ряд других дефицитных товаров.
Лондон расценил предложение Эйхмана как «наглую попытку шантажа» британского правительства. Никто даже не попытался вступить в переговоры. Более того, не только британское правительство, но и американский госдепартамент всячески препятствовали сбору средств для спасения евреев от газовых камер, коль скоро эти деньги попали бы в руки врага.
Стоит ли удивляться, что сионистские организации стали радикализироваться. «Иргун» возвращалась к методам террора под руководством нового лидера – Менахема Бегина. Он родился в Польше, с молодых лет участвовал там в сионистском движении, а после вторжения немцев в Польшу бежал из страны. Затем он вступил в польскую армию Андерса, которая формировалась и вооружалась Советским Союзом, но в 1942 году предпочла – через Иран – отдать себя в распоряжение британского командования на Ближнем Востоке. Так Бегин оказался в Палестине, где влился в ряды «Иргун», а вскоре и возглавил его.
Он договорился о координации усилий с «Лехи», которое после гибели Штерна возглавлял Ицхак Шарон. Как видим, и Бегин, и Шарон, которым предстояло стать премьер-министрами Израиля, начинали свою бурную политическую деятельность в рядах террористических организаций.
Вскоре к ним присоединился и будущий министр обороны Израиля Моше Даян, командир одной из двух первых рот «Пальмаха». После того, как британцы разогнали «Пальмах», его отряды распределились по кибуцам. Полмесяца бойцы занимались сельскохозяйственными работами, а восемь дней посвящали боевой подготовке. С 1945 года именно «Пальмах» окажется в первых рядах антибританского сопротивления.
В январе 1944 года сионистские организации в Палестине объединились в подпольное движение сопротивления, которое объявило войну британским властям: «Больше нет перемирия на земле Израиля между еврейским народом и английской администрацией, которая выдает наших братьев в руки Гитлера. Мы призываем вас к войне до полной победы, до изгнания британцев из земли Израиля».
В середине 1944 года Черчилль не нашел ничего лучшего, как вернуться к идее создания еврейских боевых формирований. Военные действия шли тогда далеко от Палестины, поэтому еврейская армия уже не могла вызвать гнева арабов. «Я поддерживаю желание евреев бороться с теми, кто убивал их соотечественников в Центральной Европе, и надеюсь, что это принесет большое удовлетворение Соединенным Штатам», – писал Черчилль в меморандуме военному министру.
Так возникла Еврейская бригада под командованием канадского еврея Эрнеста Бенджамина, воевавшая на итальянском фронте в составе Восьмой британской армии. Любопытно, что этот факт устроил как «умеренных» сионистов, довольных «позитивным изменением» британской политики, так и радикалов, радовавшихся вооружению пяти тысяч солдат, чей боевой опыт мог пригодиться в будущем. Так и получится: бойцы Еврейской бригады станут костяком Армии обороны Израиля наряду с отрядами «Хаганы» и «Пальмаха».
Специализацией «Иргуна» стали атаки на офисы британских учреждений, тогда как «Лехи» занималась индивидуальным террором в отношении английских чиновников. Самыми громкими терактами оказались неудачное покушение на жизнь верховного комиссара Гарольда Мак-Майкла в августе 1944 года и убийство двумя боевиками «Лехи» лорда Мойна возле его дома в Каире 6 ноября 1944 года. Убийцы были схвачены египетской полицией и впоследствии повешены.
Черчилль не вытерпел и заявил в палате общин:
– Если нашим впечатлениям о сионизме суждено развеяться в дыме выстрела убийцы, а заботы о будущем сионизма рождают новых гангстеров, достойных нацистской Германии, мне, как и многим другим, придется пересмотреть убеждения, которые мы последовательно отстаивали в течение длительного времени.
Когда война в Европе закончилась, писал Даймонт, стороны оставались при своем: «англичане снова держали в своих руках свою „Белую книгу“, арабы, как и раньше, требовали запретить еврейскую иммиграцию, а евреи по-прежнему настаивали на отмене всяких иммиграционных ограничений».
В судьбах Палестины и евреев растущую роль играла Москва. В Советском Союзе к началу войны жило больше 3 млн евреев. Из них более полумиллиона приняли участие в боевых действиях в составе Красной армии (197 тысяч из них были офицерами, 305 генералами и адмиралами), 40 % с войны не вернулось. 177 человек стали Героями Советского Союза.
С нашей страной были солидарны еврейские общины по всему миру, и Москва пользовалась этим обстоятельством. Был создан Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), в декабре 1941 года на пост его руководителя был назначен хорошо известный за рубежом актер Соломон Михайлович Михоэлс, беспартийный, ранее состоявший в партии социалистов-сионистов «Ферейникте». Его заместителем и ответственным секретарем стал бывший бундовец Эпштейн, долгое время живший в США, где выполнял задания по линии Коминтерна. ЕАК создавался для установления связи с еврейскими международными организациями и поиска доступа к американскому капиталу, что во многом удалось. В США был создан Еврейский фонд военной помощи России, который пригласил Михоэлса и поэта Фефера для помощи в сборе средств на военные нужды.
Судоплатов откровенничал: «Перед поездкой в Соединенные Штаты Михоэлса вызвал на Лубянку Берия и проинструктировал его, как завязать широкие контакты с американскими евреями. Наш план заключался в том, чтобы заручиться поддержкой американской общественности и получить кредиты, необходимые для развития металлургической и угольной промышленности. Михоэлс и Фефер блестяще справились со своей миссией».
При этом в Кремле рассматривали различные варианты создания еврейской автономии на территории СССР, куда могли бы приехать евреи со всего мира, в добавление к уже существовавшей с 1934 года Еврейской автономной области со столицей в Биробиджане. У Судоплатова читаем и о том, что «Михоэлсу и Феферу, нашему проверенному агенту, было поручено прозондировать реакцию влиятельных зарубежных сионистских организаций на создание еврейской республики в Крыму. Эта задача специального разведывательного зондажа – установление под руководством нашей резидентуры в США контактов с американским сионистским движением в 1943–1944 годах – была успешно выполнена. Припоминаю также, что в этот период в советском руководстве действительно подумывали о возможности создания еврейской республики в Крыму на базе существовавших там до войны трех национальных районов». Планы создания еврейской автономии в Крыму были не новыми: они обсуждались еще в 1920-е годы. ЕАК тоже лоббировал эту идею – под это была даже обещана американская помощь. Михоэлс, Фефер и Эпштейн при содействии Лозовского добились аудиенции у Молотова. Фефер впоследствии на суде покажет: «Он нас принял… и мы поставили вопрос о создании еврейской республики в Крыму или на территории, где была Республика немцев Поволжья. Тогда нам это нравилось и красиво звучало: где раньше была республика немцев, должна стать еврейская республика. Молотов сказал, что это демагогически хорошо звучит, но не стоит ставить этого вопроса и создавать еврейскую республику на этой территории, так как евреи – народ городской и нельзя сажать евреев за трактор. Далее Молотов сказал: „Что касается Крыма, то напишите письмо, и мы его рассмотрим“».
Лозовский, подтвердивший этот рассказ, добавил, что «в Комитете велась бесчестная демагогия о том, что В. М. Молотов отнесся положительно к этому вопросу. Распространялись эти сведения, с одной стороны, Фефером, с другой – Михоэлсом. Они-то и уверяли остальных, что раз Молотов „обещал“, значит, вопрос почти решен, а если еще не решен, то во всяком случае „на мази“».
Сталину 15 февраля 1944 года было внесено предложение ЕАК: «1. Создать еврейскую социалистическую советскую республику на территории Крыма… 2. Заблаговременно, до освобождения Крыма, назначить правительственную комиссию с целью разработки этого вопроса».
Сталин предпочел отложить дело в долгий ящик.
Как Япония оказалась участником гитлеровской «оси», причем самым стойким?
Страна восходящего солнца после Первой мировой войны проявляла повышенную агрессивность. Армия и флот укреплялись, перевооружались, повышали боевую выучку, проникаясь «настоящим самурайским духом», который предполагал в первую очередь готовность отдать жизнь за божественного императора. Никто и ничто не могло нарушать единства нации, готовившейся к исполнению своего предназначения – стать хозяином всей Восточной Азии и наглядно продемонстрировать всем превосходство избранной богами расы Ямато.
В результате Реставрации Мэйдзи 1868 года в центре японской жизни встала фигура императора. Он не обрел абсолютной власти, но стал номинальным главой государства, который выполнял церемониальные и религиозные функции. Санкция Божественного сына неба, верховного жреца государственной религии синтоизма и символа власти, его воля была обязательна при принятии всех государственных актов и законов. Он был главной фигурой в обрядах, которые проходили раз в полгода в синтоистском храме Ясукуни, где обитали обожествленные души павших героев.
В конституции, дарованной императором Мэйдзи в 1889 году, говорилось, что в Японской империи правит и будет вечно править император, который есть «лицо священное и неприкосновенное. В соответствии с постановлениями настоящей конституции император осуществляет законодательную власть с согласия императорского парламента, утверждает законы и отдает распоряжение об их обнародовании и исполнении, определяет устройство различных ветвей управления и оклады всех гражданских и военных чинов, каковых он же назначает и смещает… Император осуществляет верховное командование армией и флотом. Император объявляет войну, заключает мирные и иные договоры».
Но это была оболочка, имевшая мало общего с реальностью. Да, премьер-министра назначал император, который следовал в этом вопросе указаниям своих тайных советников, называемых
Но в реальности роль императора была не больше, чем у английского короля. Он лишь покорно утверждал решения, уже принятые консенсусным решением кабинета министров.
Хирохито, император Японии, с титулом Тэнно, главы Небесного Дома, который вел свое происхождение от богини Солнца Аматерасу. Его род был столь древним, что у его представителей не было фамилий. Не было во всем мире никого равного ему: ни один монарх, кроме него, не происходил от божества. Его отец был сыном Мэйдзи и старшей фрейлины императорского двора. Дело в том, что императрица родила мужу 14 детей, среди которых было четыре сына, но все они умерли в детстве.
В детстве Хирохито был отдан на воспитание генералу Ноги, герою Русско-японской войны, самураю старой школы, отличившемуся в боях за Мукден и Порт-Артур. Когда император Мэйдзи умер в 1912 году, генерал Ноги, как верный слуга своего хозяина, совершил харакири вместе со своей супругой. Отец Хирохито был провозглашен императором и получил тронное имя Тайсё – «Великая справедливость». Хирохито был тогда отдан на воспитание адмиралу Того, другому герою Русско-японской войны.
Тайсё царствовал всего несколько лет, когда всем стало очевидно, что он не в своем уме, и эта новость вышла далеко за стены дворца. После этого Тайсё быстро убрали, и Хирохито стал принцем-регентом.
Кронпринц в 1922 году отправился в тур по Европе, чего до него не делал никто из тэнно. Путешествовал инкогнито. Заходил в магазины, ездил на метро, посещал рестораны. После его возвращения из Европы на территории императорского дворца появились поля для гольфа. Хирохито привез с собой пластинки с западной музыкой и бочонок виски. После чего даже устроил вечеринку для своих бывших школьных друзей.
В 1926 году правление Тайсё закончилось, и ему наследовал Хирохито. Он принял тронное имя
Хирохито интересовался естествознанием, прежде всего биологией. В конце 1930-х он опубликовал книгу о грибах – под именем своего научного руководителя. Его труд по морской микробиологии даже снискал признание научной общественности. В его лаборатории стояли бюсты Дарвина, Линкольна и Наполеона.
Вкусы и пристрастия Хирохито, как говорили его почитатели, были довольно просты, хотя он был одним из богатейших людей на планете. А в министерстве императорского двора, обслуживавшем нужды семьи тэнно, трудились 5 тысяч чиновников.
Япония, безусловно, видела себя одной из великих держав и гегемоном Азии.
Сферу своего влияния Япония могла расширять лишь за счет Великобритании, Франции, США, Голландии, которые обладали Малайей, Бирмой, Вьетнамом, Камбоджой, Лаосом, Филиппинами, Индонезией, Гонконгом и Сингапуром. Западные державы также сохраняли серьезные позиции в Китае, который в Токио рассматривали как свою будущую добычу. И, конечно, Японию манили российские Сибирь и Дальний Восток.
С точки зрения непосредственной военной угрозы до середины 1930-х годов именно Япония представляла наибольшую опасность для СССР. Она последней из всех держав прекратила интервенцию на российской территории – ее войска покинули Владивосток только в 1922 году, а Северный Сахалин в 1925-м. Она активно поддерживала ушедшие за кордон белогвардейские отряды. А уже в 1923 году ею был разработан новый план войны против СССР. После установления в 1925 году дипотношений Москва предложила заключить договор о ненападении, что было отвергнуто по настоянию японских военных.
Большинство японцев воспринимали СССР как военного и идеологического противника, а русских – как «недостаточно цивилизованную нацию с экстремальным характером». Угрозой считалось распространение идей коммунизма, а декларируемая Москвой политика национального освобождения рассматривалась как вызов Японской империи.
В 1920-е годы Москва активно готовила кадры азиатских революционеров. В Московском университете трудящихся Китая им. Сунь Ятсена учились руководящие работники и КПК (секретарем партячейки «теоретического кружка» в университете в это время был Дэн Сяопин), и Гоминьдана. Среди них выделялся Чан Кайши.
Чан Кайши – выпускник Баодинской военной академии, продолживший военное образование в Японии, сподвижник Сунь Ятсена, женившийся на сестре его жены. Супруга Чана, как и вся ее родня, училась в Америке, что поможет налаживанию его связей с Западом. Сам он изучал в Москве опыт советского военного и партийного строительства, после чего Чан стал комендантом академии Вампу, главной кузницы командных кадров гоминьдановской армии. В 1925 году был назначен главкомом Национально-революционной армии, летом 1926 года возглавил Северный поход, чтобы – в союзе с коммунистами и с помощью Москвы – попытаться объединить страну. Но в апреле 1927 года, рассорившись с КПК, Чан Кайши приказал арестовать и казнить тысячи коммунистов.
В 1928 году он сформировал «национальное правительство» в Нанкине, и Лига Наций признала именно нанкинское правительство в качестве единственного общенационального. Что еще важнее, его признали американцы, и с тех пор Чан Кайши оставался главным проводником американских интересов в Китае. С западными державами он предпочел путь переговоров, с Советским Союзом, чьи дипломаты были выдворены еще в 1927 году, – язык силы. Были заявлены претензии на Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), тем более что там не было ни советских войск, ни даже железнодорожной охраны. После неудачной попытки Чана в 1929 году установить с помощью военной силы полный контроль над КВЖД последовал разрыв дипломатических отношений с СССР.
Многие историки считают – и не без оснований, – что Вторая мировая война началась вовсе не 1 сентября 1939 года нападением Германии на Польшу, а еще в 1931 году – нападением Японии на Китай. Привилегия называть те или иные войны мировыми принадлежала тогда великим европейским колониальным державам – Великобритании и Франции. А как они могли назвать войну мировой, если сами эти страны в ней не участвовали. А когда убивают миллионы китайцев – какая же это мировая война. Это и не война вовсе… Вот такой – европоцентричный, западоцентричный – взгляд на мир преобладал тогда и во многом преобладает сейчас.
Великая депрессия, нанесшая мощный удар и по Японии, открыла простор для сторонников установления диктатуры, которые осуществили серию путчей и политических убийств. Они были уверены «в высшей природе традиционного японского духа», а Японскую империю рассматривали как современное, революционное (восстание против Запада) государство, как азиатского лидера.
Особое место в геополитических планах Японии принадлежало России и Китаю. Если в Японии и спорили, то не о том, стоит ли нападать на СССР, а о том, как и когда лучше это сделать. Одни настаивали, что немедленно, пока Советский Союз не набрал сил; другие уверяли, что война может затянуться и ее лучше вести с опорой на ресурсы северного Китая, откуда и стратегически удобнее наносить удар по СССР. В итоге было решено, что нападению на СССР должно предшествовать укрепление в Маньчжурии, чтобы использовать ее территории и ресурсы для атаки на советский Дальний Восток.
Война с Китаем началась с провокации, которую организовали националисты из японской Квантунской армии, названной так по Квантунскому полуострову – южной оконечности Ляодунского полуострова с Далянем (Дальним) и Люйшунем (Порт-Артуром), контроль над которыми перешел от России к Японии в 1905 году. Взрыв под японским поездом на Южно-Маньчжурской железной дороге (ЮМЖД), ставший поводом к войне с Китаем, был организован 18 сентября 1931 года группой молодых офицеров во главе с подполковником Ививарой Кандзи и полковником Итагаки Сейсиро.
В момент нападения Японии на Китай поддерживаемая Москвой компартия Китая и ее войска были в отступлении, теснимые 300-тысячным войском Гоминьдана, которое вел сам Чан Кайши в рамках третьего карательного похода против Красной армии. Сталин и Молотов дали добро на создание на подконтрольных КПК территориях Китайской Советской Республики (КСР). Ее провозгласили 600 делегатов, собравшихся в селении Епин неподалеку от Ганьчжоу в провинции Цзянси. Председателем ЦИК и главой Совнаркома КСР по согласованию с Кремлем стал Мао Цзэдун. Самопровозглашенная и не признанная даже СССР Китайская Советская Республика весной 1932 года, продолжая бои с гоминьдановцами, официально объявила войну Японии.
Молотов расскажет: «Вообще о Мао Цзэдуне мы тогда мало знали. Знали, что у них два руководителя: Мао Цзэдун – политический и Чжу Дэ – военный. Вот Ван Мина мы хорошо знали. Он с Мао уже воевал в тот период. Он критиковал Мао. Кто из них тогда был прав, нам трудно было разобраться».
Мао Цзэдун, 52 года. Председатель ЦК Коммунистической партии Китая.
Родился в семье зажиточного крестьянина в селе Шаошан, провинция Хунань, где получил и начальное образование. Затем учился в Душаньской начальной школе высшей ступени, в Первой провинциальной средней школе в Чанша, Провинциальном педагогическом училище в Чанша. Во время революции 1911–1913 гг, свергнувшей многотысячелетний императорский режим, короткое время служил в армии губернатора провинции. В училище создает общество «Обновление народа».
Принял принципы марксизма-ленинизма, работая с 1918 года в библиотеке Пекинского университета. «Когда 1 июля (1921 года –
На III съезде КПК Мао вошел в Центральное бюро партии, был избран секретарем и заведующим организационным отделом ЦИК партии. В рамках политики союза КПК и Гоминьдана принимал участие и в I съезде Гоминьдана в 1924 году, но затем порвал с ним связи.
Возглавил крестьянское восстание «Осеннего урожая» в окрестностях Чанша в 1927 году, подавленное властями. В 1928 году создает советскую республику на западе провинции Цзянси. Один из основателей Китайской рабоче-крестьянской Красной армии. Осенью 1931 года возглавил Временное центральное советское правительство Китайской Советской Республики, созданной на территории 10 советских районов центрального Китая. В 1934 году под натиском сил Чан Кайши силам коммунистов удалось уйти в горные районы Гуйчжоу. Во время этого героического Северо-Западного (Великого) похода Мао сделался главой КПК. Новым форпостом партии стал коммунистический район Шанси-Ганьсу-Нинся с центром в Яньани. По настоянию Москвы с 1937 года КПК идет на создание единого фронта с Гоминьданом для противодействия японской агрессии. В 1943 году Мао избирается председателем Политбюро и Секретариата ЦК КПК, а в 1945 году – председателем ЦК КПК.
Громыко писал о Мао: «Если отвлечься от его теоретических установок, от его мировоззренческих концепций и особых взглядов в политике, то перед вами предстает человек в общем любезный и даже обходительный. Мао понимал шутку, и сам к ней прибегал. Старую китайскую философию он считал своим родным домом, основательно ее штудировал и говорил об этом».
Уже к началу 1932 года Япония оккупировала весь юго-запад Маньчжурии. Менее чем за пять месяцев японская армия захватила 1 100 000 квадратных километров китайской территории в трех северо-восточных провинциях, что в три раза превышало площадь самой Японии. Или площадь Польши. На оккупированных китайских территориях 1 марта 1932 года было создано марионеточное государство Маньчжоу-Го. Его верховным правителем был назначен последний император Китая Пу И, который «выполнил вычурный якобы японский ритуал, после которого его считали младшим единокровным братом японского императора Хирохито». Однако власть его был чисто номинальной. Управлял марионеточным образованием командующий Квантунской армией, который одновременно был и японским послом. Как и в других колониях, японцы развернули в Маньчжурии переселенческую политику под лозунгом «служения империи на территориях Азии».
Появилась весьма протяженная советско-японская сухопутная граница – от Владивостока и чуть ли не до Читы, на которой стали накапливаться японские войска. Пограничные столкновения шли постоянно, и угроза Дальнему Востоку занимала центральное место в расчетах советских военных. Начала расти численность советских вооруженных сил на Дальнем Востоке.
В СССР было принято решение о создании Тихоокеанского флота. Москва еще в 1931 году официально заявила о нейтралитете в японо-китайском конфликте и предложила Японии заключить пакт о ненападении и нейтралитете. Та взяла долгую паузу.
Теперь Советский Союз, ориентируясь на собственные геополитические интересы, был не против нормализации отношений с гоминьдановским правительством и оказания ему помощи в борьбе с японской агрессией. Интерес Москвы был понятен: создать максимум проблем для Японии внутри Китая силами китайцев, повернуть ее военную активность на юг, подальше от советских границ.
Чан Кайши долго и слышать не хотел о договоренностях с Москвой, но к лету 1932 года японское наступление подвигло его к тому, чтобы предложить Москве восстановить дипломатические отношения и заключить пакт. Первая реакция Сталина была настороженной: «Предложение нанкинцев о пакте ненападения – сплошное жульничество. Вообще нанкинское правительство состоит сплошь из мелких жуликов. Это не значит, конечно, что мы не должны считаться с этими жуликами или их предложением о пакте ненападения; но иметь в виду, что они мелкие жулики, – все же следует». Позднее Генсек передумает. 12 декабря 1932 года в Женеве советский нарком иностранных дел Литвинов и китайский коллега обменялись нотами о восстановлении дипломатических и консульских отношений. Уже 13 декабря – как знак крайнего недовольства – министр иностранных дел Японии Утида вручил полпреду в Токио Трояновскому ноту, отклонявшую предложение Москвы о пакте ненападения. Советско-японские отношения вступили в полосу открытой конфронтации.
В январе 1933 года японская армия захватила Шанхайгуань, что означало перенесение военных действий за пределы Маньчжурии – и поближе к границам СССР. 27 марта после «многих бессонных ночей» император Хирохито издал эдикт о формальном выходе Японии из Лиги Наций, Токио отказывалось от всех международных договоренностей, активизировалось планирование войны с Советским Союзом.
В течение весны-лета 1933 года происходили многочисленные инциденты на советско-маньчжурской границе, на КВЖД, с рыболовецкими судами. В КВЖД китайская доля официально перешла к Маньчжоу-Го, а фактически под японский контроль. Наркому иностранных дел М. М. Литвинову приписывается формулировка: «Лучше продать, чем прос… ать». Начались переговоры о продаже нами японцам Китайско-Восточной железной дороги. Соглашение будет подписано 23 марта 1935 года после двухлетнего переговорного марафона. СССР смог получить лишь пятую часть от минимальной рыночной цены КВЖД и был вытолкнут из Маньчжурии. К улучшению отношений с Японией это не привело.
Японский фактор, наряду с германским, заставлял искать союзников, форсировать сближение с Соединенными Штатами. У восстановления дипломатических отношений между СССР и США в 1933 году был серьезный антияпонский аспект – причем с обеих сторон.
Крайне неблагоприятно для Москвы складывалась ситуация внутри Китая. Чан Кайши решил, что настало время окончательно расправиться с коммунистами. В октябре 1934 года Центральная Красная армия потерпела тяжелое поражение, ее силы сосредоточились в безлюдной части провинции Шаньси, Мао Цзэдун сделал столицей городок Яньань.
К зиме 1934–1935 годов обозначилась еще одна острейшая проблема в отношениях с Японией: войска Маньчжоу-Го вступили в китайскую провинцию Чахар, граничащую с Монгольской Народной Республикой (МНР) – союзником СССР. Пограничные инциденты стали происходить каждую неделю. Руководство Японии приняло решение «о подготовке к войне на двух направлениях: северном – против СССР и южном – против США, Великобритании, Франции и Голландии». Было решено «считать главными потенциальными противниками США и Советский Союз, а следующими по важности – Китай и Великобританию».
Япония начала активное сотрудничество с гитлеровской Германией. В ноябре 1936 года в Берлине был подписан Антикоминтерновский пакт. Его заключение делало для СССР реальной угрозу войны на два фронта – одновременно и в Европе, и на Дальнем Востоке.
Москва выступила с идеей создания Тихоокеанского регионального пакта о взаимопомощи с участием СССР, США. Японии, Китая, Англии и Франции. Китай был за, но Лондон и Вашингтон проявили к этим инициативам чисто теоретический интерес. Москве стало очевидно, что великие державы не намерены никак, даже намеком, остановить агрессию ни Германии, ни Японии.
Это поощрило Японию на начало широкомасштабной войны против Китая. Вечером 7 июля 1937 года в пригородах Пекина подразделения Квантунской армии были обстреляны в районе современного пятого кольца окружной пекинской дороги у моста Лугоуцяо (мост Марко Поло), после чего японские войска начали войну. Чан Кайши наконец решился дать отпор.
Япония ответила военной эскалацией, ее войска заняли Пекин, Тяньцзинь, после чего перешли в наступление по всему фронту. В Токио полагали, что, как и в прошлом, китайская сторона запросит условия капитуляции в самом начале конфликта. Это был просчет. 30 июля Чан Кайши заявил, что «единственный доступный нам курс пролегает через направление масс всей нации на борьбу до последнего по единому плану».
Москва приняла решение поддержать Китай. 22 августа Чан Кайши заключил договор о ненападении с Советским Союзом. 22 сентября была опубликована декларация компартии о признании руководящей роли Гоминьдана, а 23-го – заявление Чан Кайши об образовании единого антияпонского фронта всех политических партий. Кремль приступил к реализации «операции Игрек» – поставкам Китаю советской военной техники, боеприпасов и снаряжения в счет предоставленного Москвой же льготного кредита. СССР направил оружия и техники в количестве, достаточном для вооружения двадцати дивизий. Всего с сентября 1937 года по июнь 1941-го Советский Союз поставит в Китай 1235 самолетов (китайские ВВС состояли исключительно из советских самолетов, и летчиками зачастую тоже были совсем не китайцы), 1600 артиллерийских орудий, больше 14 тысяч пулеметов, 50 тысяч винтовок, 180 млн патронов, 31,6 тысяч авиабомб, 2 млн снарядов. Больше никто тогда Китаю не помог.
Одновременно Чан Кайши не оставлял попыток прямо втянуть Москву в китайско-японскую войну, но Сталин проявлял максимальную осторожность.
13 декабря 1937 года японские войска захватили тогдашнюю столицу Китая – Нанкин – и учинили массовое истребление мирных жителей и ограбление города («Нанкинская резня»). Жертвами этого преступления стали более 300 тысяч человек.
Япония добивалась военных успехов, но не смогла решить ни одной стратегической задачи. «Япония оказалась в положении прежних завоевателей Китая, – замечал Генри Киссинджер. – Было достаточно сложно завоевать столь обширную страну; было невозможно ею управлять без опоры на некоторые ее культурные заповеди, что Япония, ценя уникальность своих собственных институтов, никогда не была готова делать».
В начале 1938 года Квантунская армия в Маньчжурии насчитывала 300 тысяч человек, 440 танков и 500 самолетов, которым противостоял Дальневосточный фронт под командованием маршала Василия Константиновича Блюхера. 29 июля японские войска вторглись на советскую территорию вблизи озера Хасан, отбросив наши войска и захватив стратегические высоты, сопки Заозерную (Чанкуфын) и Безымянную. Войска Дальневосточного фронта и Забайкальского военного округа дали отпор агрессору. Хасанский инцидент дал Токио отрицательный ответ на вопрос: «Готова ли Япония к войне с СССР».
Заметно увеличилась советская помощь Китаю. В начале октября СССР предпринял авиарейды дальней бомбардировочной авиации на японскую авиабазу в Ханькоу, в ходе которых было сожжено не менее 140 самолетов, советские потери составили 3 машины. К концу года в Китае работало уже 5 тысяч советских военных специалистов, включая летчиков-добровольцев (11 из них получат звание героев Советского Союза, свыше 200 погибнут). В распоряжение Чан Кайши была командирована специальная группа высших военных советников в составе 75 человек, среди которых были будущие легендарные полководцы Чуйков, Рыбалко, Батицкий, Черепанов.
Мюнхенский сговор западных держав с Гитлером вдохновлял на новые подвиги и Японию. Политика умиротворения агрессора проводилась и на Востоке. Так, США увеличили финансовую помощь Китаю для невоенных закупок на 25 млн долл. И одновременно предоставили Японии займы и кредиты на 125 млн долл., оставаясь для нее крупнейшим поставщиком стратегического сырья и военных материалов.
В октябре 1938 года Япония предприняла наступление на последние контролировавшиеся китайцами крупные центры на Востоке страны – Ухань и Кантон (Гуанчжоу). 6 ноября Мао Цзэдун произнес свои знаменитые слова: «Мы – за уничтожение войны, нам война не нужна, но уничтожить войну можно только через войну. Если хочешь, чтобы винтовок не было, – берись за винтовку… Каждый коммунист должен усвоить ту истину, что винтовка рождает власть».
К тому моменту – 1 сентября 1939 года, – с которого европейцы отсчитывают начало Второй мировой войны, погибнут уже почти 10 миллионов китайцев, а к ее концу – почти 35 миллионов. Китай раскололся на три больших территории: марионеточное государство Маньчжоу-Го, оккупированные японцами в 1937–1938 годах районы Северного, Восточного и Южного Китая, а также провинции «свободного» Китая, именуемые в литературе «Большим тылом».
Впрочем, с октября 1938 года по начало 1944 года в японо-китайской войне наступил период «затишья», или «равновесия», в котором каждая из противоборствующих сторон сберегала свои силы для дальнейших столкновений.
В конце 1938-го – начале 1939 года в Токио был разработан стратегический план дальнейшей экспансии на Дальнем Востоке. 11 мая 1939 года японские войска появились на Халхин-Голе. В Москве это квалифицировали как нарушение японо-маньчжурскими войсками границы МНР и нападение на ее территорию. Началась фактическая, пусть и не объявленная советско-японская война. Бои на Халхин-Голе приобретали все более ожесточенный характер, нарастала советско-японская конфронтация в Китае. Сражения продолжались и тогда, когда с нападением Германии на Польшу началась большая война в Европе.
Советско-германский пакт о ненападении от 23 августа 1939 года имел, помимо прочего, важный аспект, связанный с отношениями между Советским Союзом и Японией. Пакт избавил СССР от войны на два фронта. «Япония после этого сильно обиделась на Германию, и из их союза ничего толком не получилось», – подчеркивал Молотов. Видный востоковед академик Сергей Леонидович Тихвинский утверждал: «Лишь сокрушительный отпор, оказанный японской армии советскими и монгольскими войсками у Халхин-Гола, а также заключение советско-германского пакта о ненападении повлияли на изменение очередности осуществления агрессивных планов Японии, и предпочтение японскими милитаристами было отдано южному, тихоокеанскому направлению». Затеявшее атаку на Халхин-Голе правительство барона Хиранумы ушло в отставку, направив предварительно ноту протеста Берлину, в которой говорилось, что советско-германский договор о ненападении противоречит секретному протоколу к Антикоминтерновскому пакту.
В Японии звучали призывы к заключению пакта о ненападении с СССР. И ко всеобщему удивлению договор состоялся. Министр иностранных дел Японии Мацуока следовал из Токио в Берлин и 24 марта 1941 года сделал остановку в Москве, попросив встретиться со Сталиным и Молотовым. Мацуока заверил их в своем стремлении улучшить отношения с СССР и предложил заключить пакт о ненападении. В Кремле продолжали настаивать на договоре о нейтралитете.
В Берлине Гитлер скрыл от Мацуоки планы нападения на СССР, но их не скрыли Риббентроп и Геринг. Узнав о намерении Берлина атаковать СССР, Токио счел важным обеспечить Японии большую свободу маневра для запланированных операций в Юго-Восточной Азии.
На обратном пути Мацуока вновь остановился в Москве.
13 апреля Молотов и Мацуока подписали Пакт о нейтралитете, Декларацию о взаимном уважении территориальной целостности и неприкосновенности границ Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го, а также письма по вопросам торгового и рыболовного соглашений и ликвидации концессий на Северном Сахалине.
Это был крупный дипломатический успех, позволявший надеяться избежать войны на два фронта. А немцам оставалось кусать локти. Впрочем, в Токио не переоценивали нерушимости заключенного соглашения. В «Секретном дневнике войны» генштаба японской армии 14 апреля была сделана запись о том, что пакт «дает дополнительное время для принятия самостоятельного решения о начале войны против Советов». А 6 мая Мацуока заявил Отту – немецкому послу в Токио: «Ни один премьер-министр или министр иностранных дел не будет в состоянии удержать Японию на нейтральной позиции в случае конфликта с Советским Союзом. В этом случае Япония будет вынуждена напасть на Россию на стороне Германии».
Советско-японский пакт был крайне нервно воспринят в Китае, поскольку означал провал попыток Чан Кайши втянуть СССР в войну с Японией.
Но Москва и не думала отказываться от негласной помощи Китаю, стараясь при этом не вызвать войну с Японией.
После нападения 22 июня 1941 года Германии на СССР на секретных заседаниях Координационного совета японского правительства и императорской ставки активно обсуждалась возможность объявления войны Советскому Союзу. Одним из сторонников этой идеи выступил… Мацуока. За нападение на СССР были также принц Коноэ и начальник генштаба армии Сугияма.
Тем не менее 2 июля императорская конференция одобрила другой план: готовиться к войне с Англией и США, продолжать продвижение на юг, оккупировать французский Индокитай. В войну Германии с СССР пока не вмешиваться, скрытно завершая военные приготовления против Москвы, чтобы быть готовыми в любой удобный момент. Согласно плану «Кантокуэн» («Специальные маневры Квантунской армии»), дата начала военных действий против СССР назначалась на 29 августа с их победным завершением в середине октября – синхронно с триумфом германского оружия.
А что китайцы? Панюшкин 23 июня сообщал о позиции Чан Кайши: «Стремление Китая к еще большему сближению с СССР является твердой политикой правительства Китая». Правительство Гоминьдана заявило о разрыве дипломатических отношений с Германией и Италией и о присоединении к антифашистскому блоку.
Приняв решение воевать сначала с США и Великобританией на юге, японцы делали все возможное, чтобы создать в Вашингтоне и Лондоне впечатление того, что Япония намерена уже в ближайшее время нанести удар именно по Советскому Союзу. Можно сказать, что такая дезинформация была успешной. Позиция высшего политического руководства США и оперативные планы Тихоокеанского флота действительно исходили из неизбежности советско-японской войны, особенно по мере успехов немецких войск.
23 июля Токио добился от французского марионеточного правительства Виши соглашения о размещении японских войск в Южном Индокитае, которое было немедленно реализовано. Это создавало прямую угрозу интересам США и Великобритании в Малайе, Сингапуре, голландской Индии и на Филиппинах. Черчилль требовал от Вашингтона резких ответных мер, и 26 июля США объявили о замораживании японских активов и установлении контроля над финансовыми, экспортными и торговыми операциями с Японией.
При этом ожидания советско-японской войны в Вашингтоне только усилились с приходом 18 октября на пост премьера воинственно настроенного генерала Тодзио. 19 ноября в Госдепе подготовили проект временного соглашения с Японией: в обмен на вывод войск из Южного Индокитая США разморозят японские активы. Когда 22 ноября государственный секретарь Корделл Хэлл передал проект дружественным державам, решительнейший протест последовал от Чан Кайши. Тем не менее «нота Хэлла» была вручена японскому правительству.
Попытки Вашингтона избежать войны с Японией путем урегулирования разногласий, с том числе за счет интересов третьих стран, ничего не дали. «Умиротворение» агрессора и здесь, на Тихом океане, потерпело фиаско. Из двух возможных и ожидаемых направлений главного удара – на Север или на Юг – Япония выбрала третье – на Восток, против Соединенных Штатов.
На ключевой Императорской конференции 6 сентября 1941 года, когда было принято официальное решение о начале войны с США, Хирохито молча наблюдал за ее работой. Как это было и всегда. Но в этот раз император неожиданно развернул лист бумаги и прочитал краткий стих, написанный его дедом императором Мэйдзи:
– Эти слова запали мне в душу, – сказал император. – Это чувствует мое сердце, и мой дед выразил в этом стихе свою великую любовь к миру.
Но Хирохито не выступил против войны.
Японское авианосное соединение под командованием адмирала Тюити Нагумо 26 ноября покинуло пункт сосредоточения в заливе Хитокаппу (ныне – залив Касатка) острова Итуруп (Курильские острова) и направилось окольными путями к Гавайским островам. В ночь с 7 на 8 декабря 1941 года японские военно-воздушные и военно-морские силы атаковали базу американского флота Пёрл-Харбор на Гавайях, уничтожив и выведя из строя 8 линкоров, 6 крейсеров, эсминец и 272 самолета. В тот же день корабли японского авианосного соединения, базировавшегося на Тайване, атаковали американские аэродромы на Филиппинах, британские аэродромы в Малайе и Сингапуре, высадили десанты на севере Малайи и в Южном Таиланде. 8 декабря конгресс США принял резолюцию об объявлении войны Японии. В тот же день в Токио был обнародован императорский рескрипт об объявлении войны Соединенным Штатам и Великобритании. 11 декабря войну США объявили Германия и Италия. Началась война на Тихом океане, в Японии названная «войной за Великую Восточную Азию» («дайтоа сэнсо»).
Как Япония решилась на войну с США – против страны, чье население вдвое превышало ее собственное, а экономика – в десять раз? Правящая верхушка Токио руководствовалась несколькими соображениями. События в Европе доказывали правильность выбора Германии как союзника, немцы, полагали японцы, близки к победе над СССР. Великобритания уже перенапрягла свои ресурсы и не будет серьезным фактором на Тихом океане, где японское превосходство над войсками англичан и их союзников из доминионов было пятьдесят к одному. США не смогут развернуть свои силы до 1943 года. А к тому времени – после поражения СССР и Великобритании – они будут изолированы, а их флот потоплен.
Но Америка Франклина Рузвельта оказалась достойным противником. И она искала союзников, прежде всего в лице Советского Союза и Китая.
Рузвельт, принимая 8 декабря нового советского посла Литвинова, высказал пожелание, чтобы СССР вступил в войну с Японией и предоставил США возможность использовать советские аэродромы для нанесения ударов по Японским островам. Ответ пришел в телеграмме Молотова 10 декабря: «Мы не считаем возможным объявить в данный момент состояние войны с Японией и вынуждены держаться нейтралитета, поскольку Япония будет соблюдать советско-японский пакт о нейтралитете. Мотивы: Первое. Советско-японский пакт обязывает нас к нейтралитету, и мы не имеем пока основания не выполнять свое обязательство по этому пакту… Второе. В настоящий момент, когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта… Мы думаем, что главным нашим общим врагом является все же гитлеровская Германия, ввиду чего ослабление сопротивления СССР германской агрессии привело бы к усилению держав „оси“ в ущерб СССР и всем нашим союзникам». Выразив сожаление, президент заметил Литвинову, что на месте СССР поступил бы так же. Но при этом просил Москву не объявлять публично о сохранении нейтралитета, чтобы создать ощущение неопределенности в этом вопросе с целью привязать побольше японских войск к советской границе.
На вступлении СССР в войну с Японией настаивал и Чан Кайши, который через три дня после Пёрл-Харбора официально объявил войну Японии, Германии и Италии. Сталин, отвечая ему 12 декабря, заявил, что «антияпонский фронт на Тихом океане, а равно и антияпонская борьба в Китае является частью общего фронта против стран „оси“… Победа СССР на антигерманском фронте будет означать победу Англии, США, Китая против государства „оси“».
Император Хирохито, обращаясь после Пёрл-Харбора к своим божественным предкам, объявил, что он начал войну с варварами и начал ее успешно. Японцы ошеломили американцев своей мобильностью, упорством, самопожертвованием, технической мощью. Японская авиация поначалу господствовала над воздушным пространством Азиатско-Тихоокеанского региона. Более сотни американских самолетов были уничтожены во время налета на филиппинские базы. Основные аэродромы американцев и англичан либо были разбомблены, либо находились под постоянным прицелом.
10 декабря 400 японских солдат морской пехоты десантировались на побережье американского острова Гуам (Марианские острова). А через несколько часов элитные части японцев высадились на севере главного острова американской колонии Филиппин – Лусоне. Американцы предпочли без боя отступить на юг. В южном Таиланде генерал «тигр» Ямасита быстро продвигался к дороге, соединяющей Бангкок с Сингапуром.
15-16 декабря пали два британских протектората – Саравак и Бруней; 18 декабря под прикрытием дыма от горящих нефтехранилищ японцы форсировали пролив и ворвались в Гонконг. 23–25 декабря японцы высадили массированный десант на Лусоне, произвели бомбардировку Рангуна в Бирме и двинулись к голландскому Борнео. Положение американцев на Филиппинах было отчаянным. Генерал Макартур избежал плена, ретировавшись в Австралию.
В январе 1942 года японские десантные части захватили нефтяные месторождения Борнео. Они высадились и в Новой Гвинее, находившейся под австралийской юрисдикцией. 14 февраля бриллиант в короне Британской империи – крепость Сингапур – капитулировала. 60-тысячная японская армия захватила в плен 130-тысячную английскую группировку. Это было величайшее унижение в истории Великобритании.
И временем величайшего триумфа Японии. По всей стране шли сумасшедшие торжества. После каждой новой яркой победы Хирохито в военной форме и на коне появлялся на мосту, с которого открывался вид на широкую площадь рядом с Императорским дворцом. И лихо гарцевал под ликующие крики «Банзай!» тысяч восторженных подданных. И победы не прекращались.
16 февраля остров Суматра, по площади больше Калифорнии и с вдвое большим населением, был захвачен десятью тысячами японцев. Через три дня воздушной бомбардировке подвергся австралийский порт Дарвин.
И тут же 20 тысяч британских солдат сдались японцам в Бирме. 25 февраля фельдмаршал сэр Арчибальд Уэйвелл, командующий союзными войсками в Индонезии, покинул свою штаб-квартиру и ретировался в Индию. Англо-американская эскадра была потоплена в Яванском море. Япония приступила к подготовке высадки войск в Австралии. Президент США приказал Макартуру возглавить оборону Австралии.
Рузвельт 19 февраля подписал указ о выселении всех американцев японского происхождения в концентрационные лагеря, рассматривая это как военную необходимость. Более ста тысяч японцев оказались вначале на стадионах, а затем и в быстро построенных в глубине страны бараках.
Рузвельт в сложившейся ситуации решил сделать большую ставку на Китай. «Стремясь максимально использовать людской потенциал Китая в борьбе против Японии, а по окончании войны превратить Китай в опору для защиты американских интересов в этом регионе мира, правительство США начало подыгрывать китайскому национализму, – писал академик Владимир Степанович Мясников. – Американская дипломатия выдвинула тезис о том, что Китай является одной из великих держав, что он должен играть роль великой державы». Это было вполне созвучно устремлениям Чан Кайши и его окружения.
Идейным обоснованием альянса США и Китая становилось противостояние Японии и коммунизму. Но при этом между двумя странами существовал очевидный цивилизационный разрыв. И не только из-за пренебрежительного отношения к китайцам в США. Индийского посла Паниккара поражал антиамериканизм чанкайшистской верхушки: «Для Гоминьдана, который наследовал мантию Сына Неба, Америка – не более чем огромная варварская страна».
Как бы то ни было, уже в декабре 1941 года Рузвельт благосклонно откликнулся на просьбу Чан Кайши об оказании финансовой и военной помощи. На конференции «Аркадия» он сумел убедить Черчилля, который был настроен куда более скептически в отношении Китая, сделать Чана верховным главнокомандующим союзных сил в Китае, Таиланде и Индокитае, создать единый союзный планирующий орган в гоминьдановской столице Чунцине и установить связи между ним и союзными штабами в Индии и юго-западной части Тихого океана. Президент назначил генерала Джозефа Стилуэлла командующим американскими войсками в Китае, Индии, Бирме, и одновременно – начальником штаба при Чан Кайши. «Опереться в Азии на величайшую страну, сорвать динамизм Японии, создать противовес СССР в Евразии – таков был замысел Рузвельта, когда он с энтузиазмом говорил о китайском потенциале», – писал Анатолий Иванович Уткин.
Весной 1942 года в стратегическом мышлении Рузвельта четкие контуры приобретает концепция «четырех полицейских» для управления послевоенным миром – США, СССР, Британия и Китай.
Рузвельт направил в Китай авиационные части, постарался защитить от японцев пути снабжения Чана из Индии через Бирму. В своих выступлениях президент неустанно превозносил китайскую армию, всячески подчеркивая: в будущем непобедимый Китай будет играть достойную его роль в поддержании мира и процветания на Тихом океане и во всем мире.
В начале мая 1942 года остатки американских войск на Филиппинах – 20 тысяч человек со всем вооружением – сдались японцам. Это был, пожалуй, наиболее унизительный для США момент во Второй мировой войне.
Япония к лету 1942 года оккупировала свыше 6 млн кв. км с населением более 150 млн человек, включая Гонконг, Малайю, богатую нефтью голландскую Индию (Индонезию), Бирму, Сиам, Филиппины, Соломоновы острова. Японцы расширили оккупацию Китая, вышли на подступы к Индии, Австралии и Аляске. Японская империя безраздельно царила в западной части Тихого океана – от Алеутских островов до берегов Австралии, и к западу от 180-го меридиана.
Японцы изгнали или окончательно скомпрометировали прежних колонизаторов. Но японский режим, мягко говоря, не был чем-то лучше. Япония демонстрировала миру средневековую по жестокости воинскую традицию, нормы которой предусматривали безжалостное уничтожение как побежденных воинов, так и гражданского населения. Целью японцев, пишет Александр Ландау, было «порабощение народов Восточной и Юго-Восточной Азии, заплативших за японское владычество миллионами жертв. По приблизительным подсчетам, потери среди мирных жителей этих стран достигают двадцати одного миллиона человек… Установленный японцами оккупационный режим по своей жестокости не только не уступал, но в чем-то превосходил зверства нацистов в захваченных ими странах Европы… 200 000 погибших в Хиросиме и Нагасаки – лишь один процент от числа тех мирных, ни в чем не повинных китайцев и бирманцев, малайцев и филиппинцев, индонезийцев и вьетнамцев, которых обезглавливали, вешали, расстреливали, закалывали штыками, топили в воде, сжигали прямо в домах, добивали до смерти ногами, пытали, мучили, морили голодом японские солдаты и офицеры, в том числе отцы и сыновья, братья и мужья будущих жертв атомных бомбардировок».
На этом фоне отсутствие сотрудничества между союзниками в противостоянии Японии выглядело нелогичным. Вопросы сотрудничества на Тихом океане впервые обсуждались во время визита Молотова в Лондон и Вашингтон в мае-июне 1942 года. Конкретных военных договоренностей тогда достигнуто не было.
Заокеанский вояж Молотова совпал по времени с решающими сражениями на Тихом океане. Удача отвернулась от императорских войск. В мае США выиграли битву в Коралловом море – на огромном пространстве между Новой Гвинеей, Соломоновыми островами, Новыми Гебридами, Новой Каледонией и северо-восточным побережьем Австралии. Японский план захвата Новой Гвинеи был сорван, что стало первым крупным успехом США в войне.
Не менее решительно Соединенные Штаты пресекли продвижение японцев на восток, в сторону Гавайев – в ходе сражения за атолл Мидуэй в июне. В результате битвы у Мидуэя японский флот потерял половину своей авианосной ударной силы. Не менее серьезной для Японии была потеря на палубах затонувших авианосцев и половины летчиков-асов. Битва за Мидуэй окончательно перевела сражения на Тихом океане из фазы японских побед в стадию затяжной войны на истощение, в которой США с их огромными ресурсами получали очевидное преимущество.
США избрали новую цель для атаки японских позиций – Соломоновы острова. Именно здесь, на острове Гуадалканал, японцы начали в июне 1942 года строительство крупной авиабазы. Кампания, затянувшаяся с августа 1942 года до февраля 1943 года, включала в себя серию ожесточенных боев на суше, на море и в воздухе. Туда был отправлен вице-адмирал Холен, давший американским войскам знаменитые инструкции: «Убивайте японцев. Убивайте японцев. Продолжайте убивать японцев». Приказы противоположной стороны звучали примерно в том же духе, и напряжение достигло своего пика. Гуадалканальское сражение имело фатальные последствия для Японии – была уничтожена столь значительная часть японского флота и авиации, что их дальнейшие наступательные операции стали невозможны.
Но для СССР напряженность на Дальнем Востоке не спадала. В 1942 году японский генштаб разработал новый оперативный план войны против СССР, остававшийся неизменным до весны 1944 года. Его реализация зависела от обстановки на советско-германском фронте и соотношения сил на Дальнем Востоке. Чтобы не создавать для японцев соблазна, на протяжении всей войны против Германии Советский Союз вынужден был держать на Дальнем Востоке крупную группировку войск – до 1,2 млн человек. Их так не хватало под Воронежем и Сталинградом.
Китайско-американский союз между тем укреплялся. Союзники доставляли американских советников и военное снаряжение «через Горб», как называли воздушный мост из Северной Индии в Китай над Гималаями. Американцы обучили и вооружили лучшие воинские соединения Чан Кайши, его разведывательные службы и офицеров.
И все же у Чан Кайши существовали все причины для недовольства западными партнерами, отдававшими приоритет европейскому театру военных действий. Вплоть до 1945 года на Гоминьдан приходилось лишь около 1 % процента от всей американской помощи союзникам. Чан Кайши не испытывал радости и от рекомендаций Стилуэлла, который критиковал гоминьдановцев за коррупцию, расточительность и трусость, называл генералиссимуса «Карапузом» и «мелочью пузатой».
На московской конференции министров иностранных дел в октябре 1943 года американцы выступили с инициативой декларации четырех держав – США, СССР, Великобритании и Китая, которая была подписана. Вечером 30 октября в Екатерининском зале Кремля Сталин давал прием в честь участников конференции. Переводчик Сталина Бережков вспоминал: «Вдруг я заметил, что Сталин наклонился в мою сторону за спиной Хэлла и манит меня пальцем. Я перегнулся к нему поближе, и он чуть слышно произнес:
– Советское правительство рассмотрело вопрос о положении на Дальнем Востоке и приняло решение сразу же после окончания войны в Европе, когда союзники нанесут поражение гитлеровской Германии, выступить против Японии. Пусть Хэлл передаст это президенту Рузвельту как нашу официальную позицию.
…Хэлла чрезвычайно взволновало это сообщение. Американцы давно ждали решения Москвы».
Так союзники впервые узнали о возможности вступления СССР в войну на Дальнем Востоке, что станет одним из центральных вопросов межсоюзнических отношений и одним из серьезных козырей в руках Кремля.
Но Сталин по-прежнему проявлял крайнюю осторожность в дальневосточных делах. Это было причиной того, что не состоялся визит Молотова на союзническую конференцию в Каире. Авторитетные составители сборника документов Тегеранской конференции объясняют это тем, что в последний момент выяснился факт участия во встрече Чан Кайши. Это «предполагало обсуждение вопросов ведения войны против Японии, и участие в нем представителя СССР могло бы повлечь нежелательные осложнения в советско-японских отношениях, которые и без того были напряжены».
На приглашении Чана на встречу союзников в Каире настоял Рузвельт. 21 ноября Чан Кайши прибыл в приподнятом настроении: впервые в истории лидер Китая на равных участвовал в саммите ведущих держав, хотя его и не пригласили к обсуждению европейских дел и отношений с Советским Союзом.
Чан остался доволен результатами саммита, в итоговой декларации которого было зафиксировано: «Все территории, отнятые Японией у Китая, такие как Маньчжурия, Формоза, Пескадорские острова, будут возвращены Китайской Республике». Кроме того, в ходе конференции Рузвельт в беседе с глазу на глаз предложил китайскому лидеру заключить после войны американо-китайский военный союз, предусматривавший размещение по всей территории Китая, в том числе у советских границ, военных баз США. Чан Кайши с энтузиазмом приветствовал это предложение. При этом Порт-Артур и ряд других стратегически важных районов предполагалось отдать под прямое американское управление, а Корейский полуостров оккупировать и удерживать совместно американскими и китайскими войсками. Со своей стороны Чан Кайши поставил вопрос о содействии США включению в состав Китая Монгольской Народной Республики, а также Танну-Тувинской Народной Республики, нынешней Республики Тыва. Рузвельт согласился вести переговоры на эту тему с Москвой.
На Тегеранской конференции великих держав, где Сталин и Рузвельт впервые встретились, советский лидер занял уже определенную позицию по вопросу о вступлении в войну против Японии:
– К сожалению, мы пока не можем присоединить своих усилий к усилиям наших англо-американских друзей, потому что наши силы заняты на западе и у нас не хватит сил для каких-либо операций против Японии… Это может иметь место, когда мы заставим Германию капитулировать. Тогда – общим фронтом против Японии.
Расположение Рузвельта в решении куда более важного для Москвы вопроса – о втором фронте – было куплено.
Сражение при Гуадалканале было последним на Тихом океане, в котором с обеих сторон участвовали примерно равные силы. В дальнейшем перевес американцев только возрастал. К концу войны обычным станет десятикратное превосходство американской стороны в морских боях и пятидесятикратное – в воздушных. К началу 1944 года японцев вытеснили с Соломоновых островов, из Новой Гвинеи и из Центральной части Тихого океана. Японцы в ответ обрекали американских военнопленных на мучительную смерть в лагерях.
После разгрома японского флота в Филиппинском морском сражении в октябре 1944 года американские ВМС достигли полного господства на море. Однако с каждым новым сражением становилось понятно, что разгром японских войск в Китае, Бирме, Маньчжурии, вторжение на территорию самой Японии будут сопряжены с огромными потерями. Перспективы создания атомной бомбы были не ясны, как и направление событий в освобождаемых от японской оккупации странах Юго-Восточной Азии, где под флагом борьбы за независимость ширилось партизанское движение.
«Еще в начале 1944 года КНШ США разработал и утвердил план вторжения в Японию, – писал Энтони Бивор. – Члены комитета предполагали, что операция „Олимпик“ по овладению южным островом Кюсю обойдется в 100 тысяч жертв, а операция „Коронет“ по вторжению на главный остров страны Хонсю, которую планировали провести в марте 1946 года, – в 250 тысяч. Адмирал Кинг и генерал Арнольд предпочитали бомбить Японские острова и начать блокаду страны, чтобы уморить ее голодом. Макартур и командование сухопутных войск США жаловались, что это займет годы и вызовет ненужные страдания… В конце концов армия убедила флот в целесообразности вторжения на Японские острова».
И ситуация для союзников в Китае ухудшилась. 1944 год был крайне неудачным для Чан Кайши. Японские войска в апреле приступили к крупнейшей наступательной операции «Индиго» («номер один»). Меньше чем за месяц японцы вытеснили гоминьдановские войска из провинции Хэнань, 8 августа пал Хэньян, японцы устремились в Гуанси вдоль линии Хэньян-Гуйлиньской железной дороги. На оборону Гуанси Чан бросил свою элитную 93-ю армию, но она позорно бежала.
Маршалл нажаловался Рузвельту и уговорил президента 16 сентября направить Чану ультимативную телеграмму с требованием «перед лицом катастрофы… немедленно предоставить генералу Стилуэллу неограниченное командование над всеми Вашими вооруженными силами». Реакция Чана была яростно-обреченной. На полях телеграммы Рузвельта он написал: «Эта телеграмма равнозначна ультиматуму.
Рузвельт не стал сильно настаивать, отозвав Стилуэлла и отказавшись от идеи назначать американского военного начальника над Чаном, после чего посол США в Китае Гаусс подал в отставку, а Стилуэлл предложил Чану засунуть известно куда награду, предложенную им генералу. Рузвельт назначил начальником объединенного штаба генерала Альберта Ведемейера, а послом – бывшего министра обороны США бригадного генерала Патрика Хёрли, после чего китайско-американские отношения наладились. Но китайские войска продолжали терпеть поражения. 11 ноября 1944 года японцы захватили крупнейшие города провинции Гуанси – Гуйлинь и Лючжоу, а затем вторглись в провинции Гуйчжоу и Сычуань. Черчилль вообще опасался «выхода Китая из числа воюющих стран».
К счастью для Чана, на расстоянии 300 километров от Чунцина японцы остановились: на штурм гоминьдановской столицы у них уже не было сил. В результате операции «Индиго» армия Чана Кайши потеряла 700 тысяч солдат и офицеров убитыми и ранеными, а также вооружений, достаточных для сорока дивизий. Армия Гоминьдана перестала быть существенным военным фактором.
В этих условиях все более весомой силой становилась Компартия Китая (КПК) – и это понимали все.
Способность коммунистов пробуждать и использовать колоссальный протестный потенциал огромных деревенских масс вылилась в успешный эксперимент, получивший наименование «народная война». Уходившая корнями в революционную формулу «деревня окружает город», стратегия народной войны была основана на принципе единства крестьянства, партии и армии и включала в себя, по сути, программу широкомасштабной крестьянской партизанской войны. Партия-армия заявляла себя надежным защитником деревенского населения от местных и иностранных врагов.
Вступив в войну в 1937 году с 40-тысячной армией, КПК в 1945 году вышла из нее, обладая уже миллионной боеспособной армией. Население контролируемых КПК территорий увеличилось за годы войны с 1,5 млн до 100 млн человек, причем сама зона этого контроля расширилась с 92 тысяч до 950 тысяч кв. км. Сама компартия выросла с 40 тысяч до 2,7 млн членов.
Позиция Москвы в отношении Китая оставалась двойственной. С одной стороны, она признавала правительство Чан Кайши единственным законным в Китае и выступала за единство всех антияпонских сил. С другой стороны, Сталин не мог не симпатизировать компартии, прекрасно понимая, что ее конечная победа способна радикально изменить соотношение сил на мировой арене в пользу СССР. При этом отношения между Кремлем и верхушкой КПК были сложными.
Молотов опишет деликатность положения: «Стояли два китайских фронта: маоцзэдуновский и чанкайшистский. Советником от нас при Чан Кайши был Чуйков. А при Мао Цзэдуне военного советника не было. Там наши разведчики были, представители Коминтерна. Владимиров был. Но военного советника мы давали Чан Кайши, давали авиацию, артиллерию, вооружения… Но Чан Кайши был нам враждебен… Главная сила была у Чан Кайши. И Коминтерн, и Советский Союз настаивали, чтобы был единый фронт Чан Кайши и Мао Цзэдуна против японцев. Но не получалось… В тот период требовать от Мао Цзэдуна состоять в дружбе с Чан Кайши невозможно, но пытаться создать фронт против японцев было, конечно, необходимо».
Несмотря на многолетнее давление со стороны Москвы и Вашингтона, несмотря на неоднократные клятвы дружбы и сотрудничества, Мао и Чан не могли договориться. Антагонизм был настолько глубок, что новая гражданская война казалась неизбежной. Вооруженные столкновения между войсками КПК и Гоминьдана были отнюдь не редкостью даже в тылу японских армий, несмотря на формально существовавший единый фронт.
Одним из основных источников информации о Мао и Китае с 1942 года выступал китаист из Генштаба Красной армии батальонный комиссар Владимиров – он же Су Пин. Это был Петр Парфенович Власов, отец самого сильного человека на планете – олимпийского чемпиона Юрия Власова. Формально он был командирован в Яньань как начальник группы военных корреспондентов ТАСС, но одновременно выполнял функции связного Коминтерна и резидента ГРУ. Он очень детально информировал Москву и одновременно вел подробнейший дневник. Книга Владимирова «Особый район Китая» в свое время вызвала много шума: он была выдержана в резко критическом духе против Мао Цзэдуна. Правда, стоит отметить, что книга выходила в то время (1973 год), когда советско-китайские отношения приняли максимально враждебный характер.
Мао, уверял Владимиров, стремился отбросить контроль со стороны Сталина и Коминтерна над КПК. Мао считал, что Коминтерн – «иностранный орган, который навязывал свою волю, враждебен китайским особенностям революции и не раз вредил ей».
Молотов на пенсии с карандашом в руках книгу прочитал и оценил ее не очень высоко: «Это в характере воспоминаний – так отредактировать, как будто автор все знал и видел. Но я, например, ни от кого не слышал такой характеристики в таком определенном, враждебном тоне, о таком направлении маоцзэдуновской политики – ни от кого не слыхал, а автор пишет, что все это знал и понимал… У Владимирова очень просто: Коминтерн и Советский Союз были за единый фронт коммунистов и гоминдановцев, а, дескать, Мао Цзэдун шел против этого. Это, по-моему, очень сложный вопрос, и если бы большевики были на месте Мао Цзэдуна… Конечно, правильно, надо создавать единый фронт, и, поскольку Гоминьдан не создавал практически этого народного фронта, а готовился к борьбе против коммунистов, нам нельзя это изображать так, что уже тогда Мао Цзэдун был ярым врагом Советского Союза и потому не шел на единый фронт вместе с гоминдановцами… Сам-то Гоминьдан готовил гибель компартии. Против японцев надо было воевать, но Гоминьдан создавал такие условия, при которых постоянного единого фронта не могло быть».
В годы войны в СССР побывали брат Мао Цзэдуна – Мао Цзэминь, две супруги Мао Цзэдуна – Хэ Цзычжэнь и Цзян Цин. Три сына Мао Цзэдуна – Мао Аньин, Мао Аньцин (от его жены Ян Кайхой) и младенец, которого родила и похоронила в Москве Хэ Цзычжэнь, – а также дочь Цзяоцзяо, или Ли Минь.
Сталин считал отношения с Китаем настолько важными, что замкнул исключительно на себя принятие решений в этой области. При этом в Кремле всячески темнили в отношении своих намерений. Сталин говорил Гарриману 10 июня 1944 года:
– Большой ошибкой Чана является то, что он отказывается использовать китайских коммунистов против врага. Это глупая политика. Китайские коммунисты – не настоящие коммунисты, они «маргариновые» коммунисты.
Молотов убеждал Гарримана и специально приехавшего в Москву по протекции Рузвельта для выяснения «отношения России к китайским коммунистам и позиции России к Китаю» посла Хёрли:
– Некоторые из этих людей называют себя «коммунистами», но они не имеют никакого отношения к коммунизму… Советское правительство никоим образом не связано с этими «коммунистическими элементами».
Американцы до поры покупались на эту игру и тоже искали инструменты воздействия на КПК как одного из активных борцов с японцами. «Мрачный диктатор Чан и его режим неуклонно „теряли очки“, проигрывая в глазах многих американцев „либеральному“ националисту Мао и его „народному“ правительству», – писал биограф обоих Александр Вадимович Панцов. В июле 1944 года на яньаньском аэродроме приземлился американский С-47 («Дуглас») с представителями так называемой «миссии Дикси», в составе сотрудников Госдепартамента, Пентагона и УСС во главе с полковником Дэвидом Барреттом. «Землей Дикси» в США называли мятежные штаты Юга в американской Гражданской войне, так же стали называть мятежные провинции «Особого района» Китая. После этого американцы зачастили в Яньань и в некоторые «освобожденные районы». В Яньани в 1944 году находились 32 сотрудника американской «информационной службы». Основной вывод, который Барретт докладывал в Вашингтон: «Коммунисты по своим взглядам и программе превратились в китайских реалистов. Они проводят демократическую политику, надеясь на одобрение и дружескую поддержку со стороны Соединенных Штатов… Можно привести настойчивые заявления самих коммунистических вождей о том, что дружба и поддержка Китая со стороны Америки важнее, чем со стороны России». В августе Владимиров написал, что «у руководства КПК и американцев – „медовый месяц“. Те и другие усердно обхаживают друг друга».
Владимиров характеризовал отношения Мао и Чана довольно однозначно: «Мао не может спокойно произносить имя Чан Кайши. Мало того, что он обычно присовокупляет к нему набор бранных слов, он к тому же не устает повторять, что рано или поздно доконает чунчинского правителя („пусть тот не обольщается – я не остановлюсь ни перед какими методами и средствами“)». Мао уверял, что «эта клика представляет интересы крупных помещиков, крупных банкиров и крупных компрадоров Китая». К тому же лидер КПК был уверен, что именно его силы несли основное бремя войны с Японией. По его оценкам, в 1943 году «войскам и населению освобожденных народов приходилось отражать натиск 64 % всех японских войск, вторгшихся в Китай, и 95 % всех марионеточных войск, в то время как на гоминьдановский фронт приходилось всего 36 % японских и 5 % марионеточных войск».
И, конечно, Мао Цзэдун не уставал обращать внимание на военные действия, которые Чан Кайши вел против коммунистических отрядов. Так, Мао писал 11 октября 1944 года: «Китайский народ не должен забывать, что в то время, как Чан Кайши заверяет, что не развяжет гражданской войны, он уже направил войска численностью в 775 тысяч человек, которые заняты сейчас исключительно тем, что окружают или атакуют 8-ю армию, новую 4-ю армию и народные партизанские отряды в Южном Китае». 22 декабря в беседе с Владимировым Мао заявил, что создаст в Особом районе свое правительство. «Пусть тогда Чан Кайши попляшет в своем Чунцине! И Особому району плевать, признают ли такое правительство Советский Союз(!), Соединенные Штаты и Великобритания… Все признают! Хоть на сто первый год, а признают! Никуда не денутся – признают!»
В отношения СССР с западными союзниками в Восточной Азии ворвался и корейский вопрос.
В Токио считали Корею своей колонией, которую постепенно намеревались превратить в часть самой Японии путем полной японизации ее населения. Нельзя сказать, что корейский народ не сопротивлялся. Наиболее значимыми корейскими партизанскими объединениями в 1920-1930-е годы были Армия независимости Кореи, отдел управления Армией северных дорог, Армия народного собрания и Корейская революционная армия. Все эти отряды базировались на территории Китая.
Несколько корейских партий, также действовавших на территории Китая, в 1932 году объединились в Корейский объединенный союз антияпонского фронта. В середине 1935 года он был преобразован в Корейскую национальную революционную партию, руководство которой до 1937 года находилось в Нанкине. Существовало также эфемерное Временное правительство Республики Корея в Шанхае, которое с 1926 по 1948 год возглавлял Ким Гу, имя которого стало известно еще в 1896 году, когда он убил японского чиновника.
К 1936 году, когда Маньчжурия была полностью оккупирована японцами, активные действия корейских партизан там прекратились.
Японские колониальные власти подвергли жестоким репрессиям всех, кто выступал за независимость Кореи. К 1937 году на территории Кореи не осталось организаций, боровшихся против оккупационного режима, за исключением подпольных коммунистических ячеек, создававшихся Коминтерном и самими корейскими коммунистами.
Командиром небольшого партизанского отряда, действовавшего в районе корейско-китайской границы, был Ким Сон Чжу, впоследствии изменивший свое имя на Ким Ир Сен (Восходящее Солнце). Самой известной операцией, которую провели около двухсот партизан под его командованием, стала атака в июне 1937 года в районе пограничного городка Почхонбо, где был уничтожен жандармский пост и несколько японских военных объектов.
В феврале и марте 1936 года представители корейских партизанских отрядов дважды встречались для создания единого антияпонского фронта. По инициативе Ким Ир Сена и под его руководством была создана Лига возрождения родины, поставившая целью свержение японского колониального господства, создание корейского правительства и национальных вооруженных сил.
В конце 1930-х годов японские войска активизировали наступление против корейских партизан в Маньчжурии. В декабре 1940 года Ким Ир Сен с группой партизан, представлявших остатки Объединенной Северо-Восточной антияпонской армии, перешел реку Амур и оказался на территории СССР. Возле Хабаровска и Уссурийска были созданы две базы корейских и китайских партизан, действовавших в Маньчжурии.
С июля 1942 года Ким Ир Сен состоял в штате РККА, став в звании капитана командиром 1-го стрелкового батальона 88-й отдельной стрелковой бригады, состоявшего во многом из корейцев. Планировалось с началом военных действий забросить их в тыл японцам.
Япония использовала Корею и как источник ресурсов, и как промышленную базу. При этом большая часть природных ресурсов приходилась на север полуострова, где сооружались химические предприятия, машиностроительные заводы, электростанции.
Корея служила для Японии главным источником угля, железной руды и других металлов. Сооружались новые рудники, развивалась транспортная система, появились военные заводы, гидроэлектростанции. Но этот промышленный подъем не приносил дохода местному населению: его заставляли больше работать за меньшую плату.
После начала полномасштабной войны с Китаем японцы создали при канцелярии генерал-губернатора Управление ресурсов, которое занялось переводом корейской экономики на военные рельсы, что означало еще более активное разграбление Кореи. В апреле 1938 года вышел закон «О всеобщей мобилизации во имя государства», легализовавший этот грабеж: так, крестьяне были обязаны продавать японским властям четко определенное количество сельскохозяйственной продукции по фиксированным крайне низким ценам. Начав с изъятия 40 % продукции, японцы постепенно довели эту пропорцию до 70 %.
Более миллиона корейцев были отправлены на тяжелые работы в Японию и на угольные шахты Южного Сахалина.
Усилилась японизация корейского населения, которому внушалась идея единства японской и корейской наций. С октября 1937 года во всех школах Кореи утро начиналось с коллективного произнесения Клятвы верноподданного Его Императорского Величества, где говорилось о готовности стойко переносить все тяготы и лишения ради блага Великой Японии. В 1938 году корейцам была дарована привилегия – служить в японской армии, где им доставалось еще больше, чем в обычной жизни. Тогда же в Корее было запрещено преподавание на корейском языке в школах, использование его в официальных учреждениях.
С 1940 года корейцев начали принуждать менять имена и фамилии на японские. Это вызвало серьезное недовольство и среди корейцев, и среди японцев. Корейцы принудительную смену имени рассматривали как отрыв от родовых корней и оскорбление предков. Японские националисты были возмущены тем, что корейцам, людям второго сорта, разрешили носить «благородные» японские имена и фамилии. Формально акция оказалась успешной – к 1940 году имена сменило уже около 85 % корейцев. Жили японские имена не долго и были забыты сразу после крушения оккупационного режима.
Другим инструментом японизации стало насаждение синтоистского культа, исповедование которого объявлялось обязательным для каждого жителя Кореи. Первое число каждого месяца считалось «патриотическим днем», когда корейцам предписывалось в обязательном порядке посещать синтоистские храмы.
Японские власти организовали также «подразделения несгибаемых» из корейских девушек и женщин в возрасте от 12 до 40 лет: более 200 тысяч сексуальных рабынь направили в японскую армию в качестве «женщин-успокоительниц» (по-корейски – ианфу) для ублажения японской солдатни.
Инициатором армейских борделей был японский генерал-лейтенант Ясудзи Окамура, который видел в создании «станций утешения» путь к снижению количества изнасилований на оккупированных территориях. Однако надежды не оправдались: за услуги «женщин для утешения» надо было платить, а многие солдаты предпочитали сэкономить. Японцы сознавали, что вовлечение женщин в проституцию, к тому же – насильственное, является делом недостойным. А потому, желая «сохранить лицо», при отступлении просто убивали всех ианфу (кроме японок), а «станции утешения» сжигали.
С 1942 года продолжительность рабочего дня для корейцев увеличилась до 11–12 часов, продовольствие распределялось по карточкам. Значительную часть зарплаты приходилось отдавать на покупку облигаций государственного займа, отказ от чего мог закончиться тюрьмой.
В мае 1942 года в Корее была введена всеобщая воинская повинность. Корейцам стали усиленно внушать, что американские дьяволы желали превратить их в рабов.
На Тегеранской конференции Сталин в беседе с Рузвельтом положительно отозвался о решениях Каирской конференции по Дальнему Востоку, отметив, что Корея должна обрести государственный суверенитет, а оккупированные Японией Маньчжурия, Формоза (Тайвань) и Пескадорские острова возвращены Китаю.
У США были свои виды на Корею. Рузвельт на специальном совещании по вопросам тихоокеанской войны 14 января 1944 года заявлял:
– Корейцы пока не в состоянии поддерживать порядок и управлять независимым правительством, поэтому мы их возьмем под опеку сроком до сорока лет.
Необходимость опеки обосновывалась и в специальном докладе исследовательской комиссии под руководством знаменитого историка цивилизаций Арнольда Тойнби, представленном в британский МИД и американский Госдепартамент в январе 1945 года. Там утверждалось, что корейцы не обладают политическим опытом в управлении современным государством и не способны выполнять административные функции. Поэтому для перехода к самоуправлению корейцам потребуется переходная фаза, коей и станет система международной опеки.
Похожий план Рузвельт озвучил Сталину на Ялтинской конференции:
– После разгрома Японии Корейский полуостров следует передать в систему международной опеки, созданной из представителей СССР, США и Китая. Существует почти 50-летний опыт подготовки к самоуправлению Филиппин. Корейцам этот переходный период может быть сокращен до 20–30 лет.
Сталин, не возражая в принципе, заметил:
– Чем короче, тем лучше. А предусматривается ли размещение иностранных войск на Корейском полуострове?
Рузвельт ответил отрицательно, что вполне удовлетворило Сталина, добавившего, что к опеке над Кореей следовало также подключить и англичан.
Советский Союз и Япония – очевидные враги – поддерживали тем не менее дипломатические отношения почти до самого конца Второй мировой войны.
Японское руководство, уже предвидя поражение немцев, предпринимало неуклюжие попытки «спасти» своих союзников, а заодно посеять недоверие между союзниками, предлагая свои посреднические услуги по прекращению войны между СССР и Германией. Министр иностранных дел Сигэмицу и военный министр Сугияма неоднократно – в последний раз в сентябре 1944 года – ставили перед Москвой вопрос о приеме японской «специальной миротворческой миссии». Но неизменно получали из Москвы отказ.
В Токио сознавали, что проводившаяся Японией на протяжении войны враждебная по отношению к СССР политика и союзнические отношения с Гитлером не позволяли ей использовать Москву для достижения мира. Тем не менее, японская дипломатия стала прилагать усилия, чтобы создать видимость якобы искреннего стремления «открыть новую страницу» в советско-японских отношениях. С этой целью еще в сентябре 1944 году Сигэмицу разработал «проект предварительного плана для японо-советских переговоров». Главная цель – добиться подтверждения Советским Союзом обязательств, предусмотренных актом о нейтралитете. Вступление СССР в войну против Японии, как там прекрасно понимали, не оставляло Токио ни малейшего шанса.
В Советском Союзе, напротив, началась практическая подготовка к войне с Японией. Впрочем, она никогда и не прекращалась. Штеменко подтверждал: «Уделяя главное внимание действующим фронтам, мы никогда не забывали про Дальний Восток. Скажу больше, в кризисные моменты борьбы с немецко-фашистскими захватчиками заботы о нем удваивались… В трудные дни 1942 года у нас была учреждена должность заместителя начальника Генштаба по Дальнему Востоку, а в Оперативном управлении существовало специальное Дальневосточное направление, возглавлявшееся опытным оператором генерал-майором Ф. И. Шевченко».
Еще в 1938 году Дальневосточный военный округ был преобразован во фронт с тем же названием, в 1941 году то же произошло и с Забайкальским военным округом. Их командный состав, не получивший боевого опыта на германском фронте, в ходе войны постепенно заменялся генералами и офицерами, повоевавшими против гитлеровцев. Так, на пост командующего войсками Дальневосточного фронта в апреле 1943 года был назначен генерал-полковник Максим Алексеевич Пуркаев, возглавлявший до этого Калининский фронт. Боеготовность на восточных границах поддерживалась на таком уровне, который позволял дать гарантированный отпор японской агрессии, но не предоставлять оснований для того, чтобы самим спровоцировать там большую войну.
Важным фактором в дальневосточных раскладах Москвы была Монголия. «После разгрома советско-монгольскими войсками японских захватчиков в районе реки Халхин-Гол по просьбе правительства республики советские части и соединения были оставлены на территории МНР, – писал маршал Василевский. – На базе их в начале Великой Отечественной войны была сформирована 17-я армия, вошедшая в состав Забайкальского фронта… Много и плодотворно трудился по укреплению боевого содружества между воинами двух братских армий Генеральный секретарь ЦК МНРП Юмжагийн Цеденбал, который одновременно был начальником Политического управления МНРА».
Василевский, которому предстояло возглавить советские войска в войне с Японией, впервые узнал, что ему придется ехать на Дальний Восток, летом 1944 года. В мемуарах он свидетельствовал: «После окончания Белорусской операции И. В. Сталин в беседе со мной сказал, что мне будет поручено командование войсками Дальнего Востока в войне с милитаристской Японией. А о возможности такой войны я уже был осведомлен в конце 1943 года, когда возвратилась советская делегация во главе с И. В. Сталиным с Тегеранской конференции. Мне было тогда сообщено, что наша делегация дала союзникам принципиальное согласие помочь в войне против Японии».
В конце сентября 1944 года, после очередного доклада в Ставке, Генштаб получил от Сталина задание готовить расчеты по сосредоточению и обеспечению войск на Дальнем Востоке.
– Скоро, видимо, потребуются, – заключил Сталин короткий и как бы мимолетный разговор с Антоновым и Штеменко.
Такие расчеты в начале октября были сделаны, а в середине того же месяца Сталин впервые воспользовался ими при переговорах с Черчиллем и Иденом в Москве. Черчилль вспоминал: «После театра у нас состоялась в Кремле исключительно интересная и успешная беседа на военные темы. Со Сталиным были Молотов и генерал Антонов. Гарриман привез с собой генерала Дина…
Дин сделал заявление о кампании на Тихом океане и в общих чертах рассказал о том, какая помощь была бы особенно ценной после того, как они вступят в войну с Японией… Не было никаких сомнений в том, что Советы намеревались вступить в войну против Японии после разгрома Германии».
15 октября у Черчилля поднялась температура, на втором военном совещании, которое состоялось в тот вечер в Кремле, его заменил Иден. «Обсуждался исключительно вопрос об участии Советов в войне против Японии… Сталин прежде всего согласился с тем, что мы должны согласовать наши военные планы. Он просил у американцев помощи в деле создания двух-трехмесячных запасов горючего, продовольствия и транспортных средств на Дальнем Востоке».
С этого времени вопросы подготовки к войне с Японией поднялись высоко в системе приоритетов советского руководства. «И. В. Сталин повседневно интересовался всеми сведениями о действиях нашего восточного соседа и требовал от Генерального штаба самых подробных докладов на сей счет, – подтверждал Василевский. – … Первоначальные расчеты сосредоточения наших войск в Приамурье, Приморье и Забайкалье были вчерне сделаны еще осенью 1944 года… Но до Ялтинской конференции никакой детализации плана войны против империалистической Японии не производилось… Еще готовясь к поездке в Крым, И. В. Сталин предложил мне и А. И. Антонову подумать о возможности максимального сокращения времени, необходимого для подготовки военной кампании против Японии. Обсудив этот вопрос вместе с начальником тыла Красной армии генералом Хрулевым, мы пришли к выводу, что срок может быть сокращен до двух-трех месяцев после окончания войны на западе, если отказаться от перевозок по железной дороге войскового автотранспорта. Разрешение проблемы было найдено на самой конференции. Руководители США охотно согласились поставить нам в дальневосточные порты не только потребное для нас количество автотранспорта, но и паровозы».
Основные и принципиальные решения были приняты на Крымской конференции в феврале 1945 года. Государственный секретарь США Стеттиниус утверждал: «Накануне Крымской конференции начальники американских штабов убедили Рузвельта, что Япония может капитулировать только в 1947 году или позже, а разгром ее может стоить Америке миллиона солдат». Рузвельту необходима была советская помощь, и он ее получил. А Сталин уверял, что ему нужны аргументы для того, чтобы объяснить обществу и Верховному Совету причины вступления в войну с Японией.
У Рузвельта после трех с лишним лет войны с Японией не было особых причин защищать итоги русско-японской войны и Портсмутский мирный договор 1905 года. Он согласился пересмотреть их итоги в пользу СССР. Выработка конкретного соглашения по дальневосточным проблемам была поручена Молотову и Гарриману. Они легко пришли к согласию после того, как в документе появилось обязательство Москвы вступить в войну против Японии через два-три месяца после капитуляции Германии.
Соглашение Гарримана-Молотова было секретным и гласило, что Советскому Союзу после победы над Японией должны быть переданы южная часть Сахалина и Курильские острова. Москва получала право вместе с Китаем на совместную эксплуатацию Китайско-Восточной и Южно-Маньчжурской железных дорог, на обеспечение преимущественных интересов СССР в порту Дайрен (Дальний) и «восстановление аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР».
Чан Кайши будет поставлен в известность только через три месяца, потому что от него или его окружения ожидали утечек к японцам. Возможность нападения СССР на Японию была самым охраняемым секретом.
Кроме того, в Ялте было достигнуто взаимопонимание о необходимости установления международной опеки над Кореей на 30–40 лет, «пока корейцы не будут подготовлены к самоуправлению», и над Индокитаем; о необходимости КПК и Гоминьдану объединиться для совместной борьбы с Японией.
Курильские острова американцы, похоже, просто прозевали. «Если бы президент сделал домашнюю работу и если бы кто-то из нас был лучше знаком с историей Дальнего Востока, Соединенные Штаты могли бы не отдать Сталину так легко Курильские острова», – сокрушался Чарльз Болен. Так невнимательность Госдепа к деталям и настойчивость Молотова стоили Токио Южных Курил, которые в Японии до сих пор называют «северными территориями».
Американские вооруженные силы уже прочно удерживали стратегическую инициативу на тихоокеанском театре военных действий. Однако блокада Японских островов с моря и массированные авиационные бомбардировки городов не сломили решимости Токио продолжать войну.
На что рассчитывало японское руководство? На то, что упорное сопротивление позволит настолько затянуть войну, что это заставит США и Великобританию пойти на переговоры и «компромиссное завершение конфликта». Энтони Бивор добавлял: «Императорская армия была готова сражаться до конца, частью из-за надуманных страхов о коммунистическом восстании, частью из самурайской гордости. Ее командиры понимали, что никогда не смогут согласиться на капитуляцию, потому что „Наставления военнослужащим“ генерала Тодзио гласили: „Не стоит жить в позоре, в плену. Умри, чтобы не понести бесчестья“… Японское командование отвергало идею безоговорочной капитуляции, поскольку было уверено, что победившая сторона тут же низложит императора».
Япония по-прежнему контролировала обширную территорию – от Курильских островов на севере Тихого океана до Соломоновых островов на юге. В Маньчжурии дислоцировалась Квантунская группировка в составе восьми армий – 800 тысяч чел. На Корейском полуострове размещалась «корейская армия». На территории самой Японии дислоцировалось несколько армий и отдельных дивизий. Всего личный состав японских сухопутных войск насчитывал более 5 млн человек, что почти вдвое превышало численность сухопутных сил США и Великобритании в регионе. Но Япония многократно уступала им по количеству самолетов и по числу боевых кораблей.
В начале 1945 года наступил перелом на бирманском фронте. 21 января китайская армия Х, подготовленная в свое время Стилуэллом на базе в Индии и воевавшая в Бирме с 1943 года, соединилась с китайской армией Y, вторгшейся в Северо-Восточную Бирму в апреле 1944 года. При поддержке англо-американцев эти армии отвоевали у японцев северные районы Бирмы, обеспечив бесперебойную доставку грузов в Китай по новой «дороге жизни» – из Северо-Восточной Индии через Бирму в Куньмин. В январе 1945 года американцы десантировались на Филиппинах и в феврале взяли Манилу. К операциям на Тихом океане активнее подключались и англичане.
«Военные корабли и соединения вспомогательных судов были собраны на американской базе на острове Манус, в группе Адмиралтейских островов, и 18 февраля они вышли в море, чтобы начать свою первую кампанию на Тихом океане под командованием адмирала Спрюэнса, – писал Черчилль. – 19 февраля Спрюэнс атаковал Иводзиму в группе Бонинских островов, откуда американские истребители могли бы эскортировать бомбардировщики, действующие с Марианских островов против о. Хонсю. Борьба была напряженной и продолжалась более месяца, но она завершилась победой. Между тем английский флот, получивший тогда название оперативной группы 57, в состав которой входили линкоры „Кинг Джордж V“ и „Хау“, четыре крупных авианосца, несущие на борту почти 250 самолетов, пять крейсеров и одиннадцать эсминцев, подошел 26 марта к своему району операций восточнее Формозы. В тот же день его бомбардировщики совершили свой первый налет на аэродромы и сооружения на островах южнее Окинавы».
Американцы начали планомерно уничтожать японские города. В ночь с 9 на 10 марта 1945 года 334 бомбардировщиков В-29 сбросили на Токио несколько тонн напалма и зажигательных бомб. Огненный смерч уничтожил до 100 тысяч человек и дотла спалил в городе больше 40 квадратных километров. Налеты с использованием зажигательных бомб продолжились. К июлю 1945 года все крупные японские города за исключением пяти были тотально разрушены, погибли сотни тысяч людей. Это была тотальная война, нацеленная на уничтожение всей страны. Об этих ковровых бомбардировках с гордостью писали американские газеты, но никаких протестов по этому поводу в США и близко не было. Впрочем, отдельные политики в глубине души понимали, что творится черное дело. Оппенгеймер позднее расскажет: «Я помню, как мистер Стимсон говорил мне, что находит ужасным отсутствие каких-либо протестов против наших воздушных налетов на Японию, вызвавших огромные потери. Он не сказал, что воздушные удары не следовало проводить, однако считал, что со страной, где никто не подвергает этот вопрос сомнению, не все в порядке».
Первого апреля американские войска начали операцию «Айсберг», высадившись в самой Японии – на небольшом южном острове Окинава, который должен был стать плацдармом для последующего вторжения на основную территорию.
Черчилль писал, что захват Окинавы «представлял собой самую большую и самую продолжительную десантную операцию за всю войну на Тихом океане. Первоначально были высажены четыре американские дивизии. Гористая местность создавала благоприятные возможности для обороны, и японский гарнизон, насчитывавший свыше 100 тысяч человек, отбивался отчаянно. В бой были брошены все оставшиеся у Японии морские и воздушные силы. Ее последний современный линкор „Ямато“ при поддержке крейсеров и эсминцев попытался вмешаться 7 апреля, но эти силы были перехвачены авианосцами Спрюэнса и почти полностью уничтожены… Атаки бомбардировщиков, пилотируемых смертниками, достигли поразительных масштабов. Прежде, чем остров был захвачен, было совершено не менее 1900 таких атак, и, по сведениям адмирала Кинга, в результате было потоплено 34 эсминца и мелких корабля и повреждено около 200 других судов».
6 мая 1945 года немецкий посол в Токио Штамер нанес официальный визит японскому министру иностранных дел Сигэнори Того. Он долго объяснял, как и почему Германия вынуждена капитулировать под напором превосходящих сил противника на суше, на море и в воздухе. Германия была повержена, фюрер мертв.
Того сухо заметил:
– Капитуляция означает нарушение взятых на себя Германией договорных обязательств. Германия вышла из войны, как и Италия, несмотря на то, что в Пакте стран «оси» не было положения о заключении сепаратного мира.
Окончание войны в Европе поначалу мало сказалось на ходе военных действий на Тихом океане. Японские камикадзе продолжали врезать свои начиненные взрывчаткой самолеты в американские корабли. 11 мая на борту американского авианосца «Банкер-Хилл» погибли 396 человек – в три раза больше, чем в знаменитом сражении американских колонистов с британской армией при Банкер-Хилле 17 июня 1775 года, в память о котором был назван корабль.
На Окинаве 12 мая американцы возобновили наступление на оборонительную полосу Сури, пересекавшую южную часть острова. На следующий день американским войскам удалось овладеть важным стратегическим пунктом – Коническим холмом. Сотни погибших с обеих сторон.
14 мая ученые-ядерщики и специалисты по бомбардировкам в Соединенных Штатах обсудили в Лос-Аламосе на специальном сверхсекретном заседании Комитета по выбору целей возможные объекты для ядерного удара по Японии. Пришли к глубоко научному выводу, что горы вокруг Хиросимы «вероятнее всего, произведут фокусирующий эффект, что значительно усилит урон от взрыва». Единственным недостатком Хиросимы были реки, из-за которых город «не был подходящей целью для бомбардировки зажигательными бомбами». Другой потенциальной целью назывался дворец императора Хирохито в Токио. Однако он не был включен в согласованный в тот день список из четырех городов: Киото – древняя священная столица Японии, Иокогама, Хиросима и Кокура.
На Окинаве с середины месяца наиболее жестокие бои развернулись за высоту Сахарная Голова. Битва продолжалась десять дней, и в ней погибли или были ранены три тысячи американских морских пехотинцев. 19 мая более пятисот японцев погибли в самоубийственной контратаке на американские позиции. Ярость зашкаливала. Морпех Уильям Манчестер вспоминал: «Когда командир роты Боб Фаулер умер от потери крови после ранения, его заместитель, восхищавшийся им, схватил автомат и безжалостно расстрелял шеренгу безоружных японцев, только что сдавшихся в плен. Еще трагичнее оказалась участь восьмидесяти пяти студенток-медсестер. Придя в ужас, они спрятались в пещере. Морские пехотинцы, подойдя к входу в пещеру, услышали японскую речь, доносившуюся изнутри. Они не разобрали, что голоса были женскими, не понял этого и переводчик, который потребовал, чтобы те, кто внутри, тотчас вышли наружу. Никто не появился, и огнеметчики, зайдя внутрь, убили их всех. И по сей день японцы оплакивают это место как „Девичью пещеру“».
На филиппинских островах Лусон и Минданао на третьей неделе мая также развернулись кровопролитные сражения. То же массовое применение огнеметов, уничтожение японских позиций метр за метром, зачистка пещеры за пещерой.
24 мая у берегов Окинавы японские камикадзе потопили американский десантный корабль и повредили шесть военных кораблей. А десять японских летчиков в начиненных взрывчаткой истребителях спикировали на аэродром Йонтан, уничтожив семь американских самолетов и повредив еще 26, а также сожгли 3200 тонн авиационного топлива.
23 и 25 мая более четырехсот американских бомбардировщиков сбросили 3646 тонн бомб на центр Токио и на промышленные районы к югу от города. В результате сгорела половина столицы. Пострадали и здания дворцового комплекса – павильоны вдовствующей императрицы, императора, кронпринца. Сгорели дворцы принцев Титибу, Микасы, Канина, Хигасикуни, Фусими, Рикены, Хасимото, Рёу. Если уж принцы становились бездомными, что говорить о простых людях. Погибли тысячи японцев и 72 пленных летчика, в основном американцев, которых просто оставили в их тюремных камерах, тогда как японских заключенных отвели в убежище.
На следующий день после налета на Токио Объединенный комитет начальников штабов США утвердил 1 ноября как дату начала операции «Олимпик» – вторжения на Кюсю, самый южный из Японских островов.
26 мая японцы эвакуировали китайский город Наньин, потеряв прямую связь по суше с Индокитаем. Китайские солдаты быстро заняли этот город. 28 мая у берегов Окинавы японцы предприняли последнюю крупную воздушную атаку на американский флот. Крайне неудачную: они потеряли сотню самолетов, не потопив ни одного вражеского корабля.
Японская императорская армия на Окинаве сопротивлялась три месяца, и только 22 июня остров был завоеван. Бои за Окинаву обошлись американцам и английским силам поддержки в 50 тысяч убитых и раненых, то есть почти в треть от общей численности войск, принимавших участие в боях. Японцы потеряли на острове до 100 тысяч солдат и офицеров и вдвое больше мирных жителей.
Сражения за Окинаву наглядно показали, насколько сложной будет задача разгрома Японии. Объединенный комитет начальников штабов США, планируя завершение войны, исходил из необходимости высадки американских войск в составе не менее 5 млн человек, тогда как даже к августу 1945 года численность американских сухопутных войск на Тихом океане не превысила 1,8 млн солдат и офицеров. На английские силы большой надежды не было: летом 1945 года на Тихом океане действовали лишь британский флот и объединенные силы доминионов – Австралии и Новой Зеландии.
Завершение боевых действий планировалось на конец 1946 года. Заставить японцев капитулировать в более короткий срок можно было путем нанесения решающего поражения самой многочисленной и боеспособной группировке японских войск, дислоцированной в Китае, Маньчжоу-Го и в Корее. На это был способен только Советский Союз.
Несмотря на активизацию в Вашингтоне противников участия СССР в войне против Японии, опасавшихся коммунизации Азии, американские военные убеждали Трумэна, вступившего на пост президента, напомню, 12 апреля, в «безальтернативности сотрудничества с Советским Союзом в деле окончательного разгрома Японии».
Сам Трумэн напишет: «Я был обнадежен, узнав от Гопкинса, что Сталин подтвердил достигнутое в Ялте понимание относительно участия России в войне против Японии. Наши военные эксперты подсчитали, что вторжение в Японию обойдется потерей по меньшей мере пятисот тысяч американцев, даже если японские вооруженные силы в то время в Азии будут оставаться на материковой части Китая. Вступление России в войну против Японии было для нас чрезвычайно важно… Мы также знали, что чем ближе мы подходим к вражеским островам, тем решительнее и фанатичнее будет сопротивление. В японских вооруженных силах оставалось еще более четырех миллионов человек, которые должны были защищать главные Японские острова, Корею, Маньчжурию и Северный Китай. Японцы также создавали Национальную добровольческую армию у себя дома для защиты последнего редута… По мере того, как наши силы на Тихом океане продвигались вперед, неся тяжелые потери в живой силе, настоятельная необходимость привлечь Россию к войне становилась все более актуальной. Вступление России в войну означало бы спасение сотен тысяч американских солдат…
У нас не было никакой возможности ввести войска в Китай, чтобы изгнать японцев из материковой части Китая. Мы всегда надеялись на ввод в Маньчжурию достаточного количества русских вооруженных сил, чтобы вытеснить оттуда японцев. В настоящее время это был единственный путь».
При этом у Трумэна сложилось твердое убеждение: участие Советского Союза в войне с Японией имеет военно-стратегическое значение, но его роль после победы должна быть минимальной. А победа должна быть американской, сокрушительной и неизгладимой из памяти народов, как взятие Берлина советскими армиями. И здесь бомба была бы более чем кстати.
Поэтому одновременно в Госдепартаменте ломали голову над тем, как бы выхолостить ялтинские договоренности по Дальнему Востоку, как обезопасить Азиатско-Тихоокеанский регион от «советского проникновения»?
12 мая Госдеп представил свои предложения по всему комплексу восточноазиатских проблем военному и военно-морскому министерствам – Стимсону и Форрестолу. Суть их сводилась к тому, что прежде, чем начать выполнять Ялтинское соглашение, необходимо получить ряд гарантий от советского руководства. А именно, чтобы СССР использовал все свое влияние на китайских коммунистов, а те способствовали объединению Китая под властью Чан Кайши. Русские должны также безоговорочно поддержать Каирскую декларацию и поклясться вернуть Маньчжурию под юрисдикцию Китая. А прежде, чем США дадут окончательное согласие на переход к СССР Курильских островов, советское правительство должно предоставить на них особые права американцам «в целях развития там торговли».
Одновременно Грю запросил мнение военных по двум вопросам. Первый, представляет ли вступление Советского Союза в войну на Тихом океане столь жизненно важный интерес для Соединенных Штатов, чтобы отказаться от попыток заранее получить уступки от Советского Союза для достижения американских политических целей на Дальнем Востоке? Второй, должно ли решение Ялтинской конференции по Дальнему Востоку быть пересмотрено или выполняться полностью или частично?
Симпсона предложенный госдепартаментом план действий не удовлетворил. Напомню, он был не только военным министром, но и председателем Временного комитета, занимавшегося вопросами производства и использования атомной бомбы. Результат испытаний мог быть известен только через несколько недель, а дипломатическая игра при столь высоких ставках и без старшего козыря в колоде представлялась Стимсону опасной.
В своем дневнике Стимсон 14 мая писал, что, «обладая бомбой, Соединенные Штаты обеспечат себе более сильную позицию в случае возникновения разногласий с Россией из-за советских претензий на Дальнем Востоке. Тогда у нас будет на руках козырная карта… Мы должны восстановить наше лидерство, которое уступили русским». Стимсон полагал, что окончательные ответы на вопросы Грю могли быть даны только после испытания ядерного оружия.
Форрестол же считал, что, во-первых, Советский Союз имеет достаточную военную силу, чтобы получить все, что ему было обещано в Ялте, вне зависимости от того, хотят этого Соединенные Штаты или нет. За возможным исключением Курильских островов (да и то проблематично) США просто не имеют возможности использовать свои вооруженные силы в зоне действия Красной армии. Во-вторых, по чисто военным причинам нет необходимости в пересмотре секретного Ялтинского соглашения, пока не прояснится ситуация на земле после вступления СССР в войну с Японией.
В своих ответах от 21 мая Стимсон и Форрестол доверили принятие решения президенту и государственному департаменту. Общее мнение сходилось к тому, что СССР будет сам решать, вступать ли ему в войну и когда это делать, исходя из собственных расчетов. Москва может выбирать модус поведения: ждать, пока американские войска почти разгромят японцев, или начать военные действия как можно скорее. Советский Союз в любом случае будет обладать такой военной мощью, которая позволить взять то, что было обещано в Ялте, за исключением, возможно, Курильских островов. Попытка США их захватить возможна, но только за счет других фронтов войны с Японией и ценой больших человеческих потерь. С военной точки зрения нет необходимости пересмотра Ялтинского соглашения, что поможет достичь взаимопонимания.
В результате внутренних согласований в госдепартаменте пришли к следующему решению. Американское правительство не будет выходить из соглашения, заключенного в Ялте. Но прежде, чем просить Чан Кайши согласиться с его выполнением, США должны убедиться в искренности советских намерений. А именно – поддерживает ли Сталин основополагающие ялтинские принципы урегулирования проблем как в Европе, так и на Дальнем Востоке? И действительно ли советское правительство намерено позволить Чан Кайши управлять всем Китаем и Маньчжурией и будет ли оно помогать в обеспечении политического и военного единства Китая? Прояснить ситуацию и должен был Гарри Гопкинс в ходе своей специальной миссии в Москву.
Одновременно отслеживали настроения в самом Токио. 28 мая заместитель военного министра Джон Макклой призвал Стимсона исключить из американских требований к японцам термин «безоговорочная капитуляция». Из перехватов японских телеграмм в Пентагоне видели, что высшие руководители в Токио ищут способы выхода из войны и готовы при этом принять многие американские условия. В тот же день Грю ознакомил президента с этой информацией. Но подчеркнул, что японские руководители настаивали на одном условии: «Они хотят сохранить императора и конституцию, опасаясь, что в противном случае военная капитуляция вызовет полный крах порядка и дисциплины».
Трумэн был настроен на разгром Японии, а не на переговоры.
В Китае в начале 1945 года японские войска продолжали контролировать ситуацию и одерживать победы. Поверенный в делах в Китае Скворцов докладывал Молотову: «В первой половине января 1945 г., после некоторого затишья, на юге Китая возобновились боевые действия. Японские войска с юга, со стороны Кантона, предприняли наступление вдоль Кантон-Ханкоуской ж.д. и 26 января захватили Шоагуань (Куконг), где находилось правительство провинции Гуандун. Эта группа японцев двигается дальше на север, намереваясь соединиться с теми японскими войсками, которые идут на юг со стороны Хэняна… Японские войска ведут наступление из Хэняна на восток, стараясь очистить от китайских войск весь юго-восток Китая. Японские операции почти не встречают сопротивления… В январе активизировалась диверсионная деятельность японской агентуры в Чунцине… 19 января они сожгли здание посольства США, а 22 января – радиостанцию и подсобные помещения штаба американских сил в Китае».
Внутриполитическая ситуация оставалась острой. Посольство СССР в Китае 3 февраля информировало Молотова о «военно-политической обстановке»: «Переговоры между ГМД и КПК, проходившие в январе 1945 г., не привели к каким-либо результатам.
Требование КПК о создании коалиционного правительства очень сильно тревожит Гоминьдан, так как оно весьма популярно не только среди всех прогрессивных кругов Китая, но и за границей… ЦИК ГМД решил создать Политический Комитет, в котором были бы представлены по два человека от ГМД, КПК, Демократической лиги, беспартийных, а также министры иностранных дел, военный и финансов… По замыслу ГМД такой Комитет должен был парализовать требования о создании коалиционного правительства. В Яньани сразу же разгадали махинацию ГМД.
Американцы, в частности посол США в Китае Хёрли, прилагают усилия к тому, чтобы побудить ГМД и КПК к достижению между ними какого-либо соглашения до выезда Сун Цзывэня в Москву». Визит главы китайского МИД в СССР вызвал негативную реакцию в руководстве КПК.
Чжоу Эньлай в разговоре со Скворцовым «особенно резко критиковал Сун Цзывэня. Он называл его компрадором американской буржуазии, указывал, что Сун Цзывэнь постоянно находится на квартире у Хёрли».
Кремль не спешил ввязываться в сложные переговоры по дальневосточным сюжетам с правительством Чан Кайши до завершения войны с Германией. Молотов 4 февраля поручил проинформировать: «Советское правительство считает целесообразным перенести время посещения Москвы Министром иностранных дел г-ном Сун Цзывэнем на вторую половину апреля или на май месяц».
Ялтинские договоренности были тщательно охраняемым секретом. Рузвельт не информировал о них даже Трумэна, многих ближайших помощников, законодателей и посла США в Китае. Мао выпытывал у Владимирова после Ялты, будет ли СССР воевать с Японией? Чан Кайши ожидал, что его могут «кинуть» в Ялте. Еще за три дня до подписания секретного соглашения в Крыму, 8 февраля, он записал в дневнике: «Не сговорится ли Рузвельт против меня с англичанами и русскими?» 28 февраля его сын Цзян Цзинго справлялся у Скворцова-Токаринина, не обсуждались ли в Крыму вопросы, связанные с Китаем. Тот не мог это подтвердить, даже если бы и знал.
Чан узнает о том, что в Ялте договаривались о Китае, от своего посла в Вашингтоне 15 марта. В ярости он написал в дневнике: «Узнал, что Рузвельт и Сталин в одностороннем порядке обсуждали Дальний Восток… Если это так, то идеалы этой антияпонской войны становятся иллюзорными». Дополнительную информацию Чан получил от Хёрли, посетившего Москву и Лондон, после чего записал в дневник: «Утром размышлял о международных проблемах, главным образом о визите Хёрли в Англию и Россию, чувствую неимоверные печаль и гнев».
Военная обстановка на китайском театре военных действий оставляла желать лучшего. С конца марта японские войска предприняли новые успешные наступления в юго-западной Хэнани, северном Хэбее и западной Хунани. До начала мая чанкайшистские армии повсеместно терпели поражения.
Чан Кайши встретил известие о смерти Рузвельта с умеренной печалью: «Он ублажал Англию, боялся Россию и унижал Китай. Вплоть до того, что уступил требованию России в отношении Люйшуня (Порт-Артура –
Трумэн, придя к власти, сразу уделил Китаю большое внимание: «Наши усилия по укреплению и поддержке Китая в его военной программе состояли из множества операций, включая и деликатные дипломатические переговоры. Для достижения этой цели мы отправили в Китай американских советников, предоставляли военные и экономические консультации на высшем уровне и обеспечивали китайцев обширными кредитами».
Уже 10 мая Хёрли сообщил Трумэну, что обсудил с Чан Кайши весь комплекс вопрос, связанных с реализацией ялтинских договоренностей, но не раскрывая их конкретного содержания. «И Рузвельт, и Сталин сообщали мне, – утверждал Хёрли, – что между ними была достигнута договоренность о том, что я не буду обсуждать ялтинские решения с Чан Кайши до тех пор, пока Сталин не даст мне соответствующего сигнала…»
Теперь Хёрли полагал, что подходящее время настало и попросил президента испросить разрешения у Сталина раскрыть Чану конкретное содержание принятых в Ялте решений. 12 мая Трумэн инструктировал Хёрли: «Пожалуйста, продолжайте свои усилия по достижению целей, намеченных вам президентом Рузвельтом… Что касается „прелюдии“ к ялтинскому соглашению о будущем ведении войны на Тихом океане, то в настоящее время вам нецелесообразно передавать какие-либо сведения китайскому правительству».
Сам Трумэн 14 июня принял Сун Цзывэня.
– Главный интерес сейчас – это увидеть Советский Союз участвующим в войне на Дальнем Востоке, причем ровно столько времени, сколько потребуется для сокращения сроков войны и предотвращения гибели американских и китайских солдат, – объяснял президент.
Одновременно решались проблемы экономической помощи Китаю. Сун просил выделения миллионов долларов золотом, все еще причитавшихся китайцам из полумиллиардного кредита, утвержденного Конгрессом в январе 1942 года. Трумэн одобрил отправку денег.
Что касается Компартии Китая, то ее руководство в апреле-июне 1945 года заседало – шел VII съезд партии, на который в Яньань приехали 544 делегата с решающим и 208 – с совещательным голосом. Зал заседаний украшали портреты Маркса, Ленина, Сталина, Мао Цзэдуна и Чжу Дэ. На открытии съезда 23 апреля 1945 года Мао выступил с речью «Две судьбы Китая», где заявил:
– Наш съезд – это съезд, от которого зависит судьба всего четырехсотпятидесятимиллионного китайского народа. Наш съезд будет посвящен задачам разгрома японских империалистов и освобождения всего китайского народа. Перед китайским народом лежат два пути – путь света и путь мрака. Существуют и две судьбы Китая – светлая и мрачная… Мы должны отдать все силы для завоевания светлой перспективы и светлой судьбы, против другой, мрачной перспективы и мрачной судьбы.
На следующий день Мао выступил с речью о коалиционном правительстве:
– Китай настоятельно нуждается в создании временного демократического коалиционного правительства, в котором были бы сплочены воедино представители всех партий и групп, а также беспартийные деятели…
Подчинение Гоминьдану? Ни в коем случае.
– Разве может китайский народ позволить китайским коммунистам самовольно передать эти районы Китая, добившиеся освобождения, и народные войска, имевшие большие заслуги в войне против японских захватчиков, правительству, которое является правительством пораженческим, фашистским, правительством гоминьдановской фашистской диктатуры. Имеется много признаков того, что эта клика уже давно готовилась, а в настоящее время особенно усиленно готовится к тому, чтобы развязать гражданскую войну, как только определенная часть континентального Китая будет очищена от японских захватчиков войсками какой-либо из союзных держав. После полного разгрома японских захватчиков необходимо создать в Китае государственный строй, основанный на демократическом союзе участников единого фронта, опирающемся на подавляющее большинство населения всей страны и находящемся под руководством рабочего класса. Такой государственный строй мы называем новодемократическим. Эти наши требования полностью совпадают с революционными требованиями Сунь Ятсена. Современный Китай страдает от избытка иностранного империализма и собственного феодализма, а вовсе не от избытка отечественного капитализма. Наоборот, капитализма у нас слишком мало.
Вряд ли такие программные установки могли сильно понравиться Сталину.
Американцы в это время в очередной раз прилагали усилия к тому, чтобы примирить Гоминьдан и Компартию, и частично им это удалось. 20 мая Хёрли докладывал Трумэну: «Мы добились того, что национальное правительство признало Китайскую вооруженную коммунистическую партию политической партией, назначив китайского коммуниста делегатом для представления национального правительства в Сан-Франциско. Коммунисты признали национальное правительство, приняв это назначение. Мы встречались с коммунистическими лидерами на их собственной территории. Мы организовали встречи коммунистических и национальных лидеров, в которых они, по всей видимости, устранили некоторые из противоречий».
Но на Мао эти договоренности не произвели большого впечатления. В его речи на закрытии VII съезда 11 июня не было уже ни намека на заигрывание с Соединенными Штатами:
– Вчера в разговоре с двумя американцами, собирающимися вернуться в США, я заявил, что американское правительство пытается сломить нас, но мы этого не допустим. Мы выступаем против политики американского правительства, направленной на поддержку Чан Кайши в его борьбе против коммунистической партии.
В статьях, написанных сразу после съезда, Мао продолжил эту линию: «Если политика Хёрли будет продолжаться, то американское правительство безнадежно погрязнет в глубокой и смрадной клоаке китайской реакции и поставит себя во враждебные отношения с уже пробудившимися и пробуждающимися на наших глазах многомиллионными массами китайского народа…»
В принятом на съезде Уставе партии (его представил Лю Шаоци) говорилось, что «идеи Мао Цзэдуна» являются идеологическими основами КПК. На первом пленуме ЦК седьмого созыва, состоявшемся сразу после съезда, Мао был избран Председателем ЦК, Политбюро и Секретариата ЦК. По его протекции членом ЦК впервые стал и руководитель Северо-Китайского бюро ЦК и фронтовой ставки 18-й армейской группы Дэн Сяопин.
Пока коммунисты заседали, начались перемены и на китайских фронтах. 8 мая войска Чана смогли остановить японцев и даже перейти в контрнаступление. 11 мая они взяли столицу Фуцзяни – Фучжоу, 27 мая – Наньнин, 28 июня – Лючжоу и 27 июля – Гуйлинь. Вместе с тем о переломе в ходе войны с Японией речи идти не могло.
Ялтинская конференция всерьез озадачила Токио. Там заподозрили, что о ее итогах что-то недоговаривают. И это что-то – о Японии. В Японии понимали, что после разгрома Германии в Европе внимание союзников будет перенесено в Восточную Азию.
С февраля 1945 года японское правительство активизировало дипломатические шаги, призванные втянуть СССР в качестве посредника в переговоры о достижении перемирия Токио с западными державами.
14 февраля 1945 года принц Коноэ представил доклад императору, в котором говорилось: «Мне кажется, наше поражение в войне, к сожалению, является неизбежным… Хотя поражение, безусловно, нанесет ущерб нашему национальному государственному строю, однако общественное мнение Англии и Америки еще не дошло до требований изменения нашего государственного строя… Следовательно, одно только военное поражение не вызывает особой тревоги за существование нашего национального государственного строя. С точки зрения сохранения национального государственного строя наибольшую тревогу должно вызывать не столько само поражение в войне, сколько коммунистическая революция, которая может возникнуть вслед за поражением… Существует серьезная опасность вмешательства в недалеком будущем Советского Союза во внутренние дела Японии». Главный смысл доклада Коноэ заключался в том, что до вступления в войну СССР надо успеть капитулировать перед США и Великобританией.
Вопрос был вынесен на заседание Высшего совета по руководству войной. Этот орган был создан в августе 1944 года из шести наиболее влиятельных политиков и военных и принимал ключевые решения в стране. Это были: премьер-министр адмирал Судзуки, военный министр Анами, министр флота Ёнаи, начальник Генерального штаба армии Умэдзу, начальник Генерального штаба флота Тоёда. Входил в него и министр иностранных дел – до 9 апреля 1945 года Сигэмицу, после – Того. Формально Высший совет не имел властных полномочий, но именно он и был реальной властью. Формальная власть была у кабинета министров, но еще не было случая, чтобы правительство поставило под сомнение решение Высшего совета.
Премьер – 77-летний адмирал барон Кантаро Судзуки – питал плохо скрываемое отвращение к политике, был весьма простодушен и исповедовал даосизм с его ценностью неделания. Авторитетный в народе герой войн 1894–1895 (с императорским Китаем) и 1904–1905 годов, прежде чем возглавить правительство, десять лет был управляющим императорского двора и обер-камергером императора.
Министр иностранных дел Сигэнори Того был карьерным дипломатом. В годы Первой мировой войны он служил в посольстве в Швейцарии, был участником делегации Японии на Парижской мирной конференции. Затем несколько лет был первым секретарем японского посольства в Вашингтоне, работал в центральном аппарате МИДа, где слыл закулисным стратегом японской внешней политики 1930-х годов. В 1937 году назначен послом в Германию, а через несколько месяцев – в Советский Союз. Молотов, обычно скупой на комплименты, был о Того высокого мнения: «Давно я не встречал такого человека, который так искренне, как господин Того, отстаивал бы то, что он считает для себя правым. Я уважаю господина Того не только как известного дипломата и государственного деятеля, но и как человека». В октябре 1941 года генерал Хидэки Тодзё, став премьер-министром, сделал Того министром иностранных дел. Уйдя с этого поста в 1942 году, Того вернулся на него в 1945-м.
Военным министром был Корэтика Анами. 58-летний генерал, вне всякого сомнения, был одной из самых популярных фигур в стране и в армии.
Именно он возглавлял неформальную «военную группировку» в японском руководстве. Образцовый пример самурая середины ХХ века, целеустремленный, преданный империи, подтянутый в ежедневных тренировках тела и духа, один из лучших в стране бойцов на мечах и стрелков из лука. Занятия кэндо, где он достиг пятого дана, были для него видом религиозного обряда. Себя Анами считал профессиональным солдатом, а никак не политиком.
Генерал Ёсидзиро Умэдзу, начальник штаба армии, раньше пять лет командовал Квантунской армией и был послом Японии в Маньчжоу-Го, то есть на практике управлял эти марионеточным государством. Умэдзу вдвое увеличил численность личного состава Квантунской армии, готовя ее к большому наступлению на Советский Союз. Так называемая 5-я секция во главе с генерал-лейтенантом Сумихисой Икэдой разрабатывала планы практического осуществления оккупационного режима на территории нашей страны, готовила диверсантов и боевые группы для действий в тылу советских войск, переводчиков и административный персонал для управления советскими землями.
ВМФ в Высшем совете по руководству войной представлял министр флота адмирал Мицумаса Ёнаи, которому ранее доводилось занимать пост премьер-министра; а также адмирал Соэму Тоёда, начальник штаба флота.
На заседании Высшего совета по руководству войной 15 февраля представители военной разведки и министерства иностранных дел доложили свои соображения относительно возможности расторжения Москвой советско-японского Пакта о нейтралитете 1941 года и вступления его в войну с Японией. Сигэмицу говорил императору:
– Дни нацистской Германии сочтены. Ялтинская конференция подтвердила единство Великобритании, США и Советского Союза.
Сигэмицу рекомендовал Хирохито не полагаться на Пакт о нейтралитете. Однако император считал, что не следует отказываться от попыток привлечь СССР в качестве посредника для достижения перемирия с США.
В тот же день японский генконсул в Харбине Миякава посетил советского посла Малика и несколько раз повторил одну и ту же мысль:
– В развитии войны сейчас наступил такой момент, когда кто-либо из наиболее выдающихся международных деятелей, пользующихся достаточным престижем для убедительности, должен выступить в роли миротворца, потребовать от всех стран прекратить войну. Таким авторитетным деятелем может быть только маршал Сталин.
Понятно, что СССР и его союзники меньше всего в тех условиях были заинтересованы в каких-либо мирных инициативах. Малик никак не отреагировал на предложение Миякава, и японский зондаж позиции СССР продолжился. В марте в советское посольство с аналогичными предложениями пришел президент крупной рыболовецкой компании «Нитиро» Танакамару. Однако советский посол, следуя инструкциям из Кремля, продолжал избегать прямых ответов.
В апреле истекал срок, когда у СССР существовала правовая возможность денонсировать пакт о нейтралитете с Японией: если бы он это не сделал, пакт автоматически продлевался на следующие пять лет. Учитывая ялтинские договоренности, дальше тянуть было нельзя. Суть договора о нейтралитете была в его второй статье: «В случае, если одна из договаривающихся сторон окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав, другая договаривающаяся сторона будет соблюдать нейтралитет в продолжение всего конфликта». Япония оказалась «объектом военных действий» не в результате нападения на нее третьих стран, а вследствие агрессивных действий самой Японии. Академик Тихвинский утверждал: «С декабря 1941 г. этот пакт уже не накладывал на Советский Союз никаких обязательств и превращался в пустой лист бумаги, так как Япония сама вероломно напала 7 декабря 1941 года на США и Великобританию, к тому времени ставших союзниками нашей страны по антигитлеровской коалиции».
Пятого апреля Молотов пригласил посла Сато и заявил ему о денонсации пакта из-за изменения международной ситуации:
– С того времени обстановка изменилась в корне. Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, помогает последней в ее войне против СССР. Кроме того, Япония воюет с США и Англией, которые являются союзниками Советского Союза. При таком положении Пакт о нейтралитете между Японией и СССР потерял смысл, и продолжение этого Пакта стало невозможным.
Сато уверял в желании сохранить мир на Дальнем Востоке. Японское правительство выразило, мягко говоря, сожаление. «Время, когда мы могли бы прибегнуть к каким-либо остроумным приемам с целью склонить СССР на свою сторону, явно прошло, – напишет Того. – Но ведь полное и окончательное присоединение СССР к нашим противникам было бы для Японии фатальным».
После денонсации пакта о нейтралитете японский МИД стал добиваться от высшего политического руководства страны принять все требования, которые может выдвинуть СССР в качестве условия сохранения своего нейтралитета, чтобы внести раскол в ряды союзников. В принятом 20 апреля Высшим советом по руководству войной документе «Общие принципы мероприятий в случае капитуляции Германии» прямо ставилась задача: «Приложить усилия к тому, чтобы умелой пропагандой разобщить США, Англию и СССР и подорвать решимость США и Англии вести войну».
20 апреля Малик встретился с Того, который высказал идею личной встречи с Молотовым на его обратном пути из Сан-Франциско, где открывалась международная конференция по вопросам учреждения Организации Объединенных Наций, – если нарком будет возвращаться в Москву через Сибирь. Того хотел воспользоваться своим опытом общения с Молотовым в бытность послом Японии в СССР, чтобы попытаться все же убедить его согласиться на посредничество в организации переговоров Японии с США и Великобританией.
Того писал в мемуарах: «Я поручил послу в Москве Сато добиться от Советского правительства заверений, касающихся намерений СССР. Посол Сато доложил, что 27 апреля нарком иностранных дел Молотов заверил его, что позиция СССР в связи с сохранением нейтралитета остается неизменной. Тем не менее, начиная еще с последних чисел марта, наблюдались все более крупные переброски советских сил на восток… Заместитель начальника Генерального штаба армии генерал Кавабэ, представив детали концентрации сил Красной армии в Сибири, попросил сделать все возможное для того, чтобы предотвратить участие России в войне. Аналогичные просьбы поступили от заместителя начальника Генерального штаба ВМФ адмирала Одзава и начальника Генерального штаба армии генерала Умэдзу».
Попытки договориться с Советским Союзом заметно активизировались после капитуляции Германии, когда Япония осталась одна перед мощной коалицией союзных держав. Сражаясь за Окинаву, японское командование спешно готовилось к битве за метрополию. Принимались комплексные меры для мобилизации нации на продолжение войны всеми возможными средствами, в том числе с использованием воинов-смертников – летчиков-«камикадзе», людей-торпед – «кайтэн», противотанковых отрядов смертников. Большие надежды возлагались и на Квантунскую армию, которую при резком осложнении планировалось перебросить на территорию Японии.
В обстановке строжайшей секретности 11, 12 и 14 мая прошли заседания Высшего совета по руководству войной. Главным вопросом обсуждения был Советский Союз: какую линию поведения избрать, как удержать его от вступления в войну, как заставить быть посредником на мирных переговорах, как рассорить его с западными союзниками, как получить от СССР жизненно важные ресурсы. В ходе бурной дискуссии Того нанес оскорбление адмиралу Ёнаи, назвав его глупцом за уверенность в том, что Япония сможет уговорить Советский Союз поставить ей горючее и самолеты для противостояния союзникам.
Впервые заговорили о возможности мирного урегулирования, и даже военные впервые уже не возражали в принципе против этой идеи. Споры вызвали конкретные условия перемирия. Военный министр Анами горячо доказывал:
– Прежде всего мы должны помнить, что Япония все еще удерживает за собой большую часть вражеской территории. Мы не проиграли войну, пока сохраняется подобное положение, и мы должны вести переговоры, исходя из этого.
Официальное решение трехдневного заседания выглядело так: «Крайне необходимо, независимо от того, как будут развиваться военные действия против Британии и Америки, чтобы наша империя предприняла кардинальные усилия и не позволила СССР вступить в войну, так как это стало бы роковым ударом по нашей империи, в то время как мы отчаянно сражаемся против Британии и Америки. Более того, мы должны приложить усилия к тому, чтобы Советский Союз продолжал соблюдать благожелательный нейтралитет в отношении нашей страны… и стал посредником в переговорах об окончании войны. Принимая все эти факты во внимание, мы должны начать переговоры с СССР немедленно.
Мы должны попытаться убедить Советский Союз, что его победа над Германией стала возможной благодаря нашему нейтралитету; что в его интересах, чтобы Япония сохранила важное положение в международных отношениях, поскольку СССР обречен на конфронтацию с Америкой в будущем; и что для Японии, СССР и Китая необходимо действовать совместно против Британии и Соединенных Штатов. Однако в то же время мы должны быть готовы к невыполнимым требованиям, которые, возможно, СССР предъявит нам… Хотя естественно, что мы должны попытаться смягчить их. Следует также добиваться отмены Портсмутского мирного договора 1905 года и Русско-японского договора 1875 года, если мы хотим, чтобы переговоры были успешными. Итак, мы должны: 1) вернуть Южный Сахалин; 2) отказаться от наших прав рыбной ловли; 3) открыть пролив Цугару [между японскими островами Хонсю и Хоккайдо]; 4) перенести железнодорожные пути в Северной Маньчжурии; 5) признать сферу влияния Советов во Внутренней Монголии; 6) заключить договор об аренде Порт-Артура и Дайрена.
В дополнение к перечисленным условиям северная часть Курильской гряды может быть передана Советскому Союзу, если того потребуют обстоятельства. Однако Корея должна остаться в наших руках и независимость Маньчжоу-Го сохраняться возможно дольше, посредством таких мер, как образование нейтральной зоны в Южной Маньчжурии. Что касается Китая, то было бы наиболее желательным поддерживать сотрудничество в этом вопросе между Японией, Советским Союзом и самим Китаем».
В Токио демонстративно аннулировали все японо-германские соглашения и дали указание прессе снизить антисоветский накал.
После Ялтинской конференции подготовка к войне с Японией в Ставке Верховного Главнокомандования и особенно в Генеральном штабе заметно активизировалась. «Верховный Главнокомандующий приказал Генштабу усилить штабы и высший командный состав Забайкальского и Дальневосточного фронтов, а также Приморской группы, направить туда побольше людей, закаленных в войне против гитлеровской Германии, причем лучше таких, которые служили на Дальнем Востоке», – писал Штеменко.
В марте-апреле началось пополнение и обновление вооружения и материальной части в войсках Дальнего Востока. Туда направлялось 670 танков Т-34 и множество другой боевой техники. Государственный комитет обороны принял серию постановлений по улучшению работы железных дорог Дальнего Востока, увеличению добычи нефти в объединении «Дальнефть», развитию средств проводной связи Москвы с Дальним Востоком и Забайкальем, развитию военно-морских баз и торговых портов во Владивостоке, бухте Находка и Николаевске-на-Амуре.
Производилась стратегическая перегруппировка сил и средств с западного театра военных действий на Дальний Восток – по однопутной железнодорожной магистрали в крайне сжатые сроки и на расстояния от 9 до 12 тысяч километров. Объемы перевозок были беспрецедентными по масштабам всей Второй мировой войны. В результате состав советских войск на Дальнем Востоке и в Забайкалье к началу войны против Японии вырос в полтора раза. Только в мае-августе туда прибыло 136 тысяч вагонов с войсками и грузами. На железнодорожных путях и на маршах в районах развертывания находилось до миллиона советских военнослужащих.
Переброски советских вооруженных сил на Дальний Восток, как бы их ни маскировали, не остались незамеченными в Токио, куда регулярно поступала соответствующая информация разведки. В середине апреля военный атташе японского посольства в Москве докладывал в Токио: «Ежедневно по Транссибирской магистрали проходит от 12 до 15 железнодорожных составов… В настоящее время вступление Советского Союза в войну с Японией неизбежно. Для переброски около 20 дивизий потребуется приблизительно два месяца». Об этом же сообщал и штаб Квантунской армии.
В апреле Генеральный штаб получил указание – разработать план войны с Японией. «Первоначально задача формулировалась в самом общем виде, с одной лишь принципиальной установкой, особенно подчеркнутой Верховным Главнокомандующим: войну провести в самый короткий срок». С конца апреля закончивший Восточно-Прусскую операцию вверенного ему 3-го Белорусского фронта Василевский был отозван в Москву, где с 27 апреля тоже включился в работу над планом войны с Японией – уже в роли главнокомандующего советскими войсками на Дальнем Востоке.
Штеменко рассказывал о логике организации системы командования в кампании против Японии. «Существовавшую на Дальнем Востоке организацию войск решено было не ломать. Дальневосточный фронт оставался в основном в прежнем составе и под командованием М. А. Пуркаева. Приморскую группу подчинили штабу бывшего Карельского фронта, перебрасываемого на Дальний Восток. Командующим назначили маршала Советского СоюзаК. А. Мерецкова.
– Хитрый ярославец найдет способ, как разбить японцев, – сказал при этом Верховный. – Ему воевать в лесу и рвать укрепленные районы не впервой.
Для главного, забайкальского направления требовались руководители с опытом маневренных действий… А. М. Василевский первым предложил кандидатуру маршала Советского СоюзаР. Я. Малиновского и во главе его штаба рекомендовал поставить одного из наиболее опытных начальников фронтовых управлений генерала армии М. В. Захарова. Верховному предложение понравилось».
Мерецков свидетельствовал: «Первым днем, когда я непосредственно стал работать „для Востока“, можно считать практически 28 марта. В этот день я прилетел на „Дугласе“ из Москвы в Ярославль, где дислоцировалось Полевое управление бывшего Карельского фронта… 31 марта из Москвы прибыл специальный поезд. Погрузились, тронулись… Среди офицеров стали ходить различные версии относительно того, куда мы едем:.. Болгария, Чехословакия, Германия. Никто ни разу не упомянул о Дальнем Востоке. Домыслы исчезли сами собой только после того, как наш поезд, выйдя 1 апреля из Москвы по Горьковской железнодорожной линии, проехал через Киров и затем повернул в сторону Сибири…
13 апреля мы прибыли в Ворошилов-Уссурийский, где нас встречали прежний командующий Приморской группой войск генерал-лейтенант Ф. А. Парусинов и сопровождавшие его лица.
На следующий день было объявлено о создании Полевого управления Приморской группы войск из бывшего Полевого управления Карельского фронта. Всем офицерам немедленно заменили удостоверения личности, и они стали дальневосточниками».
Штаб бывшего Карельского фронта был первым, который в полном составе прибыл на Дальний Восток. «30 апреля была отдана директива о перевозке 39-й армии генерал-полковника И. И. Людникова из-под Инстербурга (ныне Черняховск –
Готовились к боевым действиям и моряки. Адмирал Кузнецов подтверждал: «Главный морской штаб в эти дни полностью переключился на планирование и подготовку боевых действий Тихоокеанского флота. Начальник ГМШ адмирал С. Г. Кучеров почти непрерывно находился на своем посту и следил за выполнением отданных распоряжений. В середине мая 1945 года меня вызвали в Кремль. Решался вопрос о переброске войск на Дальний Восток. Докладывал начальник ГенштабаА. И. Антонов. Я доложил о мероприятиях Наркомата ВМФ по усилению Тихоокеанского флота».
У Василевского и руководства Генштаба было достаточно времени, чтобы детально проработать план войны. «Мы перебрали несчетное количество вариантов, отыскивая то главное звено, с ликвидацией которого рухнула бы вся система военного сопротивления Японии… Больше всего нас прельщало, конечно, маньчжурское направление, где размещалась Квантунская армия. С разгромом этой армии была бы уничтожена основная ударная сила сухопутных войск Японии и тем самым пресекалось под корень сопротивление страны. Генштаб, а затем и Ставка постепенно утвердились в этой мысли, и она легла в основу плана войны», – писал Штеменко.
Идея миссии Гопкинса в Москву родилась у Болена и Гарримана 10 мая – в самолете из Сан-Франциско в Вашингтон, когда они обсуждали возможности разблокирования отношений с СССР. Гарриман отправился к Гопкинсу и застал того больным. Но, по словам Роберта Шервуда, «перспектива полета в Москву влила в него силы, и он почувствовал себя как старый боевой конь, заслышавший сигнал тревоги». Гопкинс, однако, сомневался в одобрении его кандидатуры Трумэном.
Президент действительно поначалу предложил эту миссию Дэвису, который к тому же 19 мая был награжден орденом Ленина. После его отказа – со ссылкой на врачей – Трумэн остановился на кандидатуре Гопкинса, против которой активно возражал Госдеп, считавший ближайшего соратника Рузвельта мягкотелым соглашателем.
Громыко много общался с Гопкинсом и был о нем самого высокого мнения: «Гарри Гопкинс являл собой необычный феномен на политическом небосводе США. Он пришел в Белый дом в сорок три года и в течение следующих двенадцати лет неизменно находился при Рузвельте. В тот период никто из государственных деятелей не был так близок к президенту, как Гопкинс…
Неофициально его называли „заместителем президента“, „начальником штаба Белого дома“, „главным советником по вопросам национальной безопасности“… Гопкинс являлся не только глазами и ушами президента, но, фигурально выражаясь, и его ногами. В решающие для американской истории моменты Рузвельт направлял с самыми важными миссиями за рубеж именно его, Гопкинса… Доверие к этому человеку Рузвельт испытывал настолько большое, что никогда не давал своему эмиссару никаких инструкций в письменном виде».
Трумэн рассчитывал, что именно Гопкинс, хорошо знакомый со Сталиным и Молотовым и уважаемый в Москве, сможет найти развязки по наиболее острым темам. Как записал в дневнике Стеттиниус, Трумэн надеялся, «что миссия Гопкинса снимет многие вопросы и что ко времени встречи Большой тройки большая часть наших бед будет убрана с дороги».
Гопкинса 19 мая пригласили в Белый дом для получения инструкций от президента. В тот день Трумэн телеграммой попросил Сталина принять Гопкинса: «Я уверен, что Вы, так же как и я, понимаете насколько трудно решать сложные и важные вопросы, которые встают перед нами в результате обмена посланиями. Поэтому, пока не представится возможность для нашей встречи, я посылаю в Москву г-на Гарри Гопкинса с Послом Гарриманом, с тем, чтобы они могли обсудить эти вопросы лично с Вами. После своих бесед г-н Гопкинс немедленно возвратится в Вашингтон для личного доклада мне. Г-н Гопкинс и Посол Гарриман рассчитывают прибыть в Москву около 26 мая. Я был бы признателен, если бы Вы сообщили мне, устраивает ли Вас это время».
Президент попросил Гопкинса передать на словах:
– Я стремлюсь к открытому взаимопониманию с русским правительством. Мы никогда не брали на себя обязательств, которые не собирались выполнить до конца, и ожидаем, что и Сталин выполнит соглашения со своей стороны. В разговоре со Сталиным Вы можете использовать как дипломатический язык, так и бейсбольную биту, если сочтете это уместным. И скажите Сталину, что я буду рад видеть его лично. И, по-моему, теперь его очередь ехать в Соединенные Штаты, коль скоро наш президент уже побывал в России.
Сталин ответил 20 мая: «Получил Ваше послание относительно приезда г-на Гопкинса и Посла Гарримана к 26 мая в Москву. Принимаю с готовностью Ваше предложение о встрече с г-ном Гопкинсом и послом Гарриманом. Дата 26 мая меня вполне устраивает».
22 мая Трумэн писал Сталину: «Г-н Гопкинс рассчитывает вылететь завтра утром 23 мая, и позднее в этот же день я намерен объявить представителям прессы, что он направляется в Москву вместе с Послом Гарриманом для бесед с Вами по вопросам, которые теперь обсуждаются между нашими Правительствами».
Накануне отъезда Гопкинса президент дал наказ, содержание которого Трумэн занес в дневник: «Ясно сказать дяде Джо Сталину, что я знаю, чего хочу, и намерен этого добиться – всеобщего мира не менее чем на 90 лет. Что Польша, Румыния, Болгария, Чехословакия, Австрия, Югославия, Латвия, Литва, Эстония и т. д. имеют значение для интересов США только в смысле поддержания мира. Что Польша должна иметь „свободные выборы“, по крайней мере – настолько свободные, насколько Хэйг, Том Пендергаст, Джо Мартин или Тафт позволяли бы в своих владениях (здесь речь шла о полумафиозных партийных машинах, контролировавших выборы в ряде американских штатов –
Вечером 20 мая Трумэн встретился с бывшим послом в Москве Джозефом Дэвисом:
– Теперь наши планы с отправкой Гопкинса в Москву окончательно определились. И я бы хотел, чтобы Вы отправились в Лондон. Гопкинс прибудет в Москву 26 мая. Прошу Вас быть в Лондоне в то же время.
Трумэн также попросил Гарримана, который должен был сопровождать Гопкинса, заранее отбыть в Лондон и встретиться с Черчиллем: будет лучше, если Черчилль будет заранее предупрежден о миссии Гопкинса.
22 мая Гарриман уже ужинал в Лондоне с британским премьер-министром. Посол сделал все от него зависящее, чтобы убедить премьер-министра, что в ходе миссии Гопкинса британские интересы будут соблюдены в такой же мере, как и американские. Черчилль не высказал открыто свое недовольство американской инициативой. Но, как выяснится позже, он был недоволен односторонними американскими шагами.
Мысли Черчилля были не только о «Немыслимом», но и о предстоявших в Великобритании парламентских выборах. Напомню, 23 мая он распустил коалицию военного времени и сформировал новое временное правительство. Гарриман телеграфировал Трумэну в тот день из Парижа, где к нему должен был присоединиться Гопкинс: Черчилль доволен, что Гопкинс едет в Москву. Гарриман сообщил также, что предстоящие выборы очень важны для Черчилля. Британский премьер также серьезно озабочен развитием отношений с Россией и считает крайне важным настаивать на жестком разрешении ситуации в Венеции-Джулии. Такие сложные вопросы, как польский, не могут быть решены, пока Трумэн и Черчилль не встретятся со Сталиным. Премьер попросил заверить американского президента, что будет полностью согласовывать свою позицию в отношении СССР с Вашингтоном и готов встретиться с Трумэном «в любом месте и в любое время, когда вы будете готовы его видеть».
Вслед за Гарриманом в Лондон проследовал и Дэвис. Он встречался и вел неформальные разговоры с Черчиллем с 26 по 29 мая в загородном имении премьер-министра Чекерс и на Даунинг-стрит № 10.
Американский историк Фейс утверждал, что главной целью Дэвиса в переговорах с Черчиллем было «убедить его, что продуктивнее проводить политику умиротворения советских правителей, чем бросать им вызов… Дэвис был направлен в Лондон, чтобы довести до сведения премьер-министра, что американское правительство не собиралось предпринимать те меры, на которых он настаивал… Черчилль был шокирован такими заявлениями Дэвиса».
По сути, Дэвис привез в Лондон отрицательный ответ на предложение Черчилля американцам поучаствовать в «Немыслимом».
Дэвис дал анализ ситуации в Европе. Трумэну он расскажет, что его поразила горечь в тоне Черчилля, когда они говорили о де Голле, Тито и Сталине. Но особенно премьера взволновал разговор о возможном выводе в будущем американских войск из Европы.
– Это было бы ужасно, если бы американская армия покинула Европу. Европа будет повержена и отдана на милость Красной армии и коммунизма.
– Президент убежден, что главной целью сейчас должно быть сохранение мира после победы, – уверял Дэвис Черчилля. – Долг трех наций, победивших в войне, – не оставить ничего незаконченного в стремлении разрешить свои разногласия и сделать возможным справедливое и прочное мирное устройство. Ситуация становится еще более серьезной из-за подозрений Советского Союза в том, что Британия и США вместе с ООН сейчас «объединяются в банду» против них. Такое подозрение на самом деле неоправданно и должно быть рассеяно. Поэтому президент хотел бы встретиться с маршалом до запланированной встречи. Он уверен, что премьер-министр оценит разумность его позиции и будет способствовать такому соглашению.
Такое желание Трумэна было объяснимо. Черчилль и Иден не раз встречались со Сталиным и Молотовым, а президент с советским лидером еще не виделся. Трумэн хотел составить представление о кремлевском руководителе до встречи Большой тройки, чтобы не оказаться в менее выигрышном положении, чем британский премьер. Но для Черчилля такая идея была как красная тряпка для быка.
Встречи с Дэвисом не доставили премьеру, судя по его воспоминаниям, большого удовольствия. Черчилль напишет: «26 мая он провел ночь в Чекерсе… Суть того, что он должен был предложить, сводилась к тому, что прежде чем встретиться со мной, президент должен сначала встретиться со Сталиным где-то в Европе. Это предложение меня поистине поразило. Мне не понравилось слово „сговор“, которое президент использовал в применении к любой встрече между ним и мной. Англия и Соединенные Штаты были связаны узами принципов и согласия в отношении политики во многих областях, и обе наши страны коренным образом расходились во взглядах с Советами по многим важнейшим проблемам».
Дэвис не сообщал в Белый дом содержание своих встреч с британским премьером по телеграфу, рассчитывая позднее доложить лично.
Однако уже 27 мая Черчилль сам счел нужным проинформировать Трумэна о переговорах с Дэвисом, своем видении ситуации и своих предложениях. Он составил «официальные замечания», которые Дэвис должен был передать президенту по возвращении в Вашингтон. Что посланник Трумэна и сделает 29 мая. В «замечаниях» британского премьера, в частности, говорилось: «1. Крайне необходимо провести как можно скорее конференцию трех главных держав. Премьер-министр готов присутствовать на ней в любое время, в любом месте, приемлемом для остальных двух держав. Он надеется, однако, что Соединенные Штаты и Великобритания не сочтут необходимым отправиться на русскую территорию… Премьер-министр заявляет, что Лондон – величайший город в мире, вынесший много тяжелых ударов во время войны – является наиболее подходящим местом для победной встречи трех великих держав…
2. Премьер-министр встретил с некоторым удивлением переданное г-ном Дэвисом предложение о том, чтобы между президентом Трумэном и премьером Сталиным состоялась встреча в каком-то согласованном месте и чтобы представители правительства Его Величества были приглашены присоединиться к ним несколькими днями позже. Следует понять, что представители правительства Его Величества не смогут присутствовать ни на каком совещании иначе как в качестве равноправных партнеров с самого его начала. Такое положение, несомненно, было бы достойно сожаления. Премьер-министр не видит никакой необходимости поднимать спор, столь оскорбительный для Англии, Британской империи и Содружества наций».
Позднее в своих мемуарах, написанных в разгар холодной войны, Трумэн отмежевался от идеи сепаратной встречи с советским лидером, хотя там же признавал, что Дэвис «точно представил мою позицию и политику Соединенных Штатов». В воспоминаниях Трумэн врал: «Я никогда не предлагал встретиться со Сталиным наедине на какой-либо отдельной конференции… У меня и в мыслях не было ничего подобного. Дэвису было известно, что перед началом встречи я планирую увидеться со Сталиным, а также с Черчиллем на месте и в частном порядке, чтобы лучше познакомиться с ними обоими лично».
Вместе с тем не хотел президент отдельно вести переговоры и с британским премьером. «Черчилль по обычным каналам намекнул, что хотел бы встретиться со мной до нашей встречи со Сталиным, – напишет Трумэн. – Он подумывал о том, чтобы приехать в Вашингтон и вернуться вместе со мной. По моему мнению, это было бы серьезной ошибкой в тот момент, когда мы пытаемся уладить дела со Сталиным. Сталин всегда опасался, что англичане и мы объединимся против него. Нам не хотелось бы зародить в нем беспочвенные подозрения. Америка желала мира, и нам было необходимо, чтобы три державы работали сообща для его достижения». Следует заметить, что подозрения Сталина на ней счет были вовсе не беспочвенными, а Трумэн в мемуарах откровенно лгал насчет намерения поддерживать союзнические отношения с Москвой. Кстати, в мемуарах ни Трумэна, ни Черчилля вы не обнаружите и намека на существование плана «Немыслимое». А о своих острых разногласиях с Москвой лидеры США и Англии писать не стеснялись.
Но продолжим о «замечаниях» Черчилля: «4. Для премьер-министра было бы, конечно, более удобным, если бы встреча трех главных держав произошла после 5 июля – после того, как в Англии уже состоятся выборы. Но он не считает такое соображение сколько-нибудь сравнимым по важности с необходимостью провести эту встречу как можно скорее, прежде чем американские вооруженные силы в Европе будут в значительной своей части демобилизованы. Поэтому в случае, если удастся получить согласие премьера Сталина, он полностью готов встретиться еще 15 июня.
5. Следует помнить, что Англия и Соединенные Штаты объединены сейчас общей идеологией, а именно – свободой и принципами, изложенными в американской конституции, которые с учетом современных изменений были скромно воспроизведены в Атлантической хартии. Советское правительство придерживается иной философии, а именно – коммунизма, в полной мере использует методы полицейского правления, применимые им во всех государствах, которые пали жертвой его освободительных объятий… Если не считать только степени силы, то между добром и злом равенства не существует. Великие дела и принципы, во имя которых страдали и победили Англия и Соединенные Штаты, это не просто проблема соотношения сил. С ними, по существу, связано спасение всего мира.
6. Свобода, независимость и суверенитет Польши – вот то дело, ради которого английский народ решился на войну, как ни плохо он был к ней подготовлен. Сейчас это стало делом чести нации и империи, которые теперь лучше вооружены. Права Чехословакии весьма дороги английскому народу. Позиция мадьяр в Венгрии удерживалась на протяжении многих веков, вопреки многим несчастьям, и Венгрию всегда следует считать драгоценной европейской реальностью. Затопленная русским потоком она не преминет стать либо источником будущих конфликтов, либо ареной исчезновения нации, страшного для всех благородных сердец». И далее в том же духе о каждой стране, освобожденной от нацистов Красной армией.
По возвращении в Вашингтон Дэвис направился в Белый дом, где рассказал Трумэну:
– Премьер-министр – великий человек, нет никакого сомнения, что он раз и навсегда великий англичанин. Я не могу избавиться от впечатления, что он в большей степени обеспокоен сохранением позиции Британии в Европе, чем в сохранении мира. Во всяком случае, он убедил себя, что, служа Англии, служит делу мира.
Среди других впечатлений, о которых Дэвис поведал президенту, были и такие:
– Премьер-министр выглядел усталым и нервным, работая под большим стрессом. Надо обязательно принимать это во внимание, выслушивая его страстные и горькие замечания. Он был глубоко разочарован решением президента и тем фактом, что американские войска уже отводились из Европы на Восточный театр военных действий, и их предстояло разместить в зонах оккупации, о границах которых была достигнута договоренность. Его целью было использовать присутствие американских вооруженных сил в качестве средства давления на Советы, чтобы добиться от них уступок…
Премьер-министр был крайне враждебен Советам… Вероятно, советское правительство подозревало или даже знало о таком его отношении. Подозрение вызывали телеграфные переговоры о капитуляции немецких войск в Италии; положение в Австрии; возможные секретные соглашения, заключенные с союзниками на Западном фронте за счет русских на Восточном фронте, и другие запутанные ситуации. Все это, несомненно, объясняло агрессивность и так называемые односторонние действия советской стороны, начиная со времен Ялты… Советы защищают свои позиции.
Посетив по дороге штаб-квартиру Эйзенхауэра в Париже, Гопкинс, Гарриман и Болен приземлились в Москве 25 мая. Первая встреча была назначена на вечер следующего дня. Сталин и Молотов отнеслись к переговорам максимально серьезно, встретившись с Гопкинсом в общей сложности шесть раз за две недели. Переводили Павлов и Болен.
Председатель СНК очень хорошо понимал роль Америки в послевоенном мире и прямо скажет об этом Гопкинсу:
– Не только эта война, но и предыдущая война показали, что без вмешательства Соединенных Штатов нельзя было бы разгромить Германию, и все события последних тридцати лет подтверждают это. И действительно, Соединенные Штаты имеют больше оснований быть мировой державой, чем какое-либо другое государство.
Гопкинс решил начать в шутливом тоне, как он обычно делал, чтобы разрядить обстановку перед началом трудного дела.
– Восстановили ли Вы свои силы после битвы под Сан-Франциско? – спросил он Молотова. Молотов не поддержал игривый тон.
– Не припомню в Сан-Франциско никаких битв. Были только споры и ничего больше.
Гопкинс обещал поведать о цели своей миссии.
– Но прежде хотел бы рассказать маршалу Сталину вкратце об обстоятельствах смерти президента Рузвельта. Когда мы возвращались на крейсере с Крымской конференция, я видел, что президент выглядел очень усталым и нездоровым. В день его смерти он работал утром, рассчитывал устроить пикник вечером, написал несколько документов по вопросам внутренней политики и два документа по вопросам внешней политики Соединенных Штатов. Никто из его докторов не думал, что президент скончается. Главный врач президента не находился вместе с президентом. Но в этот день у президента был удар, после которого он не приходил в сознание. Президент умер безболезненно. Те из нас, кто был близок к президенту, считают, что хорошо, что президент умер внезапно. Инсульт мог бы сделать его еще большим инвалидом. Президент умер, будучи уверенным в победе. Но, трагично, что он не дожил до победы.
По пути на родину Рузвельт много говорил о Крымской конференции и о встрече с маршалом Сталиным. Рузвельт был уверен в возможности сотрудничества между Соединенными Штатами и Советским Союзом в мирное время, как это было во время войны. Рузвельт отзывался о Вас с большим уважением и заранее радовался следующей встрече после победы над Германией. Он говорил о Берлине как о месте следующей встречи.
– Да, в Крыму мы пили за встречу в Берлине, – печально подтвердил Сталин.
Гопкинс продолжал:
– Четыре года назад, когда я в первый раз посетил Вас, Соединенные Штаты еще не участвовали в войне. Вы рассказали мне тогда подробно о мощи Советского Союза и о его решимости разбить Германию. Аргументы, которые столь убедительно подействовали на меня, побудили президента предоставить Советскому Союзу ленд-лиз и прочее. В те дни, казалось, все за пределами Советского Союза верили в победу Германии.
– В то время было много сомнений, – согласился Сталин.
– Но несмотря на все эти сомнения, Рузвельт решил оказать помощь Советскому Союзу, ведь он рассматривал Гитлера как врага не только Советского Союза и Англии, но и Соединенных Штатов.
– Это верно, – Сталин явно давал возможность Гопкинсу выговориться и раскрыть карты первому.
– Несколько дней тому назад, в прошлую субботу, президент Трумэн пригласил меня к себе. Как Вам известно, я был болен, хотя сейчас поправляюсь. Трумэн спросил, буду ли я готов выехать в Москву для встречи с маршалом Сталиным. Имеется ряд вопросов, которые мы с Гарриманом надеемся обсудить с Вами и Молотовым во время пребывания в Москве. Наиболее важный вопрос относится к основам взаимоотношений между американским народом и Советским Союзом.
Два месяца назад у американского народа была искренняя симпатия к Советскому Союзу, и он полностью поддерживал политику президента Рузвельта. Эта симпатия и поддержка основывались на блестящих успехах Советского Союза в войне, отчасти на репутации президента Рузвельта и, конечно, на замечательном сотрудничестве двух стран, которое привело к разгрому Германии. Американский народ тогда надеялся и верил, что две страны смогут мирно совместно трудиться, как они делали это во время войны. В последние шесть недель общественное мнение настолько сильно изменилось в худшую сторону, что это повлияло на отношения между нашими странами. Сторонники политического курса Рузвельта и Советского Союза озабочены и встревожены текущими событиями. Предельно ясно, что если текущие тенденции продолжатся, то вся система международного сотрудничества и взаимоотношений с Советским Союзом, над выстраиванием которых столь упорно трудились президент Рузвельт и господин маршал, будет разрушена. Накануне моего отъезда президент Трумэн выразил мне свою глубокую обеспокоенность сложившейся ситуацией и заявил, что он намерен продолжить политику сотрудничества с Советским Союзом президента Рузвельта и придерживаться всех договоренностей, официальных и неформальных, между президентом Рузвельтом и маршалом Сталиным.
В данный момент общественное мнение сконцентрировало все свое внимание на нашей неспособности выполнить Ялтинское соглашение по Польше. Вслед за этим на поверхность всплыл целый ряд незначительных самих по себе вопросов. Президент Трумэн и, как я думаю, американский парод недоумевают по поводу неспособности договориться по этому вопросу.
Сталин спокойно ответил:
– Это происходит потому, что советское правительство хочет дружественного правительства в Польше, а англичане, собственно консерваторы, стремятся к созданию санитарного кордона. Крымское же решение не исходит из санитарного кордона.
– Ни американский народ, ни американское правительство ничего подобного не желают, – заверил Гопкинс.
– Я говорю об Англии.
– Наоборот, Соединенные Штаты хотят, чтобы вокруг Советского Союза были дружественные ему государства.
– Если это верно, то мы договоримся.
Гопкинс заметил, что надеется также обсудить вопрос о встрече лидеров двух стран для обсуждения вопросов, вытекающих из победы над Германией. Сталин проявил готовность поговорить и об этом.
– Хотел бы также обсудить ряд вопросов, относящихся к Германии, и в особенности вопрос об учреждении Контрольной комиссии, в которую генерал Эйзенхауэр назначен американским представителем, – продолжил набрасывать темы для разговора Гопкинс. – Хотел бы выразить надежду, что советское правительство назначит своего представителя в эту комиссию так, чтобы поскорее приступить к работе.
У Сталина уже был наготове ответ:
– Главнокомандующим советскими оккупационными войсками в Германии назначен маршал Жуков и он же, вероятно, будет назначен советским представителем в Контрольную комиссию.
Гопкинс кивнул.
– Также хотел бы обсудить вопросы, связанные с ведением войны против Японии, и отношение к Китаю. Кроме того, весьма важно узнать как можно скорее приблизительный срок вступления Советского Союза в войну.
– Обсудим этот вопрос, – согласился Сталин.
– Наконец, хотелось бы переговорить о польском вопросе, о чем я упомянул. Готов также обсудить любые другие политические вопросы, которые, возможно, тревожат Советский Союз.
– Да, имеется ряд тревожных вопросов, которые следует обсудить. Вы хорошо сделали, что приехали в Москву в качестве личного представителя президента Трумэна.
– Я намерен, если это приемлемо для Вас, остаться в Москве в течение достаточно длительного срока, чтобы сделать все возможное.
– Я к Вашим услугам. Теперь я располагаю большим свободным временем, чем год тому назад.
Тут Гопкинс предоставил слово Гарриману, который сделал неожиданное предложение:
– Как Вы знаете, Соединенные Штаты поддерживают дружественные отношения с Англией со времени Американской революции.
Весьма странная мысль, учитывая, что Американская революция была, собственно, войной с Англией.
– Но правительство США думает, что будет полезно, если между Соединенными Штатами и Советским Союзом состоятся отдельные переговоры, – продолжил Гарриман. – Ибо есть такие вопросы, которые касаются только двух наших стран.
Сталин на это ничего не ответил. Скорее всего, не поверил. Или почувствовал подвох и сменил тему.
– У меня есть один вопрос. Хотел бы услышать от Вас, не думают ли в руководящих кругах Америки о созыве международной конференции для Европы. Этот вопрос, кажется, назрел и стучится в дверь.
– Как я полагаю, – ответил Гопкинс, – Трумэн считает свою встречу с маршалом Сталиным важным шагом к такой мирной конференции, ибо на этой встрече могут быть приняты очень важные решения. Я знаю, каких взглядов Трумэн придерживается по вопросу о Германии, и я изложу их.
– Хорошо было бы поторопиться с созывом мирной конференции для Европы, – заметил Сталин. – Хорошо бы договориться о сроке ее созыва, ибо потребуется провести большую подготовительную работу. Версальская конференция была недостаточно хорошо подготовлена, и поэтому на ней были совершены ошибки.
Гопкинс знал, что в Вашингтоне плохо относятся к идее такой мирной конференции, а потому вновь вернулся к вопросу о саммите Большой тройки:
– Не продумал ли маршал Сталин о месте встречи?
– Я думал об этом и в своем послании Трумэну предложил район Берлина.
О ходе переговоров в Москве Трумэн узнавал сразу же. «Гопкинс и Гарриман встретились со Сталиным и Молотовым 26 мая, – напишет президент в мемуарах. – Гопкинс сообщил, что Сталин так же стремится увидеться с Черчиллем и со мной, как и мы с ним… Гопкинс присылал мне ежедневный отчет по телеграфу, полностью держа меня в курсе. Это позволило мне обсудить с Черчиллем ряд проблем, затрагивающих интересы наших трех правительств».
На второй встрече с Гопкинсом следующим вечером в ответ на его вопрос, что особенно беспокоит его в отношениях с Соединенными Штатами, Сталин, накануне позволивший высказаться гостю, взял быка за рога:
– Я не буду ссылаться на советское общественное мнение. Хотел бы рассказать о тех настроениях, которые создались в советских правительственных кругах в результате недавних действий правительства Соединенных Штатов.
И назвал пять проблем. Во-первых, приглашение на конференцию Объединенных Наций Аргентины вопреки прямому решению на этот счет в Ялте.
– На конференции в Сан-Франциско Молотов сыграл с нами злую шутку, процитировав заявление президента Рузвельта и Хэлла по аргентинскому вопросу, – признал Гопкинс.
Сталин и Молотов рассмеялись. А американский эмиссар оправдывался не только необходимостью сделки с латиноамериканцами для принятия Украины и Белоруссии.
– Если бы Молотов не поднял вопроса о приглашении нынешнего польского правительства, мы бы, возможно, убедили латиноамериканские страны отложить вопрос об Аргентине.
– Во-вторых, вопрос о репарационной комиссии, в состав которой США и Англия, вопреки ялтинским договоренностям, пытаются включить еще и Францию на равных основаниях с Советским Союзом. Если там будет представлена Франция, сдавшаяся Германии, то как минимум не меньшие основания на участие в комиссии имели бы и Польша с Югославией. В-третьих, отношение западных правительств к польскому вопросу, когда вместо реорганизации существующего правительства добиваются замены его новым.
Русские люди – простые люди, но их не надо считать дураками; эту ошибку часто допускают на Западе. В-четвертых, прекращение поставок по ленд-лизу. Я не оспариваю право США пересмотреть закон о ленд-лизе. Возмущает, что действие его было прекращено оскорбительным и неожиданным образом, что особенно чувствительно для советской экономики, которая является плановой.
Гопкинс начал оправдываться, доказывая, что помощь по ленд-лизу не может быть использована как средство давления. Военные поставки Советскому Союзу для войны с Японией будут выполнены.
Сталин продолжал:
– В-пятых, распределение германского военного и торгового флота, сдавшегося союзникам, на треть которого рассчитывал СССР. Ни один корабль не был передан русским несмотря на то, что флот капитулировал.
Перед тем, как распрощаться, Сталин заявил им, что он готов к встрече с американским президентом в любое время.
В тот день Сталин направил послания одинакового содержания Черчиллю и Трумэну, где напомнил, что прошло восемь месяцев с тех пор, как Румыния и Болгария порвали с гитлеровской Германией, продолжили войну на стороне союзников и сумели внести свой вклад в разгром гитлеризма. Поэтому настало время восстановить дипломатические отношения с правительствами этих стран, а также с Финляндией, поскольку она встает на демократический путь. Возможно, несколько позже придет очередь и Венгрии.
В послании Черчиллю 27 мая Сталин предпочел представить идею встречи Большой тройки в Берлине как инициативу Трумэна. «Приехавший в Москву г-н Гопкинс поставил от имени Президента вопрос о встрече трех в ближайшее время. Я думаю, что встреча необходима и что удобнее всего было бы устроить эту встречу в окрестностях Берлина. Это было бы, пожалуй, правильно и политически. Есть ли у Вас возражения?»
Британский премьер с удовольствием откликнулся на послание, избавлявшее его от необходимости самому обращаться к Сталину с просьбой о встрече: «Я буду очень рад встретиться с Вами и Президентом Трумэном в самом ближайшем будущем в том, что осталось от Берлина. Надеюсь, что это могло бы иметь место около середины июня… Шлю всяческие добрые пожелания. Я очень хочу поскорее встретиться с Вами».
На встрече 28 мая Гопкинс начал с того, что поделился впечатлениями от предыдущего вечера:
– Вчера поехал в Большой театр, удалось посмотреть последний акт балета. В театре среди зрителей был маршал Рокоссовский, которого горячо приветствовала публика.
Сталин охотно поддержал разговор:
– Рокоссовский хороший командующий. Он будет командовать парадом, который проведем примерно в середине июня в Москве, в день объявления Закона о демобилизации армии. Для участия в параде будут вызваны лучшие полки от всех соединений Красной армии, сражавшихся с немцами. Маршал Жуков будет принимать парад.
– Это будет большой праздник для народа, – сказал Гопкинс. – Между прочим, хочу сказать, что генерал Эйзенхауэр выражал желание побывать в Москве.
– Советское правительство было бы радо приветствовать генерала Эйзенхауэра в Москве. Он мог бы приехать ко дню парада, – сделал официальное приглашение Сталин.
– Этот парад должен быть праздником только советского народа, – сходу отверг приглашение Гопкинс. – Генерал Эйзенхауэр изберет какую-нибудь другую дату для своего визита.
– В ближайшее время генерал Эйзенхауэр встретится с маршалом Жуковым, и они переговорят по этому поводу, – смирился Сталин.
Гопкинс решил, что настало время поговорить о том главном, что подвигло президента направить его в Москву. Он должен был получить информацию для ответа на вопрос: выгодно ли Вашингтону продолжать соблюдать секретные ялтинские договоренности по Дальнему Востоку («соглашение Молотова-Гарримана») и информировать о них китайцев. Ответ зависел от оценок советских намерений в Китае и от приверженности Москвы своим обязательствам по вступлению в войну с Японией.
– Я уже говорил маршалу Сталину, генерал Маршалл и адмирал Кинг считают, что им было бы полезно знать приблизительный срок предстоящего выступления против Японии.
Сталин ответил с максимальной точностью:
– В Крыму между советским и американским правительствами было условлено, что советские войска должны быть готовы к этому через два-три месяца после капитуляции Германии. Капитуляция Германии произошла 8 мая, следовательно, советские войска будут находиться в полной готовности к 8 августа.
Но при этом советский премьер напомнил, что воевать придется на территории Китая.
– Что касается даты выступления, то для того, чтобы ее определить, нужно заключить соглашение с китайцами, которое предусмотрено в документе, подписанном в Крыму. Если китайцы не будут возражать против намеченного нами соглашения, то выступление может быть начато в августе. Сейчас идет переброска войск на Дальний Восток.
– Насколько я помню, – проявил осведомленность Гопкинс, – в соответствии с соглашением в Крыму Трумэн не должен обращаться к китайцам по этому вопросу до тех пор, пока не получит на то согласия советского правительства.
– Теперь уже можно было бы переговорить с китайцами или в Москве, или в Чунцине, – дал согласие Сталин. – Можно это сделать и в Москве, когда сюда приедет Сун Цзывень.
– Лучше сделать это в Москве, – предложил Гопкинс. – Нужно иметь в виду, что китайцы разбалтывают секреты.
Сталин поинтересовался мнением американцев:
– Не будет ли поздно переговорить с китайцами в начале июля? Что касается японцев, то от них к этому времени нельзя будет скрыть переброски войск.
– Как я думаю, это будет не поздно. А когда ожидается прибытие Суна в Москву.
– Он, видимо, прибудет в Москву после окончания конференции в Сан-Франциско, – вступил в разговор Молотов.
– А когда закончится конференция в Сан-Франциско?
Молотов усмехнулся:
– Вы выехали из США уже после меня, следовательно, располагаете самой последней информацией.
– Сун приедет в Москву и, наверное, расскажет, – заметил Сталин.
Гопкинс засмеялся и предложил:
– Давайте, правительство США обратится к китайскому правительству в начале июля в то же самое время, когда советское правительство будет вести переговоры с Суном. Если Сун приедет в Москву раньше, то правительство США переговорит с китайцами в Чунцине раньше.
Сталин согласился.
Гопкинс перевел разговор на тему будущего Китая, напомнив, что в Ялте Сталин заявил о намерении приложить все усилия для обеспечения его единства.
– Я разделяю принцип объединения и централизации Китая, – подтвердил Сталин. – Нужно добиться того, чтобы Китай был сплоченным государством, а не конгломератом отдельных государств, каким была Германия в начале прошлого века. У меня нет определенного плана, как осуществить это. Кроме того, не знаю, что думают по этому поводу сами китайцы и союзники.
Гопкинс спросил Сталина, должен ли быть применен к Японии принцип безоговорочной капитуляции.
– Имеются слухи, что между японцами и англичанами ведутся переговоры о капитуляции. Возможно, Япония будет готова капитулировать, но не безоговорочно. В этом случае союзники в качестве одного из вариантов могут прибегнуть к оккупации островов, обращаясь с Японией несколько мягче, чем с Германией. Второй вариант – это безоговорочная капитуляция Японии, которая позволит союзникам наголову разбить Японию. С точки зрения коренных интересов союзников я лично предпочитаю добиться безоговорочной капитуляции Японии, ибо это будет означать полный военный разгром Японии.
Американская запись встречи содержала и такие слова Сталина:
– Япония обречена, и японцы знают об этом. Поскольку сторонники мира в Японии отстранены от принятия решений, то пришло время выработать наше совместное отношение и начать действовать в целях капитуляции Японии. Необходима ликвидация имперских общественных институтов. Пока не будет раз и навсегда сокрушена военная мощь Японии, она вновь начнет планировать войну отмщения. Американское и советское правительства должны начать серьезные переговоры о проблемах Дальнего Востока, касающихся Японии, особенно таких, как вопрос об операционных зонах армий и об оккупационных зонах в Японии.
Вашингтон был готов обсуждать конкретные военные операции, но в его планы точно не входило предоставление СССР или кому-то еще каких-либо зон оккупаций. Гопкинс напомнил:
– В Ялте было достигнуто соглашение, касающееся пожелания Советского Союза на Дальнем Востоке в отношении портов и железных дорог. Трумэн исполнен решимости выполнить это соглашение.
– От китайцев тоже кое-что зависит, – заметил Сталин.
– Согласен, китайцев еще нужно будет убедить. Но когда японцы потерпят поражение, Советский Союз восстановит свои исторические позиции на Дальнем Востоке и получит порты и железные дороги.
Сталин подчеркнул приверженность суверенитету Монголии:
– Будет сохранен также независимый статут Внешней Монголии.
– Это само собой разумеется, – ответил Гопкинс, хотя, как мы знаем, Чан Кайши американцы обещали другое. – Хорошо бы правительствам США и Советского Союза договориться об общей политике. Вы ведь знаете, что правительство Соединенных Штатов всегда верило в политику открытых дверей.
– Как я думаю, американцам и русским удастся договориться.
– Но как сложатся у советского правительства взаимоотношения с Чан Кайши, если в Китае не будет достигнуто единство?
– Если советские войска вступят в Маньчжурию в силу требования военной обстановки, советское правительство не намерено ущемлять там суверенитет Китая, – заверил Сталин. – У Советского Союза нет территориальных претензий к Китаю ни в Синьцзяне, ни в Маньчжурии. Наоборот, Советский Союз поможет Китаю собрать свои земли.
Гарриман поинтересовался, предполагает ли Москва организовать свою администрацию в Маньчжурии, когда туда вступят советские войска.
– Советское правительство не намерено этого делать. Если китайцы пожелают, то советское правительство готово допустить их представителей при советских войсках для организации администрации в тех районах, которые будут освобождены Красной армией, – подтвердил Сталин.
Гарриман поблагодарил Сталина за ясные ответы и поспешил заверить:
– Соединенные Штаты не намерены оставлять Японии какие-либо военные кадры и технику. Мы исполнены решимости уничтожить военную мощь Японии. Правительство Соединенных Штатов твердо придерживается принципа безоговорочной капитуляции в отношении Японии. Но хотел бы сказать еще одно слово о Китае. Общепризнано, что он не играет сейчас той роли, которую должен был бы играть на Дальнем Востоке. Но в Америке думают, что Китай должен играть важную роль в будущем, и США намерены добиться этого в сотрудничестве с Советским Союзом.
– Советский Союз готов к сотрудничеству, – сказал Сталин. – Но есть третья сила – Великобритания. Что она думает по этому вопросу?
– Великобритания поглощена индийским вопросом, – заметил Гопкинс.
Гарриман поспешил заявить, что сказанное им о сотрудничестве с СССР относится также и к Англии.
– Можно ли сказать определенно, что позиция Англии не отличается от позиции США?
Сталина в этом уверил Гопкинс. Но Гарриман внес толику реализма:
– В Сан-Франциско Сун Цзывэнь передал мне заявление, якобы сделанное Черчиллем, о том, что американская политика по отношению к Китаю и американские надежды, что Китай станет великой державой, представляют собой большую иллюзию. Вполне разделяю надежды Гопкинса, что с Англией не будет разногласий. Она будет поглощена своими делами в Индии.
– Хорошо бы подробно обсудить этот вопрос при встрече, где Англия ясно выскажет свою точку зрения, – сказал Сталин, который не любил, когда ему врали.
О Корее было упомянуто вскользь. Гопкинс заявил, что американское правительство считает желательным установление зон ответственности в Корее для четырех держав – СССР, США, Китая и Великобритании. Вопрос о сроках существования таких зон оставался открытым: от пяти и десяти лет до двадцати пяти. Сталин согласился с таким решением.
Гопкинс выразил желание перейти к вопросу о Германии:
– Некоторые в Америке считают, что могут возникнуть разногласия в политике по отношению к Германии, если союзники сейчас же не договорятся по некоторым вопросам, которые являются весьма срочными. Правительство США хочет поручить соответствующим органам рассмотреть вопрос о возможности привлечения к судебной ответственности всех офицеров германского генштаба.
– Хорошо было бы это сделать, если бы оказалось возможным найти к этому юридическое основание, – согласился Сталин.
– К суду будут привлечены все сотрудники гестапо, – заявил Гопкинс.
– Это безусловно правильно, – Сталина не нужно было убеждать.
– Когда мы с Гарриманом были в Париже, то беседовали с Эйзенхауэром по поводу слухов, будто союзники освобождают германских военнопленных. Эйзенхауэр сказал нам, что эти слухи неправильные. Союзники не освобождают германских военнопленных. Некоторые из германских военнопленных были посланы на работы в сельском хозяйстве, но за ними сохраняется статут военнопленных.
– У нас этого не делается, – заметил Сталин.
– А сколько военнопленных находится в Советском Союзе? – поинтересовался Гарриман.
– Их около двух с половиной миллионов. Из которых около миллиона семисот тысяч – немцы, остальные – румыны, венгры и итальянцы.
– И как работают немецкие военнопленные?
Сталин отвечал:
– Они работают средне, не очень плохо и не очень хорошо. Румынские, венгерские и итальянские военнопленные работают лучше, чем немцы.
– Какая проблема в Германии, – спросил Гопкинс Сталина, – является сейчас главной?
Сталин назвал продовольственную проблему.
– Будет ли советское правительство готово обменивать продовольствие своей зоны на уголь англо-американской зоны? – спросил Гопкинс.
– Не знаю, – сознался Сталин. – Надо обсудить, это большой вопрос. Кроме того, нужно решить, что следует оставить немцам из легкой индустрии для производства одежды, обуви и других товаров потребления, а также из числа тех предприятий, которые необходимы для восстановления железных дорог, пуска метро, ремонта вагонов, паровозов и так далее. Союзники должны проводить единую политику в Германии, чтобы избежать конкуренции между собой. Если они будут проводить разную политику в своих зонах, то от этого выиграют только немцы, а у союзников будут ссоры.
Гарриман подтвердил, что в беседе с ним Эйзенхауэр выразил тревогу относительно продовольственного положения Германии, отсутствия угля и перспективы голода в Германии.
– Если помочь немцам наладить сельское хозяйство и организовать производство предметов широкого потребления, то они смогут сами себя обеспечивать, – сказал Сталин. – Для этого им нужно помочь, ибо они сейчас растерялись.
– В американской зоне большие разрушения. Не хватает домов, и нормальную жизнь поддерживать очень трудно, – заметил Гарриман.
Гопкинс подтвердил:
– Американское правительство не намерено в этом году посылать продовольствие в Германию.
– Первое время, видимо, придется посылать продовольствие в Германию, – сказал Сталин, – а потом немцы сами смогут себя обеспечивать.
– А как советские военные власти организуют местную администрацию в Германии? – проявил любопытство Гарриман. – Проявляют ли немцы готовность сотрудничать с советскими военными властями?
– Местные городские самоуправления созданы, например, в Берлине и Дрездене. В них вошли беспартийные, члены партий, существовавших в Германии до гитлеровского режима, представители интеллигенции. Главный бургомистр в Берлине – социал-демократ. Продовольственным снабжением города ведает Гермес, член партии Центра, католик. В самоуправлении участвуют также коммунисты. Советские военные власти ввели новую систему поставок продовольствия крестьянами. При Гитлере крестьяне были обязаны сдавать по ценам, установленным правительством, все свои продукты правительственным органам и различным акционерным компаниям. Крестьянам разрешалось оставлять у себя то, что полагалось им по карточкам. Сейчас крестьяне обязаны сдавать для снабжения городов половину производимых ими продуктов, а остальным крестьяне имеют право распоряжаться по своему усмотрению, продавая продукты по любым ценам. Сами немцы возражали против этой системы, так как они опасались спекуляции.
Гопкинс поблагодарил Сталина за «весьма интересные сведения», с чем и расстались.
Гопкинс по итогам встречи направил Трумэну подробный отчет: «Вчера вечером мы с Гарриманом встречались со Сталиным и Молотовым в третий раз, – сказал Гопкинс. – Вот важные результаты этой встречи:
Советская армия будет должным образом развернута на маньчжурских позициях к 8 августа. Сталин повторил сделанное им в Ялте заявление о том, что у русского народа должна быть веская причина для начала войны, а она зависела от готовности Китая согласиться на ялтинские предложения.
Он впервые заговорил о том, что готов обсудить эти предложения непосредственно с Суном, когда тот приедет в Москву. Он хочет встретиться с Суном не позднее первого июля и ожидает, что мы примем решение с Чан Кайши к тому же времени. Из-за последующих высказываний Сталина о Дальнем Востоке эта процедура представляется наиболее желательной с нашей точки зрения.
Он не оставил у нас никаких сомнений в том, что собирается напасть в августе. Поэтому очень важно, чтобы Сун приехал сюда не позднее 1 июля, и Сталин готов встретиться с ним в любое время.
Сталин категорически заявил, что сделает все возможное для содействия объединению Китая под руководством Чан Кайши. Далее он сказал, что его руководство должно продолжаться и после войны, потому что никому другому оно не под силу».
В свете сказанного Сталиным Гопкинс считал желательным, чтобы американское правительство предприняло ряд действий, предложенных главой СССР.
Трумэн согласился с оценками и доводами Гопкинса. Тем самым он отверг идею тех своих советников, которые предлагали подождать ответа Чан Кайши на ялтинские договоренности по Китаю до получения результатов испытания атомной бомбы и до встречи президента со Сталиным. Трумэн 31 мая напишет Гопкинсу: «Мы сообщим Суну о желании Сталина встретиться с ним в Москве не позднее первого июля и обеспечим необходимую воздушную транспортировку. В момент прибытия Суна в Москву я обсужу с Чан Кайши условия, выработанные на Ялтинской конференции».
Четвертая встреча Сталина с Гопкинсом состоялась 30 мая и была посвящена по большей части объяснениям по польскому вопросу. Гопкинс утверждал:
– Искреннее желание американской стороны заключается в том, чтобы позволить полякам выбрать собственное правительство и свой общественный строй, чтобы страна обрела подлинную независимость. С точки зрения США, советское руководство, опираясь на правительство в Варшаве, видимо, не собиралось предоставлять им такие права.
– Дважды за четверть века, – ответил Сталин, – русским пришлось пережить ужасные вторжения, проходившие через территорию Польши, которые были подобны набегам гуннов. Немцы всегда использовали эту страну в качестве открытого пути проникновения на Восток. Так сложилось исторически, что целью европейской политики было иметь в Польше правительства, враждебные России. Польша была или слишком слаба, чтобы сопротивляться Германии, или просто позволяла ее войскам пройти. Этот опыт заставил сделать вывод, что необходимо воссоздать могучую и одновременно дружественную Советскому Союзу Польшу. Однако со стороны Советского Союза нет намерения вмешиваться во внутренние дела Польши. Страна будет иметь парламентскую систему, как в Чехословакии, Бельгии или Нидерландах, и любое утверждение о намерении советизировать Польшу – глупость. Польские политические лидеры, среди которых и коммунисты, настроены против советской системы. Польские лидеры правы, потому что советская система не может прийти извне. Она должна сложиться в самой стране, однако благоприятные условия для нее в Польше еще не созрели. Ничто не заставит советское руководство прибегнуть к таким репрессивным мерам в Польше, к каким прибегло британское правительство в Греции.
– Если в отношении Польши будет достигнуто всеобщее соглашение, оно будет выгодно и России, – убеждал Гопкинс. – Если Россия навяжет свое решение, проблема так и не будет разрешена. Вопрос останется открытым и будет отравлять отношения.
Сталин апеллировал к невозможности предоставления свободы деятельности фашистским и антисоветским партиям и заставлял Гопкинса оправдываться, заявив, что корень проблемы – в позиции британского правительства.
– Как можно объяснить, что британцы настаивают на включении в новое правительство одного из ведущих представителей реакционной польской группировки в Лондоне Янковского, который стоял во главе подполья в Польше?!
Гопкинс отрицал наличие у американского правительства намерений ввести в состав польского Временного правительства членов лондонского правительства в изгнании.
– Это очень хорошая новость, – подчеркнул Сталин. – Почему бы не принять то же соглашение, что было подготовлено для Югославии? Из 18–20 постов в польском правительстве четыре или пять постов было бы предложено представителям демократических фракций, не представленных в действующей администрации. Тогда можно было бы обсудить конкретных кандидатов на эти посты.
Гопкинс предложил Сталину не предрешать заранее, какое количество новых кандидатов могут быть избраны в польское Временное правительство. Пусть этот вопрос будет решен в ходе консультаций трехсторонней комиссии – Молотов, Гарриман, Кларк Керр.
По итогам беседы Гопкинс сообщил президенту: «Дело выглядит так, что Сталин готов вернуться к выполнению крымских соглашений и разрешить группе польских представителей приехать в Москву, чтобы провести консультации с комиссией».
В итоге пятая встреча Сталина с Гопкинсом 31 мая будет посвящена, главным образом, обсуждению кандидатур будущего польского правительства.
Посланник американского президента смирился с тем, что члены просоветского Люблинского правительства составят большинство будущего польского кабинета:
– США могут согласиться на предложенные Москвой количественные квоты при советских уступках по персональному составу приглашаемых на консультации.
После этого дальнейший торг свелся к определению списка, который был согласован к концу переговоров. Сталин дал добро на включение туда не только Миколайчика, но также Витоса и Станчика. Общий баланс – семеро против пяти – оставался в пользу просоветской группировки.
Вечером после официального обеда, данного Сталиным, Гопкинс попытался убедить советского лидера, что американцам и англичанам было бы гораздо проще пригласить в Москву кандидатов, входивших в список, если бы советское правительство отпустило на свободу тех польских заключенных, которые были обвинены в незначительных преступлениях.
Сталин ответил, что все заключенные были замешаны в «диверсионных действиях». И весьма эмоционально подчеркнул, что не намерен терпеть, чтобы британцы занимались польскими делами. Тем не менее, идя навстречу американскому и британскому общественному мнению, он сделает все возможное.
– Хотя заключенные предстанут перед судом, к ним будет проявлена снисходительность.
Гопкинс по итогам дня телеграфировал президенту: «Это, я полагаю, список, который может удовлетворить всех заинтересованных лиц, и было бы желательно, если бы вы одобрили его. Если вы согласны с ним, то в таком случае должны немедленно обратиться к Черчиллю, чтобы и он одобрил это соглашение, а также организовать встречу американского представителя при польском правительстве в изгнании в Лондоне с его премьер-министром Миколайчиком с целью заручиться его согласием».
Следуя рекомендации Госдепартамента, президент, которому этот список лиц ничего не говорил, сразу же проинформировал Черчилля: «Я считаю, что это весьма обнадеживающий положительный шаг в затянувшихся переговорах по польскому вопросу, и надеюсь, что Вы одобрите согласованный список, дабы мы могли заняться этим делом как можно скорее.
Что касается арестованных польских руководителей, большинство которых, видимо, обвиняются только в использовании нелегальных радиопередатчиков, то Гопкинс уговаривает Сталина дать этим людям амнистию, чтобы консультации могли идти в максимально благоприятной атмосфере. Надеюсь, Вы используете Ваше влияние на Миколайчика и уговорите его согласиться. Я просил Гопкинса остаться в Москве по крайней мере до тех пор, пока я не получу Вашего ответа по этому вопросу».
Ответ Миколайчика был скорее положительным, но настороженным. Он принял приглашение участвовать в московских переговорах под эгидой трехсторонней комиссии и высказал свое мнение о кандидатах. Его удивило отсутствие в списке представителей двух влиятельных партий – Христианской трудовой и Национально-демократической, на участии лидеров которых в правительстве Миколайчик просил настаивать перед Сталиным.
После третьей встречи со Сталиным 28 мая Гопкинс попросил Трумэна подтвердить примерную дату начала конференции – около 15 июля – и место – окрестности Берлина. В тот же день президент подтвердил Гопкинсу согласие по обоим пунктам. 30 мая Гопкинс сообщил об этом Сталину. Тот ответил, что подготовил было послания Трумэну и Черчиллю, в которых выразил согласие на предложенную премьером дату – середину июня, но теперь готов перенести ее на 15 июля, как предлагает Президент. 20 или 24 июня готовится парад Победы, поэтому Сталин «был готов встретиться либо до парада, либо после парада».
Как мы уже знаем, для Трумэна выбор даты диктовался прежде всего графиком первого испытания атомного устройства, о чем по секрету президент поведал Дэвису 21 мая. Вот только Черчилль не был об этом информирован. И потому был сильно удивлен, когда 30 мая получил письмо от Сталина: «Ваше послание от 29 мая получил. Через несколько часов после этого был у меня г-н Гопкинс и сообщил, что Президент Трумэн считает наиболее удобной датой для встречи трех 15 июля. У меня нет возражений против этой даты, если и Вы согласны с этим. Шлю Вам наилучшие пожелания». Тогда же из Кремля сообщили Трумэну: «О Вашем предложении насчет встречи трех г-н Гопкинс передал мне сегодня. Я не возражаю против предложенной Вами даты встречи трех – 15 июля».
Когда в Лондоне получили это послание Сталина, то не могли поверить своим глазам. Там усомнились в точности этой датировки, относившей встречу на месяц позже, чем предлагал Черчилль. Советскому посольству пришлось специально по просьбе англичан запросить Москву. В ответ пришло колючее указание Молотова: «Подтвердите Черчиллю через секретариат Идена, что в послании тов. Сталина от 30 мая речь идет о дате „15 июля“, повторяю „15 июля“. Послание тов. Сталина отпечатано и зашифровано правильно».
Первого июня Черчилль писал Сталину: «Я буду рад приехать в Берлин с британской делегацией, но я считаю, что 15 июля, повторяю – июля, месяц, идущий вслед за июнем, является очень поздней датой для срочных вопросов, требующих нашего общего внимания, и что мы нанесем ущерб надеждам и единству всего мира, если мы позволим личным или национальным требованиям помешать более ранней встрече. Хотя у меня здесь сейчас острая предвыборная борьба в самом разгаре, я не могу сравнивать свои задачи здесь со встречей между нами тремя. Я предложил 15 июня, повторяю – июня, месяц, идущий перед июлем, но если это невозможно, почему не 1 июля, 2 июля или 3 июля?»
Однако подтверждение той же даты – 15 июля – пришло в Лондон и от Трумэна. Черчилль был обижен вдвойне – и самой отсрочкой, и тем, что она была согласована американцами и русскими в обход англичан. В мемуарах Черчилль писал: «1 июня президент Трумэн сказал мне, что маршал Сталин согласен, как он выразился, на встречу „тройки“ в Берлине примерно 15 июля. Я немедленно ответил, что буду рад прибыть в Берлин с английской делегацией, но что, по-моему, 15 июля, предложенное Трумэном, будет слишком поздней датой для решения неотложных вопросов, требующих нашего внимания, и что мы причиним ущерб надеждам и единству всего мира, если позволим своим личным и национальным нуждам помешать организации более скорой встречи. „Хотя у нас самый разгар напряженной предвыборной кампании, – телеграфировал я, – я не считал бы свои дела здесь сравнимыми со встречей нас троих…“. Трумэн ответил, что после тщательного рассмотрения этого вопроса решено, что 15 июля для него самый близкий срок и что меры принимаются соответственно. Сталин не хотел приближать эту дату. Я не мог больше настаивать на этом вопросе».
1 июня Трумэн писал Сталину: «Благодарю за Ваше послание от 30 мая относительно даты нашей предстоящей трехсторонней встречи. Я уведомил Премьер-Министра Черчилля, что Вы и я согласны встретиться около 15 июля вблизи Берлина». Сталин отвечал президенту: «Ваше послание от 2 июня получил. Я уже писал Вам, что согласен на 15 июля, как на вполне подходящую дату встречи трех».
Даже после получения сообщений от Сталина и Трумэна относительно 15 июля Черчилль не сразу смирился. 4 июня премьер-министр писал президенту: «Я уверен, что Вы понимаете причину, почему я настаиваю на более ранней дате, скажем, 3-го или 4-го (июля). Отход американской армии к нашей линии оккупации в центральном секторе, в результате чего советская держава окажется в самом сердце западной Европы и между нами и всем тем, что находится восточнее, опустится „железный занавес“, вызывает у меня самые мрачные предчувствия. Я надеялся, что этот отход, если он должен быть совершен, будет сопровождаться урегулированием важных вопросов, что могло бы послужить подлинным фундаментом всеобщего мира». Черчилль подкрепил это доводом о «своевольных действиях» русских в Вене. «Я все еще надеюсь на приближение этой даты, но если это невозможно, буду готов согласиться на 15 июля».
Трумэн уже не менял своей позиции и 6 июня ответил Черчиллю: «Проанализировав ситуацию, я нашел, что 15 июля – это самая ранняя дата, когда я смогу приехать». Сталин же просто умыл руки, написал Черчиллю 5 июня: «В связи с Вашим посланием о желательности перенести встречу трех на более поздний срок, чем 15 июля, хочу еще раз сказать, что дата 15 июля была названа Президентом Трумэном. А я согласился с этой датой. Поскольку между Вами и Президентом сейчас происходит переписка по этому вопросу, я воздерживаюсь от внесения какого-либо нового предложения о дате нашей встречи».
Наконец, Черчилль успокоился и 6 июня писал Сталину: «Благодарю Вас за Ваше послание от 5 июня. Я сообщил Президенту Трумэну, что я согласен с датой, о которой Вы и он договорились, а именно с 15 июля». Но успокоился премьер лишь частично. 9 июня он продолжил прессовать Трумэна: «Хотя я в принципе согласен с нашей трехсторонней встречей в Берлине 15 июля, я надеюсь, Вы согласитесь со мной, что английская, американская и русская делегации должны будут иметь свои отведенные для них штаб-квартиры и свою собственную охрану и что должно быть подготовлено четвертое место, где мы будем собираться для совещаний. Я не мог бы в принципе согласиться, как в Ялте, чтобы мы прибыли в Берлин, – над которым, как решено, должен быть установлен контроль трех или, с французами, четырех держав, – лишь как гости советского правительства и советских армий. Мы должны обеспечить себя всем и иметь возможность встретиться на равных правах». Трумэн предложение Черчилля поддержал.
Перерыв во встречах Сталина с Гопкинсом был вызван не столько согласованием сроков конференции, сколько обсуждением состава польского правительства. «А тем временем между Вашингтоном и Лондоном шла постоянная переписка, – напишет Трумэн. – Мы подробно изучили список имен. Мы пытались примирить позицию польского правительства в изгнании, наше собственное отношение и намерения Сталина».
Пока шла утряска списка польского правительства, 2 июня в Москву Гопкинсу и Гарриману пришел ответ на послание Сталина по поводу признания Болгарии, Румынии, Финляндии и Венгрии. Трумэн писал: «Я согласен с тем, чтобы в самое кратчайшее время были установлены нормальные отношения с этими странами. В соответствии с этим я готов немедленно приступить к обмену дипломатическими представителями с Финляндией… так как финский народ своими выборами и другими политическими переменами продемонстрировал свою искреннюю преданность демократическим процедурам и принципам.
Однако я не обнаружил таких же ободряющих признаков в Венгрии, Румынии и Болгарии. Я встревожен тем, что в особенности в двух последних странах существуют режимы, которые не обеспечивают всем демократическим элементам народа права свободно высказывать свое мнение и которые по своей системе управления, по моему мнению, не представляют воли народа и не отвечают ей».
Прочтя ответ президента, Гопкинс предпочел не вручать его Сталину, чтобы не поставить под угрозу достижение хоть какой-либо договоренности. Советский лидер мог просто хлопнуть дверью. Гопкинс и Гарриман запросили разрешения задержать передачу этого послания до того момента, как завершатся переговоры по польскому вопросу. Им было передано, что они вправе сами выбрать нужное время. Ответ Гарриман передаст Сталину 7 июня, как только Гопкинс сядет в самолет, улетавший из Москвы.
Второго июля американцами на повестку дня был поставлен вопрос о завершении работы над Уставом ООН, без чего Организация не могла быть создана. По сути, не согласованным оставался только один пункт, связанный с процедурой голосования в Совете Безопасности ООН.
Казалось бы, вопрос был решен в Ялте. «Рузвельт сам внес предложение, которое по своей формулировке в основном отвечало тому, на чем Советский Союз настаивал с самого начала, – замечал Громыко. – В итоге достигли договоренности о том, что по всем важным вопросам, за исключением процедурных, решения в Совете Безопасности должны приниматься только при согласии всех его постоянных членов. Это имело принципиальное значение.
Много говорилось на Западе о том, почему Рузвельт пошел навстречу СССР. Немало по его адресу раздавалось и упреков. Но шаг, предпринятый им, объясняется просто. Он смог более трезво, чем некоторые другие политические деятели Вашингтона и Лондона, оценить ситуацию, осознать, что Советский Союз не может отказаться от принципа единогласия пяти держав при принятии важных решений в Совете. И в этом большая заслуга президента».
Молотов в Сан-Франциско занял согласованную со Сталиным жесткую позицию: ни один вопрос не мог там обсуждаться без единогласного решения постоянных членов. Но американцы настаивали, чтобы это касалось только окончательных решений, но не вопросов повестки.
Москве в ООН было гарантировано меньшинство при голосовании по любому принципиальному вопросу на Генеральной ассамблее. Из 50 стран-участниц позицию СССР могли поддержать делегации Украины и Белоруссии, а также, если повезет, Чехословакии и Югославии. Все. США же обладали абсолютным большинством за счет латиноамериканских и западноевропейский стран. Поэтому СССР был так заинтересован в как можно более строгом праве вето в Совете Безопасности. И демонстрировал готовность идти навстречу американским пожеланиям.
Поэтому, без отмашки из Москвы, советская делегация стояла насмерть по вопросу о вето. Громыко демонстрировал полную непреклонность.
– Наша страна не даст своего согласия на такой Устав ООН, который сеял бы семена новых военных конфликтов между странами.
«Помню, после такого заявления с нашей стороны на одном из совещаний пяти держав воцарилась напряженная тишина, – расскажет Громыко в мемуарах. – Взоры участников устремлялись в этот момент на главу делегации США в ожидании, что скажет он в ответ.
Стеттиниус находился в явном замешательстве. С одной стороны, он оставался убежденным сторонником линии Рузвельта, который в Крыму признал необходимость права вето, приверженцем общего курса на сотрудничество с Советским Союзом, а с другой – директива Белого дома обязывала Стеттиниуса все же попытаться заложить мину в вопросе о праве вето. Молчал и член делегации США сенатор Ванденберг.
Немая сцена длилась, наверное, минут десять. Дело кончилось тем, что достигли взаимопонимания в одном: прервать совещание и разойтись для обдумывания ситуации. Все участники расходились, понурив голову, и, пожалуй, это была уже – пусть мне простят такой новый термин суровые театроведы! – „ходячая немая сцена“».
Вот как описывал ситуацию Трумэн: «Реальный вопрос, стоявший на кону, заключался в том, может ли обсуждение и рассмотрение этого спора быть остановлено по праву вето любым постоянным членом Совета. Русские настаивали на праве вето, а мы вместе с англичанами, китайцами и французами были против. Мы считали, что такое его применение сделает невозможной свободу дискуссий в Совете.
Утром 2 июня Стеттиниус доложил мне по телефону о сложившейся ситуации и, обрисовывая проблему, спросил, а действительно ли Сталин знал о позиции своей делегации. Стеттиниус заметил, что в предыдущих случаях было обнаружено, что Сталин не всегда был осведомлен об инструкциях, выданных Кремлем, и что в этом случае, возможно, сам Молотов не проинформировал своего начальника.
Поскольку Гарри Гопкинс находился в Москве и разговаривал со Сталиным, Стеттиниус предложил нам спросить напрямую и посмотреть, не удастся ли таким образом выйти из тупика. Я попросил Стеттиниуса направить послание послу Гарриману и Гопкинсу с просьбой поставить вопрос о процедуре голосования в Совете Безопасности перед русским премьером».
В итоге Гопкинсу ушла инструкция, дышавшая возмущением: «Просим открыто сказать Сталину, что страна не может присоединиться к организации, которая основывается на ошибочном толковании права великих держав в Совете Безопасности. Просим сказать ему, что мы, так же как и он, стремимся создать организацию на основе полного единства, но это должно быть единство в действии, при условии самого широкого обсуждения любого вопроса. Никогда в наших дискуссиях о создании международной организации в Думбартон-Оксе или в Ялте не рассматривалось такое положение ее устава, которое сделало бы невозможным свободу обсуждения в Совете Безопасности или на Генеральной Ассамблее. Это совершенно новая и невозможная интерпретация».
Теперь Гопкинсу предстояло убедить в этом Сталина.
4 июня Черчилль одобрил польскую сделку, ответив президенту: «Я согласен с Вами, что искренние усилия Гопкинса положили конец тупику. Я согласен на то, чтобы полякам, не связанным с Люблином, было послано приглашение на этой основе, если большего в данный момент добиться не удастся. Я согласен также с тем, что вопрос о 15–16 арестованных поляках не должен помешать открытию этих переговоров. Мы не можем, однако, прекратить свои хлопоты за этих людей». Признавая, что договоренности были «шагом вперед по сравнению тупиком», Черчилль одновременно выражал свой скептицизм: «Единственно, чего мы добились сейчас, это некоторых уступок в отношении участия заграничных поляков в предварительных переговорах, в результате чего, возможно, удастся добиться кое-каких улучшений в составе люблинского правительства. Поэтому я считаю, что мы можем рассматривать это не более как веху на долгом пути в гору, на которую нам по-настоящему и должны были предлагать карабкаться… Возрождение надежды, а не ликование – вот единственное, что мы можем позволить себе в данный момент».
Гопкинс 5 июня лаконично написал Черчиллю: «Я делаю все возможное и невозможное, чтобы вызволить этих людей из тюрьмы. Но наиболее важно, как мне кажется, это собрать всех этих поляков в Москве немедленно».
На последней встрече Сталина с Гопкинсом 6 июня американский эмиссар поставил в первую очередь вопрос о процедуре голосования в Совете Безопасности ООН. Сталин разыграл небольшой спектакль, который описал Чарльз Болен: «После того как Гопкинс, которому умело помогал Гарриман, представил нашу позицию, Сталин повернулся к Молотову и грозно произнес:
– Как это понимать, Молотов?
Молотов ответил, что начало обсуждений имеет такое же правовое значение, что и их завершение. Сталин выслушал и сказал:
– Молотов, это ерунда.
– Великие державы, – заметил Сталин, – должны сохранять бдительность, иначе снова возникнут проблемы. В конце концов, две мировых войны начались из-за малых стран. Отдельные государственные деятели стремились завладеть голосами малых наций, и это был опасный и скользкий путь. Но все же я готов принять американскую точку зрения на конференции в Сан-Франциско в отношении процедуры голосования».
Версию о том, что Сталин «принял нашу позицию, несмотря на оппозицию Молотова, от которого он отмахнулся», подтверждал и Трумэн, причем сразу в двух местах своих мемуаров.
Неоднократно разыгрывавшийся Сталиным и Молотовым спектакль со «злым» и «добрым» переговорщиком был исполнен со всей убедительностью, не вызвав никаких сомнений у завороженных зрителей.
Сталин был настолько удовлетворен итогами переговоров, что на заключительном приеме, где Молотов, как обычно, выступал в роли тамады, решил подарить Гарриману двух породистых скакунов, зная о пристрастии посла к верховой езде (он даже был членом сборной США по поло). На прием – редкий случай – были приглашены и женщины, включая супругу Гопкинса Луизу и Гарримана – Кэтлин, которая записала: «Женскую половину СССР представляла мадам Майская. В отличие от Ялты Сталин не произносил никаких официальных тостов, а только вставлял забавные реплики в тосты Молотова. Аверелл, сидевший напротив Сталина, отметил его необычно хорошее расположение духа, но мне он показался более спокойным, чем в Ялте».
Вечером 6 июня Сталин сообщил Гопкинсу, что Советский Союз вступит в войну с Японией только после того, как Чан Кайши присоединится к Ялтинскому соглашению.
– Однако мне пока не сообщили, когда Сун Цзывэнь приедет в Москву.
– Мы с Гопкинсом надеемся, что Сун прибудет в конце июня, – поспешил заверить Гарриман.
В тот же день Стеттиниус в Сан-Франциско передал Сун Цзывэню послание Сталина с приглашением приехать в Москву для личных переговоров до наступления июля. Сун был в некоторой растерянности. Прежде чем ответить, он хотел знать, о чем говорить в Москве. Он решил немедленно лететь в Вашингтон за инструкциями.
А Гарриман направил послание Трумэну: «Гопкинс проделал первоклассную работу, представив ваши взгляды Сталину и объяснив наиболее важные вопросы, особенно польский, вызывавший у нас особенное беспокойство.
Я боюсь, что Сталин не понимает и никогда полностью не поймет нашего принципиального интереса к свободной Польше. Русский премьер является реалистом во всех своих действиях, и ему трудно оценить нашу веру в абстрактные принципы. Ему трудно понять, почему мы должны вмешиваться в советскую политику в такой стране, как Польша, которую он считает столь важной для безопасности России, если у нас нет каких-то скрытых мотивов. Однако он понимает, что ему придется иметь дело с той позицией, которую мы занимаем».
Можно подумать, что политика США хоть на какой-то миг строилась на «вере в абстрактные принципы».
В тот день Временный комитет по атомному оружию согласился, что американскому правительству не следует сообщать России или кому-либо еще об атомном оружии, пока оно не будет испытано против Японии. Докладывая президенту об этом, Стимсон выразил озабоченность, как воспримут это известие на встрече Большой тройки Сталин и Черчилль. Трумэн заметил, что отсрочка конференции до середины июля даст необходимое время подумать.
Гопкинс и его супруга улетали на следующее утро. К трапу самолета их сопровождал Молотов, что являлось проявлением исключительного уважения к гостям. На обратном пути Гопкинс заехал в Берлин, где его встретил Жуков. «Прямо с аэродрома Гарри Гопкинс с супругой, очень красивой женщиной лет тридцати, приехали ко мне, – напишет маршал Советского Союза. – Среднего роста, очень худой, Г. Гопкинс имел крайне переутомленный и болезненный вид… Сделав глоток кофе, он сказал, глубоко вздохнув:
– Жаль не дожил президент Рузвельт до этих дней, с ним легче дышалось».
Весьма позитивно результаты переговоров в Москве оценили и Трумэн, и Черчилль: «Безусловно, впервые был достигнут какой-то прогресс».
Американская сторона ответила спланированной Белым домом пропагандистской кампанией: госсекретарь Стеттиниус, его заместитель Маклиш, вдова президента Элеонора Рузвельт, бывший вице-президент Генри Уоллес выступили с заявлениями, призванными успокоить американскую общественность по поводу степени напряженности в советско-американских отношениях. Гарриман в телеграмме из Москвы в Госдепартамент подчеркивал теплый тон комментариев в советской прессе в отношении этих выступлений.
По-прежнему исполнявший обязанности госсекретаря Грю заявил 8 июня, что после визита Гопкинса в Москву – он не хотел бы предвосхищать события – общая обстановка в мире значительно улучшилась.
Июнь 1945 года был месяцем, когда казалось, что сотрудничество держав-победительниц и после войны было возможным.
Прежде всего удалось, наконец-то, создать Организацию Объединенных Наций, что тормозилось несговорчивостью и СССР, и западных союзников.
После договоренностей, достигнутых в Кремле между Сталиным и Гопкинсом, вопрос с принятием Устава ООН быстро разрешился.
Острейшие дискуссии шли по вопросам пунктов Устава ООН, касавшихся системы международной опеки, что в контексте того времени означало судьбу западных колониальных империй. «Советский Союз исходил из своей принципиальной позиции в пользу предоставления независимости колониальным странам и народам, – подтверждал Громыко. – Западные державы, особенно Англия, в общем следовали линии на сохранение системы колониального господства…
Именно Советский Союз добился того, что содержащееся в Уставе ООН определение целей международной опеки включало достижение не только самоуправления этих территорий, как предлагалось в американском проекте, но также и их независимости. Вначале США высказывались против такой постановки вопроса.
На протяжении всех дискуссий американцы явно показывали, что у них прочно засела мысль: из нового положения с бывшими колониями должен извлечь выгоды прежде всего Вашингтон. Ими вынашивались планы завладеть некоторыми подопечными территориями, в первую очередь островами Микронезии в Тихом океане – Марианскими, Каролинскими и Маршалловыми, то есть теми, которые США в дальнейшем фактически прибрали к рукам в нарушение Устава ООН и соответствующего решения Совета Безопасности».
Конференция в Сан-Франциско стала и крупным журналистским дебютом для Джона Кеннеди, молодого ветерана войны, которого его отец – крупный бизнесмен и бывший посол США в Лондоне – уже активно продвигал по политической ниве. Будущий президент произвел на Громыко неплохое впечатлений. «Он, пользующийся популярностью корреспондент, обратился ко мне с просьбой дать ему интервью. Я согласился. Встреча состоялась в отеле „Сан-Фрэнсис“, где остановилась советская делегация. И сегодня помню обстоятельность его вопросов, которые относились главным образом к положениям разрабатываемого устава новой организации.
Беседа, содержание которой публиковалось в печати США, оставила у меня положительное впечатление. Мне показалось, что собственные суждения Кеннеди, которые он высказывал наряду с постановкой вопросов, созвучны взглядам Франклина Рузвельта.
Во время беседы я обратил внимание на то, что Кеннеди в вопросах внешней политики ориентировался хорошо. О мнении Рузвельта по соответствующим проблемам он говорил со знанием дела. Так мог говорить только человек, связанный с Белым домом либо с людьми, которые стояли близко к президенту.
По ходу беседы я даже полушутя заметил:
– Не принимали ли вы участия в формулировании предложения Рузвельта по ООН для Крымской конференции?
В ответ Кеннеди сказал:
– Я такого участия, конечно, не принимал, но с окружением президента у меня хорошие связи и к тому же мой отец является другом Рузвельта…»
Конференция в Сан-Франциско завершилась подписанием Устава ООН – универсального международного договора, в котором Объединенные Нации провозгласили своей основной целью: «Избавить грядущие поколения от бедствий войны». От имени СССР 26 июня его подписал Громыко.
«Особых торжеств не было. Трумэн лично выступил в день закрытия конференции:
– Устав Организации Объединенных Наций, который вы только что подписали, являет собой солидную структуру, используя которую мы сможем построить лучший мир. История возблагодарит нас за это. Между победой в Европе и окончательной победой в Японии в этой одной из самых разрушительных войн мы одержали победу над самой войной.
На конференции в Сан-Франциско было по существу принято и принципиальное решение великих держав о месте размещения штаб-квартиры ООН. На этой конференции Советский Союз, учитывая ряд факторов, и прежде всего совместные с американскими союзниками усилия в борьбе против общего врага, а также неоднократные заверения Вашингтона в том, что Соединенные Штаты будут сотрудничать в деле недопущения новой войны, дал согласие на избрание США местом для штаб-квартиры ООН. СССР сделал дружественный жест по отношению к Вашингтону, – напишет Громыко в мемуарах в 1970-х. – Теперь ясно, какой неблагодарностью платят в Соединенных Штатах Советскому государству за эту поддержку».
Работа совместного Контрольного совета в Германии должна была начаться 5 июня 1945 года.
В Москве серьезно готовились к этому событию. В конце мая 1945 года поздно вечером в квартире маршала Жукова раздался звонок. На проводе был заведующий секретариатом Сталина Александр Николаевич Поскребышев. Он пригласил Жукова в Кремль, к Верховному Главнокомандующему. В кабинете, кроме него самого, находились Молотов и маршал Климент Ефремович Ворошилов. Поздоровавшись, Сталин сказал Жукову:
– В то время как мы всех солдат и офицеров немецкой армии разоружили и направили в лагеря для военнопленных, англичане сохраняют немецкие войска в полной боевой готовности и устанавливают с ними сотрудничество. До сих пор штабы немецких войск во главе с их бывшими командующими пользуются полной свободой и по указанию Монтгомери собирают и приводят в порядок оружие и боевую технику своих войск.
– Я думаю, – продолжал Сталин, – англичане стремятся сохранить немецкие войска, чтобы их можно было использовать позже. А это – прямое нарушение договоренности между главами правительств о немедленном роспуске немецких войск.
Затем Сталин повернулся к Молотову:
– Надо ускорить отправку нашей делегации в Контрольную комиссию, которая должна решительно потребовать от союзников ареста всех членов правительства Дёница, немецких генералов и офицеров.
– Советская делегация завтра выезжает в Фленсбург, – ответил нарком.
– Теперь, после смерти президента Рузвельта, Черчилль быстро столкуется с Трумэном, – заметил Сталин.
– Американские войска до сих пор находятся в Тюрингии и, как видно, пока не собираются уходить в свою зону оккупации, – подтвердил Жуков. – По имеющимся у нас сведениям, американцы охотятся за новейшими патентами, разыскивают и отправляют в Америку крупных немецких ученых. Такую же практику они проводят и в других европейских странах. Думаю, что следует потребовать от Эйзенхауэра немедленного выполнения договоренности о расположении войск в предназначенных зонах оккупации. В противном случае нам следует воздержаться от допуска военного персонала союзников в зоны Большого Берлина.
– Правильно, – согласился Сталин. – Теперь, послушайте, зачем я Вас пригласил. Военные миссии союзников сообщили, что в начале июня в Берлин прибудут Эйзенхауэр, Монтгомери и Латр де Тассиньи для подписания декларации о взятии верховной власти по управлению Германией на период ее оккупации… В этой связи возникает вопрос об учреждении Контрольного совета по управлению Германией, куда войдут представители всех четырех стран. Мы решили поручить Вам должность Главнокомандующего по управлению Германией от Советского Союза. Помимо штаба Главкома, нужно создать советскую военную администрацию. Все постановления Контрольного совета действительны при единогласном решении вопроса. Вероятно, в ряде случаев Вам придется действовать одному против трех.
Сталин зажег трубку и с улыбкой добавил:
– Ну да нам не привыкать драться одним.
Заместителем Жукова был назначен Соколовский, политическим советником – Вышинский.
Западные союзники тоже не сидели сложа руки. Эйзенхауэр 2 июня обратился в Объединенный комитет начальников штабов за инструкциями, предвидя, что одним из первых на встрече глав военных администраций в Берлине встанет вопрос о времени вывода американских войск из советской зоны оккупации. Он даже не исключал, что Жуков поставит образование Контрольного совета в зависимость от вывода войск.
Начальники штабов с одобрения Трумэна дали указание Эйзенхауэру 3 июня: «Вопрос о выводе войск в наши собственные зоны оккупации не должен быть условием для создания Контрольного совета с размещением и контролем зон в Берлине. Если русские поднимут этот вопрос, то вы должны по существу заявить, что вопрос о выводе сил в их собственные зоны является одним из пунктов, которые должны быть проработаны в Контрольном совете. Что касается фактического перемещения американских вооруженных сил, то вы должны заявить, что это, по вашему мнению, в первую очередь военный вопрос; его сроки будут связаны с возможностью США вывести свои вооруженные силы из других зон и возможностью англичан и русских их занять».
Но 4 июня Черчилль вновь выступил против вывода англо-американских войск в предназначенные для них оккупационные зоны. Он наблюдал «с глубокими опасениями за отводом американской армии к ее линии оккупации в центральном секторе, что приведет к тому, что советская держава окажется в самом сердце Западной Европы и между нами и всем тем, что находится восточнее, опустится железный занавес».
Диспозиция накануне встречи была не самая благоприятная.
5 июня в Берлин прибыли Эйзенхауэр, Монтгомери, Латр де Тассиньи.
Жуков был уже на месте. Эйзенхауэр вспоминал: «Заседание было назначено на вторую половину дня, и я воспользовался предоставившейся мне возможностью заехать в штаб к маршалу Жукову, чтобы вручить ему высшую воинскую награду – медаль „Легион почета“, которой его удостоило американское правительство. Жуков произвел на меня впечатление приветливого человека с отличной военной выправкой.
Жуков тоже запомнил этот визит: „Перед заседанием Д. Эйзенхауэр приехал ко мне в штаб, чтобы вручить высший военный орден США – „Легион почета“ степени Главнокомандующего, которым я был награжден американским правительством“. Серов добавлял: „Монтгомери также сказал, что король Великобритании его наградил высшим орденом Бани, дающим право называться пэром Англии“.
Жуков позвонил Верховному и доложил о наградах. Сталин сказал:
– Нам, в свою очередь, нужно наградить Эйзенхауэра и Монтгомери орденами Победы, а Латра де Тассиньи орденом Суворова I степени.
– Могу ли я объявить им об этом?
– Да, конечно.
5 июня вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР: „За выдающиеся успехи в проведении боевых операций большого масштаба, в результате которых достигнута победа Объединенных Наций над гитлеровской Германией“, наградить орденом Победы генерала армии ДуайтаД.Эйзенхауэра, фельдмаршала сэра Бернарда Лоу Монтгомери».
Эйзенхауэр продолжал рассказ о том дне: «По возвращении к себе, где нас временно разместили, я узнал, что поступило сообщение о неожиданной задержке в открытии заседания, на котором маршал Жуков должен был выступать в роли хозяина… Маршал объяснил, что задержка происходила ввиду того, что он ожидал из Москвы последних указаний по одному важному вопросу. Мы приняли объяснение благосклонно, и Контрольный совет начал работать в атмосфере дружественного радушия».
Серов заносил в дневник подробности: «Впервые встретились. Любопытно… Встретили мы их во дворе (садике), бывшем яхт-клубе, где решили провести совещание. Представились друг другу и пошли в комнату. Сели за круглый стол. С нашей стороны Георгий Константинович Жуков, Василий Данилович Соколовский, Серов и Малинин».
Эйзенхауэр рассказывал: «Круглый стол, за которым мы разместились, оказался самым большим, какие я когда-либо видел. Командующие сидели в окружении толпы военных и политических помощников, фотографов, репортеров, которые, казалось, находились здесь просто для того, чтобы присутствовать. Перед каждым из нас лежало по четыре экземпляра каждого документа, и все их предстояло подписать четырем членам Контрольного совета. После некоторого обсуждения несущественных деталей, формулировок, утомительное дело было закончено».
Представители четырех стран подписали ранее согласованные правительствами Декларацию о поражении Германии и соглашения о взятии на себя верховной власти в отношении Германии.
Соглашение о контрольном механизме в Германии содержало в себе следующие основные положения: «1. Верховная власть в Германии в период выполнения ею основных требований безоговорочной капитуляции будет осуществляться советским, британским, американским и французским главнокомандующими, каждым в своей зоне, согласно инструкциям их соответствующих правительств, а также совместно, по вопросам, затрагивающим Германию в целом. Четыре главнокомандующих вместе составят Контрольный совет. Каждому из главнокомандующих будет помогать политический советник.
2. Контрольный совет, решения которого будут единогласными, обеспечит надлежащую согласованность действий главнокомандующих в их соответствующих зонах, а также достижение согласованных решений по главным вопросам, касающимся Германии в целом.
3. При Контрольном совете будет создан постоянно действующий Комитет по координации, в который войдут по одному представителю от каждого из четырех главнокомандующих, а также контролирующий персонал, распределенный по следующим отделам (которые подлежат изменению на основании приобретенного опыта): военный, военно-морской, военно-воздушный, транспортный, политический, экономический, финансовый отдел по репарациям, поставкам и реституции, внутренних дел и связи, правовой, отдел военнопленных и перемещенных лиц, отдел рабочей силы…
8. Вышеуказанные мероприятия будут осуществляться в течение периода оккупации, следующего за капитуляцией Германии, во время которого Германия будет выполнять основные требования безоговорочной капитуляции. Мероприятия на следующий период будут предметом особого соглашения».
Соглашение о зонах оккупации Германии было рамочным: «1. Германия в границах, существовавших на 31 декабря 1937 г., будет разделена для целей оккупации на четыре зоны, по одной из которых будет отведено каждой из четырех держав, а именно: восточная зона – Союзу Советских Социалистических Республик, северо-западная зона – Соединенному королевству, юго-западная – Соединенным Штатам Америки и западная зона – Французской республике. Оккупационные силы в каждой зоне подчиняются главнокомандующему, назначенному соответствующей державой…
2. Район „Большого Берлина“ занимается вооруженными силами каждой из четырех держав. Для совместного управления им создается межсоюзническая комендатура в составе четырех комендантов, назначаемых их соответствующими главнокомандующими».
Однако, как все понимали, дьявол крылся в деталях. Соглашения подписали, но их еще предстояло реализовать. Работа Контрольного совета должна была начаться в Берлине, который продолжали контролировать исключительно советские войска. Союзникам и их военным еще предстояло туда попасть. За круглым столом началось самое интересное.
Дальнейшее в изложении участников. Жуков вспоминал: «После подписания декларации Монтгомери, обратившись ко мне, сказал:
– Господин маршал, мы решили в ближайшие дни занять в Берлине…
– Прежде нужно, чтобы войска союзников расположились в тех районах Германии, которые были предусмотрены решениями Крымской конференции…
Монтгомери начал было возражать, но тут быстро вмешался Эйзенхауэр.
– Монти, не спорь! Маршал Жуков прав. Тебе надо скорее убираться из Виттенберга, а нам из Тюрингии…»
Серов запомнил дальнейшее немного по-другому: «Когда по Берлину вопрос утрясли, то Жуков, улыбнувшись довольно хитро, сказал Эйзенхауэру:
– А еще какие у Вас, господин генерал, вопросы?
Тот пожал плечами, вернее, наклонил голову набок и говорит:
– Ну, остались мелкие вопросы. Как обеспечить вашими пропусками наших представителей, где будут контрольные пункты и другое.
Жуков тут же проявил свой характер. Он поджал свою нижнюю губу (это он делал, когда сердился) и говорит:
– А у меня важные вопросы есть.
И начал им выкладывать. 1. Когда отведете войска с нашей территории? 2. Отдать приказание, чтобы ничего с территории не вывозили (гражданского предназначения), чтобы оставить все в порядке, не разрушать и т. д.
Эйзенхауэр замялся, начали переговариваться с Монтгомери. Одним словом, пауза произошла. Ну, потом пришли к общему знаменателю, сказали переводчику, что ответить. Тут-то нижняя губа Жукова опять проявилась.
Полковник Пантюхов (адъютант Эйзенхауэра из русских дворян –
– Вы, господин полковник, встаньте и потрудитесь вести себя с маршалом Советского Союза вежливо.
Тот смутился, но не понял, в чем его невежливость. Жуков не стерпел, да как зыкнет:
– Сядьте как следует, уберите ногу!
Лишь после этого до Пантюхова дошло, и он встал. Эйзенхауэр и Монтгомери переглянулись, но не знают, в чем дело… Ну, мне эта сцена понравилась. Жуков с достоинством отбил этого дворянчика…
В конце концов, договорились, что в июле могут они приезжать в Берлин. К этому времени союзники „постараются“ вывести свои войска с территории, куда они вошли в ходе войны».
Трумэн зафиксировал с явным недовольством. «5 июня в Берлине командующие четырьмя союзными армиями подписали декларацию о поражении Германии. На этой встрече русские ясно дали понять, что, по их мнению, союзные вооруженные силы должны быть перераспределены в их соответствующие зоны оккупации и что правительственное решение о делимитации этих зон должно быть принято до того, как будет организован Контрольный совет».
Эйзенхауэр по итогам доложил Объединенному комитету начальников штабов, что он считал необходимым пойти навстречу советским властям в обоих поставленных Жуковым вопросах до начала совместной работы по формированию Контрольного совета.
В завершение встречи четырех договорились об ответном визите Жукова в штаб-квартиру объединенных сил западных союзников.
«На мой вопрос, где и когда можно вручить им ордена, – писал Жуков. – Эйзенхауэр и Монтгомери ответили, что просят прибыть к ним во Франкфурт-на-Майне 10 июня… Я позвонил И. В. Сталину и рассказал о претензии Монтгомери и позиции, занятой Эйзенхауэром.
Сталин, рассмеявшись, сказал:
– Надо как-нибудь пригласить Эйзенхауэра в Москву. Я хочу познакомиться с ним».
«После заседания была небольшая закуска с выпивкой, но „союзники“, в том числе и наши, смотрели выжидательно друг на друга, – зафиксировал Серов. – Видимо, это объяснялось тем, что за всю войну первый раз встретились, отсюда и настороженность». Эйзенхауэр этот прием хорошо запомнил: «Затем выяснилось, что маршал Жуков подготовил тщательно продуманный банкет для своих гостей, но я не был готов провести всю ночь в Берлине. Более того, я позволил столь большой группе сопровождать меня в Берлин, и не было никакой возможности позаботиться об их ночлеге в переполненных помещениях, выделенных для нас. Поэтому я сказал Жукову, что мне придется этим же вечером возвращаться во Франкфурт, и довольно рано, чтобы произвести там посадку до наступления темноты. Он попросил меня согласиться на компромисс и зайти в банкетный зал на пару тостов и прослушать две песни в исполнении ансамбля Красной армии. Он обещал мне быстрый проезд через город к аэродрому, сказав, что сам поедет со мной на аэродром и проследит, чтобы не было никаких задержек.
Столь гостеприимный жест маршала в отношении своих союзников вызвал у меня сожаление, что я не могу оставаться здесь дольше. Ансамбль Красной армии замечательно исполнял песни, а банкетный стол был заставлен русскими деликатесами. Перед моим уходом маршал Жуков объявил, что только что получил указание, одобренное генералиссимусом Сталиным, вручить фельдмаршалу Монтгомери и мне русский орден „Победа“ – награду, которую до этого еще не получил ни один иностранец. Маршал спросил, когда я хотел бы провести церемонию вручения этого ордена, и я пригласил его посетить мой штаб во Франкфурте. Он принял приглашение и был доволен, когда Монтгомери тактично заметил, что поскольку в течение всей кампании в Европе он находился под моим командованием, то он тоже хотел бы получить эту награду в моем штабе.
Я сказал Жукову, чтобы он взял с собой на церемонию во Франкфурт ряд своих штабных офицеров и оставался у нас столько, сколько пожелает, а также заверил его, что ему будет оказан теплый прием. Он ответил, что приедет 10 июня и что его будут сопровождать не более десяти штабных офицеров, но остаться он может только на один день».
Об ответном визите рассказывал Серов: «На аэродроме нас встретил почетный караул и смешной шотландский оркестр в юбках, с погонами, а дирижер, лет пятидесяти пяти, шел впереди оркестра и длинным цветным шестом выделывал такие выкрутасы, что дивиться приходилось, как он не выронит из рук палку и как он умудряется в такт ей работать. Когда шла рота почетного караула в красивой цветной форме, Жуков подмигнул и сказал:
– Прилетим, я у себя такую форму придумаю.
С аэродрома мы, сопровождаемые эскортом мотоциклистов, двинулись в объединенный штаб союзников. Это было помещение фирмы Фарбениндустри. Прекрасное, как дворец, хороший сад, красивые девочки в военной форме. При входе в здание нас встретил Эйзенхауэр, а в кабинете у него, куда мы пришли, были Монтгомери и Делатр де Тассиньи. Поздоровались, немного поговорили, и тут Жуков проявил себя военачальником…
– Господа, разрешите приступить к официальной части… Вам зачитаю Указ Президиума Верховного Совета СССР, а затем вручу ордена. Прошу построиться.
Сам поставил Эйзенхауэра и Монтгомери рядом, а за ними Делатр де Тассиньи.
– Прошу внимания.
Вытянувшись по стойке смирно, Жуков читает полностью Указ о награждении Эйзенхауэра. Эйзенхауэр, улыбаясь, благодарит советское правительство. Жуков поздравляет его с наградой, я тоже пожал ему руку. Затем Жуков вручил орденскую грамоту и ленточку.
– Господин маршал, а где носить орденскую ленточку?
Жуков, не задумываясь, отвечает:
– Выше всех орденов. Давайте я Вам приколю.
Прикалывает. Эйзенхауэр не возражает, хотя, очевидно, и знает, что иностранные ордена носят ниже своих, национальных. Далее Жуков зачитывает Указ о награждении Монтгомери орденом Победы, после чего вручает орден Монтгомери. Монтгомери что-то бурчит, вроде благодарности, а затем спрашивает:
– Господин маршал, а сколько карат бриллиантов в ордене?
Жуков, немного смутившись, так как не знает:
– 52 карата.
Монтгомери:
– А сколько этот орден стоит?
Жуков:
– 25 тысяч золотом!
Я потом у него в самолете спросил, откуда он эти цифры взял. Он говорит:
– Наугад сказал.
Затем Жуков вручил орден Суворова I степени Делатру де Тассиньи, который принял его с кислой миной… Было видно, что французы недовольны, что их командующему не дали ордена Победы».
Эйзенхауэр был впечатлен: «Награды, врученные мне и Монтгомери, относились к числу тех немногих, какие я видел и какие имеют больше истинную, чем символическую ценность. Орден представляет собой пятиконечную звезду, инкрустированную примерно 80–90 бриллиантами вокруг рубинов, а в центре звезды находится покрытое эмалью изображение Кремля».
Эйзенхауэр пригласил на прием в большой зал, где собрались человек 150. Жукова посадили в центре, слева Эйзенхауэр, справа Монтгомери.
«Завтрак прошел с большим успехом, – напишет Эйзенхауэр. – Выдался прекрасный летний день, и сначала мы повели гостей на большой открытый балкон, где нас угощали вином и закуской перед завтраком, и в это время, как было запланировано, провели воздушный парад с участием большого числа самолетов нашей авиации, полагая, что маршал Жуков воспримет это как проявление глубокого уважения к нему. С ближайших аэродромов мы подняли сотни истребителей, за которыми строем пронеслись бомбардировщики всех типов, какие только у нас имелись. В ясную, солнечную погоду получилось внушительное зрелище, и казалось, оно произвело на Жукова большое впечатление.
В соответствии с русским обычаем, насколько мы его знали, во время завтрака провозглашались тосты. Маршал Жуков был мастером провозглашения тостов, или, по крайней мере, таким он нам тогда показался, и его высказывания через переводчика делали честь союзникам и рождали надежду на успех нашего сотрудничества в будущем».
На Серова наибольшее впечатление произвела музыкальная часть программы. «Через несколько минут в противоположном конце зала появилась группа негров – мужчин и женщин с гитарами, банджо, барабанами, человек до десяти, и, напевая, стали приближаться к основному столу (столы были расставлены буквой П). Они подошли к Эйзенхауэру и запели техасскую песню. Эйзенхауэр тоже подпевал. Я обратился к Теддеру и спрашиваю:
– Что, эта труппа в составе армии работает?
– Нет, – ответил он, – это все американские штучки. Они сегодня из Америки прилетели веселить Айка в связи с награждением. Он сам из Техаса, негры его знают, вот и поют вместе».
Эйзенхауэр, судя по всему, действительно был тогда искренне настроен на сотрудничество с СССР. Летом 1945 года, отвечая на письмо Генри Уоллеса, Эйзенхауэр объяснял: «Постольку, поскольку солдат может судить о таких проблемах, я убежден, что дружба – а это означает честное желание с обеих сторон установить взаимопонимание между Россией и Соединенными Штатами – совершенно необходима для мирового спокойствия».
Когда на июньской пресс-конференции репортер спросил Эйзенхауэра о возможности «русско-американский войны», он побагровел от гнева и резко ответил, что такая война невозможна.
– Мир устанавливается, когда вы к этому стремитесь со всеми народами мира, а не политиками. Если все народы будут дружны, мы будем жить в мире. По моим впечатлениям, русский – один из самых дружелюбных людей в мире.
Гопкинс на пути от Сталина сделал остановку во Франкфурте, где пообщался с Эйзенхауэром, и 8 июня сообщал президенту и Маршаллу: по убеждению Эйзенхауэра и самого Гопкинса «нынешний неопределенный статус даты вывода союзных вооруженных сил из района, отведенного русским, несомненно, будет неправильно понят Россией так же, как и у нас дома». Это и дальше будет препятствовать работе Контрольного совета и принятию совместной программы действий в отношении Германии.
При этом Гопкинс предложил, в связи с соглашением о выводе войск, что американская сторона должна настаивать на получении гарантий со стороны советского руководства в ряде вопросов: одновременного ввода войск западных союзников в Берлин, гарантии неограниченного доступа союзников в Берлин из Франкфурта и Бремена по воздуху, железной дороге и согласованным автострадам.
Черчилль, получив эти предложения, хранил молчание, обронив только «поживем – увидим». Последние его надежды на сохранение западного военного присутствия в советской зоне умерли 12 июня, когда Трумэн отверг настойчивые призывы британского премьера задержать вывод войск в своем послании Черчиллю, подчеркнув наличие обязательств, взятых на себя Рузвельтом, и необходимость начала работы Союзного контрольного совета по Германии. «Я сообщил Черчиллю о своем решении вывести американские войска из русской зоны, начиная с 21 июня», – писал Трумэн.
Хотя у британского премьера имелись единомышленники в администрации США, вмешательство Гопкинса и Эйзенхауэра предотвратило немедленный кризис в межсоюзнических отношениях. Черчилль был весьма недоволен и в мемуарах писал: «12 июня президент ответил на мою телеграмму от 4 июня… Для меня это прозвучало как погребальный звон. Но мне ничего не оставалось, как только подчиниться».
14 июня Черчилль обреченно писал Трумэну: «1. Очевидно, мы вынуждены подчиниться Вашему решению, и необходимые указания будут даны.
2. Неверно говорить, что трехстороннее соглашение о зонах оккупации в Германии было предметом „тщательного рассмотрения и подробного обсуждения“ между мной и президентом Рузвельтом. В Квебеке о них упоминалось вскользь и говорилось лишь об англо-американских соглашениях…
4. Придаю особое значение тому, чтобы русские эвакуировали ту часть английской зоны в Австрии, которую они сейчас занимают, одновременно с эвакуацией английскими и американскими силами русской зоны в Германии».
Покладистость Черчилля удивила военного советника президента адмирала Леги: «Это было не в его характере и противоречило его прежним поступкам, он не привык так легко сдаваться, даже когда был явно не прав, так же как и в данном случае».
Черчилль дал знать Маршаллу, что готов отдать соответствующий приказ Монтгомери. Объединенный комитет начальников штабов издал приказы и Эйзенхауэру, и Монтгомери быть готовыми к передислокации войск из советской зоны оккупации в Германии, а для Александера – о передислокации его войск в британскую зону в Австрии.
А Сталину 14 июня Трумэн написал: «Я предлагаю, чтобы теперь, после того как было объявлено о безоговорочной капитуляции Германии и состоялось первое заседание Контрольного совета в Германии, мы немедленно дали определенные указания о занятии войсками их соответственных зон и об организации упорядоченного управления территориями побежденной страны. Что касается Германии, то я готов дать указания всем американским войскам начать отход в их зону 21 июня по договоренности между соответственными командующими, включая договоренность об одновременном выводе национальных гарнизонов в Большой Берлин и предоставлении вооруженным силам Соединенных Штатов свободного доступа по воздуху, шоссейной и железной дорогам в Берлин из Франкфурта и Бремена.
Урегулирование австрийского вопроса я считаю столь же срочным делом, как и урегулирование германского. Занятие войсками оккупационных зон, которые были в принципе согласованы Европейской Консультативной Комиссией, ввод национальных гарнизонов в Вену и учреждение Союзнической Комиссии по Австрии должны иметь место одновременно с аналогичными мероприятиями в Германии. Поэтому я придаю величайшее значение урегулированию нерешенных австрийских вопросов с тем, чтобы одновременно ввести в действие все соглашения по германским и австрийским делам».
Черчилль вдогонку также сообщал Сталину 15 июня: «Я готов также дать указание фельдмаршалу Монтгомери договориться с его коллегами о необходимых мероприятиях по подобному же отводу британских войск в их зону в Германии, по одновременному вводу союзных гарнизонов в Большой Берлин и по обеспечению британским войскам свободы передвижения между Берлином и британской зоной по воздуху, железной дороге и шоссе.
Я полностью одобряю то, что Президент Трумэн говорит об Австрии».
Сталин ответил 16 июня Трумэну (а на следующий день – Черчиллю): «К сожалению, должен сказать, что Ваше предложение начать отход американских войск в свою зону и ввод американских войск в Берлин 21 июня встречает затруднения, так как с 19 июня
Что касается Австрии, то сказанное выше относительно вызова советских командующих в Москву и срока их возвращения в Вену относится и к ним. К тому же необходимо, чтобы в ближайшие дни Европейская Консультативная Комиссия закончила свою работу по установлению зон оккупации Австрии и Вены… Кроме того, как в отношении Германии, так и Австрии было бы необходимо теперь же установить зоны оккупации французскими войсками».
Трумэн согласился на отсрочку, дал соответствующие указания генералу Маршаллу и 18 июня ответил Сталину: «Я дал американскому командующему указание начать передвижение 1 июля, как Вы просили. Предполагается, что американские войска прибудут в Берлин в скором времени в количестве, достаточном для выполнения ими своих обязанностей по подготовке нашей встречи».
В директиве Маршалла о передислокации войск, направленной 25 июня Эйзенхауэру, говорилось о необходимости конкретных договоренностей в отношении транзита в Берлин и Вену. 25 июня замнаркома иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский заявил Гарриману, что Жуков уполномочен обсуждать вопросы доступа союзных войск в Берлин с заместителем Эйзенхауэра в Берлине генералом Клеем и с британским генералом Уиксом. Встреча с Жуковым была назначена на 29 июня.
За день до этой даты Эйзенхауэр получил перечень требований американцев и англичан для вручения их лично маршалу Жукову. Наглости им было не занимать. Союзники желали, во-первых, получить разрешение немедленно и без каких-либо ограничений использовать несколько автомобильных дорог из Западной Германии в американский и британский секторы Берлина, а также право ремонта дорожного полотна и мостов. Во-вторых, такого же разрешения на использование железнодорожных линий, проведение их обслуживания и ремонта силами американских, английских и немецких бригад. В-третьих, позволить неограниченное воздушное сообщение между американской и британской зонами оккупации в Западной Германии и аэродромами Штаакен, Темпельхоф, Гатов в Берлине и его окрестностях. В-четвертых, отменить пограничный и таможенный контроль на всех наземных, железнодорожных и воздушных путях. То есть – будем возить в Берлин, находившийся вообще-то в советской зоне оккупации, что хотим, когда хотим и как хотим.
Как и следовало ожидать, на следующий день союзников могло ждать только разочарование. Жуков, встретившись с Клеем и Уиксом, заявил, что все предложенные транспортные маршруты пересекают линии коммуникаций советских войск и будет трудно осуществлять их охрану. Одного шоссе и одной железнодорожной линии, идущих через Магдебург, будет вполне достаточно для обеспечения гарнизонов американцев и британцев в Берлине – общей численностью около 50 тысяч человек.
У Клея и Уикса не было никаких козырей в рукаве, и они вынуждены были согласиться. Что касается аэродромов, то американцы могли использовать и контролировать летное поле в Темпельхофе. На время проведения Потсдамской конференции американцы и англичане получили возможность использовать аэродром Гатов (который Жуков называл самым лучшим). После ее завершения его передали британцам. Эти временные дорожные правила и правила проезда в Берлин не были прописаны ни в одном официальном соглашении.
Вывод западных войск действительно начнется 1 июля. Для Черчилля это был день траура: «1 июля американские и английские армии начали отход в предназначенные им зоны. За ними следовали массы беженцев. Советская Россия утвердилась в сердце Европы».
График был соблюден. Все американские и британские войска были отведены в свои зоны оккупации, а их гарнизоны размещены в секторах этих стран в Берлине к 4 июля. Но ввод советских войск в зоны оккупации в Австрии был отложен.
Первое деловое заседание Контрольного совета прошло в Берлине 10 июля. Эйзенхауэр писал: «Председательствовали на заседании по очереди, и на первых порах был заметен прекрасный дух сотрудничества. Возникали различия во мнениях, но в большинстве случаев дело касалось деталей процедур или методов, и в преобладавшей атмосфере сотрудничества они, казалось, не угрожали серьезными осложнениями».
Это не помешает союзникам при отходе из Тюрингии и Саксонии захватить с собой большое количество ценного промышленного и научного оборудования, культурных ценностей.
Шла усиленная гонка союзников за немецкими военными секретами, секретными лабораториями и оборонными предприятиями. Москву больше всего интересовали ядерные и ракетные секреты.
Еще 15 мая за подписью Сталина вышло постановление ГКО «О вывозе в СССР для лаборатории № 2 Академии наук СССР и Спецметуправления НКВД СССР оборудования, имущества и иных материалов немецких научно-исследовательских институтов, лабораторий и предприятий, имеющих отношение к разработке „урановой проблемы“»:
«1. Демонтировать и вывезти в Советский Союз для лаборатории № 2 Академии наук и Спецметуправления НКВД СССР:
а) все оборудование, материалы и библиотеку института имени кайзера Вильгельма в Берлине;
б) оборудование и другое имущество лаборатории фон Арденнэ в Берлине;
в) все оборудование и имущество лаборатории профессора Герца в Берлине;
г) оборудование, библиотеку и материалы Берлинского института по ядерной физике министерства связи;
д) Берлинский завод Ауэра по получению металлического порошка урана и завод из района Райнсберг-Цехлин по переплавке металлического порошка урана в монолитный металл;
е) специальные металлы и материалы, обнаруженные в Берлине.
3. Товарищу БЕРИЯ внести в ГКО предложение об использовании немецких специалистов, работавших в перечисленных в пункте I настоящего постановления институтах и заводах, на работе в Советском Союзе».
Реализовать это постановление и другие решения на этот счет оказалось не так-то просто. Быстро оприходовав все научные центры и оборудование в Западной Германии, американцы и англичане максимально спешили до основания обчистить занятые ими земли советской зоны оккупации до того, как туда вступит Красная армия. 22 мая американский майор Уильям Бромли, которого послали в Нордхаузен с конкретной целью помочь будущим ракетным исследованиям в Америке, начал переправку четырехсот тонн немецкого ракетного оборудования в Антверпен, чтобы далее отправить их через Атлантический океан в Уайт-Сэндс, штат Нью-Мексико. Реквизировав все железнодорожные вагоны западного направления – вплоть до Шербура – Бромли выполнил свою задачу до того, когда в Нордхаузен пустили наши войска.
«Под надзором американской армии продолжалась подготовка к перемещению как можно большего объема немецкого научного оборудования и как можно большего числа самих ученых из тех районов, которые по договору попадали в советскую зону, но еще находились под контролем американцев; последние ученые со своими семьями были отправлены поездом в американскую зону всего за несколько часов до того, как 20 июня советские войска должны были вступить в Нордхаузен и Блейхероде. 6 июля Объединенный комитет начальников штабов США распорядился в течение трех недель провести операцию „Оверкаст“ с целью „воспользоваться“ из числа немецких ученых теми „избранными, редкими умами, в продолжении интеллектуальной деятельности которых мы заинтересованы“. В результате операции „Оверкаст“ за несколько месяцев в США были отправлены 350 немецких и австрийских ученых», – выяснил известный британский историк Мартин Гилберт.
Маршал Жуков предъявил подробный отчет об этих реквизициях, но союзники его фактически проигнорировали.
Советским спецслужбам и ученым, которым было поручено разбираться с немецкими военными секретами, оставались уже малые крохи. Серов записал в своем дневнике в июле: «В течение нескольких последующих дней союзники вывели войска из Тюрингии, и я сразу бросился туда на розыск ракет. Мы ездили по всем местам, где только имелись данные о ФАУ-2…
Главные специалисты во главе с конструктором ФАУ-2 фон Брауном уже удрали в американскую зону. В Тюрингии мы нашли завод, на котором происходила сборка ракет, но никого из администрации или рабочих не нашли… Несмотря на наши усилия, мы долго не смогли найти ни целой ракеты, ни специалистов, нужных нам. Пока был в Германии Дмитрий Федорович Устинов, мы все же разыскали ряд других специалистов, оснащавших ракеты, которые делали немцы. Мы разобрались с самолетом-ракетой Рейнтохтер (сестра Рейна), Вассерфаль, с реактивным самолетом, с пульсирующим двигателем и рядом других…
По приезде в Берлин мы с Устиновым и Яковлевым провели совещание со всеми специалистами, которые за это небольшое время успели кое-что узнать. Хорошее впечатление произвели молодые наши инженеры, Королев Сергей Павлович, Глушко, Рязанский, Кузнецов и ряд других…
Через несколько дней московские гости, Устинов, Яковлев и другие, улетели в Москву, а появился новый гость, Завенягин Абрам Павлович, новый представитель по атомным делам.
Перед этим я дал телеграмму в Москву, что нашел уран и тяжелую воду. Атомное дело большое, а американцы говорят, что они имеют сверхмощную бомбу, а мы пока мало знаем.
Абрам Павлович рассказал московские новости, говорит, что атомному делу хозяева придают важнейшее внимание. Документы пошли в ход, и начинается освоение. Спросил, что у меня имеется, я ему рассказал, что из допросов немцев я узнал, что немцы были близко к изготовлению атомной бомбы. В Норвегии, а затем и в Германии уже добывали тяжелую воду, откуда-то они достали уран. Я ему сказал, что уран и тяжелую воду я забрал и отправил на днях в Москву. Видимо, с ним разошлись, так как он ехал два дня поездом.
В конце разговора я ему советовал съездить в соляные копи, около Галле, где имеются большие выработки (залы), там мы нашли сложную аппаратуру, поставили охрану, надо давать команду на вывоз аппаратуры в Москву.
В заключение я ему продемонстрировал кусок урана, который лежал у меня в столе в кабинете. Я взял уран в руки и, чиркая по урану гвоздем, показал, как искры железа от гвоздя, сгорая под действием урана, раскаленными падали на пол.
Абрам Павлович разволновался, заохал и говорит:
– Брось немедленно уран, убери из кабинета и не притрагивайся руками, потому что можешь заболеть радиоактивной болезнью или еще хуже…
По возвращении из соляных копей, где мы были, Завенягин мне сказал, что это очень ценные приборы и он заберет. Я дал команду на погрузку. Я Завенягину рассказал, что американцы выслали на розыск в 1944 году атомных дел специальную комиссию „Алсос“, которая имела целью захватить всех ученых по ракетам ФАУ-1 и 2 и особенно атомщиков-немцев, так как боялись, что немцы обогнали в разработке атомной бомбы американцев.
Вот эта „Алсос“ и следовала вместе с наступающими войсками союзников и успела забрать 18 ученых-атомщиков во главе с руководителем Вернером Гейзенбергом. Они нашли все разработки и документы по ядерной физике. Все эти ученые попали не к нам, так как боялись последствий. Незначительная часть их ушла к англичанами и французам».
Обращали в Москве внимание и на культурные ценности. 26 июня датировано постановление ГКО «I. Обязать Комитет по делам искусств при СНК СССР (т. Храпченко) вывезти на базы Комитета в г. Москву для пополнения государственных музеев наиболее ценные художественные произведения живописи, скульптуры и предметы прикладного искусства, а также антикварные музейные ценности в количестве не более 2 000 единиц с трофейных складов в г. Дрездене».
Американцы тем временем продолжали привлекать и использовать немецких спецслужбистов.
Генерала абвера Гелена, находившегося в лагере для военнопленных в Аугсбурге, американские военные власти поначалу разочаровывали: они не были настроены на конфронтацию с СССР. «Почти все, с кем мне приходилось говорить, придерживались мнения, что Советский Союз в настоящее время находится якобы в стадии перехода от коммунистического к либеральному государству. О Сталине все отзывались положительно, как о Дядюшке Джо, и не имели ни малейшего представления относительно экспансионистских целей Советов».
Допрашивавший его в течение трех недель американский офицер счел Гелена неинтересным собеседником и отправил в тюрьму в Висбадене. «Как-то меня вели по тюремному переходу, и я столкнулся лицом к лицу с бывшим своим шефом, генерал-полковником Гальдером. Мы бросились друг другу в объятия. На американцев это произвело большое впечатление, и отношение ко мне с тех пор заметно улучшилось… На следующий день после того, как меня включили в число пленных, представлявших особый интерес для американцев по военным или политическим соображениям, мной занялся капитан Хальштедт… В отличие от всех его коллег, с которыми я встречался до этого, он прекрасно знал Россию и, самое главное, не питал никаких иллюзий в отношении политического развития в ней».
Эта встреча оказалась решающей для дальнейшей реализации всех замыслов Гелена. Хальштедт, по словам Гелена, обо всем информировал своего непосредственного начальника генерала Зайберта, а также начальника штаба командования американскими вооруженными силами в Европе генерала Уолтера Беделла Смита. Отдел абвера, которым ранее руководил Гелен, был практически воссоздан.
Вскоре у Гелена оказался гораздо более влиятельный и заинтересованный собеседник – Аллен Даллес.
В середине мая 1945 года глава европейской резидентуры УСС со штаб-квартирой в Берне Аллен Даллес отправился на родину. Путь его лежал через Лондон, где он был принят Черчиллем. Тот поздравил его с успешной работой в Швейцарии и даже назвал Даллеса героем.
Тепло он был принят и в Вашингтоне. Глава УСС Донован посоветовал ему сделать операцию «Восход солнца» – деятельность американской резидентуры в Швейцарии – достоянием общественности. Само собой, с соблюдением определенной осторожности при описании переговоров с генералом Вольфом о капитуляции германских войск на севере Италии, чтобы не повредить отношениям с Москвой.
Даллес стремительно писал воспоминания, которые сразу же публиковались в нескольких газетах и журналах. Значительно позже Даллес напишет полноценные мемуары.
С окончанием войны в Европе разведывательный центр в Швейцарии потерял свою значимость. Донован считал более удачным местом для штаб-квартиры своей резидентуры в Европе столицы крупнейших стран и американский сектор Берлина. При этом Донован, как и Трумэн, сочли необходимым иметь в Европе несколько «станций». Донован направил Даллеса в Берлин, но не как координатора разведывательной деятельности в Европе, а лишь как руководителя одной из «станций» УСС. Даллес появился в Берлине 20 июня 1945 года.
Перед Даллесом были поставлены две схожие, но противоречившие друг другу задачи. Первая – собирать доказательства нацистских преступлений для судебных процессов над главными немецкими военными преступниками. Вторая – наладить сотрудничество с формально ликвидированными вместе с падением Германии нацистскими разведывательными службами, то есть с теми же военными преступниками.
Среди ее руководителей – Гелен, которого и передал в распоряжение Даллеса начальник штаба Эйзенхауэра генерал Смит, будущий посол США в Москве.
Материалы Гелена были оценены Даллесом как ценнейшие. Там содержалась обширная информация о советском тыле, размещении оборонных и иных промышленных предприятий, советской железнодорожной сети, морских портах, аэродромах, немецкой агентуре на территории СССР и многое другое.
По решению Даллеса Гелен и шестеро его ближайших сотрудников были отправлены на американском самолете в Вашингтон, где началось формирование руководимой им германской разведывательной группы, получившей название «Организация Гелена».
«Совершенно неожиданно, – писал Гелен, – мне предложили срочно обзавестись штатской одеждой и чемоданом и через три дня вылететь в Соединенные Штаты… В начале августа нас посадили в самолет начальника штаба американских вооруженных сил в Европе генерала Беделла Смита. Мы вылетели совсем незаметно, других пассажиров не было. Для всех нас то была первая поездка в Соединенные Штаты…».
Пускать союзников в Вену советское руководство не спешило. Толбухин вернулся в Вену, как и обещал Сталин, но мало что изменилось. В одобренном Черчиллем 9 июня сообщении Форин-офиса выражалось недовольство тем, что советские военные, разрешив исследовательскую миссию союзников в Вене исключительно в пределах Старого города, требуют ее завершения к 10 июня, а «маршал Толбухин ведет себя обструкционистски».
Черчилль возмущался в послании Трумэну 9 июня: «Маршал Толбухин приказал, чтобы наши миссии выехали из Вены 10 или 11 июня. Им не позволили ничего осмотреть за пределами города, и союзникам разрешается пользоваться только одним аэродромом. Это – столица Австрии, которая по соглашению должна быть разделена, как и сама страна, на четыре зоны; но, кроме русских, там никто не имеет никакой власти, и мы лишены там даже обычных дипломатических прав…
Не лучше ли было бы отказаться отвести войска на главном европейском фронте до тех пор, пока не будут урегулированы вопросы, касающиеся Австрии?»
Тем временем переговоры о демаркации границ оккупационных зон в Австрии продолжались вполне успешно. Было согласовано, что к советской зоне отойдет часть Верхней Австрии к северу от Дуная, Вена и пограничные с Венгрией и Чехословакией районы. Американцы занимали землю Зальцбург и сектор Верхней Австрии к югу от Дуная; этот регион примыкал к американской зоне оккупации в Германии. Британская зона включила большую часть Каринтии и Штирию на юге – вдоль границ Италии и Югославии. Французские войска размещались в Тироле и Форарльберге – вдоль северной границы с Италией и со Швейцарией. Но прежде, чем вывести свои войска из американского и британского секторов, Москва хотела добиться официальной ратификации соглашений о зонах оккупации и соглашения о границах секторов в Вене, что во многом упиралось в вопрос о том, как делить аэродромы.
Поскольку США и Англия с этим тянули, дата 1 июля, установленная для одновременной передислокации всех войск четырех держав не была соблюдена. Представитель Великобритании в Европейской Консультативной комиссии уже грозил прервать переговоры, когда был найден компромисс: один аэродром в Вене (Тульн-ан-дер-Донау) выделялся для американских войск, один (Швехат) – для совместного использования британскими и французскими войсками. Соглашение было заключено в Лондоне 9 июля в предварительном порядке (ad referendum), в ожидании, когда президент и государственный секретарь пересекут океан (они были на пути в Потсдам) и поставят официальные подписи. Правда, по прибытии в Потсдам, Трумэн и Черчилль с удивлением узнали, что их войска все еще не были допущены в Вену.
Когда главы правительств собрались в Потсдаме, американцы и англичане так и не получили доступа в Вену. Генерал Петров, начштаба Конева, советского командующего в Австрии, 16 июля заявил, что они должны дождаться вступления в силу соответствующего соглашения, обсуждение которого продолжается в Европейской Консультативной комиссии. Но наша сторона дала согласие на встречу представителей четырех стран для обсуждения вопросов использования шоссе, железных дорог и аэродромов в Австрии. Обсуждение прошло успешно, 19 июля Трумэн одобрит достигнутое соглашение о зонах оккупации.
Комиссия по польским делам, состоявшая из Молотова, Гарримана и Кларка Керра, как и было обещано Сталиным Гопкинсу, 11 июня разослала приглашения группе польских деятелей различной политической ориентации прибыть в Москву к 15 июня для формирования Временного правительства национального единства Польши. Сама комиссия 12 июня оперативно согласовала принципы формирования кабинета.
17 июня в Москву прибыли представители трех основных политических группировок: от Варшавского правительства Берут, Гомулка, Ковальский, Осубка-Моравский; от внутренней оппозиции – Керник, Колодзейский, Крижановский, Кутшба, Жулавский; из Лондона, вопреки решению эмигрантского правительства не участвовать в переговорах, приехали Миколайчик, Колодзей, Стенчик. Черчилль ставил это себе в заслугу: «Я убедил Миколайчика поехать в Москву».
Стояла задача согласовать такой состав коалиционного правительства, который не вызвал бы возражений ни у одного из членов комиссии. Начался утомительный переговорный процесс. Три группы вели переговоры между собой, комиссия проводила длительные совместные заседания с каждой по отдельности и со всеми вместе. И Молотов, и Гарриман, и Керр по отдельности также вели переговоры с каждой группой и с полным составом польских деятелей.
Лидер коммунистов, президент Польши Берут и председатель Временного правительства в Варшаве социалист Осубка-Моравский утверждали, что только их правительство имеет поддержку польского народа. Но обещали Гарриману и Керру, что ради американских и британских экономической помощи и признания готовы допустить в правительство представителей других партий. Остальные польские деятели, напротив, утверждали, что у действовавшей власти не существовало поддержки ни в одном из слоев польского общества, а потому нужно обеспечить максимальное представительство «демократических» партий – Крестьянской, Социалистической, Христианско-трудовой и Национально-демократической.
К вечеру 21 июня была достигнута предварительная договоренность, содержание которой Берут представил комиссии. Действовавшее Временное правительство в Варшаве резервировало за собой три наиболее важных поста: Председателем Национального совета оставался Берут, премьер-министром – Осубка-Моравский, его первым заместителем – Гомулка. Из двадцати министерских кресел шесть выделялись представителям оппозиции и эмиграции, из их числа Миколайчик должен был стать вторым заместителем премьер-министра и министром сельского хозяйства, а Керник – министром по делам государственной администрации. Два других влиятельных политика Витос и Грабский планировались в состав президиума Польского Национального совета.
Был один вопрос, по которому все поляки были едины – территориальный. Миколайчик заявил, что после одобрения соглашения о составе правительства его члены получили право предъявить от имени польской нации требование о признании великими державами западных границ, предусмотренных Ялтинским соглашением. Берут полностью поддержал своего коллегу-оппонента.
В конце заседания 22 июня Гарриман заявил:
– Если бы президент Рузвельт был жив, он наверняка был бы рад достигнутому соглашению.
Однако в отчете, посланном им в тот день в Вашингтон, Гарриман писал, что соглашение не вызывало у него никакого доверия. Трумэн в мемуарах напишет: «Гарриман сообщил мне, что урегулирование было достигнуто из-за беспокойства, которое испытывали все нелюблинские поляки по поводу нынешней ситуации в Польше, – беспокойства, которое делало их готовыми принять любой компромисс, дающий некоторую надежду на польскую независимость и свободу личности.
Однако их соглашение стало только началом. Оба посла, Гарриман и Кларк Керр, выступая от имени своих правительств, ясно дали понять, что формирование Временного правительства национального единства было лишь первым шагом в выполнении ялтинского соглашения. Это, как они указывали, не будет осуществлено до тех пор, пока в Польше не пройдут подлинно свободные выборы… Президент Берут лично заверил Гарримана, что он ожидает освобождения восьмидесяти процентов политических заключенных в Польше.
Я поручил госсекретарю проинформировать министра иностранных дел Польши о том, что Соединенные Штаты признают новое правительство, как только будет сделано официальное заявление о том, что оно начало свою работу в Польше».
Руководителей Временного правительства доставили из Москвы в Варшаву на советских транспортных самолетах 27 июня. Перед отлетом Миколайчик поблагодарил Молотова за «внимание и гостеприимство» и обещал «работать самым лояльным образом». Нарком выразил уверенность, что «теперь имеются все предпосылки для дружественного сотрудничества между Польшей и Советским Союзом».
28 июня в Варшаве временный президент Болеслав Берут объявил состав временного правительства национального единства. Пост премьера сохранил Осубка-Моравский, первым вице-премьером стал Миколайчик. 14 постов из двадцати одного достались участникам действовавшего варшавского правительства.
Теперь не было формальных препятствий ни для признания Польши со стороны США и Англии, ни для предоставления ей места в ООН. Вечером того же дня Осубка-Моравский направил об этом послания Трумэну и Черчиллю.
Польское правительство 29 июня было признано Францией.
Трумэн склонялся к тому же: «Я решил, что дальнейшее промедление не принесет никакой пользы, и 2 июля обратился к Черчиллю с посланием относительно одновременного признания польского правительства двумя нашими государствами». Черчилль был решительно против спешки: он не успевал предложить хоть какой-нибудь утешительный приз остававшемуся не у дел польскому эмигрантскому правительству в Лондоне, его бюрократическому аппарату и Армии Крайовой.
Трумэн напишет: «Черчилль ответил на следующий день, выразив удивление тем, что он получил уведомление о моем решении признать новое польское правительство лишь за „несколько часов“. Он указал на то, что старое польское правительство находится в Лондоне и что имеет под своим контролем польскую армию в 170 000 человек, что должно быть принято во внимание. Он был готов признать новое правительство, но „мы надеемся, что нам будет оказана некоторая помощь в преодолении трудностей, которые вы никоим образом не разделяете. Мы надеялись уведомить лондонских поляков, по крайней мере, за двадцать четыре часа, что представляется вполне разумным, поскольку они должны сообщить всем своим сотрудникам об их ближайшем будущем и о выплате трехмесячного жалованья“. Поэтому он попросил меня отложить свое объявление до 4 июля.
Я ответил премьер-министру: „Ввиду приведенных вами причин я согласен с вашим предложением временно отложить признание нового польского правительства“».
Пятого июля Трумэн и Черчилль объявили об установлении дипломатических отношений с польским Временным правительством национального единства. В посланиях и заявлениях США и Великобритании упоминалось о принятом им обязательстве провести свободные выборы. В представлении многих современных западных и польских историков в тот день США и Англия совершили вероломный акт предательства. Они, как пишет Оскар Халецки из Фордхэмского университета, «перестали признавать законное правительство Польши».
Настроения в послевоенной Польше были весьма специфическими. Побывавший там представитель американского Красного Креста с удивлением сообщал Гарриману о широком распространении антисемитизма, комплекса превосходства и враждебности по отношению к России на фоне столь же иррационального преклонения перед Западом и особенно – Америкой: «В их инфантильном преклонении есть нечто жалкое, они преувеличивают наши достоинства и не замечают недостатков».
Министр иностранных дел Югославии Шубашич, участвовавший в конференции в Сан-Франциско и возвращавшийся в Белград, 29 мая был принят в Белом доме Трумэном. «Он произвел на меня прекрасное впечатление, – напишет президент. – Тито, как я указывал, уже нарушил ялтинское соглашение, установив тоталитарный режим, и теперь пытается силой распространить его на Венецию-Джулию. Если Тито будет упорствовать в этом, с нашей стороны он получит сокрушительный отпор. Пришло время для принятия решения. Я дал знать д-ру Шубашичу, что мы уже завершили работу над проектом соглашения и вскоре представим его Тито, ожидая от него сотрудничества без дальнейшей обструкционистской тактики».
Москва и Белград тоже подготовили компромиссное предложение по Триесту, которое союзники, как водится, тут же постарались переиначить в свою пользу. Формально они соглашались на сохранение югославского присутствия, но решили свести его к символическому минимуму через предоставление Александеру полномочий определять численность и состав югославского военного и гражданского персонала.
В этом ключе Трумэн подготовил 31 мая послание Сталину: «Я рад, что Вы разделяете мою уверенность в том, что будущее территории Венеции-Джулии должно быть определено во время мирного урегулирования… Для того, чтобы Союзный Командующий мог выполнить те обязанности, которые мы на него возложили в этом отношении, он должен располагать соответствующей властью… Поэтому мы должны предоставить ему право определять методы осуществления гражданского управления, а также устанавливать численность югославских войск под своим командованием, которые могут находиться в этом районе. Он готов использовать югославскую гражданскую администрацию, которая, по его мнению, работает удовлетворительно, но, особенно в центрах, в которых преобладает итальянское население, он должен располагать властью менять административный персонал по своему усмотрению».
Соответствующие предписания Белград получил 2 июня нотами от США и Великобритании (накануне Гарриман сообщил о них Молотову). Сталин поднимать скандал не стал.
«Тот факт, что русские сохраняют пассивность, весьма важен, – телеграфировал Трумэну Черчилль 2 июня. – Если мы позволим считать, что нами можно помыкать безнаказанно, у Европы не будет иного будущего, кроме новой, самой ужасной войны, которую когда-либо видел мир. Но, сохраняя твердый фронт в благоприятных для нас условиях и районах, мы можем достичь удовлетворительного и прочного основания мира и справедливости». На случай нового отказа Тито союзники всерьез готовились к военной операции. «На мой взгляд, мы вряд ли сможем добиться своего одним только блефом», – убеждал Трумэна Черчилль.
Пока Сталин требовал от союзников учесть «законные претензии Югославии», 27 мая Тито выступил в Любляне с большой речью, содержание которой в Москве расценили как недружественный выпад против Советского Союза.
«– Нам хотят навязать мнение, что мы ставим союзников перед свершившимся фактом, – говорил Тито. – Я решительно отрицаю от имени всех народов Югославии, что мы намерены что-либо захватить силой. Но мы решительно требуем справедливого завершения, мы требуем, чтобы каждый у себя был хозяином; мы не будем платить по чужим счетам, мы не будем разменной монетой, мы не хотим, чтобы нас вмешивали в политику сфер интересов. Нынешняя Югославия не будет предметом сделок и торгов».
Сталин после этого написал советскому послу в Югославии: «Скажите товарищу Тито, что если он еще раз сделает подобный выпад против Советского Союза, то мы вынуждены будем ответить ему критикой в печати и дезавуировать его». 6 июня Тито получил указание Сталина незамедлительно вывести югославские войска из Триеста, поскольку СССР не намерен из-за этого втягиваться в третью мировую войну. Это расчистило дорогу для заключения соглашения между Югославией и союзниками.
Сталин сделал вид, что узнал об этом соглашении от американцев и написал Трумэну 8 июня: «Из Вашего сообщения можно понять, что достигнуто принципиальное соглашение между Правительствами США и Великобритании, с одной стороны, и Правительством Югославии, с другой стороны, по вопросу об учреждении на территории Триеста-Истрии Союзного Верховного Управления под руководством Союзного Главнокомандующего на Средиземном море… Я надеюсь, что после того, как Правительство Югославии заявило о своем согласии на учреждение Союзного Военного Управления на территории Триеста-Истрии, не встретится препятствий к тому, чтобы югославские интересы были должным образом удовлетворены и чтобы весь вопрос о теперешнем напряженном положении в районе Триеста-Истрии был благополучно разрешен».
Девятого июня Шубашич и послы Англии и США подписали в Белграде соглашение о временном управлении Триестом. Зона вокруг города была разделена временной демаркационной линией на зону «А», в которую входил сам Триест, оккупированную англо-американскими войсками, и зону «Б», контролируемую вооруженными силами Югославии. Демаркационная линия была разработана генералом Морганом, начальником штаба Александера, по согласованию с югославами. Эта линия стала известна как «линия Моргана».
Сталин, поддерживая в принципе территориальные претензии югославов, предпочел не обострять ситуацию, и его сдержанность по достоинству оценили в США. Трумэн писал Сталину 11 июня: «Я глубоко признателен за Ваше послание от 10 июня и благодарю Вас за Ваше близкое участие в наших усилиях достичь дружественного соглашения с маршалом Тито по вопросу о военном управлении в районе Триеста. Соглашение, подписанное в Белграде 9 июня, охватывает конкретные предложения Правительств Великобритании и Соединенных Штатов».
На переговорах с западными союзниками о реализации Белградского соглашения, проходивших в Дуино под Триестом с 13 по 20 июня, югославы попытались скорректировать соглашение в свою пользу. Встретив упорное сопротивление союзников, Тито развернул пропагандистскую кампанию в защиту своей позиции и рассчитывал на поддержку Москвы. Сталин решил вступиться, и 21 июня писал Черчиллю, что «представители Союзного Командования на Средиземном море не хотят считаться даже с минимальными пожеланиями югославов, которым принадлежит заслуга освобождения от немецких захватчиков этой территории, где к тому же преобладает югославское население… Нельзя согласиться с тем, чтобы в этих переговорах применялся тот заносчивый тон, которым иногда пользуется фельдмаршал Александер в отношении югославов. Никак нельзя согласиться с тем, что фельдмаршал Александер в официальном публичном обращении допустил сравнение маршала Тито с Гитлером и Муссолини. Такое сравнение несправедливо и оскорбительно для Югославии.
Для советского правительства был неожиданным также тон ультиматума в том заявлении, с которым англо-американские представители обратились к Югославскому Правительству 2 июня».
Черчилль был возмущен посланием Сталина. Как утверждал в мемуарах сам премьер-министр, он направил советскому лидеру такой ответ: «Наша общая идея, как мы договорились в октябре в Кремле, состояла в том, что югославские дела будут решаться на основе соотношения русских и британских интересов пятьдесят на пятьдесят. На деле же это скорее девяносто на десять, но даже и в этих десяти мы подвергаемся жесткому давлению маршала Тито – настолько жесткому, что Соединенные Штаты и Правительство Его Величества были вынуждены привести в движение сотни тысяч войск. Югославы чинят – особенно в Триесте – большие жестокости в отношении итальянцев, и вообще они проявили склонность захватывать любую территорию, на которую проникли их легкие силы… Я не понимаю, почему повсюду мы должны терпеть пинки, особенно со стороны людей, которым мы помогали еще до того, как вы вошли с ними в контакт». Вот только Сталин никогда этой телеграммы не получал. Этот гневный набросок Черчилль оставил себе (для мемуаров).
В Москву же он написал следующее: «Весьма благодарен за Ваше послание от 21 июня. Я надеюсь, что теперь, после того как дело было счастливо улажено в Белграде, мы сможем в Берлине совместно обсудить положение. Хотя я не видел заявления фельдмаршала Александера до его опубликования, я могу заверить Вас, что очень хорошо отношусь как к России, так и к маршалу Тито».
По сути, триестский кризис был дипломатическим поражением Тито. Еще несколько лет будет обсуждаться статус Триеста, и город станет тем местом, где начинавшаяся холодная война в любой момент могла превратиться в «горячую». Не удастся югославам получить и населенные в основном словенцами австрийские провинции Штирия и Каринтия.
Трения, которые в это время возникали между Сталиным и Тито, не оказывали еще ощутимого влияния на состояние советско-югославских отношений. 29 июня, поздравляя Сталина с присвоением ему звания генералиссимуса, Тито уверял: «Народы Югославии никогда не забудут проявленной Вами отеческой заботы и оказанной благотворительной помощи в наиболее трудное время борьбы за свободу своего отечества». Сталин, в свою очередь, направил в Югославию тридцать сотрудников 6-го управления НКГБ СССР во главе с комиссаром госбезопасности Шадриным для усиления охраны Тито. 9 сентября югославский лидер получит высшую советскую военную награду – орден «Победа» под номером 19. Из всех своих наград Тито особо ценил именно эту и демонстративно носил орден, когда в советской прессе его называли «кровавым палачом».
Шестого июля Сталин ответил и Трумэну, и Черчиллю, что не возражает против обсуждения триестского вопроса на предстоявшей встрече в Германии.
Как мы помним, 2 июня Трумэн направил Сталину послание, где говорил о готовности США признать Финляндию, но не Венгрию, Болгарию и Румынию, где американцев не устраивали правительства. Тогда Гопкинс решил не вручать послание Сталину, чтобы не сорвать их переговоры. Гарриман отправил текст в Кремль 7 июня, как только самолет Гопкинса взлетел.
Сталин возмущенно отвечал Трумэну в послании от 9 июня: «Я не вижу оснований отдавать в этом деле какое-либо предпочтение Финляндии, которая, в отличие от Румынии и Болгарии, не принимала участия на стороне союзников в войне против гитлеровской Германии своими вооруженными силами. Общественному мнению Советского Союза и всему советскому командному составу было бы непонятно, если бы Румыния и Болгария, вооруженные силы которых принимали активное участие в разгроме гитлеровской Германии, были бы поставлены в худшее положение по сравнению с Финляндией.
Что касается вопроса о политическом режиме, то в Румынии и Болгарии имеются не меньшие возможности для демократических элементов, чем, например, в Италии, с которой Правительства Соединенных Штатов Америки и Советского Союза уже восстановили дипломатические отношения. С другой стороны, нельзя не заметить, что за последнее время политическое развитие Румынии и Болгарии вошло в спокойное русло, и я не вижу таких фактов, которые могли бы порождать беспокойство в отношении дальнейшего развития демократических начал в этих странах».
Черчилль поспешил 10 июня немного успокоить Сталина: «Мы сами рассматриваем вопрос о наших будущих отношениях с этими государствами, и мы надеемся представить Вам и Правительству Соединенных Штатов в весьма скором времени исчерпывающие предложения. Я надеюсь, что мы смогли бы обсудить их при нашей предстоящей встрече».
Сталин предпочел истолковать послание Черчилля в позитивном ключе и отвечал премьеру 14 июня: «Принимаю к сведению, что Вы в ближайшее время пришлете свои предложения по этому вопросу. Я все же думаю, что дальше не следует откладывать возобновление дипломатических отношений с Румынией и Болгарией, которые вместе с советскими войсками помогли разгрому гитлеровской Германии. Нет также оснований откладывать возобновление дипломатических отношений с Финляндией, выполняющей условия перемирия. С Венгрией это можно было бы сделать несколько позже». Реакция британской стороны на это письмо была спокойной. «Послание Сталина показывает, что он вполне может пойти на восстановление дипломатических отношений, не дожидаясь нас. Нам вряд ли стоит против этого возражать», – писал Кадоган Черчиллю 19 июня.
Трумэн отреагировал только 18 июня и в том же ключе, что и британский премьер: «Я полностью согласен с тем, что установление дипломатических отношений с Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией… было бы конструктивным шагом. Обмен посланиями между нами по этому вопросу показывает, что, возможно, наши правительства подходят к нему не совсем одинаково, поскольку состояние наших соответственных взаимоотношений с этими различными государствами не одинаково. Например, ничто не помешало бы немедленному восстановлению дипломатических отношений между Соединенными Штатами и Финляндией, а что касается Румынии, Венгрии и Болгарии, то, хотя наши общие интересы во всех отношениях одни и те же, мы считаем, что нынешнее состояние в каждой из этих стран имеет свои особые черты.
Я продолжаю изучать этот вопрос. Поэтому я считаю, что наиболее целесообразным способом достичь соглашения было бы обсуждение нами этого вопроса при нашей предстоящей встрече».
Сталин продолжал настаивать и 23 июня писал Трумэну: «Я все же придерживаюсь своей прежней точки зрения, что дальнейшее откладывание возобновления дипломатических отношений с Румынией и Болгарией ничем не может быть оправдано».
С советской стороны наиболее важным решением в отношении Венгрии было постановление ГКО СССР «О снабжении продовольствием населения г. Будапешта».
Объем помощи устанавливался «для создания двухмесячных запасов… исходя ориентировочно из наличия 1 200 тыс. человек» из ресурсов Управления заготовок Красной армии в Венгрии, не затрагивая ресурсов фронтов. Кроме того, по докладной записке Ворошилова от 28 июня Молотову было принято постановление Политбюро: «1. Удовлетворить просьбу ЦК Компартии Венгрии о выдаче в его распоряжение из трофейных сумм 500 миллионов пенго в венгерской валюте».
На румынском направлении один из самых сильных и загадочных шагов был сделан 6 июля. Указ Президиума Верховного Совета СССР гласил: «За мужественный акт решительного поворота политики Румынии в сторону разрыва с гитлеровской Германией и союза с Объединенными Нациями в момент, когда еще не определилось ясно поражение Германии, наградить Его Величество МИХАЯ I, короля Румынии, орденом „Победа“». Думаю, король не ожидал такого подарка от Сталина, который уже думал об упразднении монархии.
В Болгарии летом вспыхнул правительственный кризис, в ходе которого у болгарских коммунистов созрела мысль избавиться от Петкова и его Болгарского Земледельческого Народного Союза (БЗНС). В начале июля Георгий Димитров доказывал Молотову, что его дальнейшее пребывание в правительстве «становится невозможным». Но уже на следующий день, узнав от Молотова о позиции Сталина, Димитров телеграфировал Костову в Софию, что «наш „большой друг“ относится отрицательно к реконструкции кабинета в настоящий момент» и «настойчиво советует нашей партии проявить большую осторожность и терпимость». Правительственный кризис был отсрочен.
США восстановят дипломатические отношения с Финляндией – 1 сентября 1945 года, с Венгрией – 18 января 1946 года, с Румынией – 1 октября 1946 года, с Болгарией – 8 ноября 1947 года.
Президент Чехословакии Эдвард Бенеш, утвердившись у власти в освобожденной Праге, утверждал, что немцы «перестали быть людьми в ходе войны, для нас они все – одно громадное страшное чудовище в человеческом облике. Мы решили, что должны ликвидировать немецкую проблему в нашей республике раз и навсегда». 11 июня из Судетской области в Чехословакии началось изгнание более 700 тысяч судетских немцев. В октябре 1938 года именно они стали для Гитлера предлогом к расчленению Чехословакии. Теперь новое руководство в Праге спешило от них избавиться. Советские власти не возражали.
21 июня был издан декрет о безвозмездной конфискации земель, лесов, инвентаря, находившихся во владении германских и венгерских собственников и лиц, сотрудничавших с нацистами. За небольшой выкуп крестьяне обретали право на участок земли размером до 13 гектаров, им также передавались земли выселявшихся из страны немцев.
27 июня в пражской тюрьме умер Эмиль Гаха, бывший президент Чехословакии, которого Гитлер переназначил президентом протектората Богемии и Моравии.
Через два дня решалась судьба Закарпатья, Карпатской Рутении. В Москву прибыл министр иностранных дел Чехословацкой Республики (ЧСР) Ферлингер, которому Сталин и Молотов обещали сократить количество размещенных в Чехословакии советских войск втрое и добиться вывода оттуда американских войск, помочь с вооружением для армии, не мешать выселению из ЧСР немцев и венгров. Не безвозмездно. 29 июня Молотов подписал с Ферлингером договор о присоединении к СССР Закарпатской Украины, заявив при этом:
– В течение тысячелетия закарпатско-украинский народ был оторван от своей матери-родины – Украины. Еще в конце IX века он подпал под власть венгров. Венгерские помещики и капиталисты, а затем и немцы создали для него режим бесправия, угнетения и колониальной эксплуатации. Однако несмотря ни на что, народ Закарпатской Украины по своим этнографическим признакам, по языку, быту, по своим историческим судьбам был и остается частью украинского народа. Красная армия, выполняя свою великую освободительную миссию, изгнала из Закарпатской Украины немецких и венгерских оккупантов, вызволив карпато-украинцев из фашистской неволи и начав этим освобождение территории всей Чехословацкой Республики. 26 ноября 1944 г. в городе Мукачево состоялся Первый съезд Народных комитетов Закарпатской Украины, который единогласно принял Манифест о желании народа Закарпатской Украины присоединиться к Советской Украине. Президент и правительство Чехословацкой Республики пошли навстречу единодушному желанию народа Закарпатской Украины.
При этом чехословацкие власти рассматривали присутствие англо-американских сил в стране как определенный противовес пребыванию советских войск. Характерно, что в июне 1945 года из Праги поступали обращения в Лондон переместить на родину чехословацкие военно-воздушные силы, обученные на британских самолетах и базировавшиеся в годы войны в Великобритании.
Седьмого июня Молотов встретился с турецким послом Селимом Сарпером и по настоянию Сталина отверг предложенный турками проект договора. Вместо этого Наркоминдел выставил двойное требование: о пересмотре советско-турецкого договора, которым, как заметил Молотов, СССР «был обижен в территориальном вопросе», что предполагало возвращение Карса и Ардагана; и о «совместной обороне» Босфора и Дарданелл.
– Безопасность СССР со стороны Черного моря и особенно со стороны проливов не должна зависеть просто от воли Турции и от ее реальных возможностей, которых может оказаться недостаточно, – жестко настаивал Молотов.
Американское правительство заняло выжидательную позицию, а Молотов вновь поговорил с послом Турции уже мягче. Не думает ли турецкое правительство, что ситуация далека от разрешения, и «не могли бы мы попытаться добиться полезного результата при обсуждении упомянутых пунктов?».
Нарком также выразил желание «задать некоторые вопросы о взаимоотношениях Турции с Балканскими странами».
Турецкое правительство запросило Вашингтон о его отношении к советским притязаниям. Госдепартамент ответил, что ситуация не требует прямого вмешательства. Советское правительство еще не угрожало Турции и не выставляло ультимативных требований. Советско-турецкие переговоры проходят в дружественной атмосфере, на горизонте не видно грозовых туч. Почему бы не продолжить переговоры, уважая мнение оппонента?
Турецкое руководство было в растерянности: как понимать совет уважать мнение советской стороны? В Анкаре предложения советского правительства виделись как часть общего зловещего плана Москвы: распространить свой контроль на всем пространстве от Кавказа и через Турцию до Искендеруна и Средиземного моря и через Иран и Ирак – до Персидского залива. А в дальнейшем закрыть Черноморские проливы для стран, не входивших в орбиту влияния СССР. Министр иностранных дел Сумер выразил американцам пожелание занять на предстоящей конференции «твердую позицию поддержки равного суверенитета и независимости для всех стран».
Ответ турецкого правительства (22 июня) был категоричен: оно не намерено ни в малейшей степени рассматривать вопрос об уступке территорий и учреждении русских военных баз в проливах и что в принятии решения о пересмотре Конвенции Монтрё должны принимать участие и многие другие страны.
Сам Молотов прекрасно сознавал тщетность своего демарша, хотя и вынужден был соблюдать субординацию. Позднее он скажет: «В последние годы Сталин немножко стал зазнаваться, и мне во внешней политике приходилось требовать то, что Милюков требовал – Дарданеллы. Сталин:
– Давай нажимай! В порядке совместного владения.
Я ему:
– Не дадут.
– А ты потребуй.
Это была наша ошибка. По-моему, Сталин хотел сделать все законно, через ООН. Когда туда вошли наши корабли, там уже были англичане наготове…
Считаю, что эта постановка вопроса была не вполне правильной, но я должен был выполнять то, что мне поручили… Это было несвоевременное, неосуществимое дело. Сталина я считаю замечательным политиком, но у него тоже были свои ошибки. Мы предлагали этот контроль в честь победы, одержанной союзными войсками. Но его не могли принять, я знал. По существу, с нашей стороны это было неправильно: если бы Турция была социалистическим государством, об этом еще можно было говорить».
Франция по-прежнему находилась в жестком клинче с американцами и англичанами.
Объединенный комитет начальников штабов в июне предложил, чтобы Трумэн и Черчилль совместно и открыто осудили французскую политику в Северной Италии. Стимсон выступил против: это могло, по его мнению, привести к политическому кризису во Франции или дать противоположный эффект – сплотить французский народ вокруг де Голля на почве противостояния США и Англии. Стимсон, Макклой и Грю подготовили закрытое письмо от президента де Голлю с жестким осуждением французской политики. В письме Трумэн особенно возмущался тем, что Дуайен выступил с «немыслимыми угрозами», которые «глубоко потрясут американский народ, если он только услышит о них». Послание заканчивалось словами: «Так как эта угроза со стороны французского правительства направлена против американских солдат, то я с сожалением вынужден заявить, что никакое военное оборудование и боеприпасы не будут передаваться французским войскам».
Будут немедленно приостановлены все военные поставки для французской армии, за исключением предназначенных для войны с Японией. Снабжение продовольствием и топливом, однако, сохранялось.
О содержании письма де Голлю был поставлен в известность и Черчилль, который был крайне разочарован, что письмо не стало достоянием гласности. «Публикация Вашего послания, – писал британский премьер Трумэну, – приведет к свержению де Голля, который после пяти долгих лет испытаний является, в чем я убежден, злейшим врагом Франции в обрушившихся на нее бедах… и одной из величайших опасностей миру в Европе». Впрочем, Черчилля больше волновал конфликт с де Голлем в странах Леванта, чем в Северо-Западной Италии.
В тот же день – 6 июня, когда письмо Трумэна было послано де Голлю, Бидо пожаловался Грю, что сам он считал французское вторжение в Италию не только беззаконием, но и глупостью…
– Я родился неподалеку от тех мест. Свет на них клином не сошелся.
8 июня в Вашингтон пришел удивленно-возмущенный ответ де Голля. Разве американские войска не стоят в одном строю с дружественными им французскими частями? Почему союзники хотят изгнать Францию из этого региона? Но насколько бы ни было это требование несправедливым и неприемлемым, Франция это переживет: «В любом случае я готов дать Вам удовлетворение, насколько это возможно для нас. Завтра утром генерал Жуэн прибудет в штаб-квартиру фельдмаршала Александера для проведения переговоров в самом широком аспекте для решения проблемы».
В воспоминаниях де Голль напишет: «Я не стал делать трагедии из послания Трумэна. Мне показалось более уместным добавить несколько капель масла для более гладкой работы механизма франко-американских отношений в условиях, когда англичане дали официально знать о своей готовности применить силу против французских войск в Сирии. Я ответил президенту, что „ни в приказах французского правительства, ни в приказах генерала Дуайена не содержалось, естественно, намерения силой воспротивиться присутствию американцев в альпийской зоне, что в этой зоне находятся одновременно и американские и французские войска, которые, как и повсюду, живут в товарищеском согласии“. Вопрос заключался не в сосуществовании французов и их союзников, а в „вытеснении французов союзниками с территории, которая была отвоевана нашими солдатами у немецких и итало-фашистских войск и где к тому же многие деревни заселены лицами французского происхождения“».
Несколько дней спустя было достигнуто соглашение о выводе всех французских войск из Италии к 10 июля. После чего американское правительство возобновило поставки военного снаряжения во Францию.
Но это вовсе не было концом этой истории. Де Голль добился своего. Читаем его мемуары: «В конечном итоге проблема разрешилась так, что мы стали обладателями того, к чему стремились. Правда, в проекте соглашения, разработанном штабом Александера и генералом Карпантье, который представлял Жуэна, предусматривался поэтапный отвод наших войск к границе 1939 года. Но, за исключением положений, касающихся долины Аосты, которую мы решили за собой не оставлять, я отверг данный проект, согласившись лишь на доступ в спорные коммуны небольших союзнических отрядов при условии их полного невмешательства в административные дела. Что касалось итальянских войск, то я потребовал, чтобы они держались от данного района подальше. Следует сказать, что, пока шли переговоры, мы осуществляли политику свершившихся фактов».
А в Ливане между тем ситуация резко обострилась. Вину за это де Голль возложил однозначно на Великобританию и ее ставленников: «28 мая в Дамаске все наши посты были атакованы бандами мятежников и отрядами сирийских жандармов, вооруженных автоматами, пулеметами и гранатами английского производства. Целые сутки в Дамаске шла перестрелка».
По словам Черчилля, все было иначе. Сирийское правительство сообщило в Лондон, что «не в силах справиться с событиями и не может больше нести ответственность за внутренний порядок. Французы открыли артиллерийский обстрел в Хомсе и Хаме. Французские броневики разъезжали по улицам Дамаска и Алеппо. Французские самолеты летали на небольшой высоте над мечетями в час молитвы, на крышах зданий устанавливались пулеметы. Примерно в 7 часов вечера в Дамаске завязались ожесточенные бои между французскими войсками и сирийцами, продолжавшиеся несколько часов – до глубокой ночи. Французская артиллерия открыла огонь, вызвавший большие людские потери и причинивший серьезный материальный ущерб».
Бои продолжались. Де Голль утверждает: «На следующий день, 29 мая, выяснилось, что французы выстояли, а крепко потрепанным мятежникам пришлось укрыться в общественных зданиях: парламенте, городской ратуше, полицейском управлении, дворце, сирийском банке и т. д. Чтобы полностью покончить с беспорядками, генерал Олива-Роже, французский представитель в Сирии, отдал приказ подавить эти центры восстания. За сутки наши сенегальцы и несколько сирийских рот справились с заданием, использовав при этом всего два орудия и один самолет».
Действительно, как зафиксировали очевидцы событий с сирийской стороны и историки, около шести вечера в Правительственном дворце в центре Дамаска услышали звуки артиллерийских залпов. Перебив охрану, французские войска заняли здание парламента, окружили Правительственный дворец и начали обстреливать его из орудий. Французы отключили электроснабжение Дамаска, и город погрузился во тьму. Уничтожение артиллерией правительственных зданий и домов известных политиков, жилых кварталов продолжалось всю ночь.
На следующий день президент аль-Куатли перенес свою штаб-квартиру в Салихию (пригород Дамаска), где к нему присоединилось большинство министров. Атаки французов становились все более ожесточенными. Теперь они обстреливали жилые кварталам Дамаска зажигательными снарядами, что вело к массовым пожарам. Депутат сирийского парламента и министр финансов Халид аль-Азм вспоминал: «От зрелища распространяющегося огня жителей города охватил ужас. Снаряды продолжали падать, а пожарные бригады не тушили пожары, потому что французские солдаты не давали им выполнять свой долг».
Из своей временной резиденции аль-Куатли обратился к британскому правительству как гаранту сирийской независимости с официальной просьбой о вмешательстве.
А вот интерпретация де Голля: «К вечеру 30 мая французские власти овладели ситуацией, а сирийские министры погрузились в автомашины британской миссии и предпочли поискать убежище вне столицы. В течение трехнедельного мятежа англичане оставались ко всему происходящему безучастными. В Каире сэр Эдвард Григг, их министр без портфеля, ведавший британскими делами на Ближнем Востоке, и генерал Пэйджет, их главнокомандующий, не подавали признаков жизни. В Леванте генерал Пиллоу, командующий IX-й британской армией, вполне мог бы пригрозить бунтарям использованием вверенных ему вооруженных сил, но даже пальцем не шевельнул. Лондон хранил молчание…
Мы, кстати, и не добивались от них активных действий. Но как только они увидели, что мятеж провалился, их поведение изменилось коренным образом. Перед Францией встала на дыбы извергающая угрозы Британия.
Вечером 30 мая Черчилль, в присутствии Идена, вызвал нашего посла Массигли. Не иначе как для важного сообщения! Устами премьер-министра британское правительство требовало от французского правительства прекращения огня в Дамаске и заявляло, что в случае продолжения боев войска Ее Величества не смогут оставаться в роли пассивных наблюдателей…
Несмотря на обуревавшее мою душу чувство негодования, я счел целесообразным отдать приказ приостановить огонь, если, конечно, таковой еще велся, и, оставаясь на занятых позициях, не препятствовать передвижению войск, которое может быть предпринято английской стороной».
Но англичане пока не заметили никаких признаков деэскалации. Черчилль утверждал: «Артиллерийский обстрел продолжился, по времени стихая, до утра 31 мая, было убито и ранено около двух тысяч человек. Правительство в Хомсе уже обратилось к английской 9-й армии с просьбой добиться перемирия. Мы больше не могли оставаться в стороне, и 31 мая главнокомандующему вооруженных сил на Среднем Востоке генералу Бернарду Пэйджету было дано указание восстановить порядок. Он довел наше требование до сведения французского командующего, и последний, по указанию из Парижа, объявил о „прекращении огня“».
Де Голль был в ярости от британской реакции на его жест доброй воли с прекращением расстрела сирийцев: «Если бы с английской стороны речь действительно шла только о „прекращении огня“, на этом была бы поставлена точка. Но суть дела, естественно, заключалась в другом. Именно поэтому, узнав, что французы приняли решение приостановить применение военной силы, Лондон поспешил разыграть заранее подготовленную инсценировку с целью публично унизить Францию. Черчилль, несомненно проинформированный об окончании боев в Дамаске, решил выступить постфактум с угрожающим ультиматумом, уверенный, что мы не имеем возможности ответить ему должным образом. Он рассчитывал дешево приобрести имя защитника арабов и надеялся, что в потрясенной Франции политический авторитет де Голля будет поколеблен, а возможно, в итоге ему придется распроститься с властью».
В 4 часа пополудни 31 мая Иден в Палате общин зачитал текст послания, которое якобы было направлено де Голлю премьер-министром. Де Голль уверял, что никакого послания не получал и что Иден это прекрасно знал.
– Ввиду серьезного положения, – звучали в парламенте обращенные к де Голлю слова из послания Черчилля, – которое сложилось между Вашими войсками и правительствами Леванта, и вспыхнувших жестоких боев, мы, к нашему глубокому сожалению, вынуждены отдать приказ главнокомандующему вооруженными силами на Ближнем Востоке принять меры для предотвращения дальнейшего кровопролития. В своих действиях мы руководствуемся интересами безопасности на всем Востоке и обеспечения коммуникаций, необходимых для ведения войны против Японии. Во избежание столкновений между британскими и французскими войсками мы рекомендуем Вам отдать французским частям приказ немедленно прекратить огонь и отойти в места их постоянной дислокации. После прекращения огня и восстановления порядка мы готовы приступить в Лондоне к трехсторонним переговорам.
Де Голль был уязвлен до глубины души: «Таким образом, британское правительство не только объявило на весь мир о конфликте с нами, который оно само затеяло, но и нанесло Франции оскорбление в момент, когда наша страна была не в состоянии принять вызов. Британское правительство сделало к тому же все возможное для того, чтобы наше официальное уведомление о прекращении огня не попало к нему до того, как оно обрушит на нас во всеуслышание свои обвинения. В Лондоне Иден проявил немалую изобретательность, чтобы не встретиться до заседания Палаты общин с нашим послом, который с утра добивался приема у британского министра.
Что касается послания Черчилля, то оно было доставлено мне в 5 часов, то есть час спустя после его прочтения британским депутатам. Эта задержка, добавлявшая к наглости текста бесцеремонное попрание всех общепринятых норм, требовалась лишь для того, чтобы не позволить мне вовремя дать знать английскому правительству об уже состоявшемся прекращении огня в Дамаске и лишить его всякого повода для предъявления ультиматума… Само собой разумеется, я не удостоил английского премьера ответом. Ночью я послал генералу Бейне четкие и ясные инструкции относительно действий наших войск: „Войскам не возобновлять боев, если они не будут к этому вынуждены; никому не уступать занятых позиций; ни в коем случае не подчиняться приказам английского командования“».
Следующие пару дней выдались беспокойными. Британские войска могли ввязаться в бои с французами или арабами, или с обоими сразу. Для демонстрации своей решимости британское правительство обратилось к американцам с просьбой направить к берегам Леванта свои боевые корабли. Американское судно уже даже получило из Вашингтона приказ отправиться в Бейрут для демонстрации флага, когда Грю посоветовал президенту повернуть его назад. И.о. госсекретаря полагал, что не следовало упускать возможность стать, если потребуется, посредниками между Великобританией и Францией. Трумэн отозвал приказ.
Первого июня де Голль собрал свой кабинет. «Министры полностью солидаризировались с проделанной работой и отданными приказами. Должен сказать, что овладевшее ими чувство не было чувством страха перед вооруженным конфликтом, поскольку мы стремились всячески его избежать, а британские угрозы больше отдавали дешевым блефом. Министры скорее разделяли охватившее меня чувство горького разочарования при виде того, как Великобритания подрывает основы нашего союза…
В тот же день, 1 июня, генерал Пэйджет прибыл в Бейрут и вручил генералу Бейне ультиматум с подробным изложением требований. Англичанин представился как „Верховный командующий Восточным театром военных действий“, хотя на 10 тысяч км в округе уже не было никакого противника, и заявил, что „получил от своего правительства приказ взять командование в Сирии и Ливане в свои руки“. В соответствии с этим он потребовал от французских властей „беспрекословного исполнения всех поступающих от него приказов“. Его первое распоряжение предписывало нашим войскам „прекратить боевые действия и вернуться в казармы“…
Генерал Бене сразу же предупредил генерала Пэйджета, что подчиняется он только приказам генерала де Голля и своего правительства… После чего генерал Пэйджет вместе со своими танками, боевыми машинами и эскадрильями вернулся к себе несолоно хлебавши».
Информировать Советский Союз о своих действиях на Ближнем Востоке ни одна из сторон конфликта не сочла нужным. Когда Черчилль 31 мая в палате общин говорил о возможности трехсторонних консультаций по Ближнему Востоку, он имел в виду Англию, Францию и США. Москва сама напомнила о своем существовании 1 июня. Молотов отправил ноту французскому министру иностранных дел: «По поступившим сообщениям, в настоящее время на территории Сирии и Ливана происходят военные действия, причем находящиеся там французские войска вошли в столкновение с сирийцами и ливанцами, производя артиллерийский и минометный обстрел столицы Сирии – города Дамаска. Происходит обстрел Дамаска с самолетов. Вооруженные столкновения имеют место также в некоторых других городах Сирии и Ливана. Количество убитых и раненых увеличивается с каждым днем. Положение усугубляется тем, что указанные три государства – Франция, Сирия и Ливан – являются членами Объединенных Наций, участвующими в происходящей в Сан-Франциско конференции.
Советское правительство считает, что события в Сирии и Ливане не соответствуют духу решений, принятых в Думбартон-Оксе, и целям происходящей в Сан-Франциско конференции Объединенных Наций по созданию организации для обеспечения мира и безопасности народов. Поэтому Советское правительство считает, что должны быть приняты срочные меры к тому, чтобы прекратить военные действия в Сирии и Ливане и уладить возникший конфликт мирным порядком. С этим предложением советское правительство обращается к временному правительству Французской республики, а также к правительствам Великобритании, Соединенных Штатов Америки и Китая, которым принадлежит инициатива создания послевоенной организации мира и международной безопасности».
То есть Москва предлагала обсудить конфликт в пятистороннем формате создававшегося Совета Безопасности еще учреждавшейся ООН. В тот же день ушло аналогичное по содержанию послание Молотова в Вашингтон. В разговоре с Грю советский поверенный в делах Новиков прозрачно намекнул, что советское правительство желает начать консультации о проведении согласованной политики на Ближнем Востоке.
Ответа пока не было.
Де Голль 2 июня созвал в Париже пресс-конференцию. «Никогда еще мне не доводилось видеть такого стечения журналистов, как наших, так и иностранных, – напишет французский лидер. – Я рассказал о том, что произошло, не допуская оскорблений в адрес наших бывших союзников, но и не стесняясь в выражениях».
Черчилль на следующий день появился в палате общин и заявил, что желает ответить де Голлю. Генерал был самым внимательным слушателем: «Он объявил, что его правительство стремится к сохранению союза с Францией, как будто только что раздававшееся бряцание оружием не нанесло коварного удара дружбе, питаемой французами к англичанам. Премьер-министр вновь попытался оправдать британское вмешательство в дела на Ближнем Востоке ответственностью, которая, по его утверждению, лежит на его стране за весь Восток. Однако он ни словом не обмолвился об обязательстве, официально взятом Великобританией 25 июля 1941 года и скрепленном подписью его министра Оливера Литтлтона, уважать интересы Франции в Сирии и Ливане, не вмешиваться в нашу политику и в вопросы общественного порядка».
Четвертого июня де Голль пригласил посла Великобритании Даффа Купера, усадил его и заявил:
– Должен признаться, что мы не в состоянии сегодня скрестить с вами оружие. Но вы оскорбили Францию и предали Запад. Такое не забывается.
Купер встал и вышел.
Черчилль после этого уже не счел нужным вновь вступать в перепалку с де Голлем, а тот еще долго не мог успокоиться. «Следует отметить, что, рассчитывая в результате создавшегося кризиса на изоляцию де Голля во французских правящих кругах, премьер-министр Великобритании в своих расчетах не ошибся… Я оказался в вопросе о Ближнем Востоке без надежной поддержки со стороны большинства видных политических деятелей Франции… Иногда можно было услышать протесты, но, естественно, они были направлены против генерала де Голля, упорство которого казалось безрассудным и неуместным».
Де Голль 4 июня пригласил советского посла Богомолова и предложил ему обсудить с Москвой вопрос о созыве широкой конференции в Париже для обсуждения ситуации на Ближнем Востоке с участием и великих держав, и арабских стран. Генерал уверял при этом, что в этом вопросе может доверять только СССР и только с ним пока начал обсуждение.
Богомолов сообщал в НКИД: «Де Голль заявил мне, что… Восток может стать источником новой войны между европейскими государствами. Де Голль предполагает, что следует созвать международную конференцию из представителей пяти великих держав Комитета Безопасности, Турции и затем арабских стран: Сирии, Ливана, Ирака, Саудовской Аравии, Йемена, Палестины и Египта. Другие арабские страны де Голль не упомянул. На этой конференции де Голль предполагает поставить на обсуждение и, быть может, решить вопрос о положении в этих арабских странах. Я спросил де Голля, предполагает ли он предложить это сейчас же англичанам и американцам? Де Голль ответил отрицательно и сказал, что он хочет знать только мнение Советского правительства».
Шестого июня Бидо ответил на ноту Молотова от 1 июня о положении в Сирии и Ливане: «Акты насилия, спровоцированные сирийскими мятежниками, которые разжигали беспорядки в надежде добиться целей, отвечающих их собственным взглядам, в высшей степени прискорбны. Никто более моего правительства не может о них сожалеть. Факт, который послужил предлогом для этих волнений, знаменателен сам по себе. Речь идет об отправке французскими военными властями одного батальона подкрепления, операции, осуществленной согласно военному режиму, который применяется на территории Сирии и Ливана с 1941 г., не вызывая никогда протеста против союзных военных властей… Правительство республики очень охотно принимает предложения, о которых Вы соблаговолили меня уведомить, и принимает во внимание интерес, который придает правительство СССР урегулированию имеющихся проблем в Леванте».
Сам де Голль позитивно отозвался и о советской инициативе по пятисторонней встрече по Ближнему Востоку: «Учитывая, что СССР направил нам 1 июня ноту с выражением беспокойства по поводу беспорядков, возникших в этой части мира, видя, с другой стороны, что Египет, Палестина и Ирак горят желанием освободиться от британского господства, я публично предложил обсудить вопрос во всем его объеме на встрече пяти великих держав: Франции, Британии, США, СССР и Китая… Разумеется, наше предложение было отвергнуто англичанами и американцами с потаенной яростью».
Идею торпедировали даже не англичане, а американцы. Трумэн просто не пожелал заниматься этими проблемами. Когда на пресс-конференции 7 июня его спросили, относится ли он положительно к французскому предложению, он ответил однозначно: «Нет».
Ну а у Советского Союза хватало других дел, чтобы слишком много внимания уделять колониальным разборкам Англии и Франции. 9 июня Молотов принял по его просьбе французского посла в Москве Катру – того самого генерала, который в 1941 году обещал сирийцам и ливанцам независимость. Тот сразу начал с ноты по вопросу о Сирии и Ливане:
– Этот вопрос касается как великих держав, так и стран Ближнего Востока. Генерал де Голль и Бидо считают, что его следует решить в международном формате. Они предлагают рассмотреть все проблемы, относящиеся к безопасности Ближнего Востока, на конференции великих держав в Париже. Сирийская и ливанская проблемы, по мнению французского правительства, касаются всех арабских стран, включая Египет.
Молотов не стал ангажироваться, ограничившись серией уточняющих вопросов и пообещав «изучить Ваше предложение»:
Отправляя 12 июня запись беседы с Катру послу Богомолову, Молотов сопроводил послание припиской: «Кстати, о Вашей беседе с де Голлем 4 июня по предложению де Голля о созыве конференции с участием всех арабских стран. Этим де Голль не только пытается воздействовать на Англию, но и использовать СССР в игре с Англией. Де Голль делает вид, что он нам особо доверяет и советуется в данном случае только с советским правительством. Я уж не говорю о том, что письменное предложение Катру несколько иначе ставит вопрос (смотри первый пункт настоящей телеграммы), чем говорил де Голль».
Французская Консультативная ассамблея только 17 июня удосужилась обратить внимание на события в Леванте. С докладом, встреченным прохладно, выступил Бидо. Пара ораторов осудила «антифранцузские мятежи» и выразила сожаление по поводу позиции Англии. Но большинство выступавших горько разочаровало де Голля, который напишет: «Если поверить их словам, поддержанным бурными аплодисментами, все, что произошло в Сирии, было лишь следствием пагубной политики, которую мы испокон веков проводили в этой стране. Выйти из этого неприглядного положения Франция, по их мнению, могла, лишь представ перед народами Ближнего Востока в роли носительницы освободительных, цивилизаторских и революционных идей и позволив им самим решать свои дела…
Я сидел и ждал, когда кто-нибудь из собравшихся в зале политических деятелей – пусть хоть один – встанет и скажет: „Речь идет о чести и интересах нашей страны. Сейчас, когда попрано и то и другое, мы не относимся к числу сильнейших государств. Но мы не откажемся от того, на что имеем право. Пусть те, кто нарушил это право, знают, что одновременно они нанесли тяжелый удар по объединявшему нас союзу. Пусть они знают, что сегодня, когда возрождаются мощь и влияние Франции, она сделала из этого надлежащие выводы“.
Но этих слов никто не сказал. Сказал их я, выйдя на трибуну, когда дебаты закончились. Ассамблея слушала меня с напряженным вниманием и проводила с трибуны, как и положено, аплодисментами. Принятое постановление было беззубым и фактически означало самоотречение. Мне пришлось еще раз взять слово и объявить, что в политическом отношении текст постановления ни к чему правительство не обязывает. Этот случай показал мне всю глубину внешне незаметных разногласий между мной и политическим классом Франции в вопросах внешней политики».
Между тем ситуация в Сирии и Ливане оставалась острой, угрожая перерасти в очередной открытый конфликт между местными жителями и французскими властями, который едва сдерживался (если сдерживался) британскими военными.
Британский историк-арабист Юджин Роган замечает: «Отчаянная попытка Франции сохранить свою империю в Леванте потерпела неудачу, и ничто больше не могло заставить ожесточившихся сирийцев пойти на компромисс и отказаться от требования полной независимости».
В конце июня в рядах сирийских и ливанских войск, находившихся под командованием французских офицеров, началось массовое дезертирство. Правительства Сирии и Ливана заявили, что национальные подразделения должны возглавлять местные командиры, а все французские войска должны быть выведены из этих стран, прежде чем начнутся переговоры о политическом урегулировании. Председатель сирийского парламента, выступая в мечети Алеппо, заявил:
«– У нас одна цель – заставить Францию вывести ее войска из нашей страны».
Де Голль жаловался: «Между тем английское вмешательство привело в Сирии к новой волне антифранцузских выступлений, и на этот раз нашим слабым силам, которым к тому же грозили ударом в спину британцы, не удалось удержать ситуацию под контролем. Генерал Бейне принял решение вывести войска из городов, которые тут же были заняты англичанами. За этим последовали многочисленные кровавые нападения, жертвами которых стали французские подданные. Под предлогом предотвращения дальнейшего кровопролития наши „союзники“ удалили из Дамаска, Халеба, Хомса, Хамы и Дейрэз-Зора еще остававшихся там французских граждан».
В течение лета в Сирии сохранялось шаткое равновесие сил между французами, продолжавшими удерживать предместья Халеба и Дамаска, портовую часть Латакии, воздушную базу в Райяке, англичанами, обосновавшимися в большинстве крупных городов, и сирийскими властями, которые теперь требовали вывода и британских войск. В Ливане было спокойно.
«Конечно, ни при каких условиях наши войска не покинут этот район, пока там будут оставаться британские вооруженные силы, – замечал де Голль. – Что касается более отдаленного будущего, то я не сомневался, что взрывоопасное состояние, нагнетаемое на Ближнем Востоке нашими бывшими союзниками, распространится на весь Восток и обернется против этих пособников дьявола; в конце концов рано или поздно англосаксам придется дорого заплатить за свою антифранцузскую политику».
В вопросе о Леванте, что любопытно, сошлись интересы СССР и США, уже признавших суверенитет Ливана и Сирии. Государственный департамент довел до сведения британцев, а через них и французов, что США будут против любого соглашения, которое ущемляло бы независимость и суверенитет Сирии и Ливана и тем самым вредило бы демократическому имиджу самих Соединенных Штатов.
В июле 1945 года французы согласились передать контроль над армией и силами безопасности независимым правительствам Сирии и Ливана. Уже даже не шло речи о том, чтобы навязать этим странам союзные договоры с Францией.
В Северной Африке Франции удавалось пока удерживать свои позиции. «Хотя некоторые признаки волнений уже давали о себе знать, в целом ситуация была под контролем, – писал де Голль. – В Алжире восстание в Константине, вспыхнувшее одновременно с майскими мятежами в Сирии, было подавлено генералом Шатеньо…»
Понятие суверенитета в марокканском королевстве и в тунисском регентстве неразрывно связывалось с их верховными правителями – султаном и беем. Я решил начать непосредственно со встреч с первыми лицами этих стран. Первым приглашение посетить Францию получил султан и был принят со всеми почестями, полагающимися главе государства, доказавшему свою преданность в дни самых трудных испытаний. Помимо обычных официальных приемов, он находился рядом со мной на торжественном военном параде 18 июня, и я публично вручил ему воинскую награду – орден «Крест Освобождения». Де Голль попросил султана высказаться со всей откровенностью об отношениях между Марокко и Францией. Мухаммед V ответил:
– Итогом новых соглашений, к переговорам о которых мы готовы приступить, могла бы явиться договорная ассоциация наших двух стран в экономической, дипломатической, культурной и военной сферах.
«Я сказал султану, что, по существу, разделяю его точку зрения, но необходимо внимательно изучить конкретные аспекты проблемы. Относительно даты начала переговоров я предложил приступить к ним сразу после принятия Четвертой Республикой собственной конституции, поскольку последняя, судя по всему, определит характер отношений с рядом территорий и государств, самоопределение которых, как и их участие в сообществе стран, потребует взвешенного решения…»
Следующим Францию посетил бей Туниса Сиди Ламину. 14 июля в Париже он присутствовал на параде.
«Из разговоров с главами стран Магриба, – писал де Голль. – Я сделал вывод о том, что с этими двумя государствами необходимо заключить соглашения о сотрудничестве, соответствующие велению времени и способные – в меняющемся мире – урегулировать взаимные отношения, по крайней мере, на период жизни следующего поколения».
В самый разгар кризиса в Сирии де Голль решил, что настало время для дружественных жестов в отношении СССР, от которого хотелось бы также получить военную помощь. 2 июня де Голль писал Сталину: «Ввиду того что боевые действия в Европе закончены, я прошу Вас передать в распоряжение французской авиации полк „Нормандия – Неман“. Я пользуюсь этим случаем, чтобы еще раз поблагодарить Вас за то, что Вы приняли французских летчиков в ряды славной советской авиации и снабдили их оружием для участия в боях против нацистского врага. Братство по оружию, скрепленное таким образом на полях сражений, предстает в нашей победе как надежный залог дружбы обоих народов – советского и французского».
Сталин ответил 5 июня более чем дружеским письмом: «Ваше послание от 2 июня получил. Французский авиационный полк „Нормандия – Неман“ находится в Москве и готов к отъезду во Францию. С советской стороны не было и нет какого-либо повода к задержке его отбытия во Францию. Полк пойдет на родину в полном вооружении, то есть при самолетах и авиационном вооружении, маршрутом через реку Эльбу и далее на запад. Я считаю естественным сохранить за полком его материальную часть, которой он пользовался на Восточном фронте мужественно и с полным успехом. Пусть это будет скромным даром Советского Союза авиации Франции и символом дружбы наших народов. Прошу принять мою благодарность за хорошую боевую работу полка на фронте борьбы с немецкими войсками».
Де Голль был в восторге, о чем не замедлил 9 июня сообщить в Москву Богомолов: «Встретил на приеме в ассамблее 6 июня Палевского, который рассказал мне, с каким искренним восхищением воспринял де Голль послание И. В. Сталина о возвращении во Францию „Нормандии“ со всем ее вооружением и самолетами.
7 июня меня посетили представители министерства авиации генералы Буска и Валлен с выражениями благодарности по этому же поводу. Они рассказали, что де Голль одновременно послал в Лондон и в Москву письма с просьбой вернуть во Францию полк французских бомбардировщиков из Англии и полк „Нормандия“ из СССР. В письме, адресованном английскому командованию, де Голль просил английское правительство продать Франции бомбардировщики, на которых французские летчики летали на бомбежку Германии в течение почти пяти лет. Английское военное министерство согласилось продать самолеты, но запросило очень большие цены.
Ответ англичан пришел незадолго до послания Сталина, и контраст этих двух ответов взбудоражил все воздушное министерство. В министерстве хотят организовать торжественную встречу „Нормандии“ на парижском аэродроме Ле-Бурже».
Де Голль и сам не скрывал своей благодарности в письме Сталину 13 июня: «Мы с гордостью встретим возвращение наших летчиков из полка „Нормандия – Неман“ на тех самолетах, на которых они сражались бок о бок со славными советскими армиями. Вы можете быть уверены в том, что Французское правительство и народ высоко ценят дар, сделанный Франции Советской Россией. Они видят в нем яркое свидетельство глубокой дружбы наших обоих союзных пародов».
Полк вернулся во Францию уже 20 июня. Богомолов сообщал: «Встреча прошла очень тепло. 23 июня присутствовал на завтраке в министерстве авиации в честь французских летчиков и советских инженеров и механиков „Нормандии“. В 16 часов 30 минут присутствовал на награждении полка „Нормандия“ орденом Почетного легиона. В 18 часов был на приеме в честь „Нормандии“ в обществе „Франция – СССР“… Командование „Нормандии“ с восторгом отзывается о Красной армии и об СССР. Просят ускорить высылку им ордена Александра Невского, которым награжден полк, а также тех орденов личному составу полка, которые не были им выданы во время их пребывания в СССР.
Отмечу, что народ встречает „Нормандию“ исключительно тепло, а правительство довольно равнодушно. Словно не французская, а советская воинская часть прибыла во Францию».
Это действительно было так. В мемуарах де Голля об этой истории с полком «Нормандия-Неман» нет ни слова.
Зато там много о том, как де Голль до глубины души был уязвлен отсутствием приглашения в Потсдам. Не позвали его не из-за позиции Москвы, которая просто не настаивала на приглашении, учитывая незначительный вклад Франции в Победу и тяжелый характер де Голля. Не позвали англичане и американцы, отношения с которыми были на тот момент здорово подпорчены историями с Северо-Западной Италией и Левантом. «Все накопившиеся в процессе подготовки конференции проблемы подтвердили точку зрения Вашингтона и Лондона, что присутствие на ней де Голля будет скорее препятствием для осуществления их планов, чем поддержкой, даже если удастся убедить Сталина пригласить французского руководителя. Его присутствие усложнит переговоры, а возможно, и заведет их в тупик», – писал Фейс.
«Встреча наших вчерашних союзников в наше отсутствие – кстати, в последний раз – не могла не вызвать у нас новой волны раздражения, хотя, в сущности, мы предпочитали не ввязываться в дискуссии, которые впредь теряли всякий смысл.
Мир находился перед лицом свершившихся фактов. Огромный кусок Европы, авансом отданный Советам согласно ялтинским соглашениям, теперь уже на практике перешел в их руки… Это был всего лишь фатальный итог того, о чем было договорено на конференции в Ялте. Напрасно теперь американцы и англичане кусали локти.
Я сожалел о том, что не был приглашен в Тегеран. На Тегеранской конференции было еще не поздно попытаться предотвратить нарушение равновесия в Европе. Я был раздражен тем, что мое присутствие не потребовалось на Ялтинской конференции – и тогда еще сохранялись шансы помешать „железному занавесу“ расколоть Европу надвое. Сегодня же все было предопределено, и делать в Потсдаме мне было нечего». В общем, не очень-то, мол, и хотелось.
Трумэн, не приглашая де Голля в Потсдам, одновременно постарался его ободрить. Он пригласил генерала посетить Вашингтон сразу после окончания конференции. Де Голль сделал вид, что признателен. Однако в день отплытия Трумэна на конференцию французский посол появился в Белом доме. Он заявил протест своего правительства против исключения де Голля из числа ее участников. И выразил надежду, что не будет принято какого-либо решения, затрагивающего интересы Франции, без предварительных консультаций с Парижем. Особенно когда речь зайдет о репарациях и территориальной целостности Германии.
Трумэн ничего не обещал. Заметил лишь, что, по его мнению, так и будет.
Наша страна была беспредельно благодарна воинам-освободителям. Благодарность эта выражалась в охапках цветов и горячих поцелуях, правительственных наградах, которые доставались возвращавшимся на Родину бойцам. Но благодарность имела и вполне материальное выражение.
Девятого июня Сталин подписал постановление ГКО «О выдаче генералам и офицерам Красной армии трофейного имущества»:
«I. Разрешить НКО выдать генералам Красной армии из числа трофейных машин в собственность, безвозмездно до одной легковой автомашины каждому…
3. Разрешить Военным советам фронтов:
– продажу генералам действующей армии за наличный расчет по одному предмету:
– выдачу бесплатно офицерам действующей армии по одному трофейному мотоциклу или велосипеду, в зависимости от наличия трофейных мотоциклов и велосипедов на каждом фронте.
4. Разрешать Военным советам фронтов продажу трофейных предметов за наличный расчет:
– генералам и офицерам действующей армии:
ковров по цене от 120 до 1 000 руб. за штуку
гобеленов от 50 до 500 руб. за штуку
мехов разных от 20 до 350 руб. за штуку
сервизов чайных разных 250 руб. комплект
сервизов столовых разных до 700 руб. за комплект
фотоаппаратов:
камерных от 100 до 200 руб. за штуку
пленочных от 500 до 1 000 руб. за штуку
разных товаров широкого потребления – по ценам, установленным распоряжением Военных советов фронтов».
Но не забывали и об остальных, что нашло выражение в постановлении ГКО от 14 июня: «…6. Обязать Военные советы фронтов, округов и армий:
а) обеспечить рядовой и сержантский состав, увольняемый по демобилизации, полным комплектом обмундирования и обуви по следующей номенклатуре: пилотка со звездой, шинель или ватная куртка с погонами, гимнастерка с погонами, шаровары, сапоги или ботинки с обмотками, две пары нательного белья, одно полотенце, две пары портянок, ремень поясной, ремень брючный, вещевой мешок, котелок или миска, ложка и кружка, а офицерский состав положенным ему по норме вещевым довольствием.
Выдать бесплатно, в качестве подарка, увольняемым по демобилизации из действующей армии, единовременно:
а) рядовому и сержантскому составу, сверх отпускаемого сухого пайка, по 10 кг муки, по 2 кг сахару и по 2 банки мясных консервов (338 гр. банка);
б) офицерам – продуктовую посылку (сахар, конфекты, консервы, колбаса, сыр, кондитерские изделия, чай и др.) весом 20 кг каждому.
9. Выдать демобилизуемым единовременное денежное вознаграждение за каждый год службы в армии в период Великой Отечественной войны в следующих размерах:
а) рядовому составу всех родов войск и служб, получающему денежное содержание по общевойсковому тарифу, – годовой оклад за каждый год службы;
б) рядовому составу специальных частей и подразделений, получающему повышенное денежное содержание, – полугодовой оклад за каждый год службы;
в) сержантскому составу всех родов войск – полугодовой оклад по должностным ставкам в пределах до 900 рублей и не ниже 300 рублей за каждый год службы;
г) офицерскому составу, прослужившему в период Великой Отечественной войны:
один год – двухмесячный оклад,
два года – трехмесячный оклад,
три года – четырехмесячный оклад,
четыре года – пятимесячный оклад…
II. Разрешить Военным советам фронтов и армий:
а) бесплатную выдачу из трофейного имущества в качестве подарков увольняемым по демобилизации красноармейцам, сержантам и офицерам, хорошо исполнявшим службу, некоторых предметов бытового пользования, как то: велосипедов, радиоприемников, фотоаппаратов, часов, музыкальных инструментов, бритвенных приборов и других предметов, имеющихся в наличии во фронтах и армиях»…
15. Обязать Всесоюзный банк финансирования коммунального и жилищного строительства (ЦЕКОМБАНК) в районах, пострадавших от немецкой оккупации, выдавать нуждающимся от 5 до 10 тысяч рублей со сроком погашения ссуды от 5 до 10 лет…
17. Освободить военнослужащих, уволенных из Красной армии, при переезде государственной границы, от таможенного досмотра.
Так что и рядовые возвращались не с пустыми руками…
В Москве тем временем готовились к Параду Победы.
«На парад мы предлагали вывести по одному сводному полку в 1000 человек от каждого действующего фронта, не считая командиров, – рассказывал Штеменко. – Сводный полк должен был представлять все виды Вооруженных Сил и рода войск и выйти на Красную площадь с 36 боевыми знаменами наиболее отличившихся соединений и частей фронта.
Всего на парад предстояло вывести 10 сводных фронтовых полков и один сводный полк Военно-морского флота при 360 боевых знаменах. Помимо этого, к участию в параде предлагалось привлечь военные академии, военные училища и войска Московского гарнизона.
Знамя Победы, реявшее на куполе Рейхстага в Берлине, по нашим соображениям, следовало поставить во главе парадного шествия, и чтобы несли и сопровождали его те, чьими руками оно было водружено над столицей гитлеровской Германии, – М. В. Кантария, М. А. Егоров, И. Я. Сьянов, К. Я. Самсонов и С. А. Неустроев».
В каждом сводном полку предписывалось иметь – «шесть рот пехоты, одну роту артиллеристов, одну роту танкистов, одну роту летчиков и одну роту сводную – кавалеристы, саперы, связисты.
Роты укомплектовать так, чтобы командирами отделений были средние офицеры, а в составе отделений – рядовые и сержанты.
Личный состав для участия в параде отобрать из числа бойцов и офицеров, наиболее отличившихся в боях и имеющих боевые ордена.
Сводный полк вооружить: три стрелковые роты – винтовками, три стрелковые роты – автоматами, роту артиллеристов – карабинами за спину, роту танкистов и роту летчиков – пистолетами, роту саперов, связистов и кавалеристов – карабинами за спину, кавалеристов, кроме того, – шашками.
На парад прибыть командующему фронтом и всем командармам, включая авиационные и танковые армии.
Парадное обмундирование для всего состава полка будет выдано в Москве».
Комиссию по подготовке к параду возглавил начальник Московского гарнизона генерал-полковник Павел Артемьевич Артемьев. Работа кипела денно и нощно. «В ожидании прибытия полков почти все швейные фабрики Москвы готовили парадное обмундирование для солдат, – писал Штеменко. – На офицеров и генералов заработали многочисленные мастерские и ателье. Подыскивались помещения для расквартирования участников парада. Центральный аэродром был отведен для строевых тренировок».
Заказ на пошив формы был размещен на фабрике «Большевичка», которая, загрузив и смежников, успешно справилась с заказом, заложившим новый тренд моды на армейскую парадную форму в послевоенные годы.
Парадные бархатные штандарты, окаймленные золотой вязью с названием фронтов, и знамена в итоге изготовили в художественно-производственных мастерских Большого театра.
Разрабатывался план праздничного салюта и иллюминации. Решили поднять над Москвой аэростаты с портретами лидеров страны, красными флагами, изображениями орденов «Победа» и Красной Звезды размером восемнадцать на девятнадцать метров. Подсветить все это мощными прожекторами. На аэростатах же подняли сильные репродукторы.
С датой Парада Победы определились не сразу, она плавала еще в конце мая. Узнаем об этом и из стенограммы переговоров Сталина с Гопкинсом. Сталин 28 мая пояснил: в Москве
К 10 июня парадные расчеты собрались в Москве. Все участники парада были тщательно отобраны, конкурс был огромный. Выбор падал на тех, кто проявил особое мужество в схватках с врагом и награжден орденами. Обращалось внимание и на внешний вид. Так, в приказе по 1-му Белорусскому фронту говорилось, что участник парада должен быть не ниже 176 см и не старше 30 лет. Но, конечно, для особо отличившихся делали исключения.
В столице личный состав прибывших полков разместили в Чернышевских, Алёшинских, Октябрьских и Лефортовских казармах, а также в пригородах – в Хлебниково, Болшево и Лихоборах.
Готовился к параду генерал армии Андрей Иванович Еременко вместе с войсками 4-го Украинского фронта: «Батальоны были сводными и состояли из наиболее отличившихся и заслуженных воинов. Мы сформировали такой полк в г. Пардубице, где размещался в то время штаб фронта…
10 июня 1945 года наш сводный полк тремя эшелонами прибыл на Киевский вокзал… В ушах еще звучали приветствия и звонкие песни жителей Остравы и Праги, а в глазах переливались утопающие в цветах, освещенные солнцем и тысячами улыбок улицы городов и сел, переживавших единственное в своем роде торжество: праздник освобождения и праздник весны.
Среди участников парада от нашего фронта было 77 Героев Советского Союза, а все остальные неоднократно награждены орденами и медалями.
Местом сбора нашего полка была Красная Пресня. Здесь воины были окружены самой теплой заботой трудящихся района, имеющего давние революционные традиции».
Строевые занятия и тренировки личного состава шли по шесть-семь часов в сутки. Вместе с солдатами маршировали генералы и маршалы. Если для курсантов военных училищ и воинов московского гарнизона строевая подготовка была делом привычным, то для 15 тысяч фронтовиков – новым и крайне сложным. Для релаксации была организована культурная программа – кино, самодеятельность и московские театры.
12 июня на Центральном аэродроме имени Михаила Фрунзе (в Тушино) впервые прошла репетиция парада в новом обмундировании. Там же пройдет и генеральная репетиция пеших и конных колонн. А вот артиллерийские, механизированные и бронетанковые колонны проводили генеральную репетицию на самой Красной площади.
Готовился к параду и сводный духовой оркестр московского гарнизона под руководством генерал-майора Семёна Александровича Чернецкого. В него вошли 38 оркестров московских военных училищ, частей Красной армии и НКВД. В параде примут участие 1313 музыкантов, младшему из которых было 13 лет. Репертуар утвердили 5 июня, в него вошли 36 композиций, включая гимн СССР и старинные русские марши. Двадцать композиций принадлежало самому Чернецкому.
Знамя Победы, водруженное на рейхстаге, приказали доставить в Москву с военными почестями. Утром 19 июня начальник политотдела 3-й ударной армии полковник Лисицын на аэродроме Берлина торжественно вручил его Кантарии, Егорову, Сьянову, Самсонову и Неустроеву. На Центральном аэродроме Москвы Знамя Победы было встречено почетным караулом Московского гарнизона.
Но Знамя Победы так и не проплывет 24 июня над Красной площадью. Герои, водрузившие его над Рейхстагом, оказались никудышными учениками строевой подготовки. Они провалили генеральную репетицию, а капитан Неустроев, чей батальон брал Рейхстаг, с его пятью ранениями еще и хромал. Жуков принял решение не передоверять Знамя Победы никому другому и просто отказаться от его выноса во главе парадных колонн.
Впервые Знамя Победы примет участие в Параде Победы в 1965 году, и понесут его уже полковник Константин Самсонов, Михаил Егоров и Мелитон Кантария.
Для принимающего парад и командующего заблаговременно подобрали коней: маршалу Жукову и его сопровождающему – светло-серой масти терской породы Кумира и Целебса, маршалу Рокоссовскому – вороных Полюса и Орлика из личной коллекции маршала Семена Михайловича Буденного.
Идею бросить на землю фашистские штандарты, говорят, подсказал Сталину известный историк академик Евгений Викторович Тарле. Именно так поступали со штандартами врага в минуты торжества вернувшиеся из победоносного похода римские легионы.
«Сводные полки привезли с собой очень много знамен разбитых гитлеровских частей и соединений, в том числе даже личный штандарт Гитлера, – писал Штеменко. – Выносить их все на Красную площадь не имело смысла. Отобрали только двести штук. Вражеские боевые реликвии должна была нести специально выделенная рота. Договорились, что они понесут их с углом наклона, чуть не касаясь полотнищами земли, и потом под треск десятков барабанов бросят к подножию Мавзолея Ленина…
Выработанный ритуал пытались доложить Верховному.
– Это дело военных. Решайте сами, – заявил Сталин».
Не доставившее бойцам большого удовольствия дело выноса немецких штандартов было доверено роте из дивизии имени Феликса Дзержинского во главе со старшим лейтенантом Дмитрием Вовком.
Многие видные участники Парада Победы одновременно были заняты подготовкой к не менее важному событию – войне с Японией. Маршал Мерецков, который откроет парад со своим Карельским фронтом, уже готовился принять 1-й Дальневосточный фронт. Он вспоминал: «11 июня я улетел в Москву. В течение десяти дней участвовал в разработке предстоящих операций на Дальнем Востоке. Очень напряженно пришлось поработать в Генеральном штабе. Несколько раз беседовал с Верховным главнокомандующим и занимался тренажем сводного полка Карельского фронта, готовя его к параду Победы. Побывал и на заседаниях XII сессии Верховного Совета СССР 1-го созыва».
Заседал на этой сессии 23 июня и Штеменко, который поведал: «Заслушав доклад начальника Генерального штаба Антонова, она приняла решение о демобилизации старших возрастов личного состава действующей армии. Назначенный на следующий день Парад Победы являлся как бы логическим ее завершением. Советский Союз вступал в полосу мира».
Приказ Верховного главнокомандующего о проведении 24 июня 1945 года парада Победы был датирован 22 июня и опубликован в «Известиях» 23 июня.
Подъем участникам пешего парада сыграли в четыре утра. Сводные полковые колонны после раннего завтрака выдвинулись в направлении Красной площади. Там они выстраивались в том порядке, в котором держали фронт – с севера на юг – от Карельского до 3-го Украинского. Военная техника была выведена на улицу Горького и Манежную площадь еще глубокой ночью.
С утра стали собираться в колонны и трудящиеся, готовые пройти демонстрацией вместе со своими коллективами – заводов, фабрик, учреждений и учебных заведений.
«С утра 24 июня в Москве накрапывал дождь, но настроение у всех было очень приподнятое, – замечал Штеменко. – Мы, однако, волновались, сознавая исключительность предстоящего парада. Таких парадов не было за всю историю Советских Вооруженных Сил. Больше того, Красная площадь не видела ничего подобного за 800 лет своего существования».
Как бы понимая это, главная площадь страны приобрела торжественно-праздничный вид. Ее украсили красными победными знаменами. Вдоль фасада ГУМа были выставлены огромные гербы СССР и союзных республик.
На Лобном месте был специально для парада воздвигнут 26-метровый «Фонтан Победителей».
Парад готовились снимать 100 кинооператоров и фотокорреспондентов, большинство которых были и фронтовыми операторами. Некоторых вооружили трофейной немецкой цветной кинопленкой. Что позволило получить и цветную версию документального фильма.
Жуков в то утро встал раньше обычного. «Сразу же поглядел в окно, чтобы убедиться в правильности сообщения наших синоптиков, которые накануне предсказывали на утро пасмурную погоду и моросящий дождь… Увы, на сей раз погоду они предсказали верно. Над Москвой было пасмурное небо и моросил дождь…
Казалось, Парад Победы пройдет не так торжественно, как всем нам хотелось. Но нет! Москвичи в приподнятом настроении шли с оркестрами к району Красной площади, чтобы принять участие в демонстрации в тот исторический день. Их счастливые лица, масса лозунгов, транспарантов, песни создавали всеобщее ликующее настроение».
«В 9 часов 45 минут по трибунам прокатилась волна рукоплесканий, – наблюдал Штеменко. – Разместившиеся там депутаты Верховного Совета СССР, передовики московских заводов и фабрик, работники науки и культуры, многочисленные гости из-за рубежа приветствовали правительство и членов Политбюро Центрального комитета партии, только что поднявшихся на Мавзолей. Перед Мавзолеем на особой площадке – советские генералы».
Кузнецов замечал: «И. В. Сталин, имевший привычку занимать на трибуне Мавзолея определенное место, не изменил ей и на сей раз. Обычно он редко улыбался и мало разговаривал. Но в тот день был особенно приветлив и охотно говорил со всеми находившимися на трибуне».
Часы на Спасской башне размеренно отбивают 10 часов. Генерал армии Иван Христофорович Баграмян, стоявший впереди колонны 1-го Прибалтийского фронта, сама внимательность: «Красная площадь замерла. Отчетливо слышен цокот копыт, а затем четкий рапорт командующего парадом. Последние слова Рокоссовского тонут в торжественных звуках сводного оркестра, объединившего 1400 музыкантов».
Жуков не скрывал, что сильно волновался. Кстати, ему предстояло нарушить сразу два вековых правила: выехать из Спасской башни Кремля с ее иконой Спаса (пусть тогда и замурованной) верхом на коне, да еще в головном уборе. «Часы отбивают 10.00, – вспоминал маршал. – Что тут говорить, сердце билось учащенно. Но с выездом на Красную площадь, когда грянули мощные и торжественные звуки столь дорогой для каждой русской души мелодии „Славься!“ Глинки, а затем сразу воцарилась абсолютная тишина, раздались четкие слова командующего парадом… Рокоссовского, который, конечно, волновался не меньше моего. Его рапорт поглотил все мое внимание, и я стал спокоен.
Боевые знамена войск, под которыми был завершен разгром врага, опаленные войной мужественные лица воинов, их восторженно блестевшие глаза, новые мундиры, на которых сверкали боевые ордена и знаки отличия, создавали волнующую и незабываемую картину… Во время объезда и приветствия войск я видел, как с козырьков фуражек струйками сбегала вода от дождя, но душевный подъем был настолько велик, что никто этого не замечал».
На поздравления Жукова сводные полки отвечают ликующим «ура!». «Когда оба маршала возвращаются к Мавзолею, этот боевой клич, все нарастая и нарастая откуда-то из глубины улицы Горького, с Театральной и Манежной площадей, как бы накатывается вновь на Красную площадь».
Сводный оркестр под управлением Чернецкого и полковника Агапкина выходит на середину площади и гремит «Славься, русский народ!».
Жуков направляется к Мавзолею. «Спешившись, маршал Советского СоюзаГ. К. Жуков быстро поднимается по ступеням Мавзолея, подходит к микрофонам, – наблюдает Баграмян. – От имени и по поручению ЦК ВКП(б) и советского правительства он поздравляет советских воинов, трудящихся города и деревни, работников науки и техники, деятелей социалистической культуры – весь советский народ с Великой Победой над фашистской Германией…
Громогласное „ура“ трижды всплескивается над Красной площадью, прокатывается над рядами выстроившихся полков и где-то в районе улицы Горького постепенно замирает. И вот уже стены древнего Кремля сотрясают величавые звуки гимна Советского Союза. Этой торжественной мелодии напряженно внимали тысячи собравшихся на Красной площади. А мне казалось, что ее слушает сейчас вся Европа, избавленная от коричневой чумы, весь мир».
Жуков потом расскажет писателю Константину Симонову о запомнившейся ему реакции Сталина: «В конце войны в нем как отрицательная черта заметна стала некоторая ревность, стало чаще и яснее чувствоваться, что ему хочется, чтобы все победы и успех были связаны с ним, и что он ревнует к высоким оценкам тех или иных действий тех или иных командующих. Я, например, остро почувствовал это на Параде Победы, когда меня там приветствовали и кричали мне „ура“, – ему это не понравилось: я видел, как он стоит и у него ходят желваки».
Наступил самый ответственный момент: Рокоссовский подает команду о начале торжественного парада. Торжественный марш сводные полки совершают в том порядке, в каком располагались фронты. Первым идет полк Карельского фронта. Впереди – маршал Мерецков, который хорошо запомнил: «В составе открывшего парад сводного полка Карельского фронта были подразделения, видевшие тундру Заполярья и горные озера Карелии, леса и болота Приволховья, те, кто отстаивал Новгород и Ленинград, Беломорье и Мурманск, кто освобождал Прибалтику и Норвегию».
За ним Ленинградский фронт во главе с маршалом Говоровым.
Баграмян, чей сводный полк шел следующим, наблюдал: «На определенной дистанции от замыкающей шеренги сводного полка Карельского фронта чеканящим шагом, чуть склонив вперед голову, шагает впереди сводного полка Ленинградского фронта мой старый товарищ маршал Советского СоюзаЛ. А. Говоров. Если бы у этого выдающегося военачальника Красной армии не было никаких других славных боевых дел, кроме 900-дневной героической обороны Ленинграда, то и тогда его имя навеки сохранили бы благодарные потомки…
Поворачивая у здания Исторического музея вслед за воинами-ленинградцами, я с гордостью оглядывал идущие за мной стройные шеренги воинов, которым выпала честь представлять на параде 1-й Прибалтийский фронт, довелось освобождать Белоруссию, Литву, Латвию, перерезать путь отступления войск группы армий „Север“ из Прибалтики в Восточную Пруссию, участвовать в героическом штурме Кёнигсберга.
С чувством исполненного долга перед Родиной чеканили мы шаг по звонкой брусчатке Красной площади, приветствуя взмахом клинка и поворотом головы стоявших на центральной трибуне руководителей партии и правительства.
Я прошагал мимо Мавзолея и, повернув направо, остановился в положении „смирно“ у его подножия, пока не прошел торжественным маршем возглавляемый мною полк.
Далее следовали стройные шеренги сводного полка 3-го Белорусского фронта, которые возглавлял маршал Советского СоюзаА. М. Василевский. Он тоже повернул направо к Мавзолею, пропустил шеренгу своего сводного полка, и мы вместе поднялись на трибуну, куда были приглашены все командующие войсками фронтов. И уже с высоты трибуны Мавзолея мы продолжали наблюдать за прохождением остальных сводных полков».
Полк 2-го Белорусского фронта вел генерал-полковник Трубников, заместитель маршала Рокоссовского.
Полк 1-го Белорусского – генерал-лейтенант Рослый, а впереди шел заместитель командующего фронтом генерал армии Соколовский. Баграмян обратил внимание: «Приближение сводного полка 1-го Белорусского фронта к Мавзолею вызвало заметное оживление… Когда колонна сводного полка 1-го Белорусского фронта поравнялась с МавзолеемВ. И. Ленина и его воины дружно вскинули в приветствии свои головы, суровое лицо Г. К. Жукова смягчилось теплой, доброй улыбкой.
В составе этого полка на Красную площадь самостоятельной колонной с боевыми знаменами торжественно вступают героические представители Войска Польского во главе с генералом В. В. Корчицем. Они тоже внесли достойный вклад в дело освобождения своей Родины от фашистских захватчиков.
Следом за полком 1-го Белорусского фронта ведет своих героев маршал Советского СоюзаИ. С. Конев». Фронтовое знамя нес трижды Герой Советского Союза Покрышкин.
Полк 4-го Украинского фронта вел генерал армии Еременко: «Светло сверкали обнаженные клинки командиров, мерцала граненая сталь штыков. Как бы спаянные невидимыми узами, шеренги и ряды солдат двигались четко и слаженно… Гудит древняя брусчатка Красной площади под мощным шагом тех, кто прошел от Ленинграда до Вены, от Москвы до Берлина, от Сталинграда до Праги».
За ним следовал 2-й Украинский фронт со своим командующим маршалом Малиновским. «В шеренгах сводного полка 2-го Украинского фронта шагают 77 Героев Советского Союза… Войска этого фронта, освобождая Украину, форсировали Днепр и первыми вышли к государственной границе СССР. Совместно с 3-м Украинским фронтом они блестяще осуществили Ясско-Кишиневскую операцию, в ходе которой было окружено 18 вражеских дивизий, освобождали Румынию, Венгрию, Чехословакию, Австрию».
И, наконец, самый южный из фронтов – 3-й Украинский с маршалом Толбухиным впереди.
Замыкают победный марш моряки во главе с вице-адмиралом Фадеевым. В сводный полк ВМФ вошли представители Северного, Балтийского и Черноморского флотов, Днепровской и Дунайской флотилий.
Штеменко был доволен проведенной работой: «Гигантский оркестр сопровождал движение войск боевыми маршами. Марши сменялись, но пауз не было. И вдруг на предельном фортиссимо оркестр смолк. Эта единственная пауза кажется бездонной. Наконец в какой-то настораживающей тишине раздается резкая дробь барабанов. И появляется колонна с двумя сотнями вражеских знамен. Полотнища почти волочатся по мокрой брусчатке. Поравнявшись с Мавзолеем, бойцы делают поворот направо и с силой бросают свою постылую ношу на камни Красной площади.
Трибуны взрываются аплодисменты. Многие из присутствующих кричат „ура“. А дробь барабанов все продолжается, и перед Мавзолеем все растет гора предаваемых позору вражеских знамен».
Ради этой минуты стоило жить.
«Но вот опять заиграл оркестр, на площадь вступают войска Московского гарнизона. Идет сводный полк Наркомата обороны. За ним военные академии – имени М. В. Фрунзе, артиллерийская, механизации и моторизации, воздушная и все другие. После академий мимо трибун на рысях проходит конница, стремительно проносятся артиллерия, танки и самоходные орудия.
Парад длился два часа. Дождь лил как из ведра, но тысячи людей, переполнивших Красную площадь, будто и не замечали его».
Прохождение колонн трудящихся столицы из-за непогоды было отменено. Но к вечеру дождь прекратился, на улицах Москвы вновь воцарился праздник. «Высоко в небе в лучах мощных прожекторов реяли алые полотнища, величественно плыл сверкающий орден „Победа“. На площадях гремели оркестры, выступали артисты, возникали массовые танцы». Советские люди заслужили такой праздник.
Прием в честь участников Парада Победы состоялся на следующий день в Большом Кремлевском дворце. Кроме главных виновников торжества были приглашены видные ученые, конструкторы, писатели, артисты. Весь цвет страны. Всего приглашенных было более двух с половиной тысяч человек. Тамада – по традиции – Молотов.
«Первый тост был провозглашен за бойцов и командиров Красной армии и Военно-морского флота и за тех, кто погиб за победу. Затем последовали тосты за Верховного главнокомандующего… Командующие фронтами и командармы, когда называли их фамилии, подходили к столу правительства и чокались там со всеми. Оркестр на хорах играл в это время туш или марш. Верховный главнокомандующий почти каждому говорил что-то…»
Когда подошло командование 1-го Белорусского фронта во главе с Жуковым, Сталин демонстративно «отобрал у Чуйкова рюмку, заменил ее другой – побольше. Василий Иванович чокнулся с ним и выпил залпом».
Штеменко продолжил свой рассказ: «Свою долю восторженных оваций получили и те, кому в годы войны довелось возглавлять отдельные виды наших Вооруженных сил, рода войск и важнейшие службы военного ведомства…
Вслед за тем приветствовали Председателя Президиума Верховного Совета СССР Калинина…
Аплодисментами и заздравной чарой наградили маршалов Ворошилова, Буденного и Тимошенко, главного маршала авиации Новикова, маршала бронетанковых войск Федоренко, наркома Военно-морского флота Кузнецова. Вспомнив о Генштабе, назвали Антонова и меня. Мы тоже подошли к правительству, поздоровались со всеми и выпили за нашу победу. От души аплодировал зал работникам тыла Красной армии и их неутомимому руководителю генералу армии Хрулеву.
Особо отметили заслуги деятелей науки. Они были представлены здесь Президентом Академии наук СССР В. Л. Комаровым, академиками Лысенко, Байковым, Капицей, Зелинским, Богомольцем, Обручевым, Орбели, Бардиным, Виноградовым, Мещаниновым, Прянишниковым, Мусхелишвили, Абрикосовым.
Подняли бокалы и за представителей передовой конструкторской мысли – Яковлева, Шпитального, Грабина, Токарева, Дегтярева, Симонова, Ильюшина, Микулина, Микояна, Лавочкина, Болховитинова, Швецова, Туполева, Климова.
Последний тост – „За здоровье нашего народа!“ – провозгласил И. В. Сталин».
– Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост. Я бы хотел выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают «винтиками» великого государственного механизма, но без которых все мы – маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим. Какой-либо «винтик» разладится – и кончено. Я подымаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм во всех отраслях науки, хозяйства и военного дела. Их очень много, имя им легион, потому что это десятки миллионов людей. Это скромные люди. Никто о них не пишет, звания у них нет, чинов мало, но это люди, которые держат нас, как основание держит вершину. Я пью за здоровье этих людей, наших уважаемых товарищей.
«Расходились мы из Кремля, когда последние лучи долгого июньского дня еще освещали главы кремлевских соборов».
27 июня 1945 года был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР: «Верховному главнокомандующему всеми вооруженными силами СССР Сталину Иосифу Виссарионовичу присвоить высшее воинское звание – генералиссимус Советского Союза».
Подробности Константину Симонову рассказал маршал Конев: «На заседании Политбюро, где обсуждался этот вопрос, присутствовали Жуков, Василевский, я и Рокоссовский (если не ошибаюсь). Сталин сначала отказывался, но мы настойчиво выдвигали это предложение. Я дважды говорил об этом. И должен сказать, что в тот момент искренне считал это необходимым и заслуженным. Мотивировали мы тем, что по статуту русской армии полководцу, одержавшему большие победы, победоносно окончившему кампанию, присваивается такое звание.
Сталин несколько раз прерывал нас, говорил: „Садитесь“, а потом сказал о себе в третьем лице:
– Хотите присвоить товарищу Сталину генералиссимуса. Зачем это нужно товарищу Сталину? Товарищу Сталину это не нужно. Товарищ Сталин и без того имеет авторитет. Это вам нужны звания для авторитета. Товарищу Сталину не нужны никакие звания для авторитета. Подумаешь, нашли звание для товарища Сталина – генералиссимус. Чан Кайши – генералиссимус, Франко – генералиссимус. Нечего сказать, хорошая компания для товарища Сталина. Вы маршалы и я маршал, вы что, хотите меня выставить из маршалов? В какие-то генералиссимусы? Что это за звание? Переведите мне.
Пришлось тащить разные исторические книги и статуты и объяснять, что это в четвертый раз в истории русской армии после Меншикова и еще кого-то, и Суворова.
В конце концов он согласился. Но во всей этой сцене была очень характерная для поведения Сталина противоречивость: пренебрежение ко всякому блеску, ко всякому формальному чинопочитанию и в то же время чрезвычайное высокомерие, прятавшееся за той скромностью, которая паче гордыни».
Молотов позднее скажет: «Сталин жалел, что согласился на генералиссимуса… И правильно. Это перестарались Каганович, Берия… Ну и командующие настаивали… Два раза пытались ему присвоить. Первую попытку он отбил, а потом согласился и жалел об этом».
Одновременно Сталина уговаривали согласиться с присвоением ему звания Героя Советского Союза. Но здесь, свидетельствовал Молотов, Сталин проявил упорство.
«Я такого мужества не проявил, – сказал Сталин. И не взял звезду. Его только рисовали на портретах с этой звездой… Сталин носил только одну звездочку – Героя Социалистического Труда… Упорно предлагали одно время Москву переименовать в город Сталин. Очень упорно! Я возражал. Каганович предлагал… Сталин возмущался».
Так что Москва осталась Москвой.
А 7 июля вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германией». Этому предшествовало рассмотрение записки Молотова и Берии в Политбюро. Там предусматривалось: «2. Поручить в декадный срок Госплану (т. Вознесенскому) и НКВД (т. Берия), в связи с освобождением из заключения по Указу об амнистии свыше 680 тысяч человек, используемых в настоящее время на работах, разработать мероприятия по сокращению плана хозяйственных работ НКВД, выполняющимися заключенными, и представить свои предложения на утверждение Совнаркома СССР».
Сам Указ об амнистии предусматривал: «в ознаменование победоносного завершения войны с гитлеровской Германией»:
«1. Освободить от наказания:
а) осужденных к лишению свободы на срок не свыше трех лет и к более мягким мерам наказания;
б) осужденных за самовольный уход с предприятий военной промышленности и других предприятий, на который распространено действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 года;
в) военнослужащих, осужденных с отсрочкой исполнения приговора в порядке примечания 2 к статье 28 Уголовного кодекса РСФСР и соответствующих статей Уголовных кодексов других союзных республик…
2. Сократить наполовину остающийся срок наказания лицам, осужденным к лишению свободы на срок свыше трех лет, кроме осужденных за контрреволюционные преступления, хищения социалистической собственности (Закон от 7.VIII.1932 г.), бандитизм, фальшивомонетничество, умышленное убийство и разбой.
3. Снять судимость:
а) с осужденных к лишению свободы на срок не свыше одного года и к более мягким мерам наказания».
Победителям свойственно великодушие…
Победа над Германией не прекратила Вторую мировую войну. Япония, последняя страна нацистской «оси», продолжала сопротивление.
Трумэн проводил усиленные консультации по вопросу о разгроме Японии. В середине июня военные министры и Объединенный комитет начальников штабов представили президенту на утверждение детальные планы.
«Армейский план предусматривал высадку десанта осенью 1945 года на острове Кюсю, самом южном из Японских островов, – рассказывал Трумэн. – Это должна была сделать наша 6-я армия под командованием генерала Вальтера Крюгера. Затем, примерно через четыре месяца, за первой высадкой последует второе крупное вторжение, которое будет осуществлено нашими 8-й и 10-й армиями, а затем 1-й армией, переброшенной из Европы, и в районе долины Канто близ Токио. В целом ожидалось, что поставить Японию на колени удастся поздней осенью 1946 года».
Военные действия западных союзников против Японии на суше шли довольно туго, хотя американцы методично продвигались вперед.
В начале июня сопротивление японцев на филиппинском Лусоне было сломлено. 3 июня американские морпехи заняли остров Ихеядзима к северу от Окинавы, а на следующий день высадились на самой Окинаве, где атаковали аэродром Наха. В течение десяти дней японцы фанатично оборонялись, неся большие потери. Когда американцы ворвались в пещеру, где располагались японская ставка и госпиталь, штабные работники и двести раненых солдат предпочли покончить с собой. В их числе был и командующий военно-морской базой адмирал Минору Ота.
На Окинаву 5 июня налетел тайфун, повредивший четыре американских линкора и восемь авианосцев. А линкор «Миссури» и тяжелый крейсер «Луисвилл», кроме того, получили пробоины в результате атаки камикадзе.
Американцы 8 июня продвинулись к южной оконечности Окинавы, дойдя до японских укреплений на хребте Куниси, где натолкнулись на ожесточенное сопротивление. Японцы зарылись в горах и избежали больших потерь от обстрелов артиллерии и бомбардировок напалмом, нанося при этом серьезный урон морским пехотинцам.
Наступление на оборонительные порядки японцев на юге Окинавы американцы возобновили 10 июня. Тогда же австралийские войска высадились на острове Лабуан – это стало началом наступления союзников на Северном Борнео. В ходе операции «Обоэ III» австралийцы 13 июня освободили город Бруней. На филиппинском острове Минданао 18 июня американские войска окончательно сломили организованное японское сопротивление.
В тот же день Трумэн обсудил с Грю и Объединенным комитетом начальников штабов возможность предъявления Японии ультиматума. «Грю предпочитал издать декларацию сразу же по окончании кампании на Окинаве, в то время как руководители служб считали, что нам следует подождать отказа японцев и фактического наступления наших сил вторжения, – писал Трумэн. – Тогда я решил, что декларация для Японии должна выйти на предстоящей конференции в Потсдаме. Это, как я полагал, ясно продемонстрирует Японии и всему миру, что союзники едины в своей цели. Тогда же мы могли бы узнать больше о двух важных для наших будущих усилий вопросах: об участии Советского Союза и об атомной бомбе».
Меж тем на Окинаве на хребте Куниси 21 июня морские пехотинцы прорвались к штабной пещере в Мабуни. Два японских генерала – Усидзима и Тё – устроили прощальный ужин, а затем, одевшись в полную парадную форму встали на колени на чистой простыне, обратились лицом на север – в направлении токийского дворца императора Хирохито и совершили харакири. Оно же сэппуку. Генерал Тё оставил прощальное письмо: «Я ухожу без сожаления и стыда, выполнив свой долг».
На Окинаве погибло в общей сложности 127 тысяч японских солдат и 80 тысяч мирных жителей. Американцы потеряли 7613 человек погибшими на суше и 4907 в воздухе и на море, где было потоплено 36 кораблей ВМФ США. Над Окинавой японцы потеряли 7800 самолетов, американцы – 783.
В Таиланде 24 июня британские бомбардировщики уничтожили два железнодорожных моста через известную по знаменитой военной кинодраме 1957 года реку Квай на магистрали Бирма-Таиланд, построенных военнопленными из союзных армий.
Четвертого июля американцы предприняли очередной десант на остров Минданао – вблизи порта Давао. На следующий день генерал Макартур заявил о полном освобождении Филиппин.
Против японцев начали все активнее применять бомбы нового типа – напалмовые. 11 и 12 июля несколько сотен тонн напалмовых бомб были сброшены на позиции японских войск, продолжавших сопротивляться на филиппинском Лусоне, несмотря на победные реляции Макартура.
В эти же дни Италия, бывшая союзница по «оси», объявила Японии войну.
14 июля – за три с половиной месяца до установленной даты начала американского вторжения в Японию (оно оставалось назначенным на 1 ноября), американские военные корабли начали серию бомбардировок Японских островов с моря. Первым атаке подвергся Императорский металлургический завод в Камаиси. 15 июля первое американское подразделение устремилось с Европейского театра военных действий в Японию. Солдат погрузили в Неаполе и отправили в долгое плавание к Тихому океану.
Сознавая, что высадка американцев на самые большие острова Кюсю и Хонсю может вскоре начаться, японцы готовились к упорной обороне на каждом клочке суши, на море и в воздухе. Тысячи военнослужащих тренировались управлять самолетами-камикадзе и торпедами-кайто. Готовились кадры и мин-самоубийц – фукурю, что означало «затаившийся дракон». Водолаз должен был прикрепить мину к корпусу вражеского корабля и подорвать ее, взлетев на воздух вместе с судном. К августу 1945 года было подготовлено 1200 водолазов-самоубийц, а еще 2800 фукурю проходили обучение.
Однако уже многие в японском руководстве понимали бесперспективность продолжения войны и активизировали попытки мирного урегулирования – через Москву.
Проведение зондажа было поручено бывшему премьер-министру Хироте. 3 и 4 июня он встретился в неофициальной обстановке с Маликом – в курортной местности в окрестностях Токио. Хирота был гостеприимен и до предела дружелюбен:
– В Японии теперь все едино стоят за дружественные отношения с Советским Союзом. Мы в одиночку ведем огромную войну против США и Англии за освобождение и независимость Азии. Но Советский Союз занимает значительную часть Азии, и мы считаем, что проблема безопасности Азии может быть решена только Советским Союзом, Китаем и Японией, как основными странами Азии. Японская сторона прежде всего желает найти пути установления мирных и прочных отношений между Японией и СССР на очень длительный срок.
Начал и закончил Хирота свою речь пожеланиями «заключить с СССР договор в любой форме и на максимально длительный срок». Малик делал вывод: «У японцев почва горит под ногами, время не терпит, припекло, а посему им теперь не до внешних форм и благовидных предлогов. Скорее бы добиться существа, обеспечить прочность отношений с СССР». Просил указаний.
Сталин и Молотов всячески уклонялись от попыток Японии вовлечь СССР в официальные переговоры. Историк Анатолий Кошкин справедливо замечал: «В Кремле хорошо понимали, что согласие с предложениями японского правительства вернуть территории без войны могло быть расценено союзниками как нарушение Ялтинских соглашений. Сталин же считал, что союзнический долг должен быть неукоснительно выполнен, а Япония, капитулировав, в полной мере должна понести наказание за развязанную кровопролитную войну. Немаловажное значение имело и то, что Сталин не хотел быть отстраненным от послевоенного политического процесса в Восточной Азии, и в первую очередь в Китае». Поэтому в Москве не спешили с ответом. Зато спешили в Токио.
Шестого июня на заседании Высшего совета по руководству войной был представлен документ, где говорилось: «Советский Союз подготавливает почву по линии дипломатии, чтобы при необходимости иметь возможность выступить против Империи; одновременно он усиливает военные приготовления на Дальнем Востоке. Существует большая вероятность того, что Советский Союз предпримет военные действия против Японии… Советский Союз может вступить в войну против Японии после летнего или осеннего периода». Вновь ставилась задача использовать любые возможности для поиска договоренности с Москвой. Вместе с тем было решено: «Империя должна твердо придерживаться курса на затяжной характер войны, не считаясь ни с какими жертвами. Это не может не вызвать к концу текущего года значительных колебаний в решимости противника продолжать войну».
Было решено:
«1. Немедленно начать в армии и на флоте подготовку к решающей битве на территории страны; в случае принятия союзниками решения о высадке в тех пунктах, где они ее планируют, отразить и уничтожить наступающие вражеские силы.
2. Предпринять выверенные дипломатические шаги для налаживания отношений с Советским Союзом, чтобы облегчить дальнейшее ведение войны».
Столица Японии не будет переведена в подземную цитадель в горах префектуры Нагано, как планировалось ранее. Правительство и императорский двор должны будут сражаться и погибнуть в Токио.
На следующий день премьер Судзуки представил резолюцию Высшего совета кабинету министров и назвал «секретное оружие», которое Япония использует в последней битве. Это оружие – массовое самоубийство. Самолеты, подводные лодки, боевые корабли и боеприпасы – все подлежало самоуничтожению вместе с врагом. Кабинет официально одобрит основные направления.
Для их окончательного утверждения требовалось согласие Хирохито, и Судзуки на 8 июня запросил заседание Императорской конференции. Выступления членов Высшего совета, или «большой шестерки», в присутствии императора звучали еще более пафосно. Сам Хирохито не проронил ни слова, но внимательно слушал, обеспечив тем самым санкцию Сына Неба.
В «Основной программе руководства войной» важнейшей задачей была определена оборона собственно Японских островов, сохранение «национальной структуры» («кокутай») путем полного и победоносного завершения войны. Предусматривалась концентрация главных сил армии для обороны Японских островов, предлагались меры для увеличения производства вооружений, усиления «сплоченности всего народа». В случае невозможности предотвратить продвижение противника в глубь страны планировалась все-таки эвакуация императора и правительства в столицу Маньчжоу-Го город Чанчунь, откуда предполагалось осуществлять руководство дальнейшим ведением войны. Расчет делался на то, что «решительное сражение» будет дано американским войскам на японской земле, в результате чего даже «в худшем варианте» для Японии американцы согласятся пойти на компромиссный мир.
По итогам императорской конференции премьер-министр Судзуки, военный министр Анами и министр флота Ёнаи выступили на чрезвычайном заседании парламента, где были единодушно поддержаны их призывы умереть в священной войне. Как только парламент одобрил новый закон о всеобщей мобилизации, был объявлен перерыв в его заседаниях. Судзуки сразу отправился во дворец, чтобы просить императора принять послание об официальном закрытии парламентской сессии. Хирохито не возражал.
Звезда лидера «партии войны» генерала Анами восходила на новую высоту. Его популярность в военной среде заметно выросла, а закон о мобилизации, за исполнение которого он отвечал, давал ему новые властные рычаги.
Но в высших эшелонах японской власти зрели уже и настроения в пользу капитуляции. Их главными проповедниками – сперва тайно – стали министр иностранных дел Того и высшее лицо дворцовой администрации хранитель печати Кидо. Пока парламент призывал к битве до последнего японца, Кидо представил императору план сдачи. А затем к Хирохито с мирным планом пришел Того. И император вновь не возражал.
Первые слова о возможности переговоров о мире прозвучали из уст Того на заседании Высшего совета 18 июня. Анами и начальники штабов флота и армии дружно заявили, что намерены сначала отразить вражеское нападение и только потом вести переговоры о мире с позиции силы. То есть и они впервые допустили возможность мирных переговоров. И даже согласились, что пришло время обратиться к Москве с предложением о посредничестве. Заговорили и о том, что готовы подписать договор о ненападении с Советским Союзом или обновленный пакт о нейтралитете. Вся «большая шестерка» согласилась, что войну желательно закончить к концу сентября. А отношения с СССР детально обсудить к началу июля.
22 июня, когда американцы объявили о взятии Окинавы, на Высшем совете по руководству войной император обратился к «большой шестерке»:
Внутреннее и международное положение страны достигло критической точки. Мы ведем войну уже три с половиной года, и хаос все больше распространяется по всей стране с каждым днем. Я чувствую, что мы, как нация, должны что-то предпринять для скорейшего окончания войны. У вас есть какие-то планы?
Глава МИД Того рассказал о дискуссии в «большой шестерке» и о переговорах Хироты с Маликом.
– Более того, посол Сато в Москве получил инструкции по этому делу, и сейчас мы разрабатываем план направить специального посланника в Москву. Однако пока мы успеха не добились.
– На какое число намечено окончательное решение вопроса с дипломатией? – спросил Хирохито. – Есть ли какой-нибудь конкретный план?
Того предположил:
– Потсдамская конференция состоится, возможно, в середине июля после того, как пройдут выборы в Великобритании. Исходя из этого, я надеюсь на достижение соглашения в начале июля, то есть до того, как советские представители отправятся в Потсдам.
– Каково мнение министра флота? – поинтересовался император.
Ёнаи поддержал мнение Того. Хирохито захотел узнать позицию Анами и услышал в ответ:
– Хотя у меня нет возражений против переговоров об окончании войны, я не могу полностью одобрить представленный план. Я считаю, что необходимо его тщательное рассмотреть, чтобы дело не выглядело так, будто мы всеми силами стремимся его выполнить, тем самым демонстрируя нашу слабость.
Умэдзу добавил:
– Предложение заключить мир способно оказать глубокое влияние на положение в самой стране и за рубежом. Его можно выдвигать только после тщательного рассмотрения и с предельной осторожностью.
– При том, что решение последней конференции неизменно, я желаю, чтобы начались переговоры в соответствии с нашим планом, – заключил Хирохито.
– Мы выполним пожелание императора и сделаем все, что только в наших силах, – заверил премьер Судзуки.
Но теперь осталось заинтересовать Москву в диалоге со страной-участницей нацистской «оси» и Антикоминтерновского пакта.
Молотов еще 15 июня направил указания Малику: «Хирота, так же как в свое время Миякава, а затем Танакамару, говорил с Вами, конечно, по поручению правительственных кругов Японии в целях выяснения условий, на которых японцы могли бы договориться с нами. Однако Хирота ничего ясного еще не сказал. Вам по собственной инициативе искать встречи с Хирота не следует. Если он опять будет напрашиваться на встречу, то его можно принять и выслушать и, если он опять будет говорить общие вещи, то следует ограничиться заявлением, что при первой же возможности (намек на диппочту) Вы сообщите в Москву о беседах. Дальше этого идти не следует».
Тактика Токио теперь состояла в том, чтобы до изложения списка возможных уступок со стороны Японии выяснить, чего пожелал бы сам СССР взамен на договор о ненападении. Хирота вновь объявился 24 июня. И в официальном разговоре, и за неформальным обедом он убеждал Малика:
– Сейчас надо раз и навсегда разрешить эти споры и не оставить ни одного неразрешенного спора.
Пространно развивал идею объединения сил великой сухопутной державы России с морской державой Японией, что представляло бы собой великую и непобедимую силу. Малик заметил, что у японских военных может быть иное мнение. Хирота предложил поставлять японские каучук, олово, свинец, вольфрам в обмен на нефть. СССР должен был использовать свои суда для доставки грузов в порты оккупированных Японией южных областей Китая. На замечание Малика о трудностях доставки Хирота отвечал, что американцы не станут топить советские суда. Предлагал заключить соглашение об оказании взаимной поддержки в сохранении мира в Восточной Азии и двусторонний договор о ненападении.
Малик резюмировал тем, что переговоры могут иметь смысл, если Япония представит «конкретный план».
29 июня Молотова посетил Сато. Нарком сделал все, чтобы притупить бдительность японской стороны, подчеркнув, что советское правительство не разорвало пакт о нейтралитете, а лишь отказалось продлить его и не имеет планов нападения на Японию.
В тот же день Хирота, теперь уже с письменными предложениями, вновь посетил Малика. Тот неожиданно спросил:
– Действительно ли Япония и США ведут переговоры о мире при посредничестве Швеции?
Хирота мог только ответить:
– Это невозможно! Япония обязательно проконсультируется с Россией, прежде чем начать с кем-либо переговоры.
К радости Хироты, Малик согласился передать предложения в Москву и продолжить разговор, когда придет ответ. Но когда Того на следующий день поинтересовался у Малика, не пришел ли ответ, то с удивлением услышал, что послание ушло с курьером, а значит, на его доставку в Москву уйдут дни.
Но, конечно, Малик уже 30 июня телеграммой направил в Москву содержание переданного ему через Хироту предложения японского правительства: «1. Нейтрализовать Маньчжоу-Го (после окончания войны в Великой Восточной Азии японская сторона отзывает свои войска и обе стороны, Япония и Советский Союз, обязуются уважать суверенитет и целостность территории Маньчжоу-Го и невмешательство в его внутренние дела). 2. Японская сторона готова ликвидировать свои рыболовные права, если она будет снабжаться нефтью. 3. Япония готова обсудить все другие вопросы, которые советская сторона пожелает обсудить».
«Предложения японского правительства Хирота излагал горячо и с нарочитым воодушевлением, – замечал Малик. – Я воспринимал эти предложения подчеркнуто спокойно и холодно, давая понять, что не считаю их заслуживающими значительного внимания». Действительно, что-то подобное еще могло заинтересовать Сталина где-то году в 1942-м.
В конце июня в печати появилось сообщение о предстоявшей встрече глав союзных держав в Берлине. Сознавая, что на ней будут обсуждаться вопросы войны с Японией, в Токио задались целью организовать переговоры со Сталиным до его отъезда на конференцию. В Москве же по-прежнему считали нецелесообразным вести какие-либо официальные переговоры с японским правительством. Вместе с тем Сталин и Молотов не давали указаний Малику прервать контакты с Хиротой.
Инструкция Молотова Малику 8 июля гласила: «При всей их недостаточности и намеренной недоговоренности предложения Хирота свидетельствуют о том, что японское правительство по мере ухудшения своего военного положения готово будет идти на все более и более серьезные уступки для того, чтобы попытаться добиться нашего невмешательства в войну на Дальнем Востоке… В дальнейшем Вам надо быть еще более осторожным в том смысле, чтобы не втягиваться в этих и подобных беседах в обсуждение японских предложений. Вы не должны дать никакого повода, чтобы японцы изобразили как переговоры Ваши беседы».
Тем временем нетерпение в Токио нарастало. 7 июля Хирохито пригласил премьер-министра и попросил начать переговоры с Советским Союзом. Судзуки сообщил о безрезультатности контактов Хироты с Маликом.
– Ну что же, – произнес император, – нам необходимо отправить кого-то с императорским посланием.
Премьер сообщил, что Того собирался поговорить на этот счет с принцем Фумимаро Коноэ. Опытный политик, Коноэ трижды занимал пост премьер-министра еще до вступления Японии в войну с США.
Восьмого июля Того посетил принца в его летнем дворце в горной курортной местности Каруидзава. Коноэ согласился отправиться в Москву, но поставил одно предварительное условие: никаких строгих инструкций, которые будут ему только мешать. Того тоже высказал одну просьбу:
– Постарайтесь добиться какого-то результата, но только не соглашайтесь на безоговорочную капитуляцию.
Того 10 июля на заседании кабинета министров после консультаций с младшим братом императора Такамацу, председателем тайного совета Хиранумой и премьер-министром Судзуки было согласовано направление Коноэ в Москву в качестве специального представителя императора.
Император 12 июля принял Коноэ и официально попросил его возглавить миссию. В послании императора, которое Коноэ должен был доставить в Москву, говорилось о стремлении императора «положить скорее конец войне». Из-за требования США и Великобритании о безоговорочной капитуляции Япония вынуждена вести войну до конца, что неизбежно приведет к «усиленному кровопролитию». В заключение послания император «изъявил желание, чтобы на благо человечества в кратчайший срок был восстановлен мир». Необычность послания императора состояла в том, что оно никому не было адресовано.
Послу Сато министром иностранных дел немедленно было отправлена телеграмма: «Его Величество крайне торопится поскорее закончить войну, искренне осознавая, что дальнейшее продолжение военных действий только усугубит страдания миллионов людей, невиновных мужчин и женщин в различных странах. Если же США и Великобритания будут настаивать на безоговорочной капитуляции Японии, то тогда она будет вынуждена сражаться до последнего солдата со всей своей мощью, отстаивая свою честь и защищая национальное бытие, что, к нашему глубокому сожалению, приведет только к дальнейшему кровопролитию. Тем не менее наше государство стремится к скорейшему началу переговоров о мире, что продиктовано нашей искренней заинтересованностью в благополучии человечества. Ради этой цели принц Коноэ отправляется в Москву с личным посланием императора. Надеемся, что советское правительство будет столь любезно, что предоставит принцу необходимые ему транспортные средства».
Поскольку американцы перехватывали и читали всю японскую дипломатическую переписку, на стол государственного секретаря этот текст лег еще раньше, чем Сато доставил его в советский МИД. В Вашингтоне с любопытством и опасением ждали реакции Кремля.
Того 13 июля захотел встретиться с Маликом. Тот сказался больным, но посланник японского МИДа Андо вскоре был у его постели с посланием от Того: «Его Величество Император Японии Высочайший принял решение о командировании принца Коноэ в Москву с личным письмом императора, в котором изложен вопрос окончания войны Японией, и для того, чтобы лично обсудить с советским правительством этот вопрос. Одновременно японский посол в Москве Сато сделает заявление по этому вопросу непосредственно советскому правительству».
Сато рвался к Молотову, но ему удалось передать послание только Лозовскому: нарком сослался на занятость в связи с подготовкой к Потсдамской конференции. Сато попросил у Лозовского аудиенции для специального посланника, который привезет письмо от императора, предлагал послать самолет за принцем в Маньчжоули (иначе – Маньчжурия, на границе с СССР) или Цицикар. При этом Сато не упомянул, что Япония намерена просить посредничества Советского Союза для переговоров об окончании войны.
Лозовский был предельно вежлив, внимательно слушал и делал пометки в блокноте. Но уверил японского посла, что совершенно невозможно ответить «да» или «нет» на просьбу, поскольку Молотов и Сталин уезжали в Германию. Обещал связаться с ними, когда они прибудут в Берлин. Сато просил дать ответ как можно скорее.
Инициатива действительно застала Сталина и Молотова отъезжающими в Берлин. Согласие на визит Коноэ в Москву в качестве специального посланника японского императора означало бы начало официальных переговоров Москвы с Токио. Сталин счел целесообразным уклониться от этого.
Советский Союз готовился к войне с Японией.
В начале июня замысел кампании был готов, и его доложили Верховному главнокомандующему. «И. В. Сталин принял все без возражений, только приказал вызвать в Москву маршала Малиновского и генерала Захарова, несколько раньше других командующих фронтами, приглашенных на Парад Победы. Родион Яковлевич и Матвей Васильевич предусмотрительно прихватили с собой начальника Оперативного управления штаба фронта Павловского и, получив пять дней на разработку плана фронтовой операции, немедленно приступили к делу». Малиновский представил доклад 18 июня. Он рассчитывал нанести поражение главным силам Квантунской армии в течение полутора-двух месяцев.
В ночь с 26 на 27 июня Сталин собрал членов Политбюро и военачальников для обсуждения плана военной кампании против Японии. Разногласия вызвал лишь предлагавшийся маршалом Мерецковым и Хрущевым план высадки советских войск на севере острова Хоккайдо. Молотов был категорически против, уверяя, что американцы воспримут это как прямое нарушение ялтинских соглашений. Жуков назвал идею десанта на Хоккайдо авантюрой. Сталин поинтересовался, сколько для этого потребуется сил. Жуков полагал, что не менее четырех армий. Решение по Хоккайдо тогда не приняли.
Директивы для фронтов на следующий день были утверждены ГКО и Политбюро. Намечалось одновременное нанесение трех сокрушительных ударов, сходящихся в центре Маньчжурии: из Монгольской Народной Республики главными силами Забайкальского фронта, из района юго-западнее Хабаровска – силами 2-го Дальневосточного фронта и из Приморья – основной группировкой войск 1-го Дальневосточного фронта (хотя сами эти фронты официально еще не имели таких названий). Цель этих ударов состояла в том, чтобы расчленить войска Квантунской армии, изолировать их в Центральной и Южной Маньчжурии и уничтожить по частям.
Войска Забайкальского фронта должны были сыграть решающую роль. Их удар нацеливался на жизненно важные пункты врага – Мукден, Чанчунь, Порт-Артур, захват которых решал исход борьбы. На пути наступления этой группы войск находилась безводная пустынная степь и труднопроходимый горный хребет Большой Хинган. Встречный сильный удар предусматривался со стороны Приморья, из района южнее озера Ханка, в направлении на Цзилинь (Гирин) войсками 1-го Дальневосточного фронта.
Большое внимание уделили вопросам скрытности и внезапности, что в конкретных условиях было делом труднодостижимым. Штеменко объяснял: «Наше стремление к внезапности действий очень осложнялось тем, что японцы давно и твердо уверовали в неизбежность войны с Советским Союзом… Внезапность начала войны на Дальнем Востоке зависела прежде всего от сохранения в секрете степени готовности советских войск. С этой целью был разработан и строжайшим образом соблюдался особый режим перегруппировок…
Полагались мы и на уверенность врага в том, что советские войска не начнут наступления при неблагоприятных погодных условиях. А ведь срок начала военных действий против Японии, согласованный с союзниками – „через два-три месяца после окончания войны с Германией“, – падал как раз на очень неудобный с точки формальной военной логики период дождей на Дальнем Востоке… В интересах внезапности использовалась и местность… Враг не рассчитывал на возможность ударов вообще, а танковых тем более через труднодоступные горы, тайгу и пустыню».
После Парада Победы и совещания у Сталина сначала Мерецков, а затем Василевский и Малиновский отбыли на Дальний Восток, причем всем троим в целях соблюдения секретности было приказано снять маршальские погоны. Так, Мерецков следовал под именем генерал-полковника Максимова. И не поездом, как он хотел, а самолетом: Сталин опасался, что в поезде Мерецкова могут опознать. В город Ворошилов (Уссурийск) он прибыл 29 июня. Малиновский с документами генерал-полковника Морозова в кармане был в Чите 4 июля – вместе с Захаровым, который прибыл под именем генерал-полковника Золотова. 5 июля туда же прилетел и Василевский, значившийся по документам заместителем наркома обороны генерал-полковником Васильевым. Японцам, как засвидетельствуют на допросах их генералы, так и не удастся разгадать, кто конкретно скрывался за этими псевдонимами.
С крайней осторожностью осуществлялось обустройство боевых позиций. «Все виды передвижений и работ осуществлялись только ночью. В исходных районах заранее готовились укрытия для огневых средств, техники, живой силы. Их возводили на обратных от государственной границы скатах высот и обязательно маскировали под местность, широко применяя масксети и местные подручные материалы. Днем степь словно вымирала», – рассказывал генерал Исса Александрович Плиев.
«Казалось бы, сохранить в тайне развертывание полуторамиллионной армии вдоль длиннейшей границы было делом невозможным, – замечал Мерецков. – И все же японцев… мы почти всюду застали врасплох: вообще-то они думали о предстоящих операциях и усиленно готовились к ним, однако конкретная дата начала боев осталась для них за семью печатями».
Но прежде чем выступить против Японии, Москве предстояло договориться с Китаем, территорию которого готовились освобождать советские войска.
Узнав от Гопкинса о готовности Сталина говорить с китайцами, Трумэн телеграфировал послу Хёрли: «В ближайшем будущем вы можете ожидать указаний попытаться добиться одобрения Чан Кайши военно-политического вопроса высшей важности, который в случае его одобрения радикально и благоприятно изменит всю военную обстановку в вашем районе. Исключительно для вашего сведения: Сун едет в Москву, чтобы обсудить тот же вопрос». Послание президента завершалось словами: «Во избежание утечки особо секретной информации, вышеназванные инструкции вам будут переданы к моменту прибытия Суна в Россию».
Стеттиниус из Сан-Франциско 7 июня уведомил Трумэна, что китайский министр иностранных дел летит в Вашингтон. Президент писал: «Я встретил Суна в 11:00 9 июня. Министра иностранных дел Китая сопровождал заместитель госсекретаря Грю».
– Сталин утверждал, что у него нет территориальных требований к Китаю, и выступал за объединенный Китай под руководством Чан Кайши, – рассказал Трумэн. – Но Сталин хотел вернуть России ее прежние права на Тихом океане, которые Япония отняла у нее в 1904 году, и ему хотелось заключить соглашение с Китаем по этому вопросу до того, как Россия примет участие в войне против Японии.
После разговора с Суном в адрес Хёрли ушло послание: «Вам известно о достигнутой в феврале договоренности о том, что президент примет меры к тому, чтобы добиться от Чан Кайши его согласия с позицией советского правительства, изложенной ниже.
Сталин желает обсудить свои предложения непосредственно с Суном в Москве до первого июля.
Сталин выступил с категорическим заявлением, что он сделает все возможное для содействия объединению под руководством Чан Кайши.
Это руководство должно продолжаться и после войны.
Он желает видеть объединенный стабильный Китай и хочет, чтобы Китай контролировал всю Маньчжурию как часть объединенного Китая.
У него нет никаких территориальных претензий к Китаю, и он будет уважать китайский суверенитет во всех областях, куда его вооруженные силы вступят для борьбы с японцами.
Он будет приветствовать нахождение представителей генералиссимуса вместе с его войсками в Маньчжурии, чтобы облегчить организацию китайского управления в Маньчжурии.
Он согласен с американской политикой „открытых дверей“ в Китае.
Он согласен с опекой над Кореей Китая, Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.
Условия участия СССР в войне против Японии, в случае выполнения которых советское нападение произойдет в августе, следующие:
Сохранение статус-кво во Внешней Монголии (Монгольская Народная Республика);
Прежние права России, нарушенные вероломным нападением Японии в 1904 году, должны быть восстановлены, а именно:
(а) южная часть Сахалина, а также все прилегающие к нему острова должны быть возвращены Советскому Союзу.
(b) торговый порт Далянь должен быть интернационализирован, при этом исключительные интересы Советского Союза в этом порту должны быть защищены, а аренда Порт-Артура как военно-морской базы СССР восстановлена.
(с) Китайско-Восточная железная дорога и Южно-Маньчжурская железная дорога, которая обеспечивает выход к Даляню, будут совместно эксплуатироваться путем создания совместной советско-китайской компании при том понимании, что основные интересы Советского Союза будут защищены и что Китай сохранит полный суверенитет в Маньчжурии;
3. Курильские острова должны быть переданы Советскому Союзу;
4. Советский Союз готов заключить с национальным правительством Китая пакт о дружбе и сотрудничестве между СССР и Китаем с целью оказания Китаю помощи своими вооруженными силами в деле освобождения Китая от японского ига.
Сообщите Чан Кайши, что президент Рузвельт в Ялте согласился поддержать эти советские претензии в случае вступления России в войну против Японии. Я тоже с этим согласен. Т. В. Суну эта информация передана.
Настоящим вам предписывается обсудить этот вопрос с Чаном 15 июня и приложить все усилия, чтобы получить его одобрение».
Трумэн 14 июня снова встретился с Суном в присутствии Грю и Чарльза Болена. «Я рассказал д-ру Суну некоторые важные моменты разговора Гарри Гопкинса с маршалом Сталиным в Москве.
Сун сказал, что в двух договорах, заключенных в 1924 году, советское правительство отказалось от всех специальных концессий и льгот, включая экстерриториальность. Он добавил, что было бы необходимо прояснить все эти моменты со Сталиным, когда он поедет в Москву, включая значение термина „исключительные интересы“ Советского Союза в порту Далянь. Самым сложным пунктом советских требований, как указывал Сун, была аренда Порт-Артура. Китайское правительство и его народ очень сильно возражают против любого восстановления старой системы специальных арендованных портов в Китае, и было бы трудно согласиться с позицией России по этому вопросу.
Я объяснил Суну, как уже делал раньше, что мне очень хочется, чтобы Советский Союз вступил в войну против Японии как можно раньше, чтобы приблизить победу и таким образом спасти жизни американцев и китайцев».
После этой беседы Трумэн телеграфировал Сталину: «Сун Цзывэнь вылетел сегодня в Москву через Чунцин. Он прибудет в Москву в конце июня для обсуждения деталей подготовки советско-китайского соглашения.
Посол Хёрли получил инструкции уведомить Чан Кайши 15 июня о советских условиях и приложить все усилия к тому, чтобы получить одновременно согласие генералиссимуса. Послу Хёрли дано указание уведомить Чан Кайши о том, что правительство Соединенных Штатов будет поддерживать ялтинское соглашение».
В конце июня начались очень непростые советско-китайские переговоры. Стоит ли говорить, что ялтинские договоренности по Дальнему Востоку и содержание «пакта Молотова-Гарримана» не вызвали у Чан Кайши ни малейшего восторга.
США заверили, что готовы поддерживать китайскую сторону в смягчении для них ялтинских условий. Это придавало дополнительную уверенность и жесткость Сун Цзывеню, который занимал тогда два поста: председателя Исполнительной палаты – в этом качестве и вел переговоры в Москве – и министра иностранных дел. Вашингтон стал, по сути, третьей стороной переговоров. Сун ежедневно докладывал о ходе переговоров Гарриману, а тот – Трумэну, который подтверждал: «Поскольку вступление России в войну во многом зависело от исхода переговоров между Сталиным и министром иностранных дел Китая Суном, я попросил посла Гарримана внимательно информировать меня о ходе переговоров, которые планировались в Москве…
С 1 по 13 июля Гарриман ежедневно беседовал с Суном, который докладывал ему все подробности своих переговоров со Сталиным и Молотовым. Телеграммы от Гарримана приходили мне на американский крейсер „Огаста“, на котором я отправился на Потсдамскую встречу». Президент США подталкивал китайцев к неуступчивости, но не к срыву переговоров.
Сталин и Молотов хорошо понимали, что гоминдановский Китай находился в зависимости от Соединенных Штатов, а потому добивались максимального расширения сферы советского присутствия и влияния на Дальнем Востоке, чтобы не допустить установления там безраздельной американской гегемонии взамен японской.
На переговорах у Сталина и Молотова были серьезные козыри. Во-первых, КПК, контролировавшая прилегавшие к Монголии северные территории. Во-вторых, уйгурское сепаратистское движение в Синьцзяне, во многом контролируемое из Кремля. Наконец, запланированное участие СССР в войне с Японией со вступлением войск в Маньчжурию. Советская дипломатия твердо наращивала давление, добиваясь от Чан Кайши согласия рассматривать Москву как гаранта безопасности Китая перед лицом вероятного возрождения японского милитаризма после войны.
Китайскую делегацию со всеми почестями встретил Молотов 29 июня. Переговоры со Сталиным начались на следующий день.
– Одним из завещаний Сунь Ятсена было установление хороших дружественных отношений с Советским Союзом, – уверил Сун Цзывэнь.
– Раньше в России царское правительство стремилось к разделу Китая. Теперь у власти в России стоят новые люди, уважающие целостность и суверенитет Китая, – подтвердил Сталин.
Но когда переговоры – уже по существу – продолжились 2 июля, стало ясно, что из всего ялтинского соглашения Молотова – Гарримана китайской стороне понравилась только передача Москве Курильских островов.
Первым крупным камнем преткновения стала Монгольская Народная Республика, само существование которой китайская сторона просто не признавала. Сун уверял:
– Чан Кайши сказал, что вопрос о Внешней Монголии не может быть разрешен в настоящее время. Мы считаем необходимым оставить этот вопрос открытым и вообще не намерены поднимать его в настоящее время.
Сталин парировал:
– Внешняя Монголия занимает специфическое географическое положение, благодаря которому японцы всегда могут опрокинуть позиции Советского Союза на Дальнем Востоке. Японцы пытались до войны прорваться в район Халхин-Гола, если у Советского Союза не было бы юридического права защищать территорию Внешней Монголии. Идет ли речь о Порт-Артуре, о КВЖД, о Южном Сахалине, о Внешней Монголии – во всех случаях Советский Союз имеет в виду одну цель – усиление стратегических позиций Советского Союза как вероятного союзника Китая в войне против Японии.
– С точки зрения Китая, это пока непреодолимая проблема, – сопротивлялся Сун.
– Монголы сами не хотят быть в составе Китая, – уверял Сталин.
– Китай не ставит сейчас вопрос о Внешней Монголии.
– МНР хочет сейчас определить окончательное свое положение.
– Дело в том, что вслед за предоставлением независимости Монголии сразу встанет вопрос в отношении Тибета.
Сталин настаивал:
– Разрешая вопрос о Внешней Монголии, мы имеем в виду цели обороны, так как с территории МНР японцы легко могут перерезать Сибирскую железную дорогу в районе Читы, и весь Дальний Восток может попасть в руки японцев.
Разногласия по порту Дальний (Дайрену) оказались не менее принципиальными.
– Советский Союз будет располагать большими правами на китайской территории, чем китайцы, – возмущался Сун. – Администрация Дайрена должна быть китайской. В Дайрен, крупнейший порт, ведет КВЖД. Кто же является собственником КВЖД?
– Тот, кто ее построил, – отвечал Сталин. – До выкупа собственником дороги является Советский Союз, потом этим собственником становится Китай.
– Китайские вложения составляют очень небольшую часть, – подтвердил Молотов.
– Не предполагает ли маршал Сталин использовать указанные дороги для переброски войск?
– Не боится ли господин Сун, что Советский Союз захватит Пекин?
– Нет. Но у Советского Союза и Китая уже был в прошлом опыт с иностранными войсками.
Не все просто оказалось и с оговоренным в Ялте статусом Порт-Артура.
– Чан Кайши считает, что в отношении Порт-Артура и КВЖД хорошо было бы установить срок в 20–25 лет, – говорил Сун.
Глава советского правительства не соглашался:
– Этот срок очень мал, нужно учитывать, что в Порт-Артуре следует построить базу, оборудовать порт и для этого необходимо время.
Еще одним серьезным камнем преткновения стала китайская компартия. Сталин интересовался, думает ли Гоминьдан привлечь ее представителей в правительство.
– Китайские коммунисты – неплохие патриоты, – заметил Сталин. – В Китае должно существовать одно правительство с преобладающим в нем влиянием Гоминьдана, но одному Гоминьдану трудно справляться с нынешней ситуацией в Китае.
– Поскольку Гоминьдан хочет играть в стране руководящую роль, то он не желает организации коалиционного правительства, – последовал ответ.
Американцы только подливали масла в костер разногласий.
4 июля Трумэн поручил госсекретарю Бирнсу проинформировать Гарримана о том, что «Соединенные Штаты не желают выступать и качестве посредника по трактованию какого-либо пункта ялтинских соглашений во время нынешних дискуссий в Москве. Однако Гарриману было сказано, что он может „неофициально“ подтвердить Суну свою позицию, что в той мере, в какой это касается Соединенных Штатов, толкование формулировки ялтинского решения, затрагивающего статус Внешней Монголии, не обсуждалось и что в отсутствие такого обсуждения общепринятое значение слов в письменном виде заключается в том, что нынешний фактический и юридический статус Внешней Монголии должен быть сохранен.
„Только для вашей информации, – завершалось послание Гарриману, –
Шестого июля Гарриману было поручено сообщить и Сталину, и Суну, что правительство США, будучи участником Ялтинского соглашения, ожидает информацию о договоренностях до заключения окончательного соглашения между ними. «Кроме того, мы предложили в соответствующее время дать ясно понять советскому и китайскому правительству, что мы ожидаем гарантий того, что любые договоренности, заключенные между правительствами Советского Союза и Китая, будут включать право равного доступа граждан всех миролюбивых стран к портовым сооружениям Даляня и их участие в транспортных привилегиях на железных дорогах и исключат практический отказ в равенстве экономических возможностей, как это имело место в период японского контроля…
Что касается предложения Сталина о том, что основные железные дороги в Маньчжурии должны принадлежать России, то наше понимание ялтинского соглашения, как было сообщено Гарриману, состояло в том, что они должны совместно эксплуатироваться Советским Союзом и Китаем и что не было никакого положения, предусматривающего исключительную советскую собственность».
Третью встречу с Суном – 7 июля – Сталин вновь начал с вопроса о Монголии, сочтя его «важным и требующим немедленного разрешения». Сун, поддержанный позицией Трумэна, проявлял непреклонность:
– Чан Кайши соглашается полностью с формулой, выработанной на Крымской конференции, – сохранения статус-кво Внешней Монголии. Китайское правительство согласно с сохранением статус-кво, но оно не может признать независимости Внешней Монголии. Принцип самосохранения – первый закон каждой нации, и ни одно правительство в Китае не смогло бы удержаться, если бы оно подписало акт о предоставлении Внешней Монголии независимости.
– Статус-кво нужно понимать в смысле признания независимости Монгольской Народной Республики, – уверил Сталин. – Нужно учитывать, что сами монголы хотят независимого государственного существования и сами объявили об этом.
– Монголы могут провозглашать все, что им угодно, но Китай не намерен провозглашать независимость Внешней Монголии. Идея Сунь Ятсена о территориальной целостности Китая получила всеобщее признание.
– Это паническая оценка положения, – заметил Сталин. – Если Китай будет иметь союз с Советским Союзом, то никто не сможет свергнуть правительство Чан Кайши. Это мое глубокое убеждение.
– Мы не можем исходить из сентиментальных соображений.
– А советское правительство не может уступить в вопросе о МНР.
Перешли к более общим вопросам.
– Советский Союз думает о будущем, о перспективах, а не о промежутке времени в полгода или год, – заметил Сталин. – После того, как Япония будет разгромлена, она все равно через какие-нибудь 20 лет возродится. Учитывая возможность возрождения мощи Японии, мы должны считаться с тем, что мы на Дальнем Востоке подготовлены недостаточно. У нас есть только один порт – Владивосток. Строится другой порт – Советская Гавань. Третий пункт, где может быть создан порт – Петропавловск-Камчатский. Нужен еще один порт между Владивостоком и Советской Гаванью – в Де-Кастри. Для того, чтобы построить и оборудовать эти порты и построить железную дорогу, нужно примерно 40 лет. Поэтому мы и хотим заключить договор с Китаем на 40 лет, на тот срок, который нам потребуется для того, чтобы создать собственные морские базы. После того, как это будет сделано, мы уйдем с Ляодунского полуострова и с КВЖД, нам они не нужны. Вот почему мы хотим заключить сейчас соглашение о КВЖД, ЮМЖД, Порт-Артуре и Дальнем.
Проекты договоров Молотов протянул Сун Цзвывэню. Но тот не сдавался.
Сун информировал Чан Кайши о том, что переговоры зашли в тупик. Чан провел совещание со своими советниками, после чего телеграфировал Суну инструкции: «Китай согласится признать независимость Монгольской Народной Республики после окончания войны, если Советский Союз полностью согласится уважать ее суверенитет и территориально-административную целостность. Советскому Союзу будет предложено совместное использование Порт-Артура, но не совместный контроль. Далянь будет объявлен свободным портом, но под управлением китайской администрации. Обе железные дороги будут эксплуатироваться совместно, но останутся китайской собственностью и под китайским суверенитетом. Советский Союз соглашается не оказывать никакой поддержки китайским коммунистам или мятежным элементам в Синьцзяне…».
Свою позицию Чан Кайши немедленно через Хёрли довел до Трумэна. «Генералиссимус сказал, что это „максимальные уступки“, на которые может пойти Китай… Генералиссимус очень хотел, чтобы о тех уступках, на которые он готов пойти, немедленно стало известно президенту».
В добавление Сун 9 июля получил от Чан Кайши телеграмму, в которой требовал ответа Москвы на три предложения: 1. «Китай согласен превратить Луйшунькоу (Порт-Артур –
С этим письмом Сун Цзывэнь пришел на четвертую беседу со Сталиным. И начал с длинных рассуждений о том, что Китай никогда не шел на территориальные уступки, даже когда Япония оккупировала Маньчжурию.
– Проводить параллель между Маньчжурией и Монголией нельзя, – заметил Сталин, – хотя бы потому, что население Маньчжурии состоит из китайцев, а в Монголии китайцев нет. В отношении Маньчжурии мы уже заявляли, что полностью признаем в ней суверенитет Китая. Что касается китайских коммунистов, то мы их не поддерживаем, не помогаем им и не думаем этого делать. Китай имеет только одно правительство, и если на его территории имеется еще второе правительство, то это внутренний вопрос Китая. Мы хотим действовать честно и заключить с Китаем союз. Что касается сроков совместного использования Порт-Артура, Дайрена и железных дорог, то указанный срок в 20 лет нас не устраивает. Мы готовы пойти на уступки и принять 30 лет. Что касается администрации Порт-Артура, в порту должен быть один хозяин. Из телеграммы Чан Кайши вытекает, что мы никакого права на железные дороги не имеем, и что Китай, предоставляя нам возможность пользоваться этими дорогами, оказывает, по существу, милость, в то время как эти дороги строились на русские деньги.
Сталин подчеркнул, что «мы имеем в распоряжении три дня, так как после 12 числа нужно будет готовиться к предстоящей встрече в Берлине».
Сун поинтересовался:
– Поможет ли Советский Союз ликвидировать беспорядки в Синьцзяне?
– Подразумевается ли под этой помощью посылка войск? – поинтересовался в ответ Сталин.
– Хотелось бы покончить с контрабандой оружия со стороны советской границы. Повстанцы, в состав которых входят как уйгуры, так и казахи, оккупировали Илийский край, и Китай стремится сейчас освободить занятые иностранцами территории.
– Это законное желание китайского правительства, – согласился Сталин. – С моей точки зрения, лучшим средством для этого является предоставление национальным меньшинствам Синьцзяна определенных политических прав.
– Оружие проникает с советской территории.
– С советской стороны будет сделано все возможное для предотвращения контрабандного провоза оружия.
Сун поинтересовался, что Сталин думает о китайских коммунистах.
– Что хочет китайское правительство от Советского Союза? По-видимому, речь идет о том, чтобы Советский Союз не вооружал китайских коммунистов и чтобы вся помощь шла непосредственно в распоряжение правительства Чан Кайши.
Сун закивал.
– Я согласен с этим. Не желает китайское правительство, чтобы Советский Союз начал разоружение китайских коммунистических войск?
– Такое требование было бы фантастичным.
– В государстве должна быть одна армия и одно правительство, – дал совет Сталин.
10 июля Сун продолжил переговоры с Молотовым. В центре дискуссии оказались вопросы о статусе КВЖД и портов. Вновь никаких подвижек. Сун заметил, что осталось слишком мало времени, и попросил Сталина и Молотова отложить свой отъезд в Потсдам, намеченный на 13 июля, на один день. Молотов ответил, что это трудно будет сделать, но он доложит Сталину.
11 июля Сталин в пятый раз принимал Сун Цзывэня. Молотов предложил продолжить разговор о Монголии. Китайский министр неожиданно обрадовал собеседников:
– Китай готов признать независимость Монгольской Народной Республики.
Но встал вопрос: в каких границах? Сталин и Молотов настаивали на границах фактических. Сун предлагал выверить границы Внешней Монголии по старинным китайским картам. И снова тупик.
Далее – о взаимодействии китайских и советских войск, когда они войдут в Маньчжурию после начала войны с Японией. Договорились, что китайские части будут подчиняться советскому командованию. Но Чан Кайши настаивал на выводе советских войск в течение трех месяцев после достижения победы. Сталин был против:
– Это проявление недоверия к Советскому Союзу. Эвакуация советских войск начнется непосредственно после победы над Японией. Для этого потребуется от трех недель до двух месяцев, и фиксировать это в соглашении не следует.
Жесткую позицию занял Сун и по вопросу о возможности в будущем перевозить войска в Порт-Артур по железной дороге. И предложил:
– Во время Вашего пребывания в Берлине я отправлюсь на несколько дней в Чунцин, лично доложу Чан Кайши о разногласиях и затем вернусь в Москву. После Вашего возвращения из Берлина можно будет окончательно достигнуть соглашения по всем вопросам.
– Согласиться с этим предложением едва ли можно, – возразил Сталин. – На конференции в Берлине будут обсуждаться вопросы Дальнего Востока, в частности будет стоять вопрос о том, выступит ли Советский Союз против Японии или нет. Не имея соглашения с Китаем, я не смогу дать определенного ответа на этот вопрос.
Сталин выразил готовность отложить на день поездку в Берлин. И добавил:
– В Америке и Англии найдутся люди, которые будут помогать Японии. Вы не знаете, как приходилось представителям Советского Союза бороться в Крыму и Тегеране, чтобы добиться принятия требования безоговорочной капитуляции Германии в жестких условиях для нее.
– Китай и Советский Союз должны договориться таким образом, чтобы быть беспощадными по отношению к японцам, – предложил Сун.
– Согласен. Китай и Советский Союз уже испытали прелесть японской оккупации, в то время как ни американцы, ни англичане японцами никогда не оккупировались.
В тот же день – 11 июля – состоялся обмен письмами, в которых говорилось, что «после поражения Японии, если плебисцит народа Внешней Монголии подтвердит это стремление, Китайское правительство признает независимость Внешней Монголии». Прорыв.
Но шестая встреча Сталина с Сун Цзывэнем – 12 июля – вновь не дала результата. Сун сразу заявил, что полученные им от Чан Кайши инструкции «едва ли удовлетворят» Сталина. Председателем правления КВЖД и ЮМЖД должен быть китаец. Чан согласен на совместное владение дорогами на срок до 30 лет. Дайрен должен быть свободным портом с китайской администрацией, советской стороне может быть передано некоторое количество портовых складов сроком на 30 лет. Порт-Артур должен находиться в совместном использовании советскими и китайскими вооруженными силами. Сталина это не сильно вдохновило.
– У меня нет возражений против установления 30-летнего срока для договора о союзе и дружбе. Все остальные предложения Чан Кайши неприемлемы для Советского Союза.
– В Москве остается вице-министр Ху Шицзэ, который и будет продолжать работу вместе с послом.
Пригласив Суна на следующий день на обед, Сталин заметил:
– В России после революции появились новые люди, которые не хотят делить Китай. Эти люди стремятся к тому, чтобы Китай процветал и был бы могущественной державой на Востоке. Не все в Китае верят этому, но придет время, когда все убедятся в справедливости этих положений.
Все эти переговоры – с предельной неуступчивостью – вело с Москвой государство, которое Советскому Союзу предстояло освободить от японских захватчиков и у которого не было собственных сил, чтобы это сделать.
На встрече соглашения не достигли, и Сун отправился в Чунцин, заявив, что готов вернуться в Москву в любое время, когда Сталин пожелает.
В итоге до начала Потсдамской конференции никакие договоренности достигнуты так и не были.
Однако после московских переговоров Сун почувствовал себя совершенно разбитым и, вернувшись в Чунцин, заявил Чан Кайши, что не будет подписывать никакой договор и вообще в Москву больше не поедет. Более того, он подал в отставку с поста министра иностранных дел. Чан отставку принял, но уговорил Суна продолжить переговоры в качестве председателя Исполнительной палаты, сказав, что «сам лично возьмет на себя ответственность за будущий договор». Новым министром он назначил бывшего заведующего отделом ЦИК Гоминьдана Ван Шицзе, которому и предстояло подписать соглашения с СССР (это, правда, не спасет Суна от клейма «предателя родины», которым его отметит патриотически настроенная китайская общественность).
Чан Кайши, обсудив с Суном 20 июля свои переговоры со Сталиным, телеграфировал Трумэну: «Хотя Китай не присутствовал на Ялтинской конференции, вы, господин президент, поймете, что мы сделали со своей стороны все возможное, чтобы соответствовать ялтинскому соглашению. По Внешней Монголии мы зашли даже дальше, до предела поддержки китайским общественным мнением. Возможно, мы даже вышли за тот предел. Я надеюсь, что в ваших беседах с генералиссимусом Сталиным вы сумеете внушить ему мысль, что мы заняли в высшей степени разумную позицию и чтобы он не настаивал на невозможном».
Трумэн 23 июля телеграфировал Чан Кайши из Потсдама: «Я просил, чтобы вы выполняли ялтинское соглашение, но я не просил вас делать какие-либо уступки сверх этого соглашения».
И призвал Суна вернуться в Москву и постараться договориться.
Когда в ходе визита Гопкинса в Москву договаривались о времени конференции, еще не было ясно точное место ее проведения.
Требовалось, как считали в Лондоне и в Вашингтоне, еще согласие Сталина на то, чтобы союзники могли на равных распоряжаться на месте проведения конференции. Черчилль 17 июня направил ему послание:
«1. Очень важно установить как можно скорее точное место предстоящей конференции, поскольку будет необходимо провести много подготовительной работы.
2. Я определенно считаю и уверен, что Вы cогласитесь, что в данном случае русская, американская и британская делегации должны иметь отдельные территории и что они должны сами провести мероприятия по подготовке помещения, организации питания, транспорта, охраны, связи и т. д. Я предлагаю, чтобы в дополнение было выделено четвертое место, в котором могли бы собираться для совещаний все три делегации. Было бы весьма ценно, если бы советское правительство провело мероприятия в отношении этого общего места встречи».
Сталин согласился с предложением Черчилля, тем более что в любом случае за ним сохранялась роль хозяина:
1. «Делегации будут размещены так, как Вы предполагаете в своем послании и как это было устроено в Крыму. Каждая делегация будет иметь свою замкнутую территорию с режимом, согласно усмотрению руководителя делегации. Район расположения всех трех делегаций – Бабельсберг, юго-восточнее Потсдама. Четвертое помещение для совместных заседаний – дворец германского кронпринца в Потсдаме.
2. Маршал Жуков будет в Берлине 28 июня. К этому времени следует направить передовые группы Монтгомери и Эйзенхауэра для осмотра и приема помещений в Бабельсберге. Передовые группы Монтгомери и Эйзенхауэра могут получить на месте все необходимые справки и разъяснения, касающиеся помещений, от генерала Круглова, известного Вашим людям по Ялте.
3. Недалеко от района расположения делегаций имеется хороший аэродром в местечке Кладов, куда и можно приземлиться».
Черчилль был удовлетворен: «Сталин согласился, что делегации должны быть размещены, как я предложил». Американцы и англичане меж тем согласовывали друг с другом повестку конференции, причем активной стороной вновь выступал Лондон. 14 июня Грю доложил Трумэну точку зрения государственного департамента на британские предложения: «Программа Черчилля составлена таким образом, что она производит впечатление, скорее, перечня жалоб на советское правительство, которое вряд ли адекватно отнесется к предстоящей встрече. Вероятно, он хотел получить отзыв о нем, прежде чем показать его маршалу Сталину».
Черчилль также предложил кодовое обозначение Потсдамской конференции. Он писал Сталину 15 июня: «Я предлагаю, чтобы мы пользовались условным обозначением „Терминал“ для предстоящей Берлинской конференции. Согласны ли Вы?»
В английском языке это слово означает не только «вокзал». Помощник Молотова Подтрубач в своем переводе послания сделал справедливое примечание: «Английское слова „терминал“ означает заключительный, конечный». Но Молотов и Сталин проигнорировали этот пророческий намек. На том же листе Молотов набросал от руки ответное послание от имени Сталина. Оно выглядело так: «Получил Ваше послание от 15 июня. С Вашим предложением о „Терминале“ согласен».
Черчилль также хотел согласовать расширение состава британской делегации. 14 июня он писал Сталину: «Так как наше совещание, которое начнется 15 июля в Берлине, состоится до объявления результатов выборов в Англии, я считаю целесообразным взять с собой г-на Эттли, официального лидера оппозиции с тем, чтобы обеспечить полную преемственность британской политики. О своем намерении я уведомил в подобном же духе Президента Трумэна».
Сталин и Трумэн, естественно, не возражали, и Черчилль направил официальное приглашение лидеру лейбористов Эттли: «Правительство Его Величества, конечно, должно нести ответственность за все решения, но я считал, что Вы должны прибыть как друг и советник». Эттли принял приглашение.
В Потсдаме Сталин чуть было не встретился с английским королем (Молотов встречался с ним во время визита в Лондон в 1942 году). Дело в том, что Черчилль поддержал идею Георга VI о его визите в Германию в период работы Потсдамской конференции. Предварительная программа предусматривала инспектирование монархом британских войск, вручение наград советским и американским командующим, а также ужин в честь глав союзных государств от имени короля. Черчилль запросил мнение союзников на сей счет, попутно предложив Трумэну и Сталину дать ответный завтрак в честь короля.
Черчилль писал Сталину 15 июня: «Во время нашего совещания Король Георг, начиная с 15 июля, будет находиться в поездке по Франции и Германии, инспектируя свои войска, причем он, вероятно, посетит американскую ставку. Он очень хотел бы иметь возможность встретиться с Вами и некоторыми советскими генералами. Поэтому он хотел бы приехать в Берлин в один из дней, когда мы будем там все вместе… Вечером он дал бы в британском секторе ужин, на который он пригласил бы Вас и других советских деятелей, а также Президента Трумэна и членов его делегации».
Трумэн охотно согласился. Но Сталин не спешил с ответом. Черчилль и без этого продолжал подготовку визита короля в Германию и предложил Генсеку 22 июня другой вариант: «Я еще раз беседовал вчера с Королем, и он высказал мысль, что, возможно, будет лучше, если он в условленный день приедет в Берлин и просто даст завтрак Вам и президенту Трумэну, включая соответствующих гостей, и затем во второй половине дня отбудет из Берлина для продолжения своей инспекционной поездки. Мне показалось, что это, возможно, будет более удобным для Вас. Прошу Вас сообщить мне точно, что Вы думаете, и будьте уверены, что при этом не будет нанесено никакой обиды».
Молотов, готовивший ответ, не стал брать на себя ответственность за окончательный вариант и препроводил Сталину свой проект ответа с припиской: «По-моему, не подходит. Черчилль хочет иметь слишком легкий заработок для монарха и себя». Похоже, в Кремле восприняли этот визит как очередную внутриполитическую затею Черчилля. Сталин согласился с Молотовым, он не желал делать подарки премьеру, тем более что в тот момент взгляды Черчилля не были для него секретом. К тому же Сталина мог смущать и ритуал королевского приема, в котором центральная роль отводилась самому монарху.
Сталин ответил премьер-министру 23 июня: «В моем плане не предусматривалась встреча с Королем, а имелось в виду совещание трех, о котором мы ранее обменивались с Вами и Президентом посланиями. Однако если вы считаете нужным, чтобы я имел такую встречу, то я не имею возражений против Вашего плана».
Англичане сразу поняли настроение Сталина, которое он не сильно и скрывал. Дневниковая запись личного секретаря короля сэра Ласелла от 25 июня: «Сталин согласился сквозь зубы, сказав, что он собирался в Берлин на встречи с Трумэном и Уинстоном и не предполагал встречаться с Королем; но если Уинстон считает этот план важным, то он готов ему последовать. Уинстон (отправившийся в предвыборную поездку) сказал, что посоветует Королю повременить с ответом, а потом сообщить Сталину, что программа визита Короля не предусматривает посещения Берлина. Тем временем я приватно запросил мнение Монти – и вот что он ответил мне сегодня: он целиком поддерживает визит Короля в британскую зону, но „что касается посещения русской зоны, то я не считаю это хорошей идеей. Думаю, что это было бы неразумно. Русские – странный народ, и их порядки очень непохожи на наши; легко может возникнуть какая-нибудь неловкая ситуация. Мой совет – Королю НЕ следует туда ехать“. Я с этим полностью согласен». 30 июня Ласелл добавил запись: «После вчерашнего обсуждения с Уинстоном, Король решил вообще не ехать в Германию, а вместо этого отправиться в Северную Ирландию, где уже со времени дня Победы жаждут монаршего визита».
Так Сталин фактически отменил визит монарха в Германию. Черчилль написал Сталину 1 июля: «Я очень признателен Вам за Ваш ответ. Однако Король считает невозможным совершить поездку в Германию в настоящее время, поскольку для совещания трех потребуется значительное количество секретных агентов, а также офицеров специальной службы. Он сейчас уведомил меня о своем желании в настоящее время посетить Ольстер».
Сталин предпочел не отвечать.
Еще один вопрос, который волновал Черчилля накануне конференции, касался ее освещения в средствах массовой информации. 23 июня он писал Сталину: «Я предлагаю, чтобы в соответствии с прецедентом Крымской конференции представители печати не были допущены на „Терминал“, но чтобы фотографам было разрешено присутствовать». И Сталин, и Трумэн с этим солидаризировались. После этого 4 июля Черчилль настаивал: «Поскольку мы все согласились с тем, чтобы представители печати не были допущены на „Терминал“, я считаю, что было бы целесообразным заранее заявить об этом публично. Этим можно было бы избежать разочарования и отправки в Берлин видных представителей печати».
Трумэн 5 июля подтверждал Сталину: «В соответствии с нашей договоренностью я сегодня сообщу о том, что представители прессы не будут допущены на „Терминал“ и что единственными сообщениями, которые будут исходить от „Терминала“, будут те официальные коммюнике, которые будет решено публиковать время от времени». Сталина не надо было долго уговаривать, и 6 июля он отвечал: «С Вашим предложением предупредить представителей прессы о том, что им не будет разрешено присутствовать на „Терминале“, – согласен».
Подготовка к саммиту «тройки» в Вашингтоне не была сопряжена с такой суетой, как в Лондоне. Тем более что госсекретарь Стеттиниус все еще был занят конференцией ООН в Сан-Франциско. 30 июня, не дожидаясь его возвращения, Грю направил президенту – в копии Леги, Бирнсу и в ОКНШ – проект американского заявления по повестке дня конференции.
Он несколько отличался от британских предложений. Американцы полагали, что вопросы заключения мирных договоров должны стать предметом отдельного обсуждения, тогда как Лондон считал возможным прийти к решениям уже в ходе общей дискуссии о текущей ситуации в Потсдаме.
Соединенные Штаты хотели также избежать принятия решений по территориальным вопросам, считая оптимальным передать это на рассмотрение Совета министров иностранных дел, который предлагали сформировать. Британцы и здесь не желали откладывать дело в долгий ящик. Американцы планировали уделить особое внимание планам разгрома Японии и послевоенного устройства на Дальнем Востоке, тогда как англичане не намеревались выходить за рамки обсуждения чисто военных аспектов.
После обмена посланиями между Лондоном и Вашингтоном, с предложениями и замечаниями, американское и британское правительства направили в Кремль свой список предлагаемых тем для обсуждения. 7 июля Гарриман передал список Молотову: «Мне поручено сообщить Вам о вопросах, которые президент может пожелать поставить для обсуждения на предстоящей встрече глав правительств.
1. Процедура и механизм для мирных переговоров и урегулирования территориальных вопросов.
2. Политика в отношении Германии:
а) Учреждение Контрольного совета.
b) Соглашение об обращении с Германией в начальный контрольный период.
с) Учреждение германской местной администрации.
d) Обращение с Германией как с экономическим организмом.
3. Выполнение Ялтинской декларации об освобожденной Европе.
4. Политика в отношении Италии.
5. Сотрудничество в разрешении европейских экономических проблем.
6. Свобода связи и информации в Европе.
Предполагается также, что состоится обсуждение политики в отношении Дальнего Востока.
Вышеприведенный перечень не является исчерпывающим, и президент будет готов обсудить другие вопросы, которые могут пожелать поставить генералиссимус Сталин и премьер-министр Черчилль».
Сталин не возражал против обсуждения любых тем и своих предложений по повестке не представил. Открыть карты он намеревался уже в Потсдаме.
Советскую сторону пока больше беспокоила сама организация конференции.
Провести конференцию союзников в поверженном Берлине было смелой идеей. Нужно было еще найти хоть какое-то целое место в германской столице. Такая задача была поставлена перед маршалом Жуковым, который вспоминал: «Вскоре к нам прибыла группа ответственных работников Комитета (Наркомата –
Потсдам тоже был сильно разрушен, размещать там делегации было трудно. Единственное большое здание, которое уцелело, был дворец германского кронпринца. Здесь было достаточно помещений для заседаний и работы многочисленных экспертов и советников.
Для расквартирования глав делегаций, министров иностранных дел, основных советников и экспертов хорошо подходил пригород Потсдама – Бабельсберг, почти не пострадавший от бомбежек… Москва санкционировала наше предложение о подготовке конференции в районе Потсдама. Дали свое согласие на проведение этой конференции в этом районе англичане и американцы».
Потсдам находился в советской зоне оккупации, и все заботы по организации конференции, по обеспечению безопасности лежали на нашей стороне. Местом конференции был выбран дворец Цецилиенхоф. Серов рассказал почему: «Ездил выбирать помещение для Потсдамской конференции с генералом Добрыниным. Остановились на дворце сына Вильгельма, который расположен в Потсдаме, в парке Сан-Суси.
Парк большой, несколько квадратных километров, дворец в готическом стиле, правда, не на наш вкус, но главное все есть. Зал для заседаний с хорами. Крыло и комнаты для размещения тов. Сталина и его охраны, а также МИДовцев и сопровождающих, которые приедут. Потом я сказал Жукову, и поехали с Жуковым и Соколовским посмотреть. В основном понравилось. Главное, в стороне от шумных улиц. Донесли в Москву об этом».
29 мая начальник охраны Сталина генерал Власик одобрил выбор. А 6 июня Берия подписал приказ «Об обеспечении специальных мероприятий по объектам Пальма».
На расчистку дорог и восстановление мостов в районе проведения конференции направили саперные части Красной армии и местное население. К 2 июля были отремонтированы и запущены электростанции в Бабельсберге и Потсдаме, восстановлены аэродромы Дальгов и Кладов.
За месяц сотни домов в пригороде Берлина Бабельсберге были очищены от населявшей его нацистской и деловой элиты Германии и подготовлены для членов делегаций. Сам Бабельсберг к моменту конференции был разделен на три оккупационные зоны, в которых находились войска соответствующих стран. Руководство делегаций жило на одной улице – Кайзерштрассе, – протянувшейся вдоль озера Грибницзее. Трумэну подготовили желто-красный особняк во французском стиле, который американцы назвали «маленьким Белым домом». Черчиллю – неподалеку – розовую виллу тосканского стиля. Сталин и Молотов обосновались в меньшей по размеру резиденции на Кайзерштрассе, 27, построенной в модернистском стиле архитектором Альфредом Гренандером, известным своими проектами станций берлинского метро.
Помещения, предназначенные для размещения делегаций союзников, были отремонтированы и оборудованы всем необходимым, включая скрытые микрофоны. Обслуживающий персонал – официанты, истопники, швейцары, горничные, парикмахеры, чистильщики обуви, курьеры – был привезен из Москвы. Их отбирали из сотрудников «Интуриста» оперативники II Управления НКГБ и лично начальник управления Федотов.
К 15 июня в Потсдам и Бабельсберг были переброшены 7 полков НКВД и 1500 опытных оперативных работников. Район проведения конференции охраняли свыше двух тысяч проверенных солдат и офицеров войск НКВД. В самом Цецилиенхофе безопасность обеспечивали 1000 солдат и 150 оперативников НКВД и НКГБ. IV Управление НКГБ под руководством Судоплатова обеспечило «очистку от враждебного элемента» окрестностей дворца и сорока-километровой зоны вдоль железной дороги. Одновременно в Потсдаме и Бабельсберге начали действовать многочисленные американские и британские спецслужбы, армейские и специальные подразделения.
Берия информировал Сталина 2 июля: «НКВД СССР докладывает об окончании подготовки мероприятий по подготовке приема и размещения предстоящей конференции. Подготовлено 62 виллы (10 000 кв. метров и один двухэтажный особняк для товарища Сталина: 15 комнат, открытая веранда, мансарда, 400 кв. метров). Особняк всем обеспечен, есть узел связи… Весь персонал из Москвы. Наготове два специальных аэродрома. Для охраны доставлено семь полков войск НКВД и 1500 человек оперативного состава. Организована охрана в три кольца. Начальник охраны особняка – генерал-лейтенант Власик. Охрана места конференции – Круглов».
В помещении самого дворца Цецилиенхоф капитально отремонтировали 36 комнат и конференц-зал с тремя отдельными входами. Американцы выбрали для апартаментов президента и его ближайшего окружения голубой цвет, англичане для Черчилля – розовый. Зал советской делегации был отделан в белый цвет. В Нойен Гартэн соорудили множество клумб, высадили до десяти тысяч различных цветов, сотни декоративных деревьев.
В Москве полным ходом шла подготовка и к содержательному наполнению конференции.
Союзники, как докладывал 3 июля Сталину и Молотову Максим Литвинов, «заинтересованы в том, чтобы мы вступили в войну с Японией… Именно поэтому они будут более расположены к уступчивости, чем после победоносного завершения ими войны на востоке». В этом смысле Потсдамская конференция рассматривалась как реальная возможность для закрепления советских интересов в послевоенном мире.
При подготовке конференции и в ходе ее возросший размах этих интересов обозначился вполне отчетливо. В дополнение к Восточной Европе и Дальнему Востоку речь шла уже о серии требований к Турции – совместный контроль над проливами, размещение там советских военных баз, возвращение Советскому Союзу Карса и Ардагана; а также об индивидуальной опеке над одной из бывших колоний Италии в Средиземном море или Африке; создании военных баз на норвежской территории – на Шпицбергене и острове Медвежий – и на датском острове Борнхольм. Москва также была намерена закрепиться на севере Ирана.
Подобное расширение зоны советского контроля представлялось Сталину и советскому руководству заслуженным вознаграждением Советского Союза за его огромные потери и решающий вклад в разгром фашизма. СССР, как считалось, имел, по крайней мере, не меньше прав на свою сферу влияния, чем США и Великобритания.
Кроме того, ряд предварительных запросов не встречал возражений со стороны союзников. Так, в ходе июньской переписки Громыко со Стеттиниусом Соединенные Штаты согласились поддержать заявку СССР на мандатное управление одной из бывших итальянских колоний. Положительной была и предварительная американская реакция на советские предложения по уровню репараций с Германии в пользу СССР (10 млрд долл.) и интернационализации Рурской области. То есть советские руководители делали в Потсдаме соответствующие предложения, имея предварительную поддержку со стороны США.
Перед отъездом в Берлин прошло совещание на Ближней даче Сталина, которое запомнил Громыко: «Прямых вопросов мне никто не задавал. Некоторые члены политбюро подчеркивали важность предстоящей конференции, употребляя иногда такие слова, как „решающий характер документов“, которые должны быть приняты по германскому вопросу. Проявив инициативу, я высказался так:
– Конечно. Трумэн – не Рузвельт. Это хорошо известно. Вячеслав Михайлович Молотов встречался с ним непосредственно в Белом доме. Полагаю, что по некоторым вопросам президент займет жесткую позицию. Например, по вопросу о репарациях в пользу Советского Союза, о Польше, о демилитаризации Германии. К этому, конечно, надо быть готовым.
Никто – ни Молотов, ни другие участники встречи – не высказывал никаких иных мнений по этим вопросам. Молотов говорил, но в том же ключе. Предполагалось, что Трумэн постарается проявить твердость в предстоящих обсуждениях. Тем более что согласованного заранее между союзниками плана в связи с необходимостью решать важнейшие, поистине исторические, проблемы Германии и Европы не было».
Путь советской делегации в Берлин лежал на поезде через разрушенную Смоленскую область и Белоруссию. Специальный поезд подошел к дебаркадеру минского вокзала 15 июля. Сталин и Молотов вышли на вокзальную площадь, где их приветствовали аплодисментами жители города.
– Всюду, начиная со Смоленска, всеобщее разрушение, – произнес Сталин. – Из поезда уже было видно, что Минск представляет собой одни развалины. Видимо, цифры разрушений по стране, публикуемые Чрезвычайной государственной комиссией, близки к истине. Но разрушения в Белоруссии превосходят все представления. Это можно понять и оценить, только увидев.
Пригласили в вагон первого секретаря Белоруссии Пономаренко, и с ним вплоть до пересечения госграницы шло совещание о восстановлении республики и ее экономики.
Советская делегация, представлявшая столь разрушенную страну, имела в голове, направляясь в Потсдам, материальные вопросы в гораздо большей степени, чем их партнеры по переговорам.
И дальше – через Польшу и Германию. Железнодорожная колея от границы СССР до Потсдама была «перешита» по советскому стандарту, по ней прошли пробные спецпоезда. Для путешествия сформировали три литерных состава. Первым шел контрольный состав с сорока оперативниками из VI Управления. Далее – поезд Сталина, который охраняли 90 офицеров. Машинисты также были офицерами госбезопасности. В поезде ехал также нарком путей сообщения генерал-лейтенант Иван Владимирович Ковалев. Замыкающим шел поезд с 70 сотрудниками охраны.
На каждой станции по пути следования были размещены усиленные наряды из милиционеров и сотрудников НКГБ. Железную дорогу охраняли 17 140 бойцов войск НКВД: от Москвы до Бреста по 4–6 солдат на километр пути, на территории Польши и Германии – до 10 человек. Опергруппы НКВД и НКГБ обеспечивали агентурно-оперативные мероприятия в полосе отчуждения. На самых подозрительных участках железной дороги курсировали бронепоезда.
Сталин приехал в Потсдам 16 июля 1945 года – с задержкой на день из-за переговоров с китайцами.
Члены советской делегации из числа военных прибыли раньше и по воздуху. 13 и 14 июля – группа советников и экспертов делегации Советского Союза. «Из военных в работе конференции участвовали Г. К. Жуков, Н. Г. Кузнецов, Ф. Я. Фалалеев, С. Г. Кучеров, – писал Штеменко. – От Генштаба поехали А. И. Антонов, А. А. Грызлов, Н. В. Славин и М. А. Вавилов с небольшим обслуживающим аппаратом. Я был оставлен для текущей работы в Генштабе».
Вспоминал адмирал Кузнецов: «14 июля еще затемно наш самолет оторвался от взлетной дорожки Центрального аэродрома и взял курс на запад. В 1936 году с этого же аэродрома я отправился в Испанию… На огромном летном поле аэродрома Темпельгоф стояло много самолетов. В основном это были наши, советские, но, помнится, пока мы спускались по трапу, приземлилось несколько самолетов с американскими и английскими опознавательными знаками.
Нас встретили командующий Днепровской флотилией В. В. Григорьев и советский комендант Потсдама. Участие моряков в боях за Берлин было, конечно, более чем скромным. Но все же приятно сознавать, что наши корабли и здесь повоевали.
Командование Днепровской флотилии приготовило для приехавших на конференцию моряков особняк неподалеку от Потсдама. Как рассказывали, он принадлежал богачу Адлону, владельцу фешенебельных отелей во многих европейских столицах… Я всего дня два прожил в этом особняке. Членов советской делегации разместили потом в Бабельсберге.
В Бабельсберге мы часто встречались с Антоновым, прилетевшим в один день со мной. Его уже больше всего занимали дальневосточные проблемы. Начальник Генерального штаба интересовался состоянием и готовностью Тихоокеанского флота.
– Возможно, в ближайшие дни вам тоже придется поехать туда, – предупредил он».
Президент Трумэн отправился в Потсдам в ожидании и предвкушении важного события – испытания ядерного оружия.
Любопытно, что Трумэн узнал об американской ядерной программе гораздо позже Сталина. В день инаугурации Трумэна наскоро прошло заседание кабинета министров. Дождавшись, когда коллеги покинули зал, Стимсон задержался, чтобы коротко, не вдаваясь в детали, проинформировать нового президента: США находятся накануне создания принципиально нового «взрывного устройства невероятной разрушительной силы». Так Трумэн впервые услышал об атомной бомбе. В это трудно поверить, но в тот день Сталин и Молотов были куда более информированы об американском ядерном проекте, чем президент Соединенных Штатов.
На следующий день, 13 апреля, Трумэн встретился с военной верхушкой: «Это было в одиннадцать, когда военный министр Стимсон и военно-морской министр Форрестол пришли вместе с генералом Джорджем Маршаллом – начальником штаба армии, адмиралом Эрнстом Кингом – командующим военно-морскими операциями, генерал-лейтенантом Барни Джилсом из ВВС и адмиралом Уильямом Леги, руководителем аппарата президента…
Их доклад мне был коротким и по делу. Германия, сказали они мне, не будет полностью повержена, по крайней мере, на протяжении шести месяцев. Япония не будет завоевана еще полтора года». Как видим, руководство американских вооруженных сил было настроено на долгую войну.
С другим настроением пришел в кабинет президента друживший с ним Джеймс Бирнс, бывший сенатор, а тогда директор Управления военной мобилизации. Именно он поведал Трумэну о деталях «Манхэттенского проекта» и о том, какие военные и дипломатические преимущества сулит его успех. По словам Трумэна, Бирнс рассказал ему, что «Соединенные Штаты завершают работу над взрывчатым веществом такой огромной силы, что оно в состоянии уничтожить весь земной шар». Бирнс, в отличие от Трумэна, неплохо ориентировался в международных делах. Он был участником Ялтинской конференции и даже вел ее стенограмму. И его взгляды сильно отличались от рузвельтовских по многим из обсуждавшихся в Крыму вопросов. Ободряющая информация о скором появлении «победоносного оружия» существенно упрощала для Трумэна восприятие международных и военно-политических проблем. Он был согласен с Бирнсом: атомная бомба создается для того, чтобы ее использовать.
В мемуарах Трумэн напишет: «Я узнал об этом предприятии только после того, как стал президентом, когда военный министр Стимсон поведал мне полную историю. Он сказал мне тогда, что проект близок к завершению и бомбу можно ожидать в течение следующих четырех месяцев. Также по его предложению я создал комитет из лучших людей и попросил их исследовать со всей тщательностью последствия, которые новое оружие может иметь для нас.
Министр Стимсон возглавлял группу как председатель, другими членами были Джордж Харрисон, президент нью-йоркской
Этому комитету помогала группа ученых, среди которых наиболее значимыми из числа занятых разработкой атомной бомбы были доктор Оппенгеймер, доктор Артур Комптон, доктор Э. О. Лоуренс и родившийся в Италии доктор Энрико Ферми».
Ядерный фактор уже зримо влиял на дипломатию. Резкий тон разговора Трумэна с Молотовым в Белом доме 23 апреля посол в США Андрей Андреевич Громыко, и прежде общавшийся с Трумэном, объяснял именно этим: «Раньше, до окончания войны, до кончины Рузвельта, Трумэн хотел создать о себе хорошее впечатление в Москве. Но уже на беседе с Молотовым его как будто подменили». Главной причиной такой перемены Громыко считал атомную бомбу: «Трумэну явно казалось, что, получив в руки такое оружие, Америка сможет диктовать свою волю Советскому Союзу».
О личной встрече с президентом попросил Стимсон, и 25 апреля он получил аудиенцию. О содержании беседы говорит подготовленный к ней меморандум военного министра:
– Не позже, чем через четыре месяца мы, судя по всему, завершим производство самого ужасного оружия, когда-либо известного в человеческой истории, один боеприпас которого может уничтожить целый город. Однако абсолютно очевидно, что мы не в состоянии сохранить за собой эти преимущества на неопределенное время, так как различные исходные данные, связанные с открытием секрета атомной бомбы и ее производством, хорошо известны многим исследователям во многих странах, хотя немногие ученые сейчас знакомы с процессом в целом. Весьма вероятно, что в будущем бомба может быть изготовлена и малыми странами, и даже группами людей или в более короткий срок большой страной.
Стимсон предлагал создать международный контрольный орган, который бы распоряжался ядерным оружием, систему инспекций, и «это понятно предполагало еще невиданную, высочайшую степень интернационализации политического мышления всего мирового сообщества». Трумэна идеи международного контроля совсем не вдохновили. В отличие от идеи использовать бомбу для ускорения окончания войны.
Трумэн 2 мая начал консультации, продолжавшиеся и следующие два дня, которые «касались организационных вопросов, связанных с формированием Временного комитета
В мае была сформирована специальная авиационная группа № 509 под командованием воздушного аса полковника Поля Тиббетса, блестяще проявившего себя на рискованных испытаниях новых стратегических бомбардировщиков Б-29. Пока летчики полковника Тиббетса, которым не сообщали, к какой миссии их готовят, отрабатывали точное бомбометание, в Вашингтоне продолжались напряженные политические дискуссии.
Трумэна информировали, что многие ученые, занятые в «Манхэттенском проекте», прежде всего Лео Сциллард, выступают против военного использования атомной бомбы. Говорили, что Эйнштейн написал Трумэну (что сомнительно): «Я не знаю, каким оружием будет вестись третья мировая война, но четвертая – палками и камнями».
Ученые рекомендовали осуществить показательные взрывы, пригласив на них наблюдателей из союзных и нейтральных стран, а затем предъявить ультиматум Японии, и только после вероятного отказа Японии капитулировать осуществить атомную бомбардировку одного-двух городов этой страны.
Сцилард, которому в свое время так и не удалось встретиться с Рузвельтом, добился аудиенции у Трумэна, которая была назначена на 25 мая. Накануне он отправил Оппенгеймеру послание, где высказывал опасение: «Если соперничество в производстве атомных бомб не удастся предотвратить, будущие перспективы нашей страны нельзя назвать хорошими… Я сомневаюсь в разумности раскрытия наших карт путем использования атомных бомб против Японии». Оппенгеймер на письмо не ответил.
Двадцать пятого мая Сцилард был в Белом доме с двумя коллегами – Уолтером Бартли из Чикагского университета и Гарольдом Юри из Колумбийского. Но там им объявили, что президент перенаправил их к Бирнсу, которого вскоре должны назначить госсекретарем. Трумэн не удосужился их принять. Ученые понуро покинули Белый дом и отправились к Бирнсу домой в Спартанберг, Южная Каролина. Встреча закончилась к взаимному разочарованию. Сцилард попытался доказать, что применение ядерной бомбы против Японии может иметь последствием превращение СССР в ядерную державу. Но Бирнс даже не дослушал:
– Генерал Гровс сказал мне, что у России нет урана.
– Нет, у Советского Союза очень много урана, – пытался возразить Сцилард.
Тут Бирнс заявил, что использование бомбы против Японии подтолкнет Москву к выводу войск из Восточной Европы.
– Ну, вы ведь родом из Венгрии и не хотели бы, чтобы русские оставались в Венгрии бесконечно.
Сцилард был буквально «ошарашен расчетом на то, что угроза бомбой сделает Россию покладистее… Мы можем вступить в гонку вооружений между Америкой и Россией, и она закончится уничтожением обеих стран. Мне в тот момент было не до волнений о том, что могло случиться с Венгрией». Ученый покинул Спартанберг в печали. «Я редко бывал, – писал он, – так подавлен, как в ту минуту, когда мы вышли из дома Бирнса и направились к вокзалу».
Вернувшись в Вашингтон, настойчивый Сцилард связался с Оппенгеймером, у которого как раз была запланирована встреча со Стимсоном. Оппенгеймер, хоть и считал Сциларда назойливой мухой, согласился повидаться. Венгр высыпал весь набор своих аргументов, на что Оппенгеймер ответил:
– Атомная бомба – дерьмо.
– Что вы имеете в виду? – удивился Сцилард.
– Ну, это оружие не имеет военного смысла. Оно наделает много шума, очень много шума, но бесполезно для войны. Если бомбу решат сбросить, то русских следует заранее об этом предупредить.
Сцилард возразил:
– Если попросту сообщить Сталину о новом оружии, то эта новость сама по себе не предотвратит гонку вооружений после войны.
– Ну, – не отступал Оппенгеймер, – вы считаете, что если русским рассказать о наших планах заранее и потом сбросить бомбу на Японию, то русские нас поймут?
– Очень даже хорошо поймут.
Это был разговор глухого со слепым, который ничем не закончился. Следующие недели Сцилард посвятил тому, чтобы поднять голос хотя бы горстки ученых-ядерщиков против применения атомного оружия по гражданским объектам.
Так называемый временный комитет Стимсона, созданный Трумэном специально для обсуждения ядерной политики, заседал 31 мая. Повестка дня была сознательно неопределенной, вопрос о применении бомбы против Японии в ней не значился.
Стимсон заявил о своей личной ответственности перед президентом за военные дела и дал понять, что решение об использовании бомбы – прерогатива самого Трумэна, а мнение создававших ее ученых никого не волнует. Но при этом признал революционные последствия новейшего изобретения:
– Бомба – не просто новый вид оружия, это революция в отношениях человека и вселенной. Она может превратиться во Франкенштейна, который сожрет всех нас, или обеспечит мир во всем мире. В любом случае ее важность выходит далеко за рамки нужд текущей войны.
После чего военный министр предложил обсудить перспективные разработки атомного оружия. Оппенгеймер заявил, что за три года удастся создать заряд мощностью от 10 до 100 млн тонн тротила. Лоуренс предложил:
– Нужно подготовить приличный запас бомб и материалов для них. Если мы хотим по-прежнему идти впереди всех, стоит выделить больше денег на расширение производства ядерных материалов.
Эта инициатива Лоуренса встретила полное одобрение. Но дальше слово вновь взял Оппенгеймер. Прозвучало неожиданно:
– Манхэттенский проект всего лишь пожинал плоды прежних исследований. Призываю министра Стимсона распустить научных сотрудников после окончания войны, позволив им вернуться в свои университеты и лаборатории, чтобы избежать стерильности режимной работы.
Ванневар Буш согласился:
– Следует оставить лишь костяк нынешнего коллектива и отправить как можно больше ученых заниматься исследованиями в более широкой и свободной манере.
Комптон и Ферми также поддержали Оппенгеймера, Лоуренс выступил категорически против. Стимсон поинтересовался невоенным потенциалом проекта. Вновь заговорил Оппенгеймер:
– До сих пор нашей непосредственной заботой было сокращение длительности войны. Однако следует понимать, что фундаментальные знания в области ядерной физики широко распространены во всем мире. США поступили бы мудро, предложив свободный обмен информацией об использовании атома в мирных целях. Если бы мы предложили обмен информацией еще до применения бомбы, это значительно укрепило бы наши нравственные позиции.
Симпсон принял подачу:
– В будущем могут понадобиться меры самоограничения. Я допускаю возможность создания международной организации, гарантирующей полную свободу для ученых. Возможно, бомбу в послевоенном мире мог бы контролировать международный управляющий орган с правом проводить инспекции.
Ученые согласно закивали. Но здесь молчание прервал генерал Маршалл:
– Предлагаю не слишком верить в эффективность механизма инспекций. Моя главная тревога – Россия.
Буш и Конант первыми затронули болевую точку – как долго США смогут сохранить монополию на атомное оружие. Они оба в тот момент исходили из того, что Советскому Союзу потребуется длительное время для создания собственной бомбы. Комптон считал, что шесть лет, Гровс – 20 лет.
– Никто не знает, – вступил Оппенгеймер, – каковы достижения русских в области атомных вооружений. Тем не менее я надеюсь, что братство интересов в научной среде поможет найти правильное решение. Россия всегда дружелюбно относилась к науке. Может, стоит начать с ними разговор в осторожной манере и объяснить, чего мы достигли, не открывая подробностей наших производственных усилий. Мы могли бы сказать, что вклад в проект вносила вся страна, и выразить надежду на сотрудничество с ними в этой области. Твердо убежден – нам не следует предвосхищать реакцию русских в этом деле.
Несколько неожиданно Оппенгеймера поддержал Маршалл:
– История отношений Москвы и Вашингтона отмечена чередой обвинений и контробвинений. Однако большинство этих утверждений оказались голословными. Можно не бояться, что русские, узнав о проекте, передадут информацию японцам. Соединенным Штатам не следует бояться того, что русские получат информацию о Манхэттенском проекте. Более того, это будет означать признание реальностей, возникших на основе военного сотрудничества и новых межгосударственных отношений США и СССР. Почему бы не пригласить двух известных русских ученых побывать на испытательном полигоне в Аламогордо, когда там в один из июльских дней будет взорвано экспериментальное устройство – первая атомная бомба?
По кабинету прошел тревожный шумок. С мнением высшего военного чина США тут же не согласился Бирнс, лично представлявший Трумэна во временном комитете:
– Если США передадут Советскому Союзу информацию о бомбе даже в самых общих чертах, Москва немедленно потребует права на вступление в англо-американский атомный клуб.
Бирнс уже видел бомбу как инструмент американской дипломатии и категорически настаивал на сохранении секретности, утверждая, что дипломатическая ценность бомбы резко снизится, если Сталину станет о ней известно до того, как она будет использована.
– Соединенные Штаты должны как можно дальше продвинуться вперед в производстве и исследованиях ядерного оружия для обеспечения первенства, предпринимая одновременно усилия для улучшения политических отношений с Россией.
Никто не решился возразить Бирнсу. Артур Комптон заметил:
– Соединенные Штаты должны сохранить свои господствующие позиции в сфере атомных вооружений, одновременно стремясь к политическому соглашению с СССР.
На этой противоречивой ноте комитет сделал перерыв на обед. За столом разговор зашел об использовании бомбы против Японии, который продолжился и после перерыва. Кто-то сказал, что одна атомная бомба окажет на Токио большее воздействие, чем массированные бомбардировки с воздуха. Оппенгеймер согласился и добавил:
– Зрительный эффект ядерного взрыва будет колоссален. Взрыв будет сопровождаться яркой вспышкой и достигнет в высоту от трех до шести километров. Нейтронный эффект будет опасен для всего живого в радиусе не менее километра.
Как записано в протоколе заседания, «были рассмотрены цели различного типа и воздействие на них». Стимсон подвел итог, суммировавший обмен мнениями:
– Мы не должны давать японцам никакого предупреждения. Удар не должен быть нацелен лишь на гражданский объект, но должен произвести глубокое впечатление на психику как можно большего числа жителей. Наиболее приемлемой целью был бы жизненно важный военный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами.
Последняя идея принадлежала Конанту, ректору Гарварда. Так целью первой в истории атомной бомбардировки было выбрано гражданское население.
Возражавших не было. Оппенгеймер даже начал обсуждать новую тему:
– Не стоит ли нанести несколько ядерных ударов одновременно. Одновременный сброс нескольких бомб вполне осуществим.
Идею отмел генерал Гровс, который не хотел дожидаться того момента, когда на его руках окажется сразу несколько бомб. И поднял животрепещущий вопрос:
– Программа с самого начала страдала от участия в ней ученых с подозрительными взглядами и сомнительной благонадежностью. Сцилард, как мне доложили, только что пытался встретиться с Трумэном и убедить его отказаться от применения бомбы. Прошу занести в протокол решение предпринять после бомбардировки меры по отстранению таких ученых от дальнейшей работы над проектом.
Против чистки тоже никто не возразил. На том и порешили. Не информировать Москву о Манхэттенском проекте и не предупреждать японцев о ядерной бомбардировке. Применение атомной бомбы рассматривалось как законная, не противоречащая общепринятым принципам ведения войны акция. Япония должна была понести возмездие за Пёрл-Харбор. А бомбардировки предотвратят гибель тысяч американских солдат.
Общий вывод для президента на следующий день сформулировал Бирнс: «Признавая, что окончательный выбор объекта является преимущественно делом военных, комитет считает, что бомба должна быть сброшена на Японию как можно скорее; она должна быть сброшена на военный завод, окруженный жилищами рабочих; атомная бомбардировка должна быть произведена без предварительного предупреждения».
Бирнс вспоминал о состоявшемся разговоре: «Мистер Трумэн сказал мне, что он глубоко размышлял над этой проблемой в течение многих дней после того, как ему доложили об исследованиях, проводимых комитетом, и об альтернативных планах, находившихся на рассмотрении, и был вынужден признать, что альтернативы придется отвергнуть и что он согласен с теми рекомендациями комитета, о которых я ему докладывал».
Известный американист Виктор Леонидович Мальков в связи с этим замечал: «Будущий госсекретарь обнародовал принципы новой внешнеполитической доктрины, базирующейся на опережающие все остальные страны достижения в ядерной физике и производстве атомного оружия. При таком подходе мораль и право становились элементами второстепенными, самодовлеющее значение обретала идея перманентного сохранения абсолютного превосходства в новейших системах массового поражения».
Стимсон 1 июня также доложил выводы Временного комитета Трумэну, который запомнил: «Их рекомендацией было, чтобы бомба была использована против врага, как только это можно будет сделать. Они также рекомендовали, чтобы она была применена без специального предупреждения и против цели, которая сразу ясно покажет ее уничтожающую силу… „Мы не можем представить, чтобы какая-либо техническая демонстрация могла бы привести к концу войны; мы не видим никакой приемлемой альтернативы прямому военному использованию“».
Трумэн в мемуарах удивительно мало говорит о бомбе и особенно о моральных аспектах ее применения и своих моральных терзаниях. Все-таки предстояло одним приказом убить сотни тысяч людей – стариков, женщин, детей. Трумэн сваливал все на мнения экспертов и военную необходимость сохранить жизни американских солдат. Одно из редких откровений в мемуарах: «Окончательное решение о том, применять ли атомную бомбу и когда это сделать, принадлежало мне, пусть насчет этого никто не заблуждается. Я рассматривал бомбу как военное оружие, и никогда у меня не было каких-либо сомнений, что я должен ее применить. Высшие военные советники президента рекомендовали ее использование, а когда я разговаривал с Черчиллем, он безапелляционно сказал мне, что он поддерживает использование атомной бомбы, если она способна помочь закончить войну».
Вспоминал адмирал Леги: «Бирнс зашел ко мне домой вечером 4 июня, чтобы обсудить итоги проведенного изучения. Он был более оптимистично настроен, чем я, в отношении перспективы успеха в окончательном создании и применении этого нового оружия».
Стимсон 6 июня вновь встречался с Трумэном. Решение сохранить в секрете от Советского Союза сведения о бомбе до того момента, пока она «не будет успешна сброшена на Японию», было подтверждено. Военный министр услышал от Трумэна, что тот настоял на созыве конференции в Потсдаме не ранее 15 июля, «дабы мы получили дополнительное время».
Меж тем в Чикаго группа ученых по инициативе Сциларда создала неформальный комитет, озаботившийся последствиями применения бомбы. В июне «чикагская семерка» подготовила 12-страничный доклад, названный «Доклад Франка», по имени нобелевского лауреата Джеймса Франка. Основной вывод заключался в нецелесообразности атомной бомбардировки Японии.
«Может оказаться очень трудным убедить мир в том, что страна, которая оказалась способной тайно изготовить и неожиданно обрушить на головы людей оружие, столь же неразборчивое, как и немецкие самолеты-снаряды, но в миллион раз более разрушительное, заслуживает доверия к декларируемому ею стремлению владеть таким оружием при наличии международного соглашения… Если же правительство приняло решение продемонстрировать в ближайшее время атомное оружие, то ему следовало бы прислушаться к голосу нашей общественности и общественности других стран, прежде чем решиться применить это оружие против Японии. В этом случае и другие нации разделили бы с нами ответственность за столь роковое решение».
Рекомендовали провести демонстративный взрыв либо в пустыне, либо на необитаемом острове, пригласив туда представителей ООН. «Чикагская семерка» также предсказывала, что в результате углубления взаимного недоверия отношения между Россией и США неизбежно войдут в фазу открытой конфронтации с непредсказуемым финалом. Советскому Союзу, говорили они, потребуется лишь три или четыре года, чтобы нарушить атомную монополию Америки.
Франк отправился с докладом в Вашингтон к Стимсону. В Пентагоне ученому наврали, что военного министра не было в городе, но доклад забрали. До Трумэна он так и не дойдет. Военные засекретили доклад, хотя дали ознакомиться с ним Оппенгеймеру.
Тот собрал в Лос-Аламосе экспертную группу, пригласив также Лоуренса, Комптона и Энрико Ферми. Обсуждали и окончательный вариант рекомендаций временному комитету, и «Доклад Франка». Комптон поддержал идею провести не смертоносную, на людях, а показательную демонстрацию ядерной бомбы. Оппенгеймер предпочел слушать. У него росло ощущение великой цели – пополнить военный арсенал американской демократии оружием такого рода, которое сделает ее непобедимым бастионом, способным сокрушить любого противника.
16 июня Стимсон получил из Лос-Аламоса рекомендации экспертной группы за подписью Оппенгеймера «по немедленному применению ядерного оружия». Там содержалась рекомендация еще до применения бомбы информировать Великобританию, Россию, Францию и Китай о существовании ядерного оружия и «предложить им высказаться о формах сотрудничества, чтобы извлечь из этого события пользу для улучшения международных отношений». Оппенгеймер также констатировал, что среди его коллег существовали разногласия относительно первого применения бомбы. «Те, кто выступает за чисто техническую демонстрацию, желают запрета на применение ядерного оружия и опасаются, что использование этого оружия причинит вред нашей позиции на будущих переговорах».
Сознавая, что большинство ученых-создателей бомбы склонялись в пользу демонстративного испытания, Оппенгеймер тем не менее поддержал позицию тех, кто указывал «на возможность спасения жизней американцев, которую дает прямое военное применение… Мы не в состоянии предложить техническую демонстрацию, способную поставить точку в войне. Мы не видим приемлемой альтернативы немедленному боевому применению».
18 июня у президента состоялось совещание с высшими военными руководителями по вопросу о завершении войны на Тихом океане. Трумэну оно давало возможность прозондировать позицию верхушки военных, часть которых не верила в реальность победы малой кровью, считая «Манхэттенский проект» сплошным надувательством, другая – боялась негативно повлиять на боевой дух войск, возбуждая ложные надежды разговорами о сверхоружии, третья испытывала моральные терзания по поводу применения бомбы.
Доклад делал Маршалл. Подтверждалось решение начать операции на территории Японии путем высадки союзных войск на третьем по величине острове Японского архипелага Кюсю в октябре 1945 года. В операции «Олимпик» должны были участвовать свыше 750 тысяч американских и несколько сотен тысяч британских военнослужащих. Захват Кюсю рассматривался как первый шаг, вслед за этим намечалась высадка на Хонсю, где расположена и столица страны Токио. Трумэн писал: «Оценивалось, что потребуется время до осени 1946 года… Генерал Маршалл сказал мне, что заставить врага сдаться на его родной земле может стоить жизни полумиллиону американцев».
После доклада Маршалла присутствующими овладело странное стеснение. Выступавшие поочередно участники совещания тщательно обходили тему атомной бомбы, хотя среди них не было ни одного, кто не знал бы о «Манхэттенском проекте». Скорее, просто никто из находившихся тогда в Овальном кабинете не хотел брать на душу смертный грех массового убийства. Завершал список выступавших заместитель военного министра Макклой. Трумэн спросил его, нет ли решения, альтернативного предложенному в докладе Маршалла. Поймав разрешающий взгляд Стимсона, Макклой заявил, что реальной альтернативой повторению неудачной высадки американцев на Окинаве в апреле 1945 года могла быть только атомная бомба:
– С какой стати платить японцам вежливостью за разбойное нападение на Пёрл-Харбор? Секретность, скрытность, внезапность!
Эти преимущества не могут быть разменяны на стародавние и плохо вяжущиеся с тотальной войной понятия чести и человеколюбия. Трумэн, быстро положив конец разноголосому хору возражавших, просто попросил Макклою подготовить проект ультиматума Токио, но без упоминания о бомбе. Японцы не должны были ни о чем знать.
Так 18 июня было предрешено военное использование – без предупреждения – атомной бомбы против Японии. И получалось, что сделано это было не единолично президентом, а в присутствии всего высшего командования армии и флота. Трумэна после этого уже не могли интересовать никакие другие экспертные решения и рекомендации.
Когда 21 июня под председательством советника военного министра Джорджа Гаррисона собрался на свое последнее заседание Временный комитет, для Белого дома это имело уже ритуальное значение. Комитет проштамповал рекомендации Совета научных консультантов от 16 июня, скорректировав лишь идею предварительного оповещения трех стран: России, Франции и Китая. Последние две было решено не упоминать. Была высказана идея включить проблему атомного оружия в контекст будущих советско-американских переговоров.
«В июне и до середины июля 1945 г. Трумэн окончательно остановил свой выбор на двойном решении, – справедливо замечал Мальков. – Придя без колебаний к выводу о необходимости применения атомной бомбы против Японии (чем скорее, тем лучше), он надеялся таким образом решить сразу несколько труднейших задач: во-первых, сделать ненужным дорогостоящее и рискованное вторжение на Японские острова, избежав больших потерь армии США в живой силе; во-вторых, обеспечить предотвращение вмешательства в войну в больших размерах (или полностью) Советского Союза, что неминуемо после капитуляции Японии привело бы к претензиям Сталина на особую роль на Дальнем Востоке и в Китае в частности; в-третьих, снять вопрос о переброске американских войск из Европы на Дальний Восток, т. е. обеспечить баланс сил на Европейском континенте и тем самым остановить дальнейшее распространение советского влияния.
Но испытание атомной бомбы могло окончиться неудачей. На этот случай Трумэн предусмотрел сохранение в силе договоренности со Сталиным о вступлении СССР в войну с Японией…»
В начале июля Эдвард Теллер передал Оппенгеймеру текст петиции, родившейся по инициативе Сциларда и распространявшейся на объектах Манхэттенского проекта. В ней содержался призыв к Трумэну не использовать атомное оружие против Японии до предъявления ей ультиматума с условиями капитуляции: «Соединенные Штаты не должны прибегать к использованию ядерных бомб на этой войне без опубликования предъявленных Японии подробных условий сдачи и сознательного отказа Японии от их выполнения». Под петицией стояли 155 подписей участников ядерного проекта. Под протестом против петиции подписались двое.
Оппенгеймер, увидев текст, не на шутку разозлился и разнес Сциларда и его сторонников:
– Что они соображают в психологии японцев? Как они могут судить о правильном способе окончания войны? Подобные решения должны принимать такие люди, как Стимсон и генерал Маршалл.
«Наш разговор был короток, – читаем в мемуарах Теллера. – Его резкие отзывы о моих близких друзьях, нетерпение и горячность сильно меня расстроили. Но я с готовностью принял его решение». После чего Теллер написал Сциларду: «То, что мы работали над этой ужасной штукой, – чистое совпадение. И это не дает нам права решать, как она должна использоваться».
Второго июля Стимсон был в Белом доме, чтобы представить Трумэну проект обращения к народу в связи с планируемой атомной бомбардировкой, зачитать которое Трумэну предстояло не
Начальные прикидки на этот счет были сделаны еще в декабре 1944 года генералом Гровсом совместно с полковником Тиббетсом. Их выбор пал на город, который не был разрушен обычными бомбардировками – миллионную древнюю японскую столицу Киото. За ней в коротком списке для уничтожения следовали Хиросима, Иокогама и Кокура (часть современного Китакюсю).
«Привлекательность» Киото в глазах Гровса и других членов специального комитета по выбору цели заключалась в том, что это был религиозный и духовный центр Японии, разрушение которого окажется наиболее болезненным для японцев как нации. Когда 12 июня вопрос поступил на рассмотрение Стимсона, опытный генерал был слегка шокирован: он в прошлом несколько раз посещал Киото, и город произвел на него огромное впечатление своим утонченным величием. И министр понимал, какой урон будет нанесен имиджу Америки, если бомба сотрет в пыль город-легенду с многочисленными архитектурными шедеврами. Стимсон и спас Киото, немедленно возразив:
– Я не могу дать согласия бомбить этот город.
Присутствовавший при сем Маршалл дипломатично промолчал.
Так первой в списке оказалась Хиросима. В Америке, да и в остальном мире, тогда мало кто слышал о Хиросиме, а потому ее легко можно было изобразить в виде чуть ли не главного центра военно-промышленного комплекса Японии, которым город не был. Президент выбор одобрил.
В мемуарах он напишет: «Сотрудники Стимсона подготовили список городов Японии, которые могли бы послужить целями для нападения. От Киото, хотя генерал Арнольд и считал его центром военной активности, отказались, когда министр Стимсон указал, что город является культурной и религиозной святыней японцев.
В итоге в качестве целей были рекомендованы четыре объекта: Хиросима, Кокура, Нагасаки и Ниигата. Именно в таком порядке они были перечислены в качестве точек для первой атаки. Порядок выбора соответствовал военному значению этих городов, но при этом должны были учитываться погодные условия на момент бомбардировки. Прежде чем выбранные города прошли утверждение как подходящие для военных целей, я лично подробно обсудил их со Стимсоном, Маршаллом и Арнольдом, и мы решили вопрос о сроках и окончательном выборе места первого удара».
На встрече с Трумэном на следующий день – 3 июля – Стимсон предложил Трумэну оповестить Сталина о бомбе на Потсдамской конференции и рекомендовал, как это лучше сделать:
– Надо сказать Сталину, что мы работаем, как черти, чтобы создать это новое оружие, что оно практически готово, и мы собираемся применить его против Японии. А вот если оно окажется эффективным, мы предлагаем Сталину вслед за тем начать переговоры с целью установить контроль над ним, обеспечив миру безопасность и устранив угрозу уничтожения цивилизации. Если Сталин будет добиваться детальной информации о характере нового оружия и способов его производства, можно ответить, что мы еще не готовы сообщить эти сведения.
Президент выслушал эти рекомендации и сказал, что внимательно их обдумает.
Вот тот связанный с бомбой политический багаж, с которым Трумэн отправился в Потсдам.
Но бомба еще не стала реальностью. Белый дом всячески торопил Гровса, а тот Оппенгеймера. «На нас невероятно давили, чтобы мы закончили работу к встрече в Потсдаме, и мы с Гровсом препирались несколько дней», – расскажет позднее Оппенгеймер. Трумэн желал получить испытанную и готовую к применению бомбу до конференции.
В начале июня Трумэн записал в дневнике: «Каждый раз, когда мы устанавливаем добрые отношения с русскими, какой-нибудь идиот, считающий себя умником, вдруг начинает на них нападать. Я не боюсь русских. Они были нашими друзьями, и я не вижу причин, почему бы им всегда ими не быть. Единственная проблема – это сумасшедшие американские коммунисты. Их у нас только один миллион, но они преданы Сталину, а не президенту США. Я бы с удовольствием послал их в Россию. Я уверен, что дядя Джо немедленно отправит их в Сибирь или в концентрационный лагерь. Но я не могу этого сделать и не сделал бы, если бы мог. Эмма Голдман и Уильям Фостер на собственном опыте убедились, что диктатура пролетариата не отличается от диктатуры царя или Гитлера. В России нет социализма. Это рассадник особых привилегий… Но мне наплевать, что они делают. Они, видно, любят свое правительство, иначе они бы не умирали за него. Я тоже люблю наше государство, поэтому давайте уживаться. Я знаю, что американцы – любопытствующие типы. Они вечно засовывают носы в чьи-нибудь дела, которые отнюдь не являются их делами».
Внешне советско-американские отношения продолжали оставаться приличными. 11 июня Сталин писал Трумэну: «В день третьей годовщины заключения Советско-Американского Соглашения о принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии, прошу Вас и правительство Соединенных Штатов Америки принять выражение благодарности от советского правительства и от меня лично… Выражаю твердую уверенность, что упрочившиеся за время совместной борьбы дружественные связи между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки будут и дальше успешно развиваться на благо наших народов и в интересах прочного сотрудничества между всеми свободолюбивыми народами».
Трумэн 13 июня высказал признательность за это послание и добавил: «Я твердо уверен, что продолжение в будущем нашего дружественного сотрудничества увенчается таким же успехом в деле сохранения мира и международной доброй воли, каким увенчались наши общие усилия в войне против нацистов».
Польский вопрос, как мы знаем, нашел неожиданно быстрое (хоть и временное) разрешение.
Комитет по репарациям собрался впервые только 21 июня, когда Поули наконец добрался до Москвы. Советский Союз предлагал определить его долю в репарациях в 50 %, совместную долю Соединенных Штатов и Великобритании – в 40 %, а всех остальных стран – в 10 %, а общую сумму – в 20 млрд. Британцы настаивали на отдельной фиксации их доли, а американцы добивались большего учета интересов стран, не представленных в комиссии. Сближения позиций не произошло. Таким образом, до Потсдамской конференции репарационные проблемы оставались на уровне дискуссий.
Развязался узел вокруг создания ООН. Получив соответствующее указание из Москвы, Громыко 16 июня согласился признать право СБ ООН обсуждать любые вопросы. Трумэн воспринял это чуть ли не как свой личный триумф. Но оставалась одна загвоздка, о которой напишет президент: «Теперь, когда этот вопрос закрыли, было решено, что будут приложены все усилия для завершения работы конференции в субботу, 23 июня. Но мы столкнулись с еще одной задержкой… Речь шла о праве Генеральной Ассамблеи, в которой будут представлены все государства-члены, свободно обсуждать все вопросы и выносить рекомендации Совету Безопасности. Это стало символом того вклада, который малые нации должны были иметь в Организации Объединенных Наций».
Громыко стоял насмерть, утверждая, что не будет ставить свою подпись под Уставом, пока не будут учтены все замечания советской стороны. После утреннего заседания за ланчем граф Галифакс сказал Громыко:
– Теперь я понимаю, как Ваши соотечественники смогли удержать Сталинград в, казалось, безнадежной ситуации.
Трумэн поручил Стеттиниусу обсудить этот вопрос с Молотовым.
Гарриману были отправлены три альтернативных текста, которые тот должен был представить Молотову. При этом он был уполномочен заявить, что если советское правительство не примет ни один из них, то американское правительство не видит для себя иного выхода, как позволить конференции принять любой вариант Устава. Даже если Советский Союз откажется присоединиться к организации.
«Стеттиниус отправил свое послание Молотову 18 июня, – писал президент. – Я выехал из Вашингтона 19 июня на западное побережье, где после остановки в штате Вашингтон собирался отправиться в Сан-Франциско, чтобы выступить на конференции Организации Объединенных Наций в день ее закрытия. Ответ Молотова был направлен мне в Олимпию, штат Вашингтон. Он предложил небольшое изменение первоначальной позиции России, но и оно было неприемлемо. Я велел Стеттиниусу попробовать еще раз.
Молотов в конце концов принял компромиссное решение, которое предусматривало, что Генеральная Ассамблея имеет право обсуждать любые вопросы, касающиеся международного права и безопасности, если только они уже не рассматриваются Сонетом Безопасности, и выносить рекомендации членам Организации Объединенных Наций или Совета Безопасности или им обоим по таким вопросам. Теперь было устранено последнее препятствие на пути создания Устава Организации Объединенных Наций».
Громыко 20 июня заявил, что Москва давала согласие на один из трех вариантов.
Устав Организации Объединенных Наций был единогласно принят 25 июня. «Я прибыл на „Священной корове“ из Олимпии днем 25 июня, – писал Трумэн. – Жители Сан-Франциско оказали мне замечательный прием. Казалось, что их миллион, когда я въехал в город на автомобиле.
На следующий день около трех часов дня я вместе с госсекретарем Стеттиниусом и другими членами делегации Соединенных Штатов отправился к зданию Мемориала ветеранов войны, чтобы засвидетельствовать подписание Устава. Нас сопроводили на сцену главного зала здания, где флаги всех Объединенных Наций образовывали впечатляющий фон.
Я занял свое место справа от госсекретаря, который сидел за Круглым столом. На нем лежали книги, содержащие новый Устав на пяти официальных языках организации. Когда секретарь подписался от имени Соединенных Штатов, я подошел пожать ему руку и поблагодарить за хорошую работу.
Следующим подписал сенатор Коннелли, за ним последовали другие члены американской делегации, включая Корделла Хэлла».
Трумэн обратился к участникам заключительного заседания:
– Устав Объединенных Наций, который вы только что подписали, является фундаментом, на котором мы можем построить лучший мир… Между победой в Европе и окончательной победой в Японии в этой самой разрушительной из всех войн вы одержали победу над самой войной.
Завершение под гром аплодисментов конференции в Сан-Франциско окончательно открыло путь для встречи глав государств в Потсдаме.
Второго июля Трумэн поднялся на трибуну в зале американского сената и представил Устав на ратификацию.
5 июля он написал матери: «Вчера я был в сенате, и вы бы видели, как они там себя вели. Я едва мог заставить их замолчать, чтобы высказаться самому. И то же самое началось, когда я закончил. Некоторые говорили, что сенат никогда не вел себя так по отношению к президенту или кому-то еще. Ну, в любом случае я думаю, что мы примем Устав всеми голосами, кроме двух. Хирам Джонсон и Керли Брукс, я полагаю, будут единственными, кто выступит против него. Разве это не здорово?».
Третьего июля Трумэн сменил госсекретаря. Стеттиниус, который представлял американскую дипломатию в Ялте, его не устраивал: «Хороший человек. Хорошо выглядит, дружелюбный, готовый сотрудничать. Но никогда никакой идеи, новой или старой». Главное, он не был близок с Трумэном. Чего нельзя было сказать о Джеймсе Бирнсе, которого президент, еще будучи в сенате, считал своим наставником в мире политики. Бирнс стал госсекретарем, Стеттиниус – первым послом США в ООН.
Считать Бирнса настроенным на партнерство с СССР можно было только при очень большом воображении.
Мысли Трумэна были уже в Потсдаме. 3 июля он писал матери: «Я готовлюсь к встрече со Сталиным и Черчиллем. Для этого мне надо взять мой смокинг, фрак… пальто проповедника, высокую шляпу, невысокую шляпу, а также множество других вещей. При мне портфель, весь забитый информацией о прошлых конференциях и предложениями относительно того, что я должен делать и говорить».
В портфеле было много чего интересного. Процесс межведомственного согласования позиций к Потсдамской конференции сопровождался внутренними разногласиями. На этот раз «ялтинцы» и «рузвельтовцы» оказались уже в явном меньшинстве.
Непримиримее всех в отношении СССР были настроены армейская разведка и планировщики, по определению ориентированные на поиск новых угроз и врагов. Они были убеждены, что геополитические «заходы» СССР в различные регионы мира являются составными частями единого плана борьбы за коммунистическое мировое господство, которому пора положить конец. В докладе «Позиции США в отношении советских намерений экспансии», отправленном в портфель президента Оперативным управлением штаба сухопутных сил, «советская экспансия» характеризовалась как «глобально-неограниченная по своим целям и оппортунистическая по своим методам, график которой во многом зависят от географической близости того или района к границам СССР и степени зрелости плода». Районом «наибольшей стратегической угрозы» определялась Турция.
Возможным следующим этапом «советской экспансии» называлась дестабилизация ситуации в Западной Европе с целью укрепления там просоветских сил. Не исключалась и возможность применения там Москвой военной силы, особенно по мере уменьшения американского военного присутствия в Старом Свете. В этой связи отмечалась ключевая роль Великобритании, которая становилась «европейской душой для кучки сравнительно маломощных стран, возможно, еще готовых сражаться с нами против России». Отсюда следовал вывод о необходимости всемерной поддержки Британской империи в Турции, Средиземноморье и в других регионах.
В Азии, считали американские военные аналитики, возможности военного отпора «советской экспансии» ограничены, ей трудно будет противостоять в Иране. СССР способен легко захватить Монголию, Маньчжурию и Корею, одержать верх в борьбе за влияние в Китае. Сделав все это, СССР посягнет на Западное полушарие.
На основании этого анализа рекомендовалось оказывать решительное сопротивление советским притязаниям в Турции и Иране, распространению советского военного присутствия на Японские острова, Тайвань и континентальный Китай к югу от Янцзы. И, конечно, США должны «противодействовать, если необходимо – с использованием военной силы, любой дальнейшей экспансии России на западноевропейском направлении». Этот рабочий документ интересен, пожалуй, как ранний набросок будущей стратегии сдерживания.
Рекомендации аналитиков Комитета начальников штабов предусматривали продолжение «торга» по вопросу западной границы Польши – ввиду ее вероятной просоветской ориентации – и отклонение предложения Москвы по интернационализации Рура, что было чревато допуском России к западноевропейским делам.
В докладе Управления стратегических служб, посвященном целям США на Дальнем Востоке, ставилась задача создания там нового противовеса СССР вместо Японии. И противовес этот виделся не в последнюю очередь в Китае. Поэтому предлагалось добиваться от СССР «модификации в пользу Китая (и других стран)» ялтинских договоренностей, трактуя «интернационализацию» Дальнего Востока в духе «открытых дверей», а «совместное управление» железными дорогами как управление на равных долях. В том же ключе были выдержаны и рекомендации Гарримана, переданные им президенту уже в Потсдаме.
Впрочем, роль Гарримана постепенно падала. Его, человека деятельного и амбициозного, уже тяготила должность посла, в которой он видел исполнение обязанностей скорее посыльного и аналитика. И он не видел больших перспектив в развитии отношений с СССР. Сильно не понравилось Гарриману и назначение госсекретарем Бирнса. Гарриман чувствовал, что его отодвигают от принятия решений: он обнаружил, что в Потсдам его даже не собирались приглашать. Ему пришлось специально просить госсекретаря включить его в состав американской делегации. Бирнс с Гарриманом практически не консультировался, и дипломат с самым большим опытом общения с советским руководством вдруг стал простым наблюдателем. Еще до окончания Потсдамской конференции Гарриман обратится к Трумэну с просьбой об отставке после окончания войны с Японией.
В американскую делегацию не вошел и Гарри Гопкинс, только что успешно проведший переговоры со Сталиным. Объяснением стала его болезнь. Гопкинс действительно был болен, но вряд ли это стало главной и единственной причиной его отсутствия.
Общий настрой американской делегации в Потсдаме, по словам Дэвиса, определялся не желанием найти справедливое общее урегулирование, а стремлением «„объегорить“ партнера или послать его к черту».
Трумэн подробно опишет свое путешествие в Германию. «Русские были слегка медлительны с допуском наших передовых групп в Берлин для необходимой подготовительной работы, но как только они туда приехали и проверили предназначенные для нас места размещения, то доложили, что те полностью удовлетворительны… 6 июля, в день моего отъезда в Потсдам, у меня был необычайно длинный список посетителей, включая нескольких членов Конгресса и правительственных чиновников, а также французского посла Анри Бонне».
Панические настроения сенаторов, с которыми президент встретился перед отъездом, он резюмировал в дневнике: «Франция может стать коммунистической так же, как Германия, Италия и Скандинавия… Есть большие сомнения, что Англия окажется здравомыслящей… Все они уверяли меня, что европейский мир приближается к концу». Трумэн счел, что он напрасно потратил время на эту встречу, что пессимизм сенаторов не имеет под собой оснований. «Европа часто бывала разрушенной за последние две тысячи лет и всегда восстанавливалась лучше или хуже, чем была, кому как больше нравится, так что их ораторство на меня не произвело впечатления».
Вечером на южной лужайке Белого дома состоялся концерт оркестра военно-воздушных сил.
«Среди гостей были члены Кабинета и другие правительственные чиновники, и лишь немногие из них знали, что через несколько часов я уезжаю. Я выехал из Белого дома на автомобиле до Юнион-Стейшн и сел на поезд до Ньюпорт-Ньюса, штат Виргиния, где меня ждал тяжелый крейсер „Августа“, который и должен был доставить меня в Европу.
Никаких публичных объявлений об отъезде не делалось по очевидным соображениям безопасности. Специальный поезд, подготовленный для президентской команды из 53 помощников, советников, сотрудников пресс-службы и вспомогательного персонала, прибыл к причалу „Августы“ в Ньюпорте чуть раньше шести утра 7 июля».
Трумэн отбыл из Ньюпорта (Виргиния) на борту крейсера «Августа» в сопровождении тяжелого крейсера «Филадельфия».
Президент побаивался предстоявших переговоров, имея в виду почти полное отсутствие у него дипломатического опыта. Он очевидно нервничал. «Я не хотел бы никуда уезжать, – писал он накануне отъезда матери и сестре, – но я сделаю это. Да к тому же ничего уже нельзя остановить». С борта корабля Трумэн подтверждал супруге: «Мне просто ненавистно это путешествие, оно хуже, чем всё, с чем я когда-либо сталкивался». А в другом месте: «…Как мне ненавистна эта поездка. Но я должен ее совершить – победить, проиграть или потянуть время. Но мы должны выиграть».
Чего же Трумэн хотел в первую очередь добиться, отправляясь за океан? В мемуарах он отвечал: «Конечно, моей непосредственной целью было как можно скорее привлечь русских в войну против Японии, но главной моей задачей было наладить рабочие отношения для предотвращения очередной мировой катастрофы».
На корабле в компании Бирнса и Леги президент интенсивно входил в проблематику конференции, готовя письменно свои позиции по всем обсуждавшимся вопросам. Но нельзя сказать, что работа его полностью поглощала. Каждый день в 10.30 он посещал церковную службу, затем на палубе беседовал с помощниками, после обеда спал, каждый вечер в каюте Бирнса крутили кино, а на борту играл джазовый оркестр. «Филадельфия» шла впереди, сглаживая путь в бурном море, чтобы избавить пассажиров от морской болезни.
На восьмой день пути – 14 июля – вошли в Ла-Манш, где «Августу» встретили легкий крейсер «Бирмингем» и шесть эсминцев, которые сопроводили ее вдоль южного побережья Англии. «На следующее утро, в воскресенье, я встал пораньше, чтобы посмотреть на сотни безумно восторженных бельгийцев и голландцев, которые толпились в маленьких городках вдоль устья Шельды и приветствовали наши корабли, когда мы проходили мимо».
Миновав Ла-Манш, «Августа» 15 июля причалила в порту Антверпена, где Трумэна встречала большая американская делегация, в составе которой был и Эйзенхауэр. В мемуарах он напишет: «Я выехал в Антверпен, чтобы встретить крейсер, на котором президент Трумэн и государственный секретарь Бирнс прибывали в Европу. Там я имел возможность обсудить с ними некоторые вопросы, по моему мнению, имевшие важное значение.
Во-первых, я настаивал, чтобы гражданские власти взяли на себя управление в нашей части Германии как можно скорее. При этом я доказывал президенту и государственному секретарю, что пока армии, вероятно, все же придется держать под своим контролем жизнь в нашей оккупационной зоне до обеспечения полной гарантии порядка, но управление обычной повседневной жизнью отдельных граждан не является обязанностью военной организации… Как президент, так и государственный секретарь полностью соглашались со мной, и я начал думать, что это произойдет в пределах нескольких месяцев…
Другой вопрос, по которому я рискнул высказать свои соображения президенту Трумэну, касался намерений русских вступить в войну против Японии. Я говорил ему, что, поскольку имеющиеся сведения указывают на неизбежность скорого краха Японии, я категорически возражаю против вступления Красной армии в эту войну. Я предвидел определенные трудности, которые будут порождены ее участием в войне, и предлагал, чтобы, по крайней мере, мы не ставили себя в положение упрашивающих или умоляющих русских о помощи.
Третье предложение, с которым я обратился к президенту, сводилось к тому, чтобы мы сохранили некоторую гибкость в вопросе прекращения операций в рамках ленд-лиза с французами и англичанами… Я полагал, что нужно избежать одностороннего и внезапного прекращения помощи по ленд-лизу и поступить таким образом, чтобы дать возможность этим странам быстро приспособиться к новым условиям.
Я информировал президента о своем убеждении, что нам следует обращаться с экономикой Германии, и в частности в вопросах репараций, таким образом, чтобы дать немцам возможность существовать при условии их готовности трудиться». Трумэн внимательно слушал.
Из Антверпена президентский караван из 40 машин отправился в Брюссель по шоссе, охраняемому бойцами 35-й американской дивизии. В брюссельском аэропорту Трумэна ждала «священная корова» – комфортабельный президентский борт С-87А, который и доставил его на аэродром Гатов. В толпе встречающих, состоявшей в основном из военных участников делегации США во главе со Стимсоном, были и советские послы в Вашингтоне и Лондоне – Громыко и Гусев.
«Почести были оказаны отрядом из 2-й бронетанковой дивизии „Ад на колесах“, после чего я осмотрел почетный караул. Затем еще одна автомобильная кавалькада доставила нас в Бабельсберг, проехав по пути через районы Потсдама. Отрезок дороги, по которому мы ехали, охранялся американскими и британскими войсками, но большая часть патрулировалась советскими солдатами в зеленых пилотках, так как это была зона, контролируемая Россией. Не прошло и тридцати минут, как мы прибыли в конечный пункт назначения».
Трумэн отправился в свой особняк: «Мое жилье представляло собой трехэтажную резиденцию с лепниной на Кайзерштрассе № 2, которая раньше была домом главы киностудии. Здание, которое сразу же окрестили „маленьким Белым домом“, хотя оно и было выкрашено в желтый цвет, находилось прямо на берегу озера и окружалось с трех сторон рощами из деревьев и кустарников, образующих очень красивый сад, спускающийся к озеру. Во время войны из дома вывезли всю мебель, но русские заново обставили его», – читаем в мемуарах Трумэна.
А в дневнике этот особняк он описал как грязное французское шато, которое «какой-то германский архитектор попытался переделать так, чтобы оно выглядело, черт побери, чисто германским».
Трумэн воспользовался дневной задержкой в открытии конференции для поездки 15 июля по тому, что оставалось от Берлина, на автомобиле. Столица рейха произвела на него сильное впечатление. «Примерно на полпути к городу мы увидели всю американскую 2-ю бронетанковую дивизию, развернутую вдоль одной из сторон шоссе для моего обзора. Затем наш кортеж добрался до центра Берлина и свернул на Вильгельмштрассе к развалинам рейхсканцелярии, где Гитлер так часто разглагольствовал перед своими нацистскими последователями. Мне никогда не приходилось видеть таких разрушений.
– Вот что бывает, – сказал я, – когда человек переоценивает себя.
Остаток пути шел мимо Тиргартена, развалин рейхстага, министерства иностранных дел Германии, дворца спорта и десятков других мест, которые до войны были всемирно известны. Теперь они превратились в груды камней и щебня. Еще более удручающим зрелищем, чем разрушенные здания, была длинная, никогда не прерывающаяся процессия стариков, женщин и детей, бесцельно бредших вдоль автобана и по проселочным дорогам, неся, толкая или таща то, что осталось от их пожитков».
В дневнике Трумэн записал: «Мы отправились в Берлин и увидели абсолютные руины. Это вина Гитлера. Он не смог превзойти самого себя, пытаясь захватить слишком большую территорию. У него не было морали, а его народ его поддержал.
Как жаль, что человеческие создания не могут в жизни осуществить моральные принципы. Мне кажется, что машины уже несколько столетий стоят впереди морали. Мы всего лишь муравьи на этой планете, и, может быть, когда вгрызаемся в планету слишком глубоко, может наступить расплата, не так ли?» Через три недели этот человек взорвет ядерные бомбы в Хиросиме и Нагасаки.
Трумэн вернулся в Бабельсберг.
В паре кварталов от него – в доме № 23 по Рингштрассе разместился Черчилль, прилетевший в тот же день на самолете из Лондона.
Черчилль в начале лета был почти всецело поглощен своей избирательной кампанией. Он приготовил ударную предвыборную речь, которую 4 июня намеревался произнести по радио. Предварительно показал текст супруге и дочери. Обе умоляли опустить один абзац: «Ни одно социалистическое правительство, устраивающее всю жизнь и производство страны, не может позволить свободное, резко, четко обозначенное словесное выражение публичного недовольства. Оно должно будет обратиться к какой-либо форме гестапо». Черчилль призывал сограждан «оставить социалистических мечтателей с их утопиями и кошмарами. Давайте обратимся к тяжелой работе, ожидающей нас. Пусть дом, в который вернется воин, будет иметь скромное, но гарантированное процветание, пусть он будет огражден от несчастий, пусть британцы останутся свободными, чтобы создавать планы для себя и для тех, кого они любят».
Женская половина семейства Черчиллей верно поняла пагубность сравнения лейбористов с гестапо. Дочь Сара объясняла отцу: «Люди, которые голосуют за социалистов, исходят по существу не из своих идеалов или взглядов, а просто потому, что жизнь трудна для них, часто это неравная борьба, и они думают, что голосуя за лейбористов, они смогут облегчить свою ежедневную жизненную борьбу». Черчилль остался непреклонен, и напрасно.
Эту речь слушала студентка Оксфорда и активистка консервативной партии Маргарет Тэтчер, которая много лет спустя, уже уйдя с поста премьер-министра, напишет в своих мемуарах: «Я отчетливо помню, как сидела в студенческой комнате отдыха в Сомервиле, слушая по радио знаменитую (или печально известную) предвыборную речь Черчилля, где звучало, что социализм для своего укрепления создаст „некоего рода гестапо“, и думала: „Он слишком далеко зашел“. Как ни неопровержима была логика, связывавшая социализм и насилие, в тех обстоятельствах она не нашла поддержку».
Гестапо ему припомнят не раз. Когда в парламенте Черчилль объявит о планах отправиться в Германию на Потсдамскую конференцию, его спросили, «собирается ли он взять с собой гестапо?» Имея в виду лидера лейбористов Эттли.
Премьер энергично вел кампанию, словно позади не было шести лет войны. На специальном поезде он разъезжал по стране, делая ставку исключительно на свою личную популярность. 16 июня он выступил в одиннадцати городах, 27 июня – в десяти, 28 июня – в шести. Показывая на толпы народа, собиравшиеся, чтобы его послушать, он сказал секретарю Колвилу:
– Каждый, кто видит энтузиазм этих людей, не может иметь сомнения в результате выборов.
– Это было бы так, если бы это были президентские выборы, – ответил Колвил. Действительно, избирали не Черчилля. Шла межпартийная борьба в сотнях округов за парламентское большинство.
«Конечно, премьер-министр был чрезвычайно популярен в Англии, – замечала биограф Черчилля Франсуаза Бедарида, – но при этом его считали старым реакционером и человеком из прошлого… Мысли о возможном поражении у Черчилля даже не возникало, между тем он шел против течения и не осознавал, насколько сильна была в народе жажда обновления».
4 июля в него бросили петарду, которая взорвалась, не долетев. Отец неудавшегося террориста написал Черчиллю письмо с извинениями. Премьер-министр ответил: «Своими глупыми действиями ваш сын подвергал себя суровому риску. Если бы петарда взорвалась у моего лица, она повредила бы мои глаза, и я не смог бы защитить его от толпы. Я определенно надеюсь, что его карьера не пострадает, и он в конце концов будет верным сыном доброй Англии».
Лейбористы же во главе с Эттли сделали упор на насущных нуждах рядовых граждан и на будущем, назвав свою детальную предвыборную программу «Посмотрим в лицо будущему без страха!». Их основными лозунгами стали «Хлеб, работа, жилье»: пришло время реформ, победа поселила в сердцах граждан надежду на справедливое и гармоничное будущее, пора покончить с безработицей и трущобами.
Сара Черчилль наблюдала за отцом: «Он делал вид, что… примет выбор народа, каким бы тот ни был, но никто не сомневался, что в глубине души Уинстон Черчилль ни на йоту не верит, что не будет избран. Неужели английский народ после его абсолютного лидерства в столь трудные годы может предпочесть кого-то другого в мирное время?! Неужели сможет заменить свой собственный символ победы?
Отец взял с собой в Потсдам Эттли как возможного преемника, но едва ли верил, что это произойдет».
5 июля прошли всеобщие выборы, но подведение итогов – из-за сложности подсчета голосов размещенных в Европе военных – должно было состояться только 26 июля. Все дружно предсказывали консерваторам победу, но многоопытного премьера все же терзали опасения, как выяснится, небезосновательные.
В преддверии Потсдамской конференции Черчилль пребывал в депрессии и часто жаловался, что ему ничего не хочется делать. После завершения предвыборной гонки в Великобритании и перед встречей в Потсдаме Черчилль провел десять дней на берегу Бискайского залива. «Магия живописи, – пишет его дочь, – восстановила силы отца».
Но не только живопись была у него на уме. Черчилль инструктировал Монтгомери: «Проследите за тем, чтобы не были уничтожены германские исследовательские учреждения. Многое из этого аппарата может быть использовано нашими инженерами и учеными».
И, конечно, Черчилля не оставляли мысли о предстоявшей конференции.
6 июля он запрашивал посла в Вашингтоне лорда Галифакса: «Естественно, я с нетерпением ожидаю встречи с президентом. Я очень рад узнать, что президент рассчитывает на две или даже три недели, так как считаю, что независимо от событий в Англии весьма важно не проводить конференцию второпях. Крымская конференция была оборвана несколько резко. Здесь мы должны попытаться достигнуть урегулирования по многим вопросам, имеющим чрезвычайно большое значение, и подготовить почву для мирной конференции, которая, как надо полагать, будет проведена позже в этом же году или в начале весны».
На следующий день Галифакс отвечал: «Президент уже отправился в Потсдам, когда я получил Вашу телеграмму. Ваше послание будет переправлено ему на борт корабля… Я думаю, что американская тактика по отношению к русским будет состоять в том, чтобы с самого начала выражать доверие к готовности русских сотрудничать. Я полагаю также, что в отношениях с нами американцы будут скорее откликаться на аргументы, опирающиеся на опасность появления экономического хаоса в европейских странах, чем на более смелые указания об опасности появления крайне левых правительств или распространения коммунизма… В глубине души они все еще подозревают, что мы хотим поддерживать правые правительства или монархии ради самих правых правительств и монархий. Это ни в коем случае не означает, что они не будут готовы поддерживать нас против русских, когда это потребуется».
На Потсдамской конференции вклад СССР в победу над Германией для союзников становился уже историей, и изменение настроений точно описал британский министр иностранных дел Энтони Иден: «На предыдущих встречах в Тегеране и Ялте мы собирались с пониманием того, что Россия несла тяжелое бремя войны; и что ее жертвы и разрушения были гораздо больше, чем у нас или американцев. Но теперь все это было позади. Россия уже не теряет людей. Она не находится в состоянии войны с Японией, а уже требует в Китае больше, чем было согласовано раньше».
Ни на какое сочувствие или великодушие со стороны западных держав Советский Союз рассчитывать не мог.
Еще до того, как Сталин вступил на перрон Берлинского вокзала, утром 16 июля впервые встретились Трумэн и Черчилль. Премьер-министр напишет в мемуарах: «Я горел желанием встретиться с государственным деятелем, с которым, несмотря на разногласия, у меня установились сердечные отношения благодаря переписке… На меня произвели большое впечатление его веселость, точная и яркая манера выражаться и явная способность принимать решения».
Трумэн в своих воспоминаниях довольно сухо скажет, что «не почувствовал, что встречался с незнакомым человеком. Я видел его несколько раз, когда он приезжал в Вашингтон на конференции с Рузвельтом, хотя тогда и не говорил с ним. У нас было несколько телефонных разговоров после того, как я стал президентом, и таким образом личный контакт был установлен… Никакие дела, связанные с конференцией, мы не обсуждали. Я сказал премьер-министру, что у меня есть повестка, которую я представлю на конференции, и спросил, есть ли у него повестка?
– Нет, она мне не нужна.
После этого мы коротко обсудили последние новости с Тихого океана.
Мне нравилось слушать, как он говорит. Но он не очень любил музыку – во всяком случае, ту, что нравилась мне».
На самом же деле тогда, в июле 1945 года, во взаимоотношениях двух лидеров все было не столь однозначно, и дело было вовсе не в музыкальных вкусах. «Трумэн был сердечен, но насторожен, так как Дэвис предупредил, что Черчилль все еще хочет втянуть его в войну с Советским Союзом», – пишет Энтони Бивер. Вначале оба они не очень понравились друг другу. Трумэн 16 июля записал в дневнике: «Он обаятельный и очень умный человек – имея в виду ум в английском смысле слова, не в кентуккийском – лошадином – смысле. Он высказал мне много ерунды о том, какая великая моя страна, и как он любил Рузвельта, и как он намеревается любить меня и т. д.». Столь же неоднозначной была не мемуарная оценка Черчиллем нового американского президента. «Вначале он показался немного туповатым, так как не желал вступать в дискуссии, твердо придерживался своей линии».
О появлении в Потсдаме Сталина в воспоминаниях Трумэна читаем: «Приезд маршала Сталина из Москвы задержался из-за перенесенного им сердечного приступа (
Маршал Жуков был среди встречавших советского лидера. «16 июля специальным поездом должны были прибыть И. В. Сталин, В. М. Молотов и сопровождающие их лица. Накануне мне позвонил И. В. Сталин и сказал:
– Вы не вздумайте для встречи строить всякие там почетные караулы с оркестрами. Приезжайте на вокзал сами и захватите с собой тех, кого считаете нужным. Об охране на вокзале позаботится генерал Власик».
На перроне был и адмирал Кузнецов: «За полчаса до прибытия поезда на перроне собрались Г. К. Жуков, А. И. Антонов, А. Я. Вышинский и автор этих строк. Тщательно охраняемый вокзал был пуст. На фоне разрушенных зданий выделялся только что отремонтированный перрон. Мы сидели за небольшим столиком с телефонами, беседовали. Время от времени разговор прерывался: комендант докладывал о движении поезда.
Точно в назначенное время паровоз с несколькими вагонами подошел к платформе. Мы направились к тому вагону, в котором находился И. В. Сталин. Он вышел из вагона. Одет он был в свой обычный серый китель (хотя уже имел звание генералиссимуса), тепло поздоровался с нами».
Жуков тоже встречал Сталина около вагона. «Он был в хорошем расположении духа и, поздоровавшись, сказал:
– Чувствуется, наши войска со вкусом поработали над Берлином. Проездом я видел лишь десяток уцелевших домов.
А затем добавил:
– Так будет и впредь со всеми любителями военных авантюр.
Затем Сталин подошел к группе встречавших и поздоровался коротким поднятием руки, как он всегда это делал, здороваясь с теми, кому не подавал руки. Окинув взглядом привокзальную площадь, медленно сел в машину, а затем, вновь открыв дверцу, пригласил меня сесть рядом».
Сталина и Молотова привезли в отведенный им особняк. «И. В. Сталин обошел отведенную ему виллу и спросил, кому она принадлежала раньше. Ему ответили, что это вилла генерала Людендорфа. И. В. Сталин не любил излишеств в обстановке. После обхода помещений он попросил убрать ковры, лишнюю мебель», – замечал Жуков.
Дэвис хлопотал о встрече Сталина и Трумэна уже вечером 16-го. Советский лидер согласился, но заупрямился президент. Когда поздно вечером Трумэн поменял свое мнение, не захотел встречаться уже Сталин.
Предварительный проговор повестки конференции произошел в ходе встречи Молотова с Иденом в 18.00. Иден был настроен оптимистически.
– Консерваторы, наверное, надеются получить большинство в две трети голосов, – поинтересовался Молотов.
– Консерваторы были бы довольны получить перевес в сто голосов.
Собеседники явно не годились в Кассандры британской внутренней политики.
– Разрушения в Берлине колоссальные, никто до войны не мог себе представить, что так может быть разрушен большой город, – сказал нарком. – Однако немцы это заслужили.
– Согласен, – произнес Иден. – В начале войны Геринг любил посмеиваться над разрушениями английских городов.
– Геринг вел себя в начале войны очень хвастливо, но потом замолчал, не унимался лишь Геббельс, – заметил Молотов.
Договорились провести первое заседание на следующий день в пять вечера и взять за основу тот порядок, который был принят в Ялте. Молотов предложил советский список вопросов, который не вызвал возражений, Иден – английский. Молотов пожаловался на активность в Лондоне эмигрантского польского правительства Арцишевского уже после того, как Лондон признал правительство в Варшаве. Иден в ответ обрушился на Тито, который не выполнял соглашение о создании коалиционного правительства. Затем британский министр заговорил о жалобах турок, заставив Молотова пуститься в пространные объяснения:
– В 1921 году турки воспользовались слабостью советского государства и отняли у него часть Советской Армении. Армяне в Советском Союзе чувствуют себя обиженными. В силу этих причин мы и подняли вопрос о возвращении законно принадлежащих СССР территорий. Что касается вопроса о проливах, то советское правительство давно уже говорит о том, что Конвенция Монтре его не устраивает.
Идена эти аргументы не убедили.
Главным «именинником» в тот вечер был Трумэн. Он дождался того, ради чего откладывал открытие конференции союзников на середину июля. Произошло событие, изменившее мир, пожалуй, сильнее, чем сама Потсдамская конференция. В пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико утром по местному времени Соединенные Штаты взрывали ядерную бомбу.
Место для первого ядерного испытания Оппенгеймер подбирал еще весной 1944 года. Тогда он трое суток проболтался в военном грузовике по пустынным просторам на юге штата Нью-Мексико в компании гарвардского физика-экспериментатора Кеннета Бейнбриджа и нескольких армейских офицеров во главе с начальником службы безопасности Лос-Аламоса капитаном Пиром де Сильва. Ночью спали в кузове, опасаясь гремучих змей. Окончательное слово осталось за Бейнбриджем, который и выбрал участок в 96 км северо-западнее Аламогордо. Мексиканцы называли эту пустыню «Хорнада дель муэрто» – «Смертельный маршрут». Военные разметили квадрат 29 на 38 км и изгнали из него всех фермеров, благо их было немного. И начали строить полевую лабораторию и бункеры для наблюдения за испытанием.
За два дня до испытания Оппенгеймер, Буш, Конант и другие официальные лица прилетели в Альбукерке, где поселились в отеле «Хилтон».
Ближе к вечеру 15 июля начали наползать грозовые облака. Оппенгеймер подъехал к башне, на которой был установлен утыканный детонаторами металлический шар с ядерным зарядом. Башню эту со свойственным американцам цинизмом назвали «Тринити», то есть «Троица». Убедившись, что все было в порядке, ученый сел в машину и отправился на расположенное по соседству ранчо.
В напряженном ожидании его коллеги организовали тотализатор, поставив по доллару на свое предсказание относительно мощности взрыва. Теллер играл на повышение, предсказав 45 килотонн в тротиловом эквиваленте. Оппенгеймер поставил на скромные 3 килотонны. Ферми напугал военных, поставив на то, что взрыв подожжет атмосферу.
В ту ночь, когда и так никто не мог заснуть, сосем уж спать не дали… лягушки. Оппенгеймер напишет, что «все окрестные лягушки собрались в одном маленьком пруду рядом с лагерем, спаривались и квакали всю ночь». Сам он сидел в столовой, поглощая одну чашку кофе за другой и часто выкуривая сигареты. В какой-то момент достал томик Бодлера и попытался читать стихи.
Между тем по железной крыше застучал страшнейший ливень, за окном вспыхивали молнии. Ферми, опасаясь, что сильный ветер и дождь далеко разнесут радиоактивные осадки, предложил вообще отложить испытание.
Генерал Гровс поделится впечатлениями о самых запоминающихся моментах той ночи: «Прогноз погоды на утро 16 июля был не столь определенным, он был верен процентов на восемьдесят. В ночи разразились грозы, постоянно били молнии по всему району. Испытание должно было начаться в 04.00 часов, и на протяжении всей ночи поступали обращения от ученых отложить его из-за плохой погоды. Такая отсрочка могла привести к искажению данных испытания вследствие сложности повторной настройки механического оборудования. К счастью, мы отвергли предупреждения. Мы сохраняли спокойствие и бодрствовали всю ночь, надеясь на благоприятную погоду…
Проспав около часа, я встал в 01.00, и с этого времени был неотступно вместе с доктором Оппенгеймером до пяти часов утра. Естественно, он был очень нервным, хотя мысль его работала, как всегда, эффективно».
Старший метеоролог Хаббард заверял, что буря к рассвету утихнет. Он предложил сдвинуть время взрыва с четырех на пять часов утра. Гровс нервно мерил шагами столовую. Он ни за что не хотел откладывать испытания и перечислял доводы Оппенгеймера в пользу его проведения. А потом, опасаясь, что коллеги уговорят Оппенгеймера перенести испытание, Гровс увез его в центр управления, расположенный в Южном укрытии – в 9 км от «Тринити».
В 2.30 ночи обрушился ураганный ветер скоростью 50 километров в час, несший грозовые потоки воды. Хаббард продолжал предсказывать, что буря ненадолго.
– Если мы перенесем срок, – произнес Оппенгеймер, – я не смогу поддержать нужный тонус в людях.
Генерала не надо было уговаривать. «В 3.30 мы приняли решение, что можем взорвать заряд в 5.30, – вспоминал Гровс. – К четырем часам дождь прекратился, но все небо было закрыто тучами. Наше решение крепло по мере того, как время шло. В течение этих часов мы неоднократно выходили из контрольного пункта во мрак ночи взглянуть на звезды, чтобы понять, не становится ли та или иная из них ярче и заметнее. В 5.10 я оставил доктора Оппенгеймера одного и вернулся на главный наблюдательный пункт, который располагался в 17 тысячах ярдов от места взрыва.
В 5.10 из громкоговорителей центра управления прозвучал голос чикагского физика Сэма Аллисона:
– Отсчет времени – ноль минус двадцать минут».
Установилась полная тишина. Конант сказал, что он никогда не представлял, что секунды могут тянуться столь долго. Многие из людей в соответствии с приказами попытались прикрыть глаза тем или иным способом.
Бригадный генерал Томас Фаррел находился на наблюдательном пункте – в 10 тысячах ярдов к югу от точки взрыва. Вот его впечатления: «Обстановка в укрытии была настолько драматичной, что ее не передать словами. Вне и внутри укрытия находились до двадцати человек, занятых последними приготовлениями к взрыву. Это были: доктор Оппенгеймер, директор, вынесший на себе всю тяжесть научных исследований по разработке оружия из сырьевых материалов, полученных в Теннесси и Вашингтоне, и его ближайшие помощники – доктор Кистяковский, который работал над особыми взрывчатыми веществами; доктор Бейнбридж, который наблюдал за подготовкой к испытанию; доктор Хаббард, эксперт по погоде, и другие. Кроме них было несколько солдат, два-три армейских офицера и один военно-морской офицер. Укрытие было заставлено большим количеством оборудования и радиоустановками».
Начался отсчет времени до взрыва. Напряжение нарастало. Из воспоминаний очевидцев и участников ядерной программы известно: ученые чувствовали, что их расчеты верны и бомба обязательно взорвется, но все равно у каждого в глубине души все еще оставалось сомнение. Большинство присутствовавших – христиан, иудеев и атеистов – молились.
Оппенгеймер, когда наступил отсчет последних секунд, оперся о столб, чтобы не упасть, и неподвижно смотрел вперед. За две минуты до запланированного взрыва весь персонал лег лицом вниз ногами к эпицентру взрыва. Лег и Оппенгеймер, уткнувшись лицом в землю, произнеся при этом:
– Господи, как тяжки дела эти для сердца.
Прозвенел зуммер. В 5 часов 29 минут 45 секунд электрический заряд по проводам ушел на детонаторы. Все 32 запала сработали одновременно, сдавив плутониевый шар в центре бомбы.
Брат Оппенгеймера Фрэнк находился в тот момент рядом. Хотя Фрэнк лежал на земле, «свет начальной вспышки проник под веки, отражаясь от земли. Открыв глаза, я увидел огненный шар и почти сразу же – неземное, зависшее в небе облако. Оно было очень яркое и багровое». Фрэнк вспоминал, что его брат просто воскликнул:
– Сработало!
Предрассветную тьму разорвала вспышка, за ней последовала мощная взрывная волна и раздался оглушительный грохот. Свет «ярче полуденного солнца», рожденный взрывом мощностью 20 килотонн в тротиловом эквиваленте, был виден на расстоянии свыше 300 км, а гул докатился и до более отдаленных мест.
«Потом была эта невероятная, не имевшая аналогов, световая вспышка, – напишет генерал Гровс. – Мы все перевернулись на живот и посмотрели через темные очки на огненный шар. Сорок секунд спустя ударила взрывная волна и послышался звук взрыва, которые уже не могли испугать нас после того, как мы были ослеплены этим небывалой интенсивности светом. Доктор Конант подполз к нам, и мы пожали друг другу руки, обменявшись поздравлениями».
Над землей расцвел гигантский желто-оранжевый плазменный шар, из которого стало расти грибовидное облако. Вспышка была настолько яркой и долгой, что Джеймсу Конанту, наблюдавшему со смотровой площадки, показалось, что «огонь поглотил весь мир». Эдварду Теллеру пришло на ум такое сравнение: «будто в темной комнате раздвинули плотные шторы и в нее ворвался поток солнечного света». Несколько наблюдателей, стоявших за укрытием, чтобы увидеть световой эффект, были сбиты с ног взрывной волной.
Облако поднялось на высоту 12 километров. В радиусе полутора километров от эпицентра взрыва не осталось вообще никаких признаков жизни. Стальная башня, на которой находился заряд, испарилась, на ее месте образовалась воронка диаметром 300 метров. Стадо антилоп, которое паслось возле башни, аннигилировалось. Ни гремучей змеи, ни травинки. Радиацию увидеть не мог никто, но все понимали, что она там.
Лоуренс в красках описал общее настроение: «Мощный гром раздался через 100 секунд после мощной вспышки – первый крик новорожденного мира. Он заставил ожить притихшие, застывшие без движения силуэты, вернул им голос. Воздух наполнили громкие крики. Маленькие группы людей, стоявшие до этого, словно вросшие корнями в пустынную почву растения, пустились в пляс… Люди начали пожимать друг другу руки, хлопать друг друга по спине, смеяться счастливым детским смехом».
Импульсивный русский физик Кистяковский, брошенный на землю взрывной волной, стиснул Оппенгеймера в объятьях. И радостно потребовал свой выигрыш – десять долларов. Оппенгеймер достал бумажник, но он был пуст, и Кистяковскому пришлось подождать. По возвращении в Лос-Аламос Оппенгеймер публично вручит Кистяковскому десятидолларовую купюру со своим автографом.
Повернувшись к выходу, Оппенгеймер пожал руку Кену Бейнбриджу. Тот заглянул ему в глаза и произнес:
– Теперь мы все сукины дети.
Оппенгеймер тогда так не думал. Коллега обратил внимание на его победную поступь и осанку человека – хозяина своей судьбы. «Я никогда не забуду его походку, то, как он выходил из машины… Он шел как герой вестерна, важно так. Как человек, сделавший свое дело».
Много позднее Оппенгеймер расскажет: «Мы знали, что мир уже не будет прежним. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Я вспомнил строчку из священного писания индусов „Бхагавадгиты“ – Вишну пытается убедить принца выполнить свой долг и, приняв, чтобы произвести на него впечатление, облик четырехрукого существа, говорит: „Теперь я смерть, разрушитель миров“. Полагаю, мы все так или иначе думали об этом».
Вернувшись в основной лагерь, Оппенгеймер поднял бокал бренди, чокнувшись с братом и генералом Фарреллом. Затем позвонил в Лос-Аламос и попросил секретаршу передать супруге – пусть она поменяет простыни. Это был условный сигнал жене, что испытание прошло успешно.
После возвращения в Лос-Аламос начался пир горой.
Результаты испытания превзошли самые оптимистичные ожидания. Атомная бомба стала реальностью.
В 7.30 вечера по берлинскому времени в Потсдаме министр обороны Симпсон получил из Вашингтона телеграмму: «Больного оперировали утром. Диагноз не вполне ясен, но результаты более чем удовлетворительны и уже превосходят ожидания. Необходим пресс-релиз для местных газет. Доктор Гровс доволен. Он возвращается [в Вашингтон] завтра. Сообщение придет по почте».
Трумэн в мемуарах напишет: «Самое секретное и самое дерзкое начинание в войне увенчалось успехом. Мы теперь обладали оружием, которое не только революционизирует войну, но также изменит курс истории и цивилизации… По мере того, как я читал послание от Симпсона, я понимал, что испытание не только оправдало самые оптимистические ожидания ученых, но и что Соединенные Штаты обладают ни с чем не сравнимой взрывной мощью».
Для американского президента это меняло очень многое. Трумэн, ехавший в Потсдам, чтобы добиться вступления СССР в войну с Японией, теперь думал о том, как бы минимизировать советское участие. «Думаю, что япошки сдадутся прежде, чем туда придет Россия, – пометил он в дневнике после получения сообщения из Аламогордо. – Уверен, что так оно и будет, когда над их родиной возникнет Манхэттен».
О том, что испытание будет, Сталин и Молотов знали – об этом заранее сообщили разведчики, называя, правда, другую дату – 10 июля.
Сталину предложили осмотреть центр Берлина, то, что осталось от имперской канцелярии. Он ответил:
– Пусть Молотов и Берия едут.
Рассказывал Серов: «Наутро Молотов и Берия попросили, чтобы я показал им… бункер (Гитлера –
МолотовВ. М. спросил, где трупы. Я ответил, что захоронили на территории военного городка одной воинской части вне Берлина. Знают об этом только три человека: я, начальник особого отдела генерал Вадис и его заместитель генерал Мельников».
Экскурсию по городу совершил и Черчилль: «Город представлял сплошные руины… На площади перед имперской канцелярией собралась большая толпа. Когда я вышел из машины и пробрался через толпу, все, за исключением одного старика, который неодобрительно покачивал головой, начали приветствовать меня. Моя ненависть к немцам улеглась после того, как они капитулировали, и их приветствия, а также изнуренный вид и поношенная одежда меня очень растрогали… Исход, избранный Гитлером, был гораздо более удобным для нас, чем тот, которого я опасался».
Трумэну с утра последние новости из Аламогордо принес Стимсон. В кратком послании из Вашингтона говорилось: «Доктор Гровс только что вернулся, полный оптимизма, с известием, что малыш здоров, как и его старший брат. Свет в его взоре различим отсюда [Вашингтон] до Хайхолда [дом Стимсона на Лонг-Айленде, в 250 милях], и я мог слышать его крики, долетавшие отсюда до моей фермы [в 40 милях от Аппервилля, штат Вирджиния]».
Трумэн сразу позвал Бирнса, адмирала Леги, генералов Маршалла и Арнольда и адмирала Кинга в свой офис в «маленьком Белом доме». «Мы рассмотрели нашу военную стратегию в свете этого революционного события, – писал Трумэн. – Мы не были готовы использовать это оружие против японцев, хотя мы знали, какой эффект новое оружие может иметь физически и психологически, когда использовано против врага. По этой причине военные советовали продолжать реализацию действовавших военных планов по вторжению на основные острова Японии».
В тот же день президент счел нужным поделиться информацией о взрыве с англичанами. «В Потсдаме, как и везде, секрет атомной бомбы тщательно охранялся, – писал Трумэн. – Мы не расширяли очень узкий круг американцев, которые о нем знали. Черчилль, естественно, был в курсе проекта создания атомной бомбы с самого начала, поскольку тот предполагал объединение британских и американских наработок».
Черчилль подтверждал: «Днем ко мне заехал Стимсон и положил передо мной клочок бумаги, на котором было написано: „Младенцы благополучно родились“. Я понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее.
– Это значит, – сказал Стимсон, – что опыт в пустыне Нью-Мексико удался. Атомная бомба создана.
Хотя мы следили за этими страшными исследованиями на основании всех тех отрывочных и скудных сведений, которые нам давали, нам заранее не сообщили, или, во всяком случае, я не знал даты окончательных испытаний».
Но Черчилль тоже сразу понял, что поддержка Сталина в войне с Японией становилась не обязательной. «Теперь у Сталина нет того козыря против американцев, которым он так успешно пользовался на переговорах в Ялте».
Вспоминал Иден: «Несмотря на объявленный успех, все еще существовала неясность в отношении эффективности бомбы, и адмирал Леги продолжал высказывать сомнения».
Теперь главная проблема – говорить ли Сталину? Трумэн был против. Черчилль убедил его, что лучше это сделать во время конференции, чтобы избежать в будущем справедливых вопросов, почему союзник не был информирован о столь важном событии.
Но когда днем 17 июля состоялась первая встреча Сталина с Трумэном, президент не сделал даже намека на бомбу. В мемуарах президент записал: «Сталин извинился за опоздание, сказав, что его здоровье уже не столь хорошее, как раньше. Было около одиннадцати, когда он зашел, и я попросил его остаться на ланч. Он сказал, что не сможет, но я настаивал.
– Вы смогли бы, если бы захотели, – сказал я ему.
Он остался. Мы продолжали разговор во время ланча. Он произвел на меня сильное впечатление, и мы вели прямой разговор. Он смотрел мне в глаза, когда говорил, и я почувствовал надежду, что мы можем достичь согласия, удовлетворяющего весь мир и нас самих.
Меня удивил рост Сталина – он был не выше пяти футов и пяти или шести дюймов. Когда мы фотографировались, он обычно становился на ступеньку выше меня. Черчилль сделал бы то же самое. Я слышал, что у Сталина была иссохшая рука, но это было незаметно. Что я особенно отметил, так это его глаза и выражение лица.
Я был удовлетворен первым визитом Сталина. Он демонстрировал чувство юмора. Он был исключительно вежлив и перед уходом сказал мне, что встреча ему понравилась. Он пригласил зайти к нему, и я обещал это сделать».
Советская запись беседы начинается с извинения Сталина за опоздание на один день «ввиду переговоров с китайцами, хотел лететь, но врачи не разрешили». Видимо, из этой реплики Трумэн сделал вывод о недомогании Сталина.
– Вполне это понимаю. Рад познакомиться с генералиссимусом Сталиным.
– Хорошо иметь личный контакт.
– По моему мнению, не будет больших трудностей на переговорах, удастся договориться.
Сталин сразу перешел к делу и попросил Молотова озвучить добавления к представленному Гарриманом американскому проекту повестки дня: о разделе германского флота, о репарациях, о Польше, о подопечных территориях. Трумэн выразил готовность обсуждать любые вопросы.
– Со стороны советского правительства имеется полная готовность идти вместе с США, – заверил Сталин.
– В ходе переговоров, конечно, будут трудности и различия во мнениях.
– Без трудностей не обойтись, важнее всего желание найти общий язык.
Трумэн напомнил о том, что ожидает помощи в войне с Японией.
– Советский Союз будет готов вступить в действие к середине августа и сдержит свое слово, – заверил Сталин.
Президент выразил удовлетворение по этому поводу и поинтересовался ходом переговоров с Суном.
– Сун лучше понимает интересы Советского Союза, чем руководящие элементы в Чунцине, – заметил Сталин.
– Не объясняются ли разногласия на переговорах с китайцами тем, что стороны по-разному понимают Ялтинское соглашение, – вмешался в беседу Бирнс.
– Советская сторона не имеет никакого желания расширять Ялтинское соглашение. Напротив, мы пошли на ряд уступок китайцам.
– Разногласия с китайцами имеют второстепенное значение, и они, надеюсь, будут преодолены, когда в Москву вернется Сун, – резюмировал Молотов.
В запись беседы, которую составил Павлов, вошли и фрагменты, которых не оказалось в официальных советских публикациях материалов конференции. Трумэн заявил, что «хотел бы установить такие же дружественные отношения, какие у генералиссимуса Сталина существовали с Рузвельтом. Он, Трумэн, уверен в необходимости этого, так как считает, что судьба мира находится в руках трех держав. Он, Трумэн, хочет быть другом генералиссимуса Сталина. Он Трумэн, не дипломат и любит говорить прямо».
После беседы Трумэн пригласил Сталина к столу, «они вместе пообедали, произнося тосты друг за друга, а затем сфотографировались, излучая лучезарные улыбки». В письме жене Трумэн подтвердил: «Сталин мне понравился. Он прямолинеен, знает, чего хочет, и готов идти на компромисс, когда не в состоянии это получить. Его министр иностранных дел не такой сердечный».
Затем главы государств отправились во дворец Цецилиенхоф, где и проходили официальные заседания Потсдамской конференции.
Громыко вспоминал: «На всем пути от Бабельсберга до Цецилиенхофа машина Сталина, да и другие проезжали между двумя шпалерами охраны – солдат, расставленных через каждые пять-шесть метров. Кроме того, по обе стороны от этой линии охраны находился на удалении примерно пятидесяти метров еще один ряд охраны, менее плотный: солдаты стояли уже на большем расстоянии друг от друга.
Часто Сталин приглашал в свою машину Молотова. Звал и меня… Вначале я даже чувствовал известную неловкость, особенно когда Сталин садился в своей машине „ЗИС“ на откидное сиденье, а мы с Молотовым – на главные места. Но потом я понял, что Сталину просто нравилось это место, поскольку оно находилось в середине машины и здесь меньше трясло…
По ходу движения машин на всех перекрестках, площадях и площадках стояли советские девушки-регулировщицы с флажками; одели их безукоризненно аккуратно, в новую, прекрасного покроя военную форму. Их манипуляции флажками, все их движения представлялись столь грациозными, что каждая казалась чуть ли не балериной. Нам передавали, что ими одинаково, а то, пожалуй, и еще больше восхищались американские и английские участники конференции».
Цецилиенхоф был построен в годы Первой мировой войны для кронпринца Вильгельма, убежденного англофила, в псевдотюдоровском стиле с выступающими наружу деревянными балками, высокими трубами, псевдоготическими шпилями и витражами. Прибыв в этот дворец, Сталин, осмотревшись по сторонам, произнес:
– Да, в общем-то не особенно презентабельно. Дворец скромный. У русских царей было поставлено солиднее. Дворцы так дворцы! Лестницы так уж лестницы!
Само здание, как и Берлин, было поделено на три зоны, в каждой из которых были кабинеты, столовые и отдельный выход в зал заседаний.
Жуков замечал: «Заседания проходили в самой большой комнате дворца, посредине которой стоял круглый, хорошо отполированный стол. Своеобразная деталь: достаточно большого круглого стола в Берлине мы не нашли. Пришлось срочно сделать его в Москве на фабрике „Люкс“ и привезти в Потсдам».
«На первом заседании присутствовали все, кто приехал с главным, – наблюдал Серов. – Я помню, американцы и англичане уже сидели за столом, а Сталин прогуливался на улице около своей комнаты, и никто ему не решается сказать, что пора садиться. Потом вошли. Я тоже».
За круглым столом советскую делегацию представляли Сталин, Молотов и Вышинский. Во втором ряду Громыко, адмирал Кузнецов, Власик, посол в Англии Майский, заведующий экономическим отделом МИДа Геращенко, помощники Молотова Борис Федорович Подцероб, Семен Константинович Царапкин, Михаил Александрович Силин, Михаил Михайлович Потрубач.
По левую руку от них расселась американская делегация, по правую – британская.
Переводчики взялись за работу, которую высоко оценили главы государств. «Я был доволен тем, как организованно переводчики выполняли свои весьма важные функции, – замечал Трумэн. – Эти трое мужчин присутствовали на всех конференциях и являлись мастерами своего дела. Не было никаких трудностей в понимании всего сказанного. Болен переводил, когда говорил я, Павлов переводил, когда говорил Сталин, а майор Бирс переводил слова Черчилля для русских».
Уточним, что когда речь шла о конкретных документах, место Павлова занимал Сергей Александрович Голунский, заведующий юридическим отделом МИДа. «Он не только знал языки, но очень хорошо знал законы, и поэтому Сталин посадил его рядом с собой, чтобы нас не надули», – пояснял Молотов.
Громыко наблюдал: «Все, кто сидел за круглым столом этого потсдамского дворца, испытывали немалое нервное напряжение. Это ощущалось и по поведению, и по взглядам, особенно тех, кто находился в первом ряду, где сосредоточился основной состав трех делегаций. Напряжения добавляло и обостренное восприятие каждым поведения всех других.
Все участники находились в состоянии предельной сосредоточенности, а вначале она проявлялась еще и в том, что никто не улыбался».
По предложению Сталина председателем конференции стал Трумэн, который напишет: «Общей целью первого заседания было определить пункты повестки дня, которые могли бы быть обсуждены на следующих заседаниях. Поэтому я заявил, что хотел бы высказать несколько конкретных предложений. Моим первым предложением было учредить Совет министров иностранных дел. Я сказал, что мы не должны повторять ошибок, которые мы сделали в мирном урегулировании после Первой мировой войны». «Мы» в последней фразе явно не касалось СССР, который не имел ни малейшего отношения к завершившим предыдущую войну переговорам в Версале.
Трумэн видел участниками Совета министров иностранных дел Великобританию, Россию, Китай, Францию и Соединенные Штаты. «Эти страны были постоянными членами Совета Безопасности ООН. Я предложил, чтобы Совет встретился как можно раньше после окончания конференции».
Громыко следит за главными участниками разговора: «…Вот сидит Трумэн. Он мобилизовал все свое самообладание, чтобы не выдать волнения. Ему, конечно, помогает и то, что почти все основные высказывания у него заготовлены, и он зачитывает тексты. При обсуждении соответствующего вопроса он допускает высказывания и без бумажки. Но они, как правило, краткие. Порой кажется, что он вот-вот улыбнется. Но это только кажется. Советники и эксперты делегации США беспрестанно о чем-то переговариваются между собой и, случается, подкладывают президенту какие-то записки.
Мне представляется, что держится президент как-то нахохлившись. Видимо, играет тут свою роль и то обстоятельство, что у него нет еще опыта встреч на таком уровне, да еще и с участием Сталина. Но надо отдать ему должное: каких-то резкостей или неучтивостей Трумэн не допускает. А в общем-то на протяжении почти всей конференции президент сидел, как бы надев на себя маску».
Идея Совета министров иностранных дел была чисто американской и не являлась потсдамской импровизацией Трумэна. В США действительно крайне негативно воспринимали опыт Парижской конференции 1919 годы, которая выработала Версальский мир, расставивший декорации для новой мировой войны. В Вашингтоне думали, как бы обойтись без международной конференции с участием всех заинтересованных стран.
В меморандуме Стеттиниуса президенту 19 июня содержалось предложение вообще отказаться от официальной мирной конференции, а ограничиться созданием компактного органа с участием ключевых стран, который бы и определил контуры послевоенного мира. В начале июля американская администрация поделилась идеей с Москвой и Лондоном. Англичанам оно понравилось. Молотов же 11 июля сказал Гарриману, что не видит никакой причины для того, чтобы предоставить место в совете для Китая, когда обсуждаются вопросы заключения мирных договоров в Европе. В ответ Гарриман заметил, что война была по своему характеру мировой и что Китай – постоянный член Совета Безопасности ООН.
Черчилль предложил передать вопрос на обсуждение министров иностранных дел для доклада на следующем заседании.
«Черчилль, – продолжал наблюдать Громыко. – …Заявления он делает в общем-то краткие. Очень любит растягивать отдельные слова. Делает это явно нарочито. По ходу речи или заявления нетрудно увидеть то, что он хочет подчеркнуть особо. Эти слова он произносит как-то резче. В них проступают и резина и металл.
Почти никогда он не пользуется заготовленным текстом. Впрочем, говорят, некоторые свои заявления он любит заучивать наизусть…
У меня создалось впечатление о нем как об опытном ораторе. Свой капитал красноречия он умел хорошо и преподнести. Говорил без волнения, по крайней мере так выглядело внешне, хотя ощущалась его собранность, и он всегда был, как утверждали англичане, „алерт“ – начеку».
– Согласен, – заметил Сталин. – Мне неясно только относительно участия министра иностранных дел Китая в этом Совете. Ведь имеются в виду европейские проблемы? Насколько подходяще тут участие представителя Китая?
Трумэн предпочел не решать:
– Этот вопрос мы сможем обсудить после доклада нам министров иностранных дел.
– Хорошо, – согласился Сталин.
«Сталин. Он ведет себя спокойно и ровно, – подмечает Громыко. – Так же ведет себя на конференции и советская делегация в целом… Советский солдат находился в Берлине – логове агрессора. Над Рейхстагом развевалось советское Знамя Победы».
Трумэн перешел ко второму вопросу.
– О Контрольном совете для Германии. Этот совет должен начать свою работу как можно скорее, в соответствии с уже достигнутым соглашением.
– Я не имел возможности прочитать этот документ, но я прочту его с полным вниманием и уважением, и тогда можно будет его обсудить, – отговорился Черчилль.
– Мы могли бы завтра обсудить этот вопрос, – смирился Трумэн.
Сталин согласился:
– Мы можем обсудить этот вопрос и завтра. Министры могли бы познакомиться с ним предварительно, это не мешает, так как параллельно мы сами будем знакомиться с этим вопросом.
Третье предложение Трумэна касалось демократизации правительств Болгарии и Румынии, а также полного признания правительства Италии. Президент зачитал:
– В Ялтинской декларации об освобожденной Европе, подписанной 11 февраля 1945 года, правительства трех стран взяли на себя определенные обязательства в отношении освобожденных народов Европы и народов бывших государств-сателлитов «оси». После Ялтинской конференции обязательства, взятые в соответствии с этой декларацией, остаются невыполненными. По мнению правительства Соединенных Штатов, продолжающееся невыполнение этих обязательств будет рассматриваться во всем мире как показатель отсутствия единства между тремя великими державами и подорвет доверие к искренности декларируемых ими целей.
В соответствии с обязательствами трех держав, изложенными в пункте «d» параграфа 3 декларации об освобожденной Европе, правительства трех держав должны обсудить, как лучше помочь работе временных правительств по проведению свободных и беспристрастных выборов. Такая помощь будет требоваться в Румынии, Болгарии и, возможно, в других странах. Одна из самых важных задач, стоящих перед нами, это определение нашего отношения к Италии. Ввиду того, что Италия недавно объявила войну Японии, я надеюсь, что конференция сочтет возможным согласиться оказать Италии поддержку по вопросу вступления ее в Организацию Объединенных Наций.
Черчилль отреагировал первым:
– Господин президент, это очень важные вопросы, и мы должны иметь время для их обсуждения. Дело в том, что наши позиции в этих вопросах не одинаковы. На нас Италия напала в самый тяжелый момент, когда она нанесла удар в спину Франции. Мы бились против Италии в Африке в течение двух лет, прежде чем Америка вступила в войну, и у нас были большие потери. Мы должны были даже рисковать силами Соединенного Королевства, уменьшить нашу оборону в Соединенном Королевстве для того, чтобы послать войска в Африку.
– Это очень хорошо, но мы сегодня должны ограничиться составлением порядка дня вместе с дополнительными пунктами, – философски заметил Сталин, не желавший начинать конференцию со склоки о судьбе бывших союзников Гитлера. – Когда порядок дня будет установлен, можно будет перейти к обсуждению любого вопроса по существу.
Но Трумэну не терпелось немедленно вступить в бой.
– Целью трех правительств в отношении Италии, – заявил президент, – является развитие ее политической самостоятельности, экономического восстановления и обеспечение для итальянского народа права избирать свою форму правления. Настоящее положение Италии, как совоюющей стороны и как безоговорочно капитулировавшей державы, является аномальным и мешает каждой попытке как со стороны союзников, так и со стороны самой Италии улучшить ее экономическое и политическое положение.
Сталин резко перевел стрелки дискуссии на обсуждение повестки конференции:
– Все-таки хорошо было бы всем трем делегациям изложить все вопросы, которые они считают нужным поставить на повестку дня. У русских есть вопросы о разделе германского флота и другие. По вопросу о флоте была переписка между мною и президентом и было достигнуто согласие. Второй вопрос – это вопрос о репарациях. Затем следует обсудить вопрос об опекаемых территориях.
– Вы имеете в виду территории в Европе или во всем мире? – забеспокоился за свои колонии и подмандатные территории Черчилль.
– Обсудим, – заметил Сталин. – Я не знаю еще точно, что это за территории, но русские хотели бы принять участие в управлении опекаемыми территориями. Отдельно мы хотели бы поставить вопрос о восстановлении дипломатических отношений с бывшими сателлитами Германии. Необходимо рассмотреть также вопрос о режиме в Испании. Мы, русские, считаем, что нынешний режим Франко в Испании навязан испанскому народу Германией и Италией. Он таит глубокую опасность для свободолюбивых Объединенных Наций. Мы полагаем, что было бы хорошо создать условия для испанского народа установить такой режим, какой ему нравится.
Коль скоро западные партнеры хотели обсуждать проблемы в советской сфере влияния, Сталин расширял географию – на зоны интересов Запада.
– Мы только еще обсуждаем, что поставить на повестку дня, – прервал его Черчилль. – Я согласен, что вопрос об Испании должен быть поставлен в порядок дня.
Сталин продолжал сыпать соль на британские раны.
– Затем следует обсудить вопрос о Сирии и Ливане. Необходимо обсудить и польский вопрос в аспекте решения тех вопросов, которые вытекают из факта установления в Польше правительства национального единства и необходимости, в связи с этим, ликвидации эмигрантского польского правительства.
Идея включения польского вопроса в повестку дня возражений не встретила.
– Чем мы займемся сегодня? Будем ли мы продолжать заседание до того, как министры представят нам пять-шесть вопросов? Я думаю, что мы могли бы обсудить вопрос о создании Совета министров как подготовительного учреждения будущей мирной конференции, – Сталин уже ненавязчиво задавал направление работы.
Трумэн и Черчилль согласились.
– Следует обсудить вопрос относительно участия представителя Китая в Совете министров, если имеется в виду, что Совет будет заниматься европейскими вопросами, – Сталин был не в восторге от идеи обсуждать европейские вопросы с правительством Чан Кайши.
– Но Китай будет одним из постоянных членов Совета Безопасности, созданного в Сан-Франциско, – напомнил Трумэн.
Однако президент остался вновь в одиночестве, поскольку Черчилль поддержал председателя Совнаркома.
– Три министра иностранных дел, как было условлено на Крымской конференции, должны были встречаться каждые 3–4 месяца для того, чтобы давать нам советы по целому ряду важных вопросов, касающихся Европы. Наши три министра гораздо легче и плодотворнее смогут выполнить свою работу. Участие представителя Китая в повседневной работе Совета министров лишь осложнит ее. Очень легко создавать организации на бумаге, но если они ничего не дают на деле, то, по-моему, они являются излишними. Разве, например, вопрос о будущей администрации Германии не может быть разрешен нами без участия Китая? Ограничимся в Совете министров тремя министрами.
Сталин предложил разобраться в нагромождении структур – СБ ООН, Европейская консультативная комиссия, предложенные Совет министров иностранных дел (СМИД), мирная конференция:
– Кто же кому будет подчинен?
– Совет министров существует параллельно Совету Безопасности, где участвует и Китай, и параллельно периодическим совещаниям министров и Европейской консультативной комиссии, – высказал свое мнение Черчилль. – Я предлагаю как принцип, чтобы мирный договор был подготовлен пятью главными державами. Но что касается Европы, то европейские проблемы должны быть обсуждены только четырьмя державами, которые непосредственно заинтересованы в них. Тем самым мы не будем нарушать работу Европейской консультативной комиссии и периодических совещаний министров. Обе эти организации могут продолжать свою работу одновременно.
Трумэн смирился:
– Я согласен и не возражаю против исключения из Совета министров Китая. Я понимаю дело так, что этот вопрос надо передать на обсуждение министров иностранных дел.
– Да, правильно, – согласился Сталин.
– Можем ли мы сегодня еще что-либо обсудить? – спросил председатель.
Сталин сказал:
– Поскольку все вопросы будут обсуждаться министрами иностранных дел, нам нечего будет делать.
«Ироничный юмор Сталина часто проявлялся во время встречи», – замечал в связи с этим эпизодом Трумэн.
– Министры должны давать нам для обсуждения три или четыре пункта. Чтобы нам было чем заняться, – внес компромиссное предложение Черчилль.
Трумэн предложил начинать заседания в четыре часа вместо пяти, и партнеры по переговорам подчинились председателю.
– Если это принято, отложим рассмотрение вопросов до завтра, до четырех часов дня, – вознамерился закрыть заседание Трумэн. Но Сталин не дал ему это сделать.
– Отложим. Только один вопрос: почему господин Черчилль отказывает русским в получении их доли германского флота?
Черчилль взорвался:
– Я не против. Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ: этот флот должен быть потоплен или разделен.
– Вы за потопление или за раздел? – уточнил Сталин у премьер-министра.
– Все средства войны – ужасные вещи.
– Флот нужно разделить, – предложил Сталин. – Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, – он может потопить свою долю, я свою долю топить не намерен.
– В настоящее время почти весь германский флот в наших руках, – успокоил Черчилль.
– В том-то и дело, в том-то и дело, – оставил за собой последнее слово Сталин. – Поэтому и надо нам решить этот вопрос.
Громыко внимательно наблюдал за поведением Сталин на встречах Большой тройки: «Он всегда сидел, внимательно слушал выступающих. Поднимался от стола, только если объявлялся перерыв или заседание уже заканчивалось… Обращало на себя внимание то, что Сталин не носил с собой никогда никаких папок с бумагами. Так он появлялся на заседаниях, на любых совещаниях, которые проводил. Так приходил и на международные встречи – в ходе конференций в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Не видел я никогда в его руках на таких заседаниях ни карандаша, ни ручки. Он на виду не вел никаких записей…
Приходил он на совещания или на заседания международных конференций подготовленным. Когда делегация вместе с ним шла на заседание, то всегда знала, о чем он будет говорить. От Советского Союза почти всегда выступал только он. Во внешних делах его главной опорой был В. М. Молотов. Если нужно, в определенный момент Сталин, склонившись над столом, советовался с кем-либо из членов делегации и потом высказывал свое мнение».
Уже первый день переговоров показал, что «дух Ялты» был в прошлом. Громыко находил, что «с внешней стороны все выглядело как будто в порядке. Главы приветствовали один другого, выражали удовлетворение, что встретились. Но на заседании „за круглым столом“ не хватало теплоты, которой требовала обстановка исторического момента, теплоты, которой ожидали и воины союзных армий, и народы всей земли… Уже в начале работы конференции за внешней чинностью проглядывала на каждом шагу настороженность и политическая сухость со стороны президента США и премьер-министра Англии… В своей большей части разговор носил весьма натянутый характер, хотя никто не стучал кулаком по столу.
Наше общее мнение состояло в том, что Трумэн прибыл в Потсдам, поставив перед собой задачу: поменьше идти навстречу СССР и побольше оставлять возможностей для того, чтобы пристегнуть Германию к экономике Запада. Бросалось в глаза и то, что даже в дискуссию по вопросам, которые не являлись столь уж принципиальными, Трумэн нарочито стремился вносить элементы остроты. Чувствовалось, что он настроился на определенную волну еще до приезда в Берлин».
Фейс, входивший в состав американской делегации, внимательно наблюдал за поведением участников: «За столом конференции Сталин обычно говорил тихим голосом, обращаясь к русскому переводчику Павлову, сидевшему рядом, в то время как Трумэн и Черчилль были вынуждены говорить громко, чтобы их могли услышать все их американские и британские коллеги.
Трумэн, возможно для того, чтобы скрыть свою неуверенность, временами говорил резко и напористо… Он не переносил привычку Сталина и Молотова вновь и вновь обсуждать какую-либо тему с целью сломить сопротивление оппонента, а длинные речи Черчилля выводили его из терпения. Он представлял собой тип человека, принимающего быстрые решения, который, услышав соответствующие факты, сразу же и бесповоротно формировал свое мнение».
Дипломатическое превосходство Сталина над своими партнерами было налицо и отмечалось самими западными участниками конференции. «Острота постановки вопросов Сталиным, его умение поймать своих коллег врасплох обнаруживает пробелы в их подготовке, – отметил в своих заметках на полях записей потсдамских переговоров 17 июля Фейс. – Сбивчивые объяснения Черчилля представляют собой немногим больше, чем обдумывание проблемы вслух. Трумэна вообще трудно винить за его нехватку знания истории вопросов. Сталин же демонстрирует интеллектуальную глубину в разложении предмета на составные части, требующие конкретных решений».
Громыко приходил к выводу: «Когда говорил американский президент, все присутствовавшие выслушивали его очень внимательно. Они наблюдали за ходом и поворотами его мысли, за меткими суждениями, шутками. Все сознавали, что он высказывал мысли, которые имеют огромное значение в предстоящем строительстве здания мира.
Выступал или делал замечания премьер-министр Англии. Он умело и даже ловко формулировал свои мысли, умел блеснуть и шуткой. Чувствовалось, что он на ты не только с политикой, но и с историей, особенно новейшей.
Тем не менее как-то само собой получалось, что все присутствующие – и главные, и не главные участники – фиксировали взгляды на Сталине. Даже если говорил другой участник, то почему-то большинство присутствующих все равно наблюдали за Сталиным, за выражением его лица, за взглядом, стараясь понять, как он оценивает слова и мысли своих коллег.
И вот тихо, как бы между прочим, начинал говорить Сталин. Он говорил так, как будто кроме него присутствовали еще только двое. Ни малейшей скованности, никакого желания произвести эффект, ни единой шероховатости в изложении мысли у него не было. Каждое слово у него звучало так, как будто было специально заготовлено для того, чтобы сказать его в этой аудитории и в этот момент…
Не только я, посол, но и другие советские товарищи, обмениваясь мнениями после такого рода встреч, констатировали, что центральной фигурой на них, безусловно, являлся советский руководитель».
Много лет спустя Черчилль – в речи к 80-летию Сталина – скажет в парламенте: «Сталин был человеком необычной энергии, эрудиции, с несгибаемой силой воли, резким, жестоким, беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный в Британском парламенте, не мог ничего противопоставить… Сталин произвел на нас величайшее впечатление. Его влияние на людей неотразимо. Когда он входил в зал на Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали и, странное дело, почему-то держали руки по швам. Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью. Он был непревзойденным мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения».
Высокую оценку советскому вождю дал «про себя» и американский президент: «Я могу иметь дело со Сталиным, – сделал запись он в своем дневнике 17 июля. – Он честен, но чертовски умен».
Трумэн заметил по итогам первого дня дискуссий: «Сталин не произносил длинных речей. Он быстро сводил аргументы к вопросам силы и не сильно терпел другой подход…
Вслед за завершением первой встречи мы были приглашены в большой банкетный зал дворца Цецилиенхоф, где русские развлекли нас роскошным банкетом за огромным столом шириной в 20 футов и длиной в 30 футов (6 на 9 метров –
Трумэн, по его воспоминаниям, в тот вечер работал допоздна – доставили почту из Вашингтона. «В одиннадцать вечера мой племянник Гарри Трумэн приехал на несколько дней погостить. Он сын моего брата Вивиана, и несколько дней назад в Антверпене я сказал генералу Ли, что мой племянник находится на европейском театре и что я хотел бы его видеть. Они нашли его на борту „Куин Элизабет“ в гавани Глазго готовым отплыть домой, но генерал Ли вовремя снял его с корабля и отправил в Бабельсберг». В составе американской делегации произошло пополнение.
Трумэн и Черчилль договорились утром позавтракать в английской резиденции. «Утром 18-го после совещания с моими советниками, я пешком пошел в резиденцию британского премьера, чтобы нанести ответный визит», – писал Трумэн.
Черчилль хорошо запомнил эту встречу и возникшие у него мысли и эмоции: «18 июля я завтракал с президентом. Мы были одни и затронули многие темы. Я говорил о печальном положении в Великобритании, израсходовавшей более половины своих иностранных капиталовложений на общее дело, когда мы боролись совсем в одиночку, и теперь вышедшей из войны с большим внешним долгом в три миллиарда фунтов стерлингов… Нам придется попросить помощи для того, чтобы снова стать на ноги, а до тех пор, пока мы не сумеем как следует наладить свое хозяйство, мы не сможем оказать особенной помощи в обеспечении всемирной безопасности или в осуществлении высоких целей, намеченных в Сан-Франциско…
Президент затронул вопрос об авиации и коммуникациях. Ему пришлось столкнуться с большими трудностями в вопросах создания аэродромов на британской территории, в особенности в Африке, на строительство которых американцы затратили огромные средства. Мы должны пойти им навстречу в этом отношении и разработать справедливый план общего их использования…
Я стал излагать ему мысль, которая у меня явилась уже давно, о необходимости сохранить объединенный англо-американский штаб как организацию, во всяком случае до тех пор, пока мир окончательно не успокоится после великого шторма… Президент ответил на это весьма утешительно. Я видел, что передо мной человек исключительного характера и способностей, взгляды которого в точности соответствовали установившемуся направлению англо-американских отношений, у которого была простая и ясная манера речи, большая уверенность в себе и решительность».
Но, конечно, речь зашла и о бомбе. «До сих пор мы мыслили себе наступление на территорию собственно Японии при помощи массовых воздушных бомбардировок и вторжения огромных армий, – писал Черчилль. – Сейчас вся эта кошмарная перспектива исчезала…
Кроме того, нам не нужны будут русские. Окончание войны с Японией больше не зависело от участия их многочисленных армий… Нам не нужно было просить у них одолжений.
Внезапно у нас появилась возможность милосердного прекращения бойни на Востоке и гораздо более отрадные перспективы в Европе. Я не сомневался, что такие же мысли рождались и в голове у моих американских друзей. Во всяком случае, не возникало даже и речи о том, следует ли применить атомную бомбу. Возможность предотвратить гигантскую затяжную бойню, закончить войну, даровать всем мир, залечить раны измученных народов, продемонстрировав подавляющую мощь ценой нескольких взрывов, после всех наших трудов и опасностей казалась чудом избавления…
Окончательное решение теперь должен был принять президент Трумэн, в руках которого находилось это оружие. Но я ни минуты не сомневался, каким будет это решение, и с тех пор я никогда не сомневался, что он был прав… Решение об использовании атомной бомбы для того, чтобы вынудить Японию капитулировать, никогда даже не ставилось под сомнение. Между нами было единодушное, автоматическое, безусловное согласие, и я также никогда не слыхал ни малейшего предположения, что нам следовало бы поступить иначе».
Обсудили и вопрос о том, как информировать об этом историческом событии Сталина. «Сделать это письменно или устно? Сделать ли это на официальном или специальном заседании, или в ходе наших повседневных совещаний, или же после одного из таких совещаний? Президент решил выбрать последнюю возможность.
– Я думаю, – сказал он, – что мне следует просто сказать ему после одного из наших заседаний, что у нас есть совершенно новый тип бомбы, нечто совсем из ряда вон выходящее, способное, по нашему мнению, оказать решающее воздействие на волю японцев продолжать войну.
Я согласился с этим планом».
Беседы о бомбе между Трумэном и Черчиллем теперь происходили практически ежедневно.
А в 11 утра 18 июля началось первое заседание министров иностранных дел. Председательствовал Бирнс. По его инициативе расширили компетенцию СМИД, вменив ему еще и «подготовку мирного урегулирования для Германии». По настоянию Молотова было решено после создания СМИД в составе пяти стран сохранить и трехсторонний «ялтинский» формат встреч министров иностранных дел.
А к трем часам дня кортеж Трумэна прибыл к резиденции Сталина.
Сначала обед с неизменными тостами, после чего два лидера уединились для конфиденциальной беседы. Сталин ознакомил Трумэна с содержанием послания императора Японии с намерениями прекратить войну и принять принца Коноэ в Москве. Президент не стал раскрывать, что американцы давно расшифровали японские дипломатические коды и были в курсе инициатив Токио. Сталин поинтересовался, как ему поступить: ответить в общей форме, не отвечать вообще или отвергнуть предложение о диалоге. Трумэн высказался за первый вариант.
Налицо было стремление Вашингтона держать СССР подальше от дальневосточной дипломатии.
Трумэн поведал дневнику 18 июля: «Премьер-министр и я позавтракали вместе наедине. Обсуждали Манхэттен (это был успех). Решили сказать Сталину об этом. Сталин рассказал премьер-министру о телеграмме японского императора с просьбой о мире. Сталин тоже прочитал мне свой ответ. Он был удовлетворительный. Я верю, что японцы сдадутся, прежде чем вступит Россия. Я уверен, что они сделают это, когда Манхэттен появится над их страной. Я проинформирую Сталина об этом в подходящее время».
А в Москве в тот день заместитель наркома иностранных дел Лозовский передал ответ советского правительства на послание из Токио. В нем указывалось, что «высказанные в послании императора Японии соображения имеют общую форму и не содержат каких-либо конкретных предложений. Советскому правительству представляется неясным также, в чем заключаются задачи миссии князя Коноэ. Ввиду изложенного советское правительство не видит возможности дать какой-либо определенный ответ по поводу миссии князя Коноэ, о которой говорится в вашей ноте от 13 июля».
Сато отослал об этом телеграмму Того.
Второе заседание глав правительств в Потсдаме открылось заявлением Черчилля:
– В Берлине собралось около 180 корреспондентов, которые бродят по окрестностям в состоянии неистовства и возмущения.
– Это целая рота. Кто их сюда пропустил? – поинтересовался Сталин, прекрасно зная, что даже комар не проскочит сквозь оцепление, не то что журналист.
– Конференция могла бы успешно работать, – уверял Черчилль, – только в обстановке спокойствия и секретности, которые нужно соблюдать любой ценой, и я предложил встретиться с представителями печати самому и объяснить им, почему их приходится не пускать и почему ничего нельзя разглашать до окончания конференции.
На том и порешили.
От имени министров выступил Бирнс:
– На совещании министров иностранных дел было решено предложить включить в повестку дня на сегодня следующие вопросы: 1. Вопрос о процедуре и механизме для мирных переговоров и территориальных требований. 2. Вопрос о полномочиях Контрольного Совета в Германии в политической области. 3. Польский вопрос – в частности, вопрос о ликвидации эмигрантского польского правительства в Лондоне.
Бирнс тут же изложил уже согласованную позицию по первому вопросу предложенной им повестки:
– Первой и важнейшей задачей Совета министров будет составление проектов мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией, а также подготовка мирного договора для Германии. Не менее важной задачей Совета министров будет подготовка и представление правительствам Объединенных Наций детальных условий организации и проведения мирной конференции. Периодические совещания трех министров, установленные решением Крымской конференции, не будут затрагиваться работой Совета министров. Что касается полномочий Европейской консультативной комиссии, то на совещании министров было условлено передать эти полномочия Союзным Контрольным советам по Германии и по Австрии.
– Следовательно, проект об учреждении Совета министров принят без возражений, – с некоторым удивлением заметил Трумэн.
Перешли к следующему вопросу – о полномочиях Контрольного Совета в Германии. Здесь прогресс был менее очевиден, доложил Бирнс.
– Некоторые разногласия, возникшие в процессе обсуждения этого вопроса, были переданы в созданные подкомиссии. Эти подкомиссии пока не закончили свою работу.
Здесь Черчилль решил поднять принципиальный вопрос:
– Я замечаю, что здесь употребляется слово «Германия». Что означает теперь «Германия»? Можно ли понимать ее в том же смысле, как это было до войны?
– Как понимает этот вопрос советская делегация? – перебросил Трумэн этот вопрос Сталину, который не согласился с Черчиллем.
– Германия есть то, чем она стала после войны. Никакой другой Германии сейчас нет. Я так понимаю этот вопрос.
– Можно ли говорить о Германии, как она была до войны, в 1937 году? – пытался поддержать британского коллегу президент.
Сталин стоял на своем:
– Как она есть в 1945 году.
– Она все потеряла в 1945 году, – заметил Трумэн. – Германии сейчас не существует фактически.
– Германия представляет, как у нас говорят, географическое понятие, – продолжал советский лидер. – Будем пока понимать так. Нельзя абстрагироваться от результатов войны.
– Я вполне согласен с этим, но все-таки должно быть дано некоторое определение понятия «Германия», – настаивал президент.
– Например, думают ли установить германскую администрацию в Судетской части Чехословакии? – предположил Сталин. – Это область, откуда немцы изгнали чехов.
– Может быть, – утверждал Трумэн, – мы все же будем говорить о Германии, как она была до войны, в 1937 году?
Сталин не сдавался:
– Формально можно так понимать, по существу это не так. Если в Кёнигсберге появится немецкая администрация, мы ее прогоним, обязательно прогоним.
– На Крымской конференции было условлено, что территориальные вопросы должны быть решены на мирной конференции, заметил Трумэн. – Как же мы определим понятие «Германия»?
Сталин предложить идти от противного:
– Давайте определим западные границы Польши, и тогда яснее станет вопрос о Германии. Я затрудняюсь сказать, что такое теперь Германия. Это – страна, у которой нет правительства, у которой нет определенных границ, потому что границы не оформляются нашими войсками. У Германии нет никаких войск, в том числе и пограничных, она разбита на оккупационные зоны. Вот и определите, что такое Германия. Это разбитая страна.
– Может быть, мы примем в качестве исходного пункта границы Германии 1937 года? – упрямился Трумэн.
Сталин сделал примирительный жест:
– Да, можно взять Германию 1937 года, но только как исходный пункт. Это просто рабочая гипотеза для удобства нашей работы.
Черчилль заволновался о судьбе германского научного и промышленного оборудования:
– В этом проекте, в пункте 2, подпункте 1 «b» говорится об уничтожении вооружения и других орудий войны, а также всех специализированных средств для их производства. Однако в Германии имеется ряд экспериментальных установок большой ценности. Было бы нежелательно уничтожать эти установки.
– В проекте сказано так: захватить или уничтожить, – уточнил Сталин.
– Мы можем все вместе их употребить или распределить между собой, – предложил премьер-министр.
– Можем, – согласился Сталин.
Трумэн в мемуарах напишет: «Сталин сказал, что русские не варвары и что они не будут уничтожать научно-исследовательские институты. Все это, конечно, было еще до Маньчжурии. Позже нам предстояло увидеть, что русские будут делать с материальными ценностями завоеванной страны. Даже в Берлине они демонстрировали отсутствие цивилизованного поведения. Они грабили дома, забирая такие редкие вещи, как прекрасные старинные дедушкины часы, чтобы разместить их на дне повозок, а сверху бросить тяжелые предметы. Точно так же они будут разрушать и предметы искусства». Так что Сталин был не прав, утверждая, что русские не варвары. Трумэн сам видел, как дедушкины часы бросали на дно повозки!
Сталин меж тем предложил заслушать проект по польскому вопросу (он был роздан и в письменном виде). Читал Молотов:
– Ввиду образования на основе решений Крымской конференции Временного польского правительства национального единства, а также ввиду установления Соединенными Штатами Америки и Великобританией с Польшей дипломатических отношений, уже ранее существовавших между Польшей и Советским Союзом, мы согласились в том, что правительства Англии и Соединенных Штатов Америки порывают всякие отношения с правительством Арцишевского и окажут Временному польскому правительству национального единства необходимое содействие в немедленной передаче ему всех фондов, ценностей и всякого иного имущества, принадлежащего Польше и находящегося до сих пор в распоряжении правительства Арцишевского и его органов, в чем бы это имущество ни выражалось, где бы и в чьем бы распоряжении ни находилось в настоящее время. Мы признали также необходимым, чтобы польские военные силы, в том числе военно-морской флот, а также торговый флот, находящиеся в подчинении правительства Арцишевского, были подчинены Временному польскому правительству национального единства, которое и определит дальнейшие мероприятия в отношении этих вооруженных сил, военных и торговых судов.
Англичане, на чьем попечении и после признания нового польского правительства продолжало оставаться правительство эмигрантское, с подобной постановкой вопроса согласиться не могли.
– Лондонское польское правительство не имеет значительного имущества, но имеется 20 миллионов фунтов золотом в Лондоне, которые блокированы нами, – заявил Черчилль. – Это золото является активом центрального польского банка. Вопрос о том, где блокировать это золото, о перемещении его в какой-либо другой центральный банк, должен быть разрешен нормальным путем. Но это золото не принадлежит лондонскому польскому правительству.
– Двадцать миллионов фунтов стерлингов? – переспросил Сталин.
– Приблизительно. Я должен добавить, что польское посольство в Лондоне теперь освобождено и польский посол больше не живет в нем. Поэтому это посольство открыто и может принять посла Временного польского правительства, и чем скорее оно его назначит, тем лучше. Возникает вопрос, каким образом польское правительство в Лондоне в течение пяти с половиной лет финансировалось? Оно финансировалось британским правительством. Мы предоставили им за это время примерно 120 миллионов фунтов стерлингов для того, чтобы они могли содержать свою армию. Когда лондонское польское правительство было дезавуировано, было решено уплатить трехмесячный оклад всем служащим и затем их уволить. В целом польская армия состоит из 180–200 тысяч человек. Наша политика – это убедить наибольшее число поляков возвратиться в Польшу. Вот почему я очень сердился, когда прочитал о выступлении генерала Андерса, который заявил своим войскам в Италии, что если они вернутся в Польшу, то их отправят в Сибирь. Против этого генерала мы предприняли дисциплинарные шаги, чтобы он в дальнейшем не делал подобных заявлений. Требуется время, чтобы преодолеть все эти затруднения.
Сталин проявил твердую снисходительность:
– Я понимаю трудность положения британского правительства. Я знаю, что оно приютило польское эмигрантское правительство. Я знаю, что, несмотря на это, бывшие польские правители много неприятностей причинили правительству Великобритании. Но я прошу иметь в виду, что наш проект не преследует задачи усложнить положение британского правительства и учитывает трудность его положения. У нашего проекта только одна цель – покончить с неопределенным положением, которое все еще имеет место в этом вопросе, и поставить точки над «и». На деле правительство Арцишевского существует, оно имеет своих министров, продолжает свою деятельность, оно имеет свою агентуру, оно имеет свою базу и свою печать. Все это создает неблагоприятное впечатление. Наш проект имеет целью с этим неопределенным положением покончить.
Черчиллю осталось только согласиться со Сталиным:
– Мы хотим ликвидировать этот вопрос. Когда больше не признают какого-либо правительства и ему не выдается больше пособий, у него нет никаких возможностей для существования. Но в то же время вы не можете препятствовать индивидуальным лицам в Англии, во всяком случае, продолжать жить и разговаривать. Эти люди встречаются с членами парламента и имеют в парламенте своих сторонников. Но мы как правительство с ними никаких отношений не имеем. Я не знаю, что делать, если Арцишевский гуляет по Лондону и болтает с журналистами. Но что касается нас, мы их считаем несуществующими и ликвидированными в дипломатическом отношении, и я надеюсь, что скоро они будут совершенно неэффективны. Но, конечно, мы должны быть осторожными в отношении армии. Армия может бунтовать, и вследствие этого мы понесем потери. Мы имеем значительную польскую армию в Шотландии.
– Я не вижу никаких существенных разногласий между генералиссимусом и премьер-министром, – выступил примирителем Трумэн. – Мистер Черчилль только просит доверия и времени, чтобы устранить все затруднения, о которых он здесь говорил.
«Этим и исчерпалась повестка второго дня конференции, и заседание закрылось в шесть часов, продлившись всего один час сорок пять минут, – писал Трумэн. – Я чувствовал, что наметился кое-какой прогресс, но мне не терпелось еще больше делать и меньше говорить».
Вечером 18 июля Черчилль ужинал со Сталиным. «С нами были только Бирнс и Павлов. Мы приятно беседовали с половины девятого вечера до половины второго ночи, не затронув ни одной из наиболее важных тем… Мой хозяин казался физически несколько подавленным, но его легкая дружелюбная манера держаться была в высшей степени приятной. Об английских выборах он сказал, что вся информация, которую он получал из коммунистических и других источников, подтверждает его уверенность, что меня изберут большинством почти в 80 %. По его мнению, лейбористская партия должна получить 220–230 мест. Я не пытался пророчествовать, но сказал, что не уверен в том, как голосовали солдаты. Сталин сказал, что армия предпочитает сильное правительство и поэтому, видимо, голосовала за консерваторов. Было ясно, что он надеялся, что его связи со мной и Иденом не будут прерваны.
Он спросил, почему король не приехал в Берлин. Я ответил, что… его приезд осложнил бы проблемы безопасности. Затем он заявил, что ни одной стране так не нужна монархия, как Великобритании, ибо королевская власть служит объединяющей силой для всей империи, и никто из друзей Англии не сделает ничего, что ослабило бы уважение к монархии…
Я сказал, что согласно моей политике следует приветствовать Россию в качестве великой морской державы… Россия до сих пор напоминала гиганта, перед которым закрыты широкие пути и которому приходится пользоваться узкими выходами через Балтийское и Черное моря. Затем я затронул вопрос о Турции и Дарданеллах. Естественно, что турки тревожатся. Сталин объяснил… Турки обратились к русским с предложением заключить договор о союзе. В ответ русские заявили, что договор можно заключить лишь в том случае, если ни одна из сторон не имеет никаких притязаний, а Россия хочет получить Карс и Ардаган, которые у них отобрали в конце прошлой войны. Турки ответили, что они не могут рассматривать этот вопрос. Тогда Россия поставила вопрос о конвенции в Монтрё. Турки ответили, что они и этого вопроса не могут обсуждать, и поэтому Россия заявила, что она не может обсуждать договор о союзе.
Я сказал, что я лично поддержал бы внесение поправок в конвенцию в Монтрё, исключив из нее Японию и дав России доступ в Средиземное море. Я повторил, что приветствовал бы выход России в океаны…
Затем Сталин спросил меня о германском флоте. Он сказал, что какая-то часть этого флота была бы весьма полезна России, понесшей тяжелые потери на морях… Я не возражал.
Далее он заговорил о греческой агрессии на границах Болгарии и Албании. Он сказал, что в Греции есть элементы, подстрекающие к волнениям. Я ответил, что положение на границах неопределенное и что греков очень тревожат Югославия и Болгария, но я не слышал, чтобы там происходили сколько-нибудь серьезные бои…
Сталин сказал, что во всех странах, освобожденных Красной армией, русская политика состоит в том, чтобы добиваться создания сильного, независимого суверенного государства. Он против советизации какой бы то ни было из стран. Там будут проведены свободные выборы, в которых будут участвовать все партии, за исключением фашистских.
Далее я заговорил о трудностях в Югославии, где у нас нет материальных притязаний, но где предусматривалось деление наших интересов поровну. Соотношение там не 50:50, а 99:1 не в пользу Англии. Сталин утверждал, что соотношение там таково: 90 % в пользу Англии, 10 % в пользу Югославии и 0 % в пользу России. Советское правительство часто не знает, что собирается предпринять Тито.
Сталин также заявил, что он был уязвлен американскими требованиями сменить правительства в Румынии и Болгарии. Он не вмешивается в греческие дела, и поэтому американцы поступают несправедливо… Когда я спросил, почему советское правительство наградило короля Михая орденом, он сказал, что, по его мнению, король действовал храбро и разумно во время государственного переворота.
Я затем рассказал ему, как беспокоят людей намерения русских. Я провел линию от Нордкапа до Албании и перечислил столицы восточнее этой линии, оказавшиеся в руках русских. Создалось впечатление, что Россия движется на запад. Сталин сказал, что у него нет такого намерения. Напротив, он отводит войска с запада. В ближайшие четыре месяца будет демобилизовано и отправлено на родину два миллиона человек. Дальнейшая демобилизация будет зависеть лишь от транспортных возможностей… Затем он извинился за то, что официально не поблагодарил Англию за помощь в снабжении во время войны. Россия приносит благодарность за это.
В ответ на мои вопросы он разъяснил систему труда в совхозах и колхозах. Мы согласились, что и в России, и в Англии нет угрозы безработицы. Он сказал, что Россия готова обсудить вопрос о торговле с Англией. Я заявил, что самой лучшей рекламой для Советской России за границей было бы счастье и благосостояние ее народа. Сталин говорил о преемственности советской политики. Если с ним что-то случится, то имеются хорошие люди, готовые встать на его место. Он думал на тридцать лет вперед».
А Трумэн тот вечер провел в своей резиденции. «Поздно вечером я разговаривал с миссис Трумэн в Индепенденсе по трансатлантическому радиотелефону. Это был первый звонок из Берлина в Америку с 1942 года. Звук был таким чистым, как будто между Индепенденсом и Вашингтоном. Позже я узнал, что звонки направлялись по каналам корпуса связи через Франкфурт и Лондон в Нью-Йорк, а оттуда в Индепенденс».
На утреннем заседании министров иностранных дел Молотов согласился с участием Франции в подготовке мирного договора с Италией, представил советские проекты решений по разделу германского флота и разрыву отношений с режимом Франко, предложил ускорить процесс ликвидации эмигрантского польского правительства.
На ланч он отправился к Идену, которого удивило большое количество охраны гостя, которая «расположилась с автоматами в саду. И даже после этого он пожаловался на недостаточность охраны, когда появились фотографы, хотя о них просили его люди. Должно быть, невесело проводить жизнь с такой охраной. Неудивительно, что этот человек представляет собой самую способную и самую беспощадную автоматику».
В начале третьего заседания глав правительств Иден сообщил:
– Министры договорились представить на рассмотрение сегодняшнего пленарного заседания вопрос о германском военном и торговом флоте, об Испании, о выполнении Ялтинской декларации об освобожденной Европе, о Югославии.
Трумэн взял бразды председательствования:
– Первый вопрос – относительно германского флота. Мне кажется, что прежде, чем решать этот вопрос, необходимо решить другой вопрос, а именно – что является военными трофеями и что является репарациями. Если торговый флот является предметом репараций, то этот вопрос должен быть решен тогда, когда будут решаться вопросы репараций.
– Военный флот, как и всякое военное вооружение, должен быть взят как трофей, – разъяснил Сталин. – Войска, сложившие оружие, должны сдать свое вооружение тем, перед кем они капитулировали. То же самое можно сказать и относительно морского флота. Возможно, что в отношении торгового флота можно поставить вопрос о том, является ли он трофеем или подлежит включению в репарации; что же касается военного флота, то он является трофейным имуществом и подлежит сдаче.
Черчиллю в принципе не нравилось обсуждение этой темы, но он выдавил из себя:
– Мы не имеем возражений против раздела германского флота. Что касается Великобритании, то она понесла очень большие убытки, она потеряла примерно 10 крупных судов, т. е. линкоров, больших крейсеров и авианосцев, кроме того, по крайней мере, 20 крейсеров и несколько сотен миноносцев, подводных лодок и малых судов. Что касается надводных судов, то они должны быть распределены одинаково между нами при условии, что мы достигнем общего соглашения по всем другим вопросам и что мы разойдемся отсюда в наилучших отношениях.
– Я был бы очень рад разделить германский военно-морской флот на три части, кроме его подводного флота, – заметил Трумэн. – Но я хочу отложить разрешение этого вопроса в интересах войны против Японии. Добавлю, что по окончании войны с Японией у нас в США будет большое количество не только кораблей военного флота, но и большое количество торговых кораблей, которые могут быть проданы заинтересованным странам. Я был бы очень рад, если бы все корабли германского торгового флота были направлены для ведения войны против Японии.
На самом деле англичане и американцы, похоже, и не собирались с самого начала делиться с Москвой. «Я был согласен с позицией Адмиралтейства, что флот лучше было затопить. Но ни в каком случае мы не должны были отдавать ни одного оказавшегося в нашем распоряжении германского корабля до удовлетворения наших интересов, которые русские не уважают в странах, оказавшихся под их контролем», – замечал Иден.
Но Сталин находил все новые аргументы.
– А если русские будут воевать с Японией? – напомнил он немаловажное обстоятельство.
– Разумеется, русские могут претендовать на третью часть флота, которая будет им затем передана. Об этом можно договориться, – поспешил заверить Трумэн.
– Нам важен принцип, – зафиксировал свою позицию Сталин.
Черчилль вновь попытался затянуть решение вопроса:
– Мистер президент, я полагаю, что мы можем достигнуть соглашения. Мне кажется, что сейчас эти корабли можно было бы отметить для каждого участника, и когда война с Японией окончится, то эти корабли будут переданы по принадлежности.
– Какие корабли? – задал уточняющий вопрос Сталин.
– Я имею в виду торговые корабли.
– Нельзя изображать русских как людей, которые намерены помешать успешным действиям флота союзников против Японии. Но из этого нельзя делать вывод, что русские хотят получить подарок от союзников. Мы не добиваемся подарка, мы бы хотели только знать, признается ли этот принцип, считается ли правильной претензия русских на получение части немецкого флота.
– Я не говорил о подарке, – попытался оправдаться Черчилль.
– Я не сказал, что Вы это говорили, – возразил Сталин. – Я бы хотел, чтобы была внесена ясность в вопрос о том, имеют ли русские право на одну третью часть военно-морского и торгового флота Германии. Мое мнение таково, что русские имеют на это право и то, что они получат, они получат по праву. Я добиваюсь только ясности в этом вопросе.
Черчилль продолжал:
– Я тут говорил о разнице между подлодками и надводными кораблями. Во время этой войны мы очень сильно пострадали от подлодок – более, чем кто-либо. Два раза мы были на краю гибели. Поэтому подлодка не является в Англии популярным типом военного корабля. Я стою за то, чтобы большую часть подлодок потопить.
Сталин согласился:
– Я тоже за это.
Самым заинтересованным слушателем во время этой полемики был адмирал Кузнецов, который напишет: «И. В. Сталин постоянно заботился о развитии советского флота. Это он в свое время выдвинул идею строительства большого морского и океанского флота. Начавшиеся боевые действия вынудили свернуть начатую программу по судостроению. Но еще до окончания войны И. В. Сталин вновь стал задумываться над будущим флота. В апреле он спросил у меня, готовим ли мы, моряки, новую программу строительства судов, и велел при первой же возможности представить ему наметки программы…
– Подумайте и над тем, как мы сможем использовать трофейный немецкий флот, – сказал он тогда.
Главный морской штаб предварительно уточнил количество и местонахождение уцелевших немецких кораблей и судов. Эти данные я взял с собой в Потсдам.
Готовились мы не зря. Уже на одном из первых пленарных заседаний конференции возник вопрос о трофейном флоте. Поставил его И. В. Сталин. Помнится, как болезненно воспринял У. Черчилль даже постановку этого вопроса…
Возникла полемика. Мне никогда прежде не приходилось видеть Сталина таким рассерженным. А Черчилль даже вскочил, чуть не уронив кресло. Лицо его налилось кровью, он бросал резкие негодующие реплики. Сталин посоветовал на время отложить рассмотрение этого вопроса».
Вернулись к повестке. Иден напомнил:
– Следующий вопрос – об Испании.
– Генералиссимус желает высказаться по этому вопросу? – поинтересовался председательствовавший.
– Предложения розданы, – заметил Сталин. – К тому, что там сказано, я добавить ничего не имею.
Черчилль бросился спасать свои давние отношения с фашистским режимом Франко:
– Мистер президент, британские правительства – настоящее и предыдущее – питают ненависть к Франко и его правительству. Я считаю, что постоянное истребление людей, брошенных в тюрьмы за то, что они совершили шесть лет тому назад, и разные другие обстоятельства в Испании, по нашим английским понятиям, совершенно недемократичны. Где я вижу затруднения в принятии проекта, предложенного генералиссимусом, так это в первом пункте, где говорится относительно разрыва всяких отношений с правительством Франко, которое является правительством Испании. Мне кажется, что такой шаг по своему характеру, имея в виду, что испанцы горды и довольно чувствительны, мог бы иметь своим последствием объединение испанцев вокруг Франко, вместо того, чтобы заставить их отойти от Франко. Поэтому разрыв дипломатических отношений с правительством Испании мне кажется неудовлетворительным способом разрешения вопроса. Здесь перед нами страна, которая не приняла участия в войне, и поэтому я против вмешательства в ее внутренние дела.
Трумэн встал на ту же позицию:
– У меня нет сочувственного отношения к режиму Франко, но я не хочу участвовать в испанской гражданской войне. Для меня достаточно войны в Европе. Мы были бы очень рады признать другое правительство в Испании вместо правительства Франко, но я думаю, что это такой вопрос, который должна решать сама Испания.
– Значит, в Испании все останется без перемен? – резюмировал Сталин. – А я думаю, что режим Франко укрепляется и этот режим питает полуфашистские режимы в некоторых других странах Европы. Вы прекрасно знаете, что режим Франко был навязан Гитлером и Муссолини и является их наследием. Уничтожая режим Франко, мы уничтожаем наследие Гитлера и Муссолини. Нельзя также упускать из виду и того, что демократическое освобождение Европы к чему-то обязывает. Я не предлагаю военного вмешательства, я не предлагаю развязывать там гражданскую войну. Я бы только хотел, чтобы испанский народ знал, что мы, руководители демократической Европы, относимся отрицательно к режиму Франко. Какие имеются средства дипломатического порядка, которые могли бы показать испанскому народу, что мы не на стороне Франко, а на стороне демократии? Допустим, что такое средство, как разрыв дипломатических отношений, является чересчур сильным, а нельзя ли нам подумать насчет других, более эластичных средств дипломатического порядка? Если мы пройдем мимо этого вопроса, могут подумать, что мы молчаливо освящаем, санкционируем режим Франко в Испании. Это большое обвинение против нас. Я бы не хотел фигурировать в числе обвиняемых.
– У вас нет дипломатических отношений с правительством Испании, и вас никто в этом обвинить не может, – успокоил Черчилль.
– Но у меня есть право и возможность поставить этот вопрос и разрешить его, – настаивал Сталин. – Это было бы большой ошибкой, если бы мы прошли мимо этого вопроса и ничего об этом не сказали.
Черчилль продолжал иезуитствовать:
– Каждое правительство имеет полную свободу высказаться индивидуально. У нас очень долгое время существовали торговые отношения с Испанией, они нам поставляют апельсины, вино и некоторые другие продукты, мы, в свою очередь, поставляем им нашу продукцию. Если наше вмешательство не приведет к желанным результатам, то я не хотел бы, чтобы эта торговля была поставлена под угрозу. Но в то же время я вполне понимаю точку зрения генералиссимуса Сталина. Франко имел наглость послать в Россию Голубую дивизию, и поэтому я понимаю взгляды русских. Но Испания ни в чем не помешала нам, она этого не сделала даже тогда, когда могла бы помешать в бухте Алжесираса. Никто не сомневается в том, что генералиссимус Сталин ненавидит Франко, и я думаю, что большинство англичан разделяют его взгляд. Я только хочу подчеркнуть, что мы от него ничего не потерпели.
– Дело не в какой-то обиде, – упорствовал Сталин. – Я, между прочим, считаю, что Англия тоже потерпела от режима Франко. Долгое время Испания предоставляла свои берега в распоряжение Гитлера для его подводных лодок.
Черчилль продолжал запутывать вопрос:
– Португалию можно было бы осудить за диктаторский режим.
– Режим Франко создан извне, в порядке вмешательства Гитлера и Муссолини. Ведет себя Франко очень вызывающе, он укрывает у себя нацистов. Я не ставлю вопроса о Португалии, – пояснил Сталин.
– Я не могу советовать парламенту вмешаться во внутренние дела Испании, – стоял на своем Черчилль. – Это политика, которой мы следуем уже на протяжении продолжительного времени.
Сталин не терял надежды:
– А может быть, все-таки передать это дело министрам иностранных дел, чтобы они постарались найти подходящую формулу?
– Как раз в этом пункте мы не достигли соглашения, – застолбил Черчилль.
Англо-американцы ничего не сделали раньше, чтобы помочь республиканцам в Испании (скорее, они симпатизировали Франко в его борьбе с «красной заразой»), а теперь не видели ничего зазорного в поддержании отношений с фашистским правительством в Мадриде. Но не хотели признать правительства Болгарии или Румынии по причине их «недемократичности».
– Я думаю, что лучше мы сейчас перейдем к другому вопросу, а к вопросу об Испании вернемся позже, – свернул дискуссию Трумэн. – Декларация об освобожденной Европе. Документ по этому вопросу я представил 17 июля.
Сталин предложил этот вопрос отложить: советская делегация внесет свое предложение. Согласились. Иден напомнил:
– Следующий вопрос – о Югославии. Мы уже передали небольшой проект по этому вопросу.
– Я думаю, что мы этого вопроса не можем разрешить, не заслушав представителей Югославии, – здесь уже Сталин занял жесткую позицию.
– Нужно обратить внимание на то, – возразил Иден, – что мы достигли соглашения в отношении Югославии на Крымской конференции без присутствия югославских представителей.
Сталин не согласился:
– Теперь это союзная страна, в которой установлено законное правительство. Пригласим представителей Югославии, заслушаем их, а потом примем решение.
– Шубашича и Тито? – спросил Черчилль.
– Да.
– Но они не соглашаются между собой, обе стороны сильно настроены друг против друга.
– Я этого не знаю, – слукавил Сталин. – Давайте проверим это дело, пригласим их сюда, и пусть они скажут свое мнение.
– Насколько это дело серьезное, чтобы их вызывать сюда? – пытался понять Трумэн. – Я считаю это неудобным.
Черчилль наступал:
– Мы поставили свою подпись под соглашением на Крымской конференции, а сейчас видим, что эта декларация в Югославии не выполняется: нет закона о выборах, ассамблея совета не расширена, юридическая процедура не восстановлена, администрация Тито контролируется созданной им партийной полицией, печать также контролируется, как в некоторых фашистских странах.
– Господин Черчилль сразу же перешел к обсуждению вместо того, чтобы ответить на вопрос президента, считает ли он этот вопрос настолько серьезным и важным, чтобы обсуждать его на нашей конференции и приглашать представителей Югославии, – предупредил Сталин. – Видите ли, сведения, которые здесь изложил господин Черчилль насчет факта нарушения известных решений Крымской конференции, эти сведения нам, по нашим источникам, неизвестны. Я бы считал правильным, чтобы мы заслушали самих югославов, дали им возможность опровергнуть эти обвинения или признать их правильными.
Перепалка советского и британского лидеров утомила Трумэна. В мемуарах он напишет: «Я откровенно сказал им, что я не желаю тратить время, выслушивая жалобы, а хотел бы заняться проблемами, которые главы трех правительств приехали решать. Я сказал, что если они не вернутся к основным вопросам, я упакую вещи и уеду домой. Я имел в виду именно это.
Сталин искренне улыбнулся и сказал, что не винит президента за желание вернуться домой: ему тоже хотелось бы уехать домой».
В советской стенограмме конференции слова Трумэна звучали более вегетариански:
– Я хочу сделать, перед тем как перейти к заключению, одно заявление. Я сюда приехал в качестве представителя США и приехал сюда для того, чтобы обсуждать с вами мировые вопросы. Но я не приехал сюда для того, чтобы судить о каждой стране Европы, рассматривать споры, которые должны решаться мировой организацией, созданной в Сан-Франциско. Если мы будем разбирать политические жалобы на кого-либо, мы будем только попусту тратить время. Если мы будем вызывать сюда Тито, Франко или других деятелей, то это ни к чему хорошему не приведет.
– Это – правильное замечание, – снизошел Сталин.
– Мы должны обсуждать те вопросы, которые интересны для каждого из нас, – петушился Трумэн.
– Это, мистер президент, вопрос, интересующий и США, потому что здесь речь идет о выполнении тех решений, которые были приняты на Крымской конференции, – напомнил Черчилль. – Тут вопрос принципа.
– По-моему, решения Крымской конференции выполняются маршалом Тито полностью и целиком, – подчеркнул Сталин.
Трумэн не согласился:
– Это правильно, что не все решения Крымской конференции выполняются Югославией. У нас тоже есть жалобы.
– Мы это здесь и обсуждаем. Но решать вопрос без обвиняемого нельзя. Вы обвиняете главу югославского правительства, я прошу заслушать его и потом принять решение. А обсуждать можно сколько угодно.
– Я согласен с этим, но президент против вызова сюда Тито, – сказал Черчилль.
– Тогда придется вопрос снять, – отрубил Сталин.
Черчилль был разочарован: «Третье и четвертое заседания Потсдамской конференции были посвящены различным вопросам, и ни по одному не было принято определенных решений, – вспоминал Черчилль. – Сталин хотел, чтобы Объединенные Нации прекратили всякие отношения с Франко „и помогли демократическим силам в Испании“ установить режим, „приемлемый для испанского народа“. Я воспротивился этому предложению, и в конце концов вопрос был снят. Вопросы о судьбе германского военно-морского и торгового флота, условия мира с Италией и оккупация союзниками Вены и Австрии также вызвали дискуссию и не были решены. Большинство проблем было передано нашим министрам иностранных дел для изучения и доклада. Моя политика состояла в том, чтобы отложить эти вопросы, а затем заняться их решением после того, как будут известны результаты наших выборов».
После третьего дня заседаний участники конференции переместились в резиденцию Трумэна, который дал ужин. «Вечером, после третьей дневной сессии, я принимал гостей на государственном обеде, который проходил в „маленьком Белом доме“. Гостями на обеде, помимо Черчилля и Сталина, были: Бирнс, Эттли, Молотов, Леги, Вышинский, Кадоган, Гарриман, Громыко, лорд Черуэлл, Поули, Дэвис, Соболев, Болен, Павлов и Бирс».
Сам неплохой музыкант, Трумэн организовал вечер-концерт. «Музыку исполнял специальный концертный оркестр, – напишет американский президент. – Пианист, сержант Юджин Лист, сыграл великий вальс ля-бемоль мажор, опус 42 Шопена и несколько его ноктюрнов. Черчиллю не очень была по душе такая музыка. Сталину же так понравился вальс Шопена и ноктюрны, что он поднялся из-за стола, подошел к сержанту Листу, пожал ему руку, выпил за него тост и попросил сыграть еще. Премьер-министр тоже похвалил Листа. Я также принял участие в музыкальной программе, сыграв менуэт Падеревского, один из моих любимых. Зная заранее, что Сталин любил Шопена, я попросил сержанта Листа порепетировать именно Шопена… Он репетировал целую неделю до этого ужина. Пианино было не лучшим концертным инструментом, но и на нем Лист сделал очень хорошую работу».
Дэвис записал в своем потсдамском дневнике, как на ужине у Трумэна Сталин, явно подначивая Черчилля, начал предлагать тосты за «трудящиеся массы» – сначала за рабочих, крестьян в солдатских шинелях. Черчилль поначалу терпел, затем всплеснул руками и произнес:
– Я присоединяюсь к Вашему тосту за трудящихся, кто бы они ни были – солдаты, матросы или рабочие; консерваторы или либералы; черные или белые; тори, республиканцы или даже коммунисты.
Все засмеялись, а Сталин только усмехнулся.
Громыко тоже запомнил тот прием у Трумэна: «После того как гости поднялись из-за стола, он сел за рояль и кое-что сыграл, видимо предварительно поупражнявшись. Было известно и до этого, что Трумэн „баловался“ игрой на фортепьяно. Когда он кончил играть, Сталин похвалил его и сказал:
– Да, музыка – хорошая вещь, она из человека выгоняет зверя.
Мы, услышавшие это высказывание Сталина – Молотов, Гусев и я, – рассмеялись. Трумэну эти слова Сталина также весьма понравились. Ведь в конце-то концов неизвестно, кому Сталин адресовал свои слова, и кто тот человек, из которого музыка в данный момент выгоняет зверя».
Однако атмосфера и неформального общения лидеров заметно отличалась от прежних саммитов. Фейс заметил: «В перерывах между назначенными встречами, во время ланчей и обедов не было никаких длительных бесед и обсуждений, как это было в Тегеране и Ялте. Даже на обычных общественных мероприятиях главы правительств и сотрудники их аппарата не были откровенны друг с другом и не чувствовали себя свободно… Во время обедов и после них, когда главы государств общались между собой, музыка заглушала тосты; это была не тихая, звучавшая где-то вдалеке мелодия, но музыка оглушительная – джаз и хоровое пение».
В Советском Союзе 20 июля праздновали День Военно-морского флота. «Помню, 20 июля мне поручили издать за своей подписью приказ о его праздновании, – вспоминал адмирал флота Кузнецов. – Однако я полагал, что в победный год правильнее было бы обнародовать приказ за подписью Верховного главнокомандующего. Подготовкой проекта приказа занялся присутствовавший в Потсдаме начальник Главного морского штаба С. Г. Кучеров. Самой сложной оказалась та его часть, в которой давалась оценка действиям моряков в годы войны. После обсуждения было решено предложить формулировку: в годы Великой Отечественной войны флот до конца выполнил свой долг перед Родиной. На следующий день я представил документ И. В. Сталину на подпись. Он перечитал его несколько раз, задержался на словах „до конца выполнил свой долг перед Родиной“ и подписал без единой поправки. Приказ был издан. С флотов поступали сведения о том, с каким энтузиазмом он был воспринят.
Празднование первого после войны мирного Дня Военно-морского флота прошло с исключительным подъемом. Снова на кораблях подняли флаги расцвечивания, а вечером жители приморских городов любовались иллюминацией».
В Потсдаме на министерской встрече председательствовал Молотов. Основные споры вызвала ситуация в Румынии и Болгарии, чьи правительства западные страны по-прежнему отказывались признавать. Бирнс и Иден делали упор на том, что там «имеются ограничения для прессы».
– Ввиду окончания войны возможности работы представителей прессы могут значительно расшириться, – уверял Молотов.
– Надо заключить соглашение трех держав о проведении наблюдения за ходом выборов в Италии, Греции, Румынии, Болгарии, Венгрии и об обеспечении в этих целях свободного допуска в эти страны представителей прессы, – предложил Бирнс.
– Не вижу необходимости в посылке специальных наблюдателей в Румынию и Болгарию, – парировал Молотов.
Бирнс торопил с приемом в ООН Италии, Иден – нейтралов: Швеции, Швейцарии и Португалии. Молотов лоббировал бывших восточноевропейских сателлитов Германии, становящихся союзниками СССР. Западные партнеры настаивали на том, что это может произойти только после подписания с ними мирных договоров.
Трумэн в тот день присутствовал на церемонии поднятия звездно-полосатого флага над штаб-квартирой американской контрольной комиссии в Берлине. «Торжественные мероприятия проходили во внутреннем дворе зданий, которые ранее были штабом немецкого командования ПВО Берлина. Почести были отданы армейским оркестром и почетным караулом из роты „
Я покинул место поднятия флага сразу же после церемонии и направился во дворец Цецилиенхоф, где в 16:05 по местному времени началось четвертое заседание Потсдамской конференции. В соответствии с установившейся у министров иностранных дол практикой по очереди докладывать о своих встречах Большой тройке, повестку дня четвертой сессии представил Молотов».
Молотов доложил о результатах заседания министров.
– На сегодняшнем заседании трех министров иностранных дел стояли следующие вопросы: Экономические принципы в отношении Германии. Комиссия, которой поручена подготовка этого вопроса, еще не закончила своей работы, и поэтому этот вопрос обсуждению по существу не подвергался. Решено просить комиссию закончить свою работу к 21 июля. О Ялтинской декларации об освобожденной Европе. Я вручил министру иностранных дел Великобритании и государственному секретарю США советский проект предложений по этому вопросу. В связи с представленным проектом были подвергнуты обсуждению вопросы о положении в Румынии и Болгарии, с одной стороны, и в Греции – с другой. В результате обсуждения выяснилось, что министры иностранных дел по-разному оценивают положение в этих странах.
Молотов изложил суть разногласий.
– Об Италии. Государственный секретарь США представил проект решения глав трех правительств о том, что они поддержат вступление Италии в Организацию Объединенных Наций. СССР поставил вопрос о том, может ли это предложение быть распространено на такие страны, которые превратились из враждебных в совоюющие против Германии страны. Для разработки этого вопроса была создана подкомиссия.
После этого Молотов предложил повестку дня заседания глав трех правительств: 1. О мирном урегулировании. 2. Меморандум президента США от 17 июля о политике в отношении Италии. 3. Положение в Австрии, и в частности в Вене (сообщение премьер-министра Великобритании). 4. О западной границе Польши. 5. О подопечных территориях.
Начали по порядку. Слово взял Трумэн:
– Нужно установить время и место встречи Совета министров иностранных дел. Я готов предоставить решение этого вопроса самим министрам иностранных дел.
Тут Черчилль решил взять быка за рога, напомнив о величии Британии.
– Я совершенно согласен с тем, что этот вопрос должен быть обсужден, но у меня есть мнение, что таким местом должен быть Лондон. Здесь должно быть постоянное место секретариата, а заседания могут проходить и в других пунктах, если это будет угодно. Хочу напомнить, что Лондон является той столицей, которая более других находилась под огнем неприятеля во время войны. Насколько мне известно, это самый большой город в мире и один из старейших городов мира.
Справедливости ради, Нью-Йорк в тот момент был больше.
– Кроме того, он находится на полдороге между США и Россией, – добавил Черчилль.
– Это самое главное, – заметил Сталин, вызвав всеобщий смех.
– А кроме того, теперь наступил черед Лондону, – настаивал Черчилль.
– Правильно, – уже почти смирился Сталин.
Но Черчилль продолжал вбрасывать аргументы:
– Я хочу только добавить, что шесть раз перелетал океан, чтобы иметь честь совещаться с президентом США, и два раза посетил Москву. Однако Лондон совершенно не используется как место наших встреч.
Премьер-министра немедленно поддержал и лидер оппозиции Эттли:
– Я совершенно согласен с тем, что сказал здесь премьер-министр, и хочу добавить, что наши люди имеют право видеть у себя этих выдающихся людей.
– Я также согласен с предложением премьер-министра, – сказал Трумэн, – и согласен с тем, что географическое положение играет большую роль.
– Хорошо, я не возражаю, – произнес Сталин.
Трумэн пошел чуть дальше:
– Но я хочу оставить за собой право пригласить глав правительств посетить США.
Советский и британские руководители промолчали.
– Разрешите мне выразить благодарность президенту и генералиссимусу за их любезное принятие нашего предложения, – рассыпался в любезностях Черчилль, добившись первой дипломатической победы на конференции.
Трумэн за свое:
– Я думаю, что к трем нашим министрам иностранных дел в должное время присоединятся министры иностранных дел Китая и Франции.
Затем президент перешел к вопросу о политике в отношении Италии, напомнив о представленном в первый день документе:
– Я считаю, что положение Италии будет значительно улучшено, если мы признаем ее заслуги как участницы войны против Германии.
Сталин осторожно перешел в контрнаступление:
– У меня нет принципиальных возражений, но, возможно, некоторые поправки редакционного характера понадобятся. У нас нет оснований выделять вопрос об Италии из вопросов, касающихся других стран. Италия, конечно, первая капитулировала и в дальнейшем помогала в войне против Германии. Правда, силы были небольшие, всего три дивизии, но она все же помогала. Она думает включиться в войну с Японией. Это тоже является плюсом. Но такие же плюсы имеются у таких стран, как Румыния, Болгария, Венгрия. Они, эти страны, на другой день после капитуляции двинули свои войска против Германии. Болгария имела 8-10 дивизий против Германии, Румыния имела примерно девять дивизий. Следовало бы и этим странам дать облегчение. Что касается Финляндии, то она серьезной помощи в войне не оказывала, но она ведет себя хорошо, добросовестно выполняет принятые на себя обязательства. Можно было бы облегчить также и ее положение.
– Италия была первой страной, которая капитулировала, и, насколько я знаю, условия ее капитуляции были несколько более жесткими, чем условия капитуляции других стран, – настаивал Трумэн. – Но я согласен с тем, что положение других государств-сателлитов также должно быть пересмотрено.
Черчилль был иного мнения:
– Наша позиция в вопросе об Италии не совсем совпадает с позицией, занятой двумя моими коллегами. На нас Италия напала в июне 1940 года. У нас были серьезные потери в Средиземном море, а также во время обороны Египта, которую мы вынуждены были организовать в то время, когда нам самим угрожало нашествие… Мы не можем оправдать итальянский народ, так же как мы не оправдываем германский народ из-за того, что он оказался под игом Гитлера.
Сталин решил, что настало время для содержательного разговора:
– Мне представляется, что вопрос об Италии является вопросом большой политики. Задача Большой тройки состоит в том, чтобы оторвать от Германии, как основной силы агрессии, ее сателлитов. Для этого существуют два метода. Во-первых, метод силы. Этот метод с успехом применен нами, и войска союзников стоят в Италии, а также на территории других стран. Но одного этого метода недостаточно для того, чтобы оторвать от Германии ее сообщников. Если мы будем и впредь ограничиваться применением метода силы в отношении к ним, есть опасность, что мы создадим среду для будущей агрессии Германии. Поэтому целесообразно метод силы дополнить методом облегчения положения этих стран. Это, по-моему, единственное средство, если брать вопрос в перспективе, собрать вокруг себя эти страны и окончательно оторвать их от Германии. Вот соображения большой политики. Все остальные соображения – насчет мести, насчет обид – отпадают.
Сталин сделал паузу и продолжал:
– Теперь другая сторона вопроса. Я имею в виду речь господина Черчилля. Конечно, у Италии большие грехи и в отношении России. Мы имели столкновения с итальянскими войсками не только на Украине, но и на Дону, и на Волге – так далеко они забрались в глубь нашей страны. Однако я считаю, что руководствоваться воспоминаниями об обидах или чувствами возмездия и строить на этом свою политику было бы неправильным. Чувства мести или ненависти или чувство полученного возмездия за обиду – это очень плохие советники в политике. В политике, по-моему, надо руководствоваться расчетом сил. Много трудностей, много лишений причинено нам такими странами, как Румыния, которая выставила против советских войск немало дивизий, как Венгрия, которая имела в последний период войны двадцать дивизий против советских войск. Очень большой ущерб причинила нам Финляндия. Конечно, без помощи Финляндии Германия не могла бы осуществить блокаду Ленинграда. Финляндия выставила против наших войск 24 дивизии. Меньше трудностей и обид причинила нам Болгария. Она помогла Германии напасть и вести наступательные операции против России, но сама она не вступила в войну против нас и своих войск против советских войск не посылала.
Трумэн запомнил: «Сталин продолжал долго говорить. Пожалуй, это была самая его длинная речь за всю конференцию. Он никогда не использовал записи, хотя время от времени мог повернуться к Молотову или Вышинскому. Он говорил около пяти минут. После чего Павлов переводил. Сталин точно знал, что он хотел сказать и чего хотел добиться. Он говорил в спокойной, незадевающей манере».
– Теперь конкретное предложение. Насколько я понял, президент Трумэн не предлагает немедленно выработать договор с Италией. Президент Трумэн предлагает только расчистить путь к заключению такого договора в ближайшем будущем, а пока что он предлагает создать некоторое промежуточное положение между условиями капитуляции, принятыми Италией, и будущим мирным договором. Я думаю, что трудно возразить против такого предложения. Оно вполне практично, и оно назрело. Что касается других сателлитов, то я считаю, что можно было бы начать с восстановления дипломатических отношений с ними. Могут возразить, что там нет свободно избранных правительств. Но нет такого правительства и в Италии. Однако дипломатические отношения с Италией восстановлены. Нет таких правительств во Франции и Бельгии. Однако никто не сомневается в вопросе о дипломатических отношениях с этими странами.
– Это были союзники, – заявил Черчилль (хотя какие они были союзники?)
– Я понимаю, – заметил Сталин. – Но демократия есть всюду демократия – у союзников или у сателлитов.
Трумэн призвал вернуться к повестке:
– Но вернемся к обсуждаемому вопросу. На повестку дня был поставлен вопрос о политике в отношении Италии. Советская сторона подняла вопрос о Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии. Насколько я понял, генералиссимус предложил передать вопрос об Италии и о других странах-сателлитах на рассмотрение наших министров иностранных дел. Я должен сказать несколько слов относительно репараций с Италии. Положение в Италии сейчас таково, что перед нами стоит вопрос о том, чтобы предоставить Италии помощь в размере от 700 миллионов до одного миллиарда долларов. Но я должен заявить, что мы не можем оказывать такую же помощь другим странам, не получая ничего взамен. Я думаю, что здесь мы должны постараться подготовить условия, при которых эти страны могут жить на собственные средства.
– Я бы предложил, чтобы министры иностранных дел обсудили также вопрос о других странах – сообщниках Германии. Прошу, господин Черчилль, не возражать против этого, – слова Сталина вновь вызвали общий смех. – Я прошу, чтобы три министра иностранных дел наряду с вопросом об Италии обсудили также вопрос и о других странах.
– Я никогда не возражал, – подхватил шутливый тон Черчилль.
– Я также согласен, – поспешил Трумэн. – Следующий вопрос – сообщение премьер-министра о положении в Австрии, и в частности в Вене.
– Я очень сожалею, что во время сегодняшней дискуссии мне приходится несколько раз не соглашаться с мнением советской делегации, – грозно произнес Черчилль. – Но я считаю, что положение в Австрии и в Вене неудовлетворительное. Было условлено, что мы будем иметь различные секторы, различные зоны в Австрии. Это дело продолжается уже долгое время.
Сталин быстро осек премьер-министра:
– Соглашение насчет зон в Австрии имеется, но не было никакого соглашения насчет зон в Вене. Понятно, что требовалось известное время, для того чтобы осуществить это соглашение. Это соглашение теперь достигнуто, оно достигнуто вчера. Надо было договориться насчет того, какие аэродромы кому передаются. Это тоже требует времени. Соглашение по этому вопросу тоже достигнуто. От французов мы получили ответ только вчера. Теперь назначен день, когда ваши войска должны вступить в Вену и когда наши войска должны отойти. Это можно начать сегодня или завтра. Господин Черчилль сильно возмущается, но дело обстоит не совсем так. Нельзя так выражаться – не пускают в нашу зону. (Смех). Нас в течение месяца не пускали в нашу зону в Германии. Мы не жаловались, мы знали, насколько сложно отвести войска и подготовить все для вступления советских войск. Менее умело действует фельдмаршал Александер, и это тоже явилось одним из факторов, почему это дело задержалось. Он держит себя так, как будто русские войска ему подчиняются. Это только задерживало разрешение вопроса.
– Я очень рад, что это дело, наконец, улажено и мы будем допущены в нашу зону, – пробурчал Черчилль. – Что касается фельдмаршала Александера, то, мне кажется, нет повода на него жаловаться.
– На Эйзенхауэра не жаловались, на Монтгомери не жаловались, а на Александера жалуются, – констатировал Сталин.
– Мы очень просим представить нам эти жалобы.
– Я не хочу свидетельствовать против Александера, я выступал не с прокурорской речью, – вновь заставил всех смеяться Сталин.
Перешли к вопросу о западной границе Польши. Трумэн попросил советскую делегацию представить свои соображения. Сталин пока не считал, что партнеры созрели для серьезного диалога.
– Если мои коллеги не готовы к обсуждению этого вопроса, то, может быть, мы перейдем к следующему вопросу, а этот вопрос обсудим завтра?
– Лучше обсудить его завтра, – согласился Трумэн. – Этот вопрос будет первым вопросом повестки дня завтрашнего заседания. Следующий вопрос – о территориальной опеке.
– Может быть, этот вопрос тоже рассмотреть завтра? – предложил Сталин.
– Я согласен. Наша повестка исчерпана. Завтра заседание в 5 часов, – завершил Трумэн.
Некоторые вопросы Сталину и Трумэну удалось решать на полях конференции, не вынося их на общее обсуждение. Так, в тот день, 20 июля, президент писал Сталину: «В настоящее время воздушное сообщение между Соединенными Штатами и СССР осуществляется через Тегеран. Соединенные Штаты организовали теперь воздушную транспортную авиалинию до Берлина для правительственных перевозок, которая могла бы быть использована и для советских правительственных перевозок. Поэтому я прошу Вашего согласия переменить направление американских и советских перевозок, осуществляемых ныне через Тегеран, и осуществлять их впредь через Берлин». Сталин не возражал.
21 июля в Берлине Черчилль принял парад британских войск. Напутствовал словами:
– На этом утреннем параде мне на память приходит множество скорбных событий тех долгих и жестоких лет. Теперь здесь, в Берлине, я вижу, как вы выстроились в великом центре, откуда уже дважды за время жизни одного поколения по всей Европе, как из вулкана, извергались огонь, дым и ядовитые испарения. В былые времена случалось, что ярость Германии обрушивалась на соседей, а теперь именно мы участвуем в оккупации этой страны.
На заседаниях 21 июля центральным стал вопрос о западной границе Польши. Советское предложение на этот счет Молотов передал коллегам-министрам утром. Западные партнеры были категорически против продвижения границ Польши до Западной Нейсе и обвиняли СССР в поощрении польской экспансии в Померанию, считая это польской оккупацией. Споры продолжатся на встрече лидеров, один из которых оказался в сильно приподнятом настроении.
Днем в Потсдам специальным курьером был доставлен полный отчет генерала Гровса об испытании атомной бомбы. Двенадцатистраничный документ о взрыве в Аламогордо потряс сознание даже видавших виды военных, не говоря о президенте. Стимсон назвал его «чрезвычайно важным документом, написанным ясным и хорошим языком, к которому прилагались документы чрезвычайной важности».
Вот основные положения отчета Гровса «В 05.30 16 июля 1945 года в отдаленном секторе базы ВВС Аламогордо, Нью-Мексико, было проведено первое полномасштабное испытание атомной (урановой) бомбы имплозивного типа. Впервые в мировой истории был произведен ядерный взрыв. И какой мощности взрыв!.. Бомба не была сброшена с самолета, но взорвана на платформе, размещенной на вершине стофутовой стальной башни.
Испытание было успешным и превзошло все возможные ожидания. Основываясь на достоверных данных, я оцениваю выделившуюся при взрыве энергию, эквивалентную энергии взрыва от 15 тысяч до 20 тысяч тонн тринитротолуола; и это по самой скромной оценке. Последствия взрыва были потрясающими. В течение краткого периода времени наблюдался эффект молнии в радиусе 20 миль, который был подобен появлению нескольких солнц в полдень; образовавшийся гигантский огненный шар просуществовал несколько секунд, прежде чем померк. Он имел грибовидную форму и поднялся на высоту 10 тысяч футов. Свет от взрыва был ясно виден в Альбукерке, Санта-Фе, Силвер-Сити, Эль-Пасо и других местах на расстоянии около 180 миль. Звук взрыва был слышен на таком же расстоянии, но в среднем на удалении 100 миль. Вылетело только несколько окон, одно – на расстоянии 125 миль. Образовалось массивное облако, которое резко поднялось вверх, за 5 минут достигнув субстратосферы, на высоту от 41 тысячи до 36 тысяч футов; оно без остановки прошло через слой температурной инверсии на высоте 17 тысяч футов, который, по мнению многих ученых, должен был остановить его…
Сформировался кратер, в котором исчезла вся растительность, диаметром 1200 футов с полого сужающимися к центру стенками. В его центре образовалось углубление в виде чаши 130 футов в диаметре и 6 футов глубиной. Материал в кратере представлял собой сильно измельченную, напоминающую пыль, землю. Материал в пределах внешней окружности кратера зеленоватого цвета, и его хорошо видно на расстоянии 5 миль. Сталь, из которой была сделана башня, испарилась. На расстоянии 1500 футов от места взрыва находилась четырехдюймовая железная мачта высотой 16 футов, прочно крепившаяся к бетону оттяжками. Она исчезла без следа…
Облако поднялось на большую высоту – сначала в форме шара, затем гриба; далее оно превратилось в высокую колонну, в форме каминной трубы; а потом было разнесено ветром в разных направлениях и на разных высотах. Из него выпала пыль и радиоактивные материалы на обширной территории. Их исследовали медики и ученые при помощи различных инструментов для проверки их радиоактивного воздействия. В то время, когда радиоактивность на земле здесь и там была достаточно высока, ни в одном месте она не достигла концентрации, которая потребовала бы эвакуации населения. Радиоактивные материалы в небольших количествах рассеялись на расстоянии 120 миль…
Полученные результаты вполне могут быть названы беспрецедентными, великолепными, прекрасными, поразительными и ужасающими. Никогда прежде не появлялось созданное человеком устройство такой поразительной мощности. Световые эффекты не поддаются описанию. Вся местность была залита ослепительным светом, интенсивность которого во много раз превосходила свет полуденного солнца. Он был золотым, пурпурным, фиолетовым, серым и голубым.
Был освещен каждый пик и ущелье горного хребта с такой четкостью и красотой, что представить это было просто невозможно; и чтобы это можно было понять, необходимо было это увидеть своими глазами. Это была красота, о которой мечтают великие поэты, но описывают ее блеклым языком, не отражающим действительность. В первые 30 секунд после взрыва плотная стена воздуха сносила людей и предметы; и почти сразу же за ней распространился сильный ужасный, словно предупреждавший о дне Страшного суда, рев, который заставил нас почувствовать себя жалкими созданиями под ударами сил, которыми прежде повелевал только Всемогущий Бог…
Мы осознаем, что наша реальная цель все еще стоит перед нами. Провести испытания в боевых условиях в войне с Японией – вот что нам необходимо.
Позвольте выразить Вам глубокую благодарность за Вашу поздравительную телеграмму, адресованную всем нам, и за Вашу поддержку и доверие во время работы над проектом под моим руководством».
Стимсон, естественно, сразу же попросил о встрече с президентом. Она была назначена на половину четвертого. До этого Стимсон рассказал о докладе Гровса генералу Маршаллу. Прибыв в «малый Белый дом», военный министр попросил президента позвать Бирнса и вслух зачитал им весь документ. В своем дневнике Стимсон описал их реакцию: «Доклад вызвал у них приподнятое состояние духа. Президент был невероятно оживлен и снова и снова обращался ко мне с вопросами, пока я находился рядом. Он сказал, что доклад Гровса вызвал в нем прилив совершенно нового чувства уверенности».
Затем Стимсон поспешил к Черчиллю и передал ему меморандум Гровса. Премьер-министр успел только мельком его пробежать, прежде чем отправиться на пятое заседание конференции.
Сталин ощутил это «новое чувство уверенности» союзников уже тем же вечером. О заседании министров иностранных дел докладывал Бирнс:
– Министры обсудили вопрос о дате официального учреждения Совета министров иностранных дел и согласились, что Совет должен быть учрежден не позднее 1 сентября. Они согласились также, что нужно послать телеграммы правительству Китая и Временному правительству Франции с приглашением принять участие в работе Совета до того, как будет публично объявлено об учреждении Совета. Следующим был польский вопрос – о ликвидации лондонского правительства и выполнении Ялтинской декларации.
Первым предметом разногласий Бирнс назвал «пункт относительно передачи активов без упоминания пассивов», то есть о передаче варшавскому правительству польского золота и других активов, находившихся в Лондоне.
– Невозможно при наших законах говорить об активах и ничего не сказать о пассивах, – заявил Трумэн. – Соединенные Штаты не намереваются возлагать на себя бремя подобного рода. Мы не можем принимать на себя обязательство передать все активы польскому правительству без обсуждения обязательств с его стороны.
– Мы согласны с предложением президента относительно передачи польскому правительству активов только при условии одновременного упоминания об обязательствах, взятых на себя польским правительством, – подхватил Черчилль. – Тут ничего не сказано о переводе на польское Временное правительство обязательств в отношении Великобритании, а именно 120 миллионов фунтов стерлингов, которые мы авансировали бывшему польскому правительству в Лондоне.
Сталин поинтересовался:
– Британское правительство думает полностью взыскать с Польши те авансы, которые оно дало на содержание польских войск?
– Нет. Это мы будем обсуждать с поляками.
– Мы дали определенные средства правительству Сикорского, а также на организацию армии Временного национального правительства. Но мы считаем, что польский народ искупил своей кровью этот долг, – напомнил Сталин о расходах Советского Союза на организацию и вооружение армии Андерса и Армии Людовой.
– Мы очень интересуемся вопросом о выборах в Польше, потому что мы имеем у себя шесть миллионов граждан польского происхождения, – объяснил Трумэн свой интерес к польскому вопросу. – Если выборы в Польше будут проведены совершенно свободно и наши корреспонденты совершенно свободно смогут передавать свою информацию о проведении и итогах выборов, то это будет очень важно для меня как президента.
По Польше это была только разминка. Бирнс продолжил:
– Следующий вопрос – о выполнении Ялтинского соглашения об освобожденной Европе и странах-сателлитах. Советская делегация высказалась за единый документ, а американская делегация за два отдельных документа.
Трумэн поддержал своего госсекретаря:
– На первом заседании американская делегация предложила два документа: первый – о политике в отношении Италии. Этот вопрос долго обсуждался вчера и позавчера. И второй документ – о политике в отношении Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии. Мы думаем, что этими двумя вопросами нужно заниматься отдельно, потому что Италия была первой страной, которая капитулировала и приняла затем участие в войне против Германии. Кроме того, между правительством США и правительством Италии существуют дипломатические отношения, которых нет у правительства США с правительствами вышеупомянутых стран.
Сталин взял слово:
– Я имею поправку к предложениям американцев по вопросу о политике в отношении Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии. В принципе я не возражаю против этих предложений, но ко второму пункту я хочу внести добавление. Во втором пункте сказано: «Три правительства сделают заявление» о том-то и том-то, после чего я предлагаю добавить слова: «А в данный момент заявляют, что они считают возможным восстановить с ними дипломатические отношения».
– Я не могу согласиться на это, – отрезал Трумэн.
– Тогда придется отложить обсуждение обоих проектов – и об Италии, и об этих странах, – отрезал Сталин.
– Мы не готовы установить дипломатические отношения с правительствами этих стран, – объяснял свою позицию президент. – Кроме того, мы никогда не были в состоянии войны с Финляндией. Но, как я уже сказал, когда правительства этих стран будут преобразованы на основе свободных выборов, мы готовы будем установить с ними дипломатические отношения.
– Я не могу согласиться без предложенного мною добавления, – заявил Сталин.
Черчилль возмутился:
– Время идет! Мы уже сидим здесь неделю, и мы откладываем большое количество вопросов. Позиция британского правительства в этом вопросе одинакова с позицией правительства США.
Сталин остался при своем мнении. Бирнс продолжил:
– Следующий вопрос – о повестке дня сегодняшнего заседания глав правительств. 1. Польский вопрос – ликвидация лондонского правительства и выполнение Ялтинского соглашения. 2. Вопрос о том, следует ли редакционной комиссии, при разработке вопроса о политике в отношении Италии и других сателлитов, подготовить отдельную рекомендацию по Италии или подготовить единую рекомендацию по всем странам, о которых идет речь.
3. Польская западная граница. Советская делегация представила вчера документ по этому вопросу. 4. Опека. Советская делегация также представила вчера документ по этому вопросу. 5. Турция. Считается, что британская делегация желает поднять этот вопрос устно.
Повестку сломали и, как выяснится, почти полностью. Трумэн сразу сделать заявление относительно западной границы Польши:
– Вопрос относительно границ Польши затрагивался на Ялтинской конференции, но в решении было сказано, что окончательно этот вопрос должен быть разрешен на мирной конференции. На одном из наших первых заседаний мы решили, что исходным пунктом для обсуждения будущих границ Германии мы принимаем ее границы, как они были в декабре 1937 года. Мы определили наши зоны оккупации и границы этих зон. Мы отвели свои войска в свои зоны, как это было установлено. Но сейчас, по-видимому, еще одно правительство получило зону оккупации, и это было сделано без консультации с нами. Если предполагалось, что Польша должна явиться одной из держав, которой отводится своя зона оккупации, об этом следовало бы договориться раньше. Я дружественно отношусь к Польше и, возможно, полностью соглашусь с предложениями советского правительства относительно ее западных границ, но я не хочу этого делать теперь, так как для этого будет другое место, а именно – мирная конференция.
Сталин решительно возразил:
– В решениях Крымской конференции было сказано, что главы трех правительств согласились, что восточная граница Польши должна пойти по линии Керзона, таким образом, восточная граница Польши на конференции была установлена. Что касается западной границы, то в решениях конференции было сказано, что Польша должна получить существенные приращения своей территории на севере и на западе. Там дальше сказано, что по вопросу о размерах этих приращений в надлежащее время будет спрошено мнение нового польского правительства национального единства и что вслед за этим окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции.
– Я тоже так понял, – ответил Трумэн. – Но у нас не было и нет никакого права предоставлять Польше зону оккупации.
– Польское правительство национального единства выразило свое мнение относительно западной границы. Его мнение теперь всем нам известно, – заметил Сталин. – Мы можем теперь условиться относительно западной границы Польши, а окончательно эта западная граница должна быть оформлена на мирной конференции.
– Бирнс только сегодня получил заявление польского правительства, – сказал президент. – Мы с ним еще не успели как следует ознакомиться.
Сталин не торопил:
– Сегодня мы выскажем свое мнение или завтра – это не имеет никакого значения. Что касается вопроса о том, что мы предоставили оккупационную зону полякам, не имея на это согласия союзных правительств, то этот вопрос поставлен неточно. В своих нотах американское правительство и британское правительство нам предлагали несколько раз не допускать польскую администрацию в западные районы, пока не будет окончательно решен вопрос о западной границе Польши. Мы этого не могли сделать, потому что немецкое население ушло вслед за отступающими германскими войсками на запад. Польское же население шло вперед, на запад, и наша армия нуждалась в том, чтобы в ее тылу, на той территории, которую наша армия занимала, существовала местная администрация. Наша армия не может одновременно создавать администрацию в тылу, воевать и очищать территорию от врага. Она не привыкла к этому. Поэтому мы пустили поляков. Я не знаю, какой может быть вред для нашего общего дела, если поляки устраивают свою администрацию на той территории, которая и без того должна остаться у Польши. Я кончил.
Начал Трумэн:
– У меня нет никаких возражений против высказанного мнения относительно будущей границы Польши. Но мы условились, что все части Германии должны находиться в ведении четырех держав. И будет очень трудно согласиться на справедливое решение вопроса о репарациях, если важные части Германии будут находиться под оккупацией державы, не входящей в состав этих четырех держав.
– Что же вас репарации пугают? – удивился Сталин. – Мы можем отказаться от репараций с этих территорий, пожалуйста.
Черчилль пока темнил:
– Я имею довольно много сказать относительно линии западной границы Польши, но, насколько я понимаю, время для этого еще не пришло.
– Определение будущих границ принадлежит мирной конференции, – повторил Трумэн.
– Очень трудно восстановить немецкую администрацию в западной полосе – сбежали все, – повторил Сталин. – Другого выхода не было. Это не значит, конечно, что я сам определяю границы. Если вы не согласитесь с той линией, которую предлагает польское правительство, вопрос останется открытым. Вот и все.
– Но можно ли этот вопрос оставить без решения? – изумился Черчилль.
– Когда-нибудь его надо решить, – ответил Сталин, явно намекая на способность СССР решить вопрос в явочном порядке.
– Мы можем достичь соглашения, – уверил Трумэн. – Я думаю, что существо вопроса, который стоит перед нами и нас волнует, состоит в том, какая будет администрация в этих районах. Нас интересует также вопрос о том, будут ли эти районы являться частью Германии или частью Польши в период оккупации.
– На бумаге это пока немецкие территории, на деле – это польские территории, де-факто, – констатировал Сталин.
Президент поинтересовался:
– Что случилось с местным населением? Его там было, по-видимому, миллиона три. У меня нет никаких возражений против того, чтобы обсудить вопрос о границах Польши, но я думаю, что мы не можем разрешить этого вопроса здесь.
Черчилль заговорил по существу:
– Мы согласились компенсировать Польшу за счет Германии за ту территорию, которая отошла от нее к востоку от линии Керзона. Но одно должно уравновешивать другое. Сейчас Польша требует для себя гораздо больше, чем она отдает на востоке. Я не считаю, что это делается для блага Европы, не говоря уже о союзниках. Если три или четыре миллиона поляков будут перемещены с востока от линии Керзона, то три или четыре миллиона немцев могли бы быть перемещены на западе, чтобы уступить место полякам. Перемещение же сейчас восьми миллионов человек – это я не могу поддерживать. Компенсация должна равняться потерям, иначе это не было бы хорошо и для самой Польши. Мы не желаем, чтобы на наших руках оставалось огромное число немецкого населения без всяких продовольственных ресурсов.
– Все равно Германия без импорта хлеба не обходилась и не обойдется, – заметил Сталин.
– Да, конечно, но она тем более не будет иметь возможности кормить себя, если у нее будут отняты восточные земли, – утверждал Черчилль.
Сталин предложил выход:
– Пусть покупают хлеб у Польши.
В Трумэне заговорил реалист:
– По-видимому, это совершившийся факт, что значительная часть Германии передана Польше для оккупации. Что же тогда остается для взимания репараций? Даже у нас в США не хватает угля. Однако, несмотря на это, мы посылаем в этом году в Европу 6,5 миллиона тонн угля. Я думаю, что эта часть Германии, а именно угольный бассейн, должна считаться остающейся за Германией как в отношении репараций, так и в отношении снабжения продовольствием. Я считаю, что поляки не имеют права взять себе эту часть Германии.
– Кто же будет добывать там уголь? – добавил еще большего реализма Сталин. – У нас, у русских, не хватает рабочих для своих предприятий. У немцев все рабочие ушли в армию – пропаганда Геббельса добилась своей цели. Остается либо остановить всякое производство, либо передать это дело полякам.
Черчилль продолжал настаивать:
– Копи в Силезии разрабатываются, насколько я понимаю, польскими рабочими. Нет возражений против того, чтобы эти копи действовали в качестве агентства советского правительства в советской зоне оккупации, но не польского правительства в зоне, которая не предоставлена Польше для оккупации.
– Это нарушило бы все отношения между двумя дружественными государствами, – парировал Сталин. – Затем я прошу господина Черчилля обратить внимание на тот факт, что немцы сами испытывают недостаток в рабочей силе. Большая часть предприятий, которую мы застали во время своего продвижения, обслуживалась иностранными рабочими – итальянскими, болгарскими, французскими, русскими, украинскими и другими. Все это были рабочие, которые были насильственно угнаны немцами со своей родины. Когда русские войска пришли в эти районы, эти иностранные рабочие стали считать, что они свободны, и уехали на свою родину. Куда же девались германские рабочие? Они оказались в большей своей части мобилизованными в германскую армию и либо перебиты во время войны, либо попали в плен.
В разговор вступил Эттли:
– Я считаю, что ресурсы всей Германии в границах 1937 года должны быть использованы для поддержания и снабжения всего германского населения, и если часть Германии будет отторгнута заранее, то это создаст большие затруднения для оккупирующих держав в западной и южной зонах. Если требуется рабочая сила для восточных районов, то она должна быть найдена из числа населения остальной части Германии среди той части германского населения, которая демобилизована или освобождена от работы в военной промышленности.
Сталину надоело слушать о том, как западные лидеры грудью бросались на защиту Германии от Польши:
– Может быть, господин Эттли примет во внимание, что Польша тоже страдает от последствий войны и тоже является союзником?
– Да, но она оказалась в преимущественном положении.
– Перед Германией. Так оно и должно быть.
– Нет, в отношении остальных союзников, – настаивал Эттли.
– Это далеко не так, – заметил Сталин.
В мемуарах Трумэн напишет: «Конечно, я знал, что Сталин искажает факты. Советы захватили польскую территорию к востоку от линии Керзона и теперь пытались компенсировать ее Польше за счет других оккупационных зон. Я этого не потерплю, да и Черчилль тоже. Я придерживался мнения, что русские истребили немецкое население или загнали его в наши зоны.
Я уже устал сидеть и слушать бесконечные дебаты по вопросам, которые не могли быть решены на этой конференции, но все же отнимали драгоценное время. Я также стремился избежать какого-либо обострения словесных столкновений ввиду более насущных и неотложных вопросов, которые необходимо было решить. Я становился очень нетерпеливым, и зачастую мне хотелось сорвать крышу с дворца». Трумэн взял слово:
– Я хочу откровенно сказать то, что я думаю по этому вопросу. Я не могу согласиться с изъятием восточной части Германии 1937 года в смысле разрешения вопроса о репарациях и снабжения продовольствием и углем всего германского населения.
– Мы не кончили еще с этим вопросом, – успокоил президента Черчилль. – Кроме того, у нас имеются, конечно, более приятные вопросы.
– Я предлагаю сейчас закрыть заседание. Может быть, подумаем пока над этими вопросами, – завершил заседание Трумэн.
Вечером 21 июля Сталин давал государственный ужин.
Трумэн сообщал домашним, что «это было вау! Начавшись с икры и водки, он закончился арбузом и шампанским. А между ними были копченая рыба, свежая рыба, оленина, цыпленок, утка и все виды овощей. Тосты были через каждые пять минут, пока не было выпито не менее двадцати пяти раз. Я ел мало и пил еще меньше, но это был колоритный и приятный прием…»
Сталин послал за двумя своими лучшими пианистами и двумя скрипачками. Они были превосходны. Играли Шопена, Листа, Чайковского и прочих. Я поздравил всех с их талантливым исполнением… Это был очень хороший ужин…
Меня посадили рядом со Сталиным, и я обратил внимание, что он пил из крошечной рюмки, которую держал наполненной до краев. Он осушал ее часто и сам подливал себе из бутылки. Я предположил, что это водка, которую наливали всем остальным. И я удивился, как Сталин мог выпить так много такого сильного напитка. Наконец, я спросил его, он посмотрел на меня и усмехнулся. Потом наклонился к переводчику и произнес:
– Скажите президенту, что это французское вино. После моего сердечного приступа я не могу пить так, как привык.
И по-прежнему Трумэн не произнес ни слова о бомбе.
А Громыко запомнил, как Сталин «при всех участниках расцеловал скрипачку Баринову и пианиста Гилельса, которые прекрасно выступили после официального обеда».
В воскресенье заседания решили не прерывать. Трумэн рассказывал, как утром «в сопровождении старого друга полковника и монсеньора Тиернана, а также моих военных и морских помощников я посетил протестантскую церковную службу в здании Колизея, бывшей кинолаборатории в районе Бабельсберга. Службу вел подполковник Лоуренс Нельсон. Часом позже я присутствовал на второй службе в том же здании, католической мессе, которую проводил полковник Тиернан. Я вернулся в „маленький Белый дом“ на обед, где вскоре после этого меня посетил премьер-министр Черчилль, и мы совещались в течение часа. Поработав со срочной почтой для Вашингтона, я отправился во дворец Цецилиенхоф, где в 5 часов вечера открыл шестое заседание конференции».
Стимсон меж тем завершил ознакомление Черчилля с запиской Гровса. Для этого военный министр сначала заехал в «малый Белый дом», чтобы взять документ, который оставил накануне у президента. Стимсон посоветовал Трумэну поделиться новостью об атомном оружии с СССР и обговорить возможность поставить атомную энергию под эффективный международный контроль. Уходя, сказал Трумэну, что бомбу для использования против Японии обещают подготовить в начале августа.
Затем Стимсон отправился в резиденцию премьер-министра и терпеливо ждал, пока Черчилль до конца прочтет отчет Гровса. А затем записал в дневнике: «Черчилль прочитал доклад Гровса полностью и рассказал мне о вчерашней встрече Большой тройки. По тому, как Трумэн энергично и решительно противился нажиму русских и отвергал их требования, он понял, что тот вдохновлен каким-то событием.
– Теперь я знаю, что с ним произошло, – сказал он. – Вчера я не мог понять, в чем дело. Когда он пришел на конференцию после прочтения доклада, это был другой человек. Он твердо заявил русским, на что он согласен, а на что нет, и вообще господствовал на этом заседании.
Черчилль добавил, что ему „понятны причины такого оживления Трумэна, и он сам теперь испытывает то же“.
Взволнованный Черчилль наклонился вперед в своем стуле, помахал сигарой и воскликнул:
– Стимсон, чем был порох? Так, пустяком! Чем было электричество? Ерундой! Атомная бомба – вот второе пришествие во гневе.
Премьер действительно был в восторге. „Теперь мы можем сказать: если вы будете продолжать делать то или это, мы сможем стереть Москву, затем Сталинград, затем Киев, затем Куйбышев, Харьков, Севастополь и так далее, и так далее“».
Начальник штаба армии Великобритании Брук подтверждал эйфорию своего руководителя. «В 1.30 пополудни, – записал он в своем дневнике, – мы пошли на ланч с премьер-министром. Он познакомился с американскими сообщениями об испытаниях нового взрывчатого вещества, которые прошли в Соединенных Штатах. Поверил во все американские утверждения, и они захватили его. Теперь уже не было необходимости для русских вступать в войну с Японией; новое оружие могло решить все вопросы. Более того, теперь у нас в руках было нечто, что могло изменить соотношение сил с русскими в нашу пользу. Это секретное взрывчатое вещество и возможность использовать его могло нарушить баланс дипломатических взаимоотношений, которые после разгрома Германии еще не успели сложиться. Теперь мы располагали средством, укреплявшим наши позиции; теперь мы могли сказать: „Если вы настаиваете на этом, тогда, ну что ж… И где тогда окажутся русские!“».
Настроение в зале заседаний Потсдамской конференции продолжало меняться. Заместитель военного министра Джон Макклой записал в дневнике: «Трумэн и Черчилль вели себя как мальчишки со спрятанным у них большим красным яблоком». На перемену в поведении Трумэна обратил внимание и другой участник американской делегации Роберт Мерфи: «Теперь он стал говорить с русскими смело, в яркой и решительной манере, где им надо начинать и где продолжать, и вообще чувствовал себя хозяином положения».
Шестое заседание открылось с заявления Сталина:
– Хочу сообщить, что сегодня советские войска начали отход в Австрии, им придется отойти в некоторых районах на 100 километров. Отход будет закончен 24 июля. В Вену уже вступили передовые отряды союзных войск.
– Мы очень благодарны генералиссимусу, что он так быстро приступил к выполнению соглашения, – похвалил довольный Черчилль.
– Американское правительство также выражает свою благодарность, – присоединился Трумэн.
– Что ж тут благодарить, мы это обязаны сделать.
От имени министров иностранных дел Иденом была рекомендована повестка дня из ранее отложенных вопросов. Но на рассмотрение следующего заседания министров предлагалось вынести пункт, который заставил подпрыгнуть Черчилля: «Сирия и Ливан – предложение советской делегации».
– Я не знаю, что это за предложения насчет Сирии и Ливана, – взвился премьер-министр. – Этот вопрос затрагивает нас больше, чем какое-либо другое государство. Моих коллег этот вопрос не затрагивает, ибо там вовлечены только британские войска. Конечно, у нас были затруднения с Францией по этому поводу. Мы готовы уйти из Сирии и Ливана, мы там ничего не ищем. Но сейчас это сделать невозможно, потому что за уходом англичан последуют убийства французов. Я хотел бы знать, что именно имеется в виду, прежде чем я смогу принять какое-либо решение. Может быть, это можно будет сделать здесь?
Сталин взялся разъяснить:
– Пожалуйста. Имеется в виду следующее. Было обращение к cоветскому правительству правительства Сирии, чтобы мы вмешались в это дело. Известно, что мы обратились в свое время с нотой по этому вопросу к французскому, британскому и американскому правительствам. Мы бы хотели, чтобы нам дали соответствующую информацию по этому поводу, потому что это нас также интересует. Конечно, можно предварительно рассмотреть этот вопрос на заседании министров иностранных дел.
– Я предпочел бы, чтобы вопрос о Сирии и Ливане был обсужден здесь, – заявил Черчилль.
– Пожалуйста, – снизошел Сталин.
Трумэн:
– Мое предложение заключается в том, чтобы вопрос о Сирии и Ливане был рассмотрен главами правительств после того, как мы обсудим вопросы, внесенные в нашу повестку дня. Переходим к первому вопросу – западная граница Польши. Что касается точки зрения на этот вопрос американского правительства, то она была мною изложена вчера.
– Я также ничего не имею добавить к тем взглядам, которые я уже выразил, – Черчилль тоже продемонстрировал отсутствие желания обсуждать границы Польши.
– У вас есть что-нибудь добавить? – спросил Трумэн у Сталина.
– Вы с заявлением польского правительства ознакомились?
– Да, я читал, – подтвердил Трумэн.
Черчилль брезгливо произнес:
– Это письмо Берута?
– Да, письмо Берута и Осубка-Моравского, – продолжал Сталин.
– Да, я его прочитал.
– Все ли делегации остаются при своем прежнем мнении? – уточнил Сталин.
Трумэн подтвердил:
– Это очевидно.
Сталин смирился:
– Вопрос остается открытым.
– Мы можем перейти к следующему вопросу? – спросил Трумэн. Но с этим не согласился более опытный Черчилль, сообразивший, что Сталин просто оставлял себе свободу рук в польском вопросе.
– Что это значит – остается открытым? – сказал премьер-министр. – Это значит, что ничего по этому поводу не будет предпринято?
– Если вопрос остается открытым, мы можем его еще раз обсудить, – дал свою интерпретацию Трумэн.
– Можно надеяться, что этот вопрос созреет для обсуждения до нашего отъезда, – не успокаивался Черчилль.
Сталин загадочно заметил:
– Возможно.
– Было бы очень жаль, если бы мы разошлись, не решив этого вопроса, который будет, безусловно, обсуждаться в парламентах всего мира, – упорствовал английский лидер.
– Тогда давайте уважим просьбу польского правительства, – спокойно предложил Сталин.
– Это предложение совершенно неприемлемо для британского правительства. Вчера я указал целый ряд причин, почему это предложение неприемлемо. Это не пойдет на благо Польши – иметь такую территорию. Это поведет к подрыву экономического положения Германии и возложит чрезвычайное бремя на оккупирующие державы в отношении снабжения западной части Германии продовольствием и топливом. У нас имеются, кроме того, некоторые сомнения морального порядка относительно желательности такого большого перемещения населения.
– Я не берусь возражать против причин, приведенных господином Черчиллем, но ряд причин считаю наиболее важными, – гнул свою линию Сталин. – О топливе. Говорят, что в Германии не остается топлива. Но у нее остается рейнская территория, там есть топливо. Никаких особых трудностей для Германии не будет, если от нее отойдет силезский уголь; основная топливная база Германии расположена на западе. Второй вопрос – насчет перемещения населения. Ни восемь, ни шесть, ни три, ни два миллиона населения в этих районах нет. Там люди либо были взяты в армию и затем погибли или взяты в плен, либо ушли из этих районов. Очень мало немцев осталось на этой территории. Но это можно проверить. Нельзя ли будет устроить так, чтобы заслушать мнение польских представителей относительно границы Польши?
– Я не могу поддержать этого предложения в настоящее время, ввиду взгляда, выраженного президентом относительно вызова представителей Югославии, – возразил Черчилль.
– Пусть пригласят представителей Польши на Совет министров иностранных дел в Лондон и заслушают их там, – предложил компромисс Сталин.
Черчилль не согласился:
– Но это будет только означать передачу трудного вопроса с этой конференции Совету министров иностранных дел, а эта конференция может решить данный вопрос.
– Тогда давайте пригласим поляков сюда и заслушаем их здесь, – настаивал Сталин.
– Я предпочел бы это, так как вопрос является срочным, – Черчилль сообразил, куда заманивает председатель Совнаркома. – Однако нетрудно предвидеть, чего будут требовать поляки. Они, конечно, будут требовать больше того, на что мы можем согласиться.
– Но если мы пригласим поляков, они не будут обвинять нас в том, что мы решили вопрос, не заслушав их.
Трумэн вновь повторил свое предложение:
– Нужно ли решать этот вопрос так срочно? Повторяю, я думаю, что окончательное решение этого вопроса должно быть передано мирной конференции, сами мы не можем решить этого вопроса.
– Если он не срочный, тогда передадим этот вопрос Совету министров иностранных дел, – Сталин само спокойствие. – Это не будет излишне.
– Мистер президент, относясь к вам с большим уважением, я хочу заметить, что этот вопрос имеет определенную срочность, – разъяснил Черчилль своему малоопытному американскому коллеге. – Если решение вопроса будет отсрочено, то существующее положение будет закреплено. Поляки займутся эксплуатацией этой территории, они там закрепятся, и если этот процесс будет продолжаться, то потом будет очень трудно принять какое-либо другое решение. Я не представляю себе, как этот вопрос может быть решен Советом министров иностранных дел в Лондоне, если мы здесь не сумели прийти к соглашению.
Трумэн решил зачитать выдержки из решения Крымской конференции, где говорилось: «Главы трех правительств считают, что восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона с отступлениями от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши. Главы трех правительств признают, что Польша должна получить существенное приращение территории на севере и на западе. Они считают, что по вопросу о размерах этих приращений в надлежащее время будет спрошено мнение нового польского правительства национального единства и что, вслед за тем, окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции».
– Это соглашение было достигнуто президентом Рузвельтом, генералиссимусом Сталиным и премьер-министром Черчиллем, – напомнил Трумэн.
Сталин взял слово:
– Если вам не надоело обсуждать этот вопрос, я готов выступить еще раз. Я тоже исхожу из того решения Крымской конференции, которое сейчас цитировал президент. Из точного смысла этого решения вытекает, что после того, как образовалось правительство национального единства в Польше, мы должны были получить мнение нового польского правительства по вопросу о западной границе Польши. Польское правительство свое мнение сообщило. Теперь у нас две возможности: либо утвердить мнение польского правительства о западной границе Польши, либо, если мы не согласны с польскими предложениями, мы должны заслушать польских представителей и только после этого решить вопрос. Господин Черчилль говорил о линии западной границы Польши по Одеру, начиная от его устья, затем следуя все время по Одеру, до впадения в Одер реки Нейсе, восточнее ее. Я отстаивал линию западной Нейсе. По схеме президента Рузвельта и господина Черчилля, Штеттин, а также Бреслау и район западной Нейсе оставались за Германией.
Сталин подошел к карте. В воспоминаниях Трумэна читаем: «В этот момент Сталин обошел вокруг стола и показал мне эту линию на карте. Сталин сказал, что нужно решить вопрос о границе, а не о временной линии. Мы могли бы заняться его решением или отложить, но не игнорировать.
Черчилль согласился, что этот вопрос не может быть улажен без участия поляков, если, конечно, мы не примем польское предложение. Затем Сталин повернулся ко мне и сказал, что в связи с моим замечанием о том, что сейчас Германию оккупирует пятая страна, он хотел бы заявить, что если кто-то и виноват, то не только поляки – виноваты обстоятельства и русские».
Черчилль действительно смирился:
– Я хотел бы от имени британского правительства снять свое возражение против вызова сюда поляков, чтобы попытаться добиться принятия какого-либо практического решения, действие которого продолжалось бы до окончательного урегулирования вопроса на мирной конференции.
В мемуарах Черчилль подаст приглашение поляков как свою мудрую инициативу: «Я тем временем размышлял над этими вопросами и теперь сказал, что нам следует сейчас же пригласить поляков на конференцию. Сталин и президент согласились, и мы решили послать им приглашение». Главы США и Великобритании предпочли оставить себе шанс договориться по западной границе Польше. В противном случае Москва решила бы вопрос без них.
– Правильно, – похвалил собеседников Сталин.
– Хорошо. Переходим к следующему вопросу, – произнес Трумэн. – Я думаю, что у советской делегации есть предложения относительно опеки.
Сталин попросил предоставить слово Молотову как крупному специалисту по проблемам опеки.
– Конференция могла бы, во-первых, обсудить вопрос о колониальных владениях Италии в Африке и на Средиземном море и, во-вторых, вопрос о территориях, которые носят мандат Лиги Наций.
СССР заявлял претензии на участие в решении судеб колоний. Сам Молотов не был сторонником такой идеи, полагая, что Советский Союз не должен уподобляться колониальным империям. Но идея нравилась Сталину, который не терял надежду получить для СССР порт где-нибудь на южном берегу, поэтому пришлось Молотову стать крупным специалистом.
Черчилль почувствовал подвох и заявил, что такие вопросы – прерогатива ООН:
– Конечно, возможно иметь обмен мнениями по любому вопросу, но если окажется, что стороны разошлись в своих взглядах, то результатом будет только то, что мы имели приятное обсуждение. Мне кажется, что вопрос о мандатах был решен в Сан-Франциско.
Иден возмущался в дневнике: «Правда состоит в том, что по каждому вопросу Россия пытается захватить все, что возможно, и она использует встречу, чтобы заграбастать как можно больше». Трумэн же, не обремененный заботой о чужих колониях, согласился обсудить их будущее.
– Господин Иден, выступая в английском парламенте, заявил, что Италия потеряла навсегда свои колонии, – заговорил Сталин. – Кто это решил? Если Италия потеряла, то кто их нашел?
– Я могу на это ответить, – взорвался Черчилль. – Постоянными усилиями, большими потерями и исключительными победами британская армия одна завоевала эти колонии.
– А Берлин взяла Красная армия.
В советской стенограмме эти слова, вызвавшие смех, принадлежат Сталину, в американской – Молотову.
Трумэна возмутили слова Черчилля о том, что она одна завоевала итальянские колонии, учитывая вклад американских войск в победу над Италией.
– Я имею в виду следующие итальянские колонии: Итальянское Сомали, Эритрея, Киренаика и Триполи, которые мы завоевали одни в очень трудных условиях, – оправдывался премьер-министр. – Я хочу сказать, что, хотя мы не стоим за то, чтобы возвратить Италии ее африканские колонии, в то же время мы не исключаем возможности обсуждения этого вопроса. В настоящее время все эти колонии находятся в наших руках. Кто хочет их иметь? Если есть за этим столом претенденты на эти колонии, было бы хорошо, чтобы они высказались.
– Нам они не нужны, – проявил великодушие Трумэн. – Мы имеем у себя достаточное количество бедных итальянцев, которых нужно кормить.
Но Сталин не отступал:
– Мы хотели бы знать, считаете ли вы, что Италия потеряла свои колонии навсегда. Если вы считаете, что она потеряла эти колонии, то каким государствам мы передадим их под опеку? Мы хотели бы это знать.
В Потсдаме в итоге согласятся рассмотреть вопрос об итальянских колониях в связи с подготовкой мирного договора с этой страной.
И вновь Сталин просит предоставить слово своему наркому, который представил документ с советской позицией по Турции.
– На предложение турецкого правительства заключить союзный договор был дан ответ, что советское правительство не возражает против заключения такого договора на определенных условиях. Заключение союзного договора означает, что мы должны совместно защищать наши границы. Однако в некоторых частях мы считаем границу между СССР и Турцией несправедливой. Действительно, в 1921 году от Советской Армении и Советской Грузии Турцией была отторгнута территория областей Карса, Артвина, Ардагана. Чтобы заключить союзный договор, следует урегулировать вопрос об отторгнутой от Грузии и Армении территории, вернуть им эту территорию обратно. Второй важный вопрос, который мы должны урегулировать, – это вопрос о Черноморских проливах. Мы неоднократно заявляли нашим союзникам, что мы не можем считать правильной конвенцию, заключенную в Монтрё. По этой конвенции права Советского Союза в Черноморских проливах такие же, как права японского императора.
– Это очень важный документ, и он идет гораздо дальше того, о чем мы говорили раньше, – удивился Черчилль.
– Но тогда не было и речи о союзном договоре.
– Я полагаю, что все другие подписавшие конвенцию стороны также будут запрошены.
– За исключением Японии, – пояснил Молотов.
– Речь идет о русской базе в проливах, а также о том, что никто не может иметь отношение к вопросу о Дарданеллах и Босфоре и проходе через них, кроме Турции и Советского Союза, – не скрывал возмущения Черчилль. – Турция никогда не согласится на это.
– Такие договоры между Турцией и Россией существовали и раньше, – пояснил Молотов.
– По которым Россия получала укрепленную базу в проливах?
– По которым вопрос о проходе через проливы решался только Турцией и Россией. Это – договор 1805 года и Ункяр-Искелессийский договор 1833 года.
Черчилль взял время для изучения вопроса.
В завершение бурной дискуссии того дня Молотов поднял вопрос об английском лагере военнопленных бандеровцев в Италии:
– Когда советский представитель посетил этот лагерь, то там оказалось 10 тысяч украинцев, из которых английское командование составило целую дивизию. Было организовано 12 полков, в том числе полк связи и саперный батальон. Офицерский состав был назначен главным образом из бывших петлюровцев, которые раньше находились на командных постах в германской армии.
Речь шла о находившемся под контролем британских властей лагере № 5 в районе города Чельзинатика. Черчилль уверил, что ни о чем подобном не слышал. Но обещал допустить в лагерь советских наблюдателей.
– Мы приветствуем всякое наблюдение с вашей стороны. Я потребую специальный доклад по телеграфу. Возможно, что там было много поляков.
– Нет, там были только украинцы, советские подданные, – проявил полную осведомленность Сталин.
– Когда все это приблизительно случилось? – продолжал изображать неведение Черчилль.
– Мы сегодня получили телеграмму, а случилось это в последние месяцы.
Вот когда западные державы стали ставить на крыло бандеровцев.
Утром 23 июля Молотов встретился наедине с Бирнсом, чтобы начать обсуждение репарационного вопроса. Госсекретарь выразил недовольство тем, что поляки уже торговали углем, добываемым ими в советской зоне Германии.
– Хочу предложить, чтобы русские изымали репарации из своей зоны, так же как англичане, американцы и французы будут изымать репарации из своих зон.
– В этом случае Германия не будет рассматриваться как экономическое целое, – возразил Молотов.
– При решении всех других вопросов, как то: валютных и транспортных, Германия будет рассматриваться как экономическое целое.
Молотов не согласился. В тот день он председательствовал на формальной встрече министров иностранных дел и передал коллегам советские предложения о репарациях с Германии и об авансовых поставках из Германии в счет репараций.
Вечером Молотов доложил о работе министров главам государств, предложил повестку дня: Турция, Кёнигсберг, Сирия и Ливан, Иран. Согласия министры достигли только по одному вопросу о Кёнигсберге.
Трумэн начал с изложения американской позиции «в отношении черноморских проливов и международных внутренних водных путей вообще».
– Мы считаем, что конвенция Монтрё должна быть пересмотрена. Мы думаем, что Черноморские проливы должны стать свободным водным путем, открытым для всего мира, и право свободного прохода через проливы для всех судов должно быть гарантировано всеми нами. Я полагаю, что мы в значительной мере поможем достижению этой цели, если установим и гарантируем, что все водные пути сообщения будут свободны для всех наций.
– Например, какие? – ехидно поинтересовался Сталин.
– У меня есть предложение относительно свободы путей сообщения, и я думаю, что мы должны постараться добиться такого положения, при котором Россия, Англия и все другие государства получат свободный доступ ко всем морям мира. Вот это предложение.
Трумэн протянул свой проект предложения и продолжил:
– Я думаю, что такая же процедура должна быть применена к Кильскому каналу, и в том же духе должна быть изменена конвенция в Монтрё. Таким образом, у нас будет свободный обмен в этих районах.
– Я энергично поддерживаю предложение относительно исправления конвенции Монтрё для того, чтобы обеспечить Советской России свободный и беспрепятственный проход через проливы ее торгового и военного флота как в мирное, так и в военное время, – поспешил заверить Черчилль.
Сталин чуял подвох за версту, а потому ответил:
– Нужно вчитаться в предложения президента, на слух тут не все поймешь. Может быть, пока перейдем к другим вопросам?
Председательствующий согласился:
– Следующий вопрос повестки дня – о передаче Советскому Союзу района Кёнигсберга в Восточной Пруссии. Советский документ по этому вопросу был передан вчера.
Сталин был краток:
– Президент Рузвельт и господин Черчилль еще на Тегеранской конференции дали свое согласие на этот счет, и этот вопрос был согласован между нами. Мы бы хотели, чтобы эта договоренность была подтверждена на данной конференции.
– В принципе я согласен, – подтвердил американское обязательство Трумэн. – Я только прошу дать мне возможность изучить условия, но я уверен, что никаких возражений с нашей стороны не будет. Я согласен с тем, что Россия должна получить определенные районы этой территории.
– Хорошо, – только и сказал Сталин.
– Генералиссимус совершенно правильно отметил, что вопрос этот был поднят еще в Тегеране, а потом мы обсудили его снова в октябре 1944 года, – подтвердил Черчилль. – 15 декабря 1944 года я выступил по этому поводу в парламенте. Я разъяснил, что британское правительство симпатизирует советской точке зрения. Единственный вопрос, который возникает, – это юридическая сторона передачи этого района. Советский проект, который здесь представлен, как будто требует, чтобы мы признали, что Восточной Пруссии больше не существует и что район Кёнигсберга не находится под контролем Союзного контрольного совета в Германии. Что касается британского правительства, то мы поддерживаем желание cоветского правительства включить эту территорию в состав Советского Союза. Я это заявляю в принципе. Мы, конечно, еще не рассмотрели точную линию по карте. Но я еще раз заверяю cоветское правительство о нашей постоянной поддержке русской позиции в этой части света.
– Мы большего и не предлагаем, – заметил Сталин, которому большего и не нужно было. – Для нас достаточно, если американское правительство и правительство Великобритании в принципе одобряют это предложение.
– Согласен, – заявил Черчилль.
– Согласен, – подтвердил Трумэн. – Таким образом, мы в принципе соглашаемся с проектом предложения советской делегации.
Так решился важнейший для нас вопрос: о включении в состав СССР Кёнигсберга. Так внешне просто возникла нынешняя Калининградская область.
По следующему вопросу – о Сирии и Ливане – слово сразу взял Черчилль, и последовал его длинный монолог:
– В настоящее время бремя поддержания порядка и мира в Сирии и Ливане целиком упало на наши плечи. Мы сообщили де Голлю, что, как только Франция заключит договор с Сирией и Ливаном, который будет удовлетворительным для этих стран, мы немедленно отведем наши войска. Если бы мы сейчас отвели наши войска, то последовала бы резня французских граждан и небольшого количества французских войск, которые там находятся. Мы не хотели бы, чтобы это случилось, так как это вызвало бы большое беспокойство среди арабов, а это нарушило бы, может быть, мир и спокойствие в Саудовской Аравии и Ираке. Я надеюсь, что мы достигнем если не соглашения, то урегулирования этого вопроса с французами, которое гарантировало бы независимость Сирии и Ливана и обеспечило бы Франции некоторое признание ее культурных и коммерческих интересов.
Ввиду того, что этот вопрос касается только Франции и нас, а также, конечно, Сирии и Ливана, мы не приветствуем предложения о созыве конференции, в которой участвовали бы, наряду с Великобританией и Францией, США и Советский Союз и приняли бы совместное решение. Конечно, если бы США захотели занять наше место, то мы бы только приветствовали это.
– Нет, спасибо, – развеселил участников конференции Трумэн. – Мы считаем, что ни одному государству не должны быть предоставлены преимущества в этих районах. Мы считаем также, что Франция не должна иметь никаких специальных преимуществ перед другими государствами.
Сталин задал уточняющий вопрос:
– Я так понял, что США не признают никаких преимуществ Франции в Сирии и Ливане.
– Да, – подтвердил Трумэн.
– Наша позиция такова, что мы желали бы, чтобы Франция имела там преимущества, потому что мы обещали ей это, когда наше государство было слабо и мы должны были воевать там с немцами, – туманно обозначил свою позицию Черчилль.
Заставив партнеров говорить о чем-то неприятном для них, Сталин удовлетворил свое любопытство:
– Русская делегация благодарит господина Черчилля за информацию и снимает свое предложение.
– Я благодарен генералиссимусу, – произнес премьер-министр.
– Я тоже благодарен, – сказал президент. – Переходим к следующему вопросу – об Иране. У мистера Черчилля имеется предложение по этому вопросу.
– Мы передали делегациям документ по этому вопросу и были бы рады узнать, какова позиция великих держав.
Трумэн заявил:
– Что касается нас, мы уже давно были готовы отвести наши войска из Ирана, но у нас есть там большое количество различных материалов, которое мы хотим использовать для ведения войны на Тихом океане.
– Русская делегация считает, что Тегеран во всяком случае можно было бы освободить, – осторожно предложил Сталин.
Черчилль предложил немедленно отвести войска из Тегерана, а вопрос о дальнейшем выводе войск обсудить в сентябре на Совете министров иностранных дел.
– Не возражаю, – заметил Сталин.
Трумэн обозначил позицию:
– Мы будем продолжать отводить наши войска из Ирана, потому что там есть войска, которые нам понадобятся на Тихом океане.
– Это, конечно, ваше право, – отметил Сталин. – Мы со своей стороны обещаем, что никаких действий против Ирана со стороны наших войск не будет предпринято.
Тут Черчилль поднял вопрос, который назвал процедурным. Он касался приближавшегося дня подведения итогов парламентских выборов в Великобритании.
– Мистеру президенту и генералиссимусу, должно быть, известно, что мистер Эттли и я заинтересованы посетить Лондон в четверг на этой неделе, – слова эти были встречены смехом. – Поэтому нам придется выехать отсюда в среду 25 июля вместе с министром иностранных дел. Но мы вернемся к вечернему заседанию 27 июля или только некоторые из нас вернутся.
Снова смех.
– Поэтому нельзя ли в среду устроить заседание утром?
– Хорошо, – ответил Сталин.
– Можно, – согласился Трумэн.
Черчилль предложил, чтобы министры иностранных дел продолжали встречаться как обычно, только в отсутствие Идена его заменит Кадоган.
– Хорошо, – вновь отозвался Сталин.
«Затем заседание было закрыто, – вспоминал Трумэн, – и в восемь часов вечера я вместе с госсекретарем Бирнсом и адмиралом Леги отправился в резиденцию Черчилля, где мы присутствовали на государственном обеде, устроенном премьер-министром в честь генералиссимуса Сталина и меня».
Черчилль хорошо запомнил свой последний банкет в Потсдаме:
«– Я решил устроить большой прием, пригласив основных командующих, так же как и делегатов. Я посадил президента по правую руку от себя, а Сталина – по левую. Произносилось много речей, и Сталин, даже не позаботившись, чтобы все официанты вышли из комнаты, предложил провести нашу следующую встречу в Токио…
Для разнообразия мы время от времени менялись местами, и президент сейчас сидел напротив меня. Я имел еще одну весьма дружескую беседу со Сталиным, который был в наилучшем настроении и, видимо, не подозревал о той важнейшей информации относительно новой бомбы, которую сообщил мне президент. Он с энтузиазмом говорил о вступлении русских в войну против Японии и, видимо, предвидел еще много месяцев войны, которую Россия будет вести во все больших масштабах, ограничиваемых лишь пропускной способностью Транссибирской железной дороги.
Затем произошло нечто необычайное. Мой могущественный гость поднялся со своего места и с меню в руках стал обходить присутствующих и собирать у многих из них автографы. Мне никогда и в голову не приходило, что я могу его увидеть в роли любителя автографов! Когда он подошел ко мне, я написал свое имя по его просьбе, и мы, взглянув друг на друга, рассмеялись. Глаза Сталина светились весельем и добродушием… Советские представители всегда пили на банкетах из крошечных рюмок, и Сталин никогда не изменял этому обычаю. Но сейчас мне захотелось заставить его отойти от этого обычая. Поэтому я наполнил два небольших бокала коньяком для него и для себя. Я многозначительно взглянул на него. Мы одним духом осушили бокалы и одобрительно посмотрели друг на друга. После непродолжительного молчания Сталин сказал:
– Если вы сочтете невозможным дать нам укрепленную позицию в Мраморном море, может, мы могли бы иметь базу в Деде-Агаче?
На это я ответил лишь:
– Я всегда буду поддерживать стремление России иметь свободу на морях в течение всего года».
Жуков запомнил другой эпизод с того банкета: «Трумэн предложил первый тост за Верховного главнокомандующего Вооруженными силами Советского Союза Сталина. В свою очередь Сталин предложил тост за Черчилля… Совершенно неожиданно Черчилль предложил тост за меня. Мне ничего не оставалось, как предложить свой ответный тост. Благодаря Черчилля за проявленную ко мне любезность, я машинально назвал его „товарищем“. Тут же заметил недоуменные взгляды Сталина и Молотова, у меня получилась пауза, которая, как мне показалось, длилась больше, чем следует. Импровизируя, я предложил тост за „товарищей по оружию“… На другой день, когда я был у Сталина, он и все присутствовавшие смеялись над тем, как быстро я приобрел „товарища“ в лице Черчилля».
Напряженный дипломатический торг на конференции еще перемежался юмористическими мизансценами, свойственными неформальному общению лидеров Большой тройки в годы войны. Несколько таких застольных эпизодов занес в свой потсдамский дневник Дж. Дэвис.
Черчилль рассказывал о своем сравнительно недавнем разговоре с командующим Армии Крайовой генералом Андерсом, который сформулировал задачи своих войск следующим образом – «сперва уничтожить германскую армию, а затем разгромить русскую армию». Премьер-министр со смехом воспроизвел свой ответ Андерсу:
– Да, генерал, судя по всему, вы наметили для себя долгую и бурную военную карьеру.
Дэвис зафиксировал, что «засмеялись все, кроме Сталина, который сначала выглядел довольно хмуро, как будто не поняв юмора, затем сказал что-то о романтизме поляков и наконец присоединился к общему смеху».
Поздним вечером 23 июля Оппенгеймер встретился с генералом Фарреллом и его порученцем подполковником ДжономФ.Мойнаханом, которые готовили рейд на Хиросиму с острова Тиниан.
После испытания ядерной бомбы ученые, участвовавшие в Манхэттенском проекте, хорошо понимали: то, что они между собой называли «штучкой», превратилось в оружие, и им уже распоряжались военные. Секретарь Оппенгеймера Энн Уилсон запомнила ряд встреч ее шефа с армейскими офицерами: «Они выбирали цели». Оппенгеймер был знаком со списком целей для атомной атаки, и это знание действовало на него угнетающе. «В этот двухнедельный период Роберт был тих и задумчив. Отчасти потому, что знал о предстоящих событиях, отчасти потому, что понимал их значение», – вспоминала Уилсон.
Нервно расхаживая по кабинету и не вынимая сигарету изо рта, Оппенгеймер настаивал на строгом соблюдения инструкций по доставке бомбы к цели. Мойнахан, бывший газетчик, через год опишет их бдения.
«– Не разрешайте сбрасывать бомбу сквозь тучи или облачность, – сказал Оппенгеймер. Он был настойчив, взвинчен, говорил на нервах. – Цель должна быть видна. По радару не сбрасывать – только визуально.
Длинные шаги, ступни смотрят врозь, новая сигарета.
– Разумеется, сброс можно контролировать по радару, но он должен быть зрячим.
Опять длинные шаги.
– Если сбрасывать ночью, то только при свете луны – так лучше всего. Главное, чтобы не в дождь или туман. Нельзя, чтобы взрыв произошел слишком высоко. Заданный показатель – самый подходящий. Не набирайте большую высоту, иначе цель мало пострадает».
Оппенгеймер в тот момент был уверен, что Трумэн уже проинформировал Сталина о бомбе и планах ее применения протия Японии. Во всяком случае Ванневар Буш уверил Оппенгеймера, что временный комитет Стимсона единогласно утвердил рекомендации информировать русских о бомбе и планах ее использования. Оппенгеймер всерьез полагал, что вопрос о бомбе сейчас откровенно обсуждает в Потсдаме Большая тройка. Если бы он знал, как она осуждала вопрос о ядерном оружии, то пришел бы в ужас.
В 11.30 у Трумэна состоялось совещание с участием Черчилля и военных – Леги, Маршалла, Кинга, Арнольда, Сомервелла, Брука, Портала, Каннингхэма и Исмейя. Обсуждали доклад Объединенного комитета начальников штабов о плане вторжения на Японские острова. В одном из первых пунктов решения было подтверждено намерение добиваться вступления СССР в войну против Японии.
Трумэн рассказывал: «Британские и американские начальники штабов проводили ежедневные встречи c момента нашего приезда в Потсдам и теперь предложили проект их итогового доклада Черчиллю и мне». В докладе подчеркивалось: «Вторжение в Японию и прямо с этим связанные операции будут главными операциями в войне против Японии… Вступление России в войну следует поощрять. Необходимая помощь для усиления ее военных возможностей для этого должна быть оказана… Планируемой датой окончания организованного сопротивления Японии следует считать 15 ноября 1946 года, и эта дата будет периодически уточняться в соответствии с ходом военных действий».
Получив напутствие президента, американские и английские командующие во главе с адмиралом Леги проследовали в зал заседаний для встречи с советскими военными представителями, чтобы, наконец, начать координировать планы войны против Японии. Первый вопрос, который Леги задал генералу армии Антонову, касался сроков вступления СССР в боевые действия. Начальник Генштаба ответил, что советские войска продолжают концентрироваться на границе с Манчжурией и окажутся готовыми к проведению широкомасштабных операций ко второй половине августа. «Точная дата будет зависеть от успешного завершения переговоров с китайцами».
Антонов определил наши цели на Дальнем Востоке как сокрушение японцев в Маньчжурии и оккупацию Ляодунского полуострова. После поражения Японии, сказал он, СССР выведет все свои войска из Маньчжурии. «Генерал Маршалл затем информировал русских об общей диспозиции японских сил, насколько она была нам известна… Генерал Антонов проявил особый интерес к нашим возможным намерениям предпринять операции против Курил и Кореи». Союзники уверили в отсутствии у них таких планов.
Генерал Маршал объяснил:
– Такой шаг потребует неоправданного объема перевозок, и наши эксперты полагают, что Корею можно будет без труда взять под контроль, как только наши самолеты смогут работать с аэродромов на японском острове Кюсю.
Адмирал Леги по итогам встречи с советскими военными доложил Трумэну, что «обстановка встречи была дружеской».
Меж тем Стимсон показал Трумэну послание от Гаррисона, в котором называлась возможная дата готовности к применению ядерной бомбы, которую уже собирали на острове Тиниан. Президент пришел в восторге, воскликнув, что это добрый знак. Настало время выдвинуть Японии ультиматум: принять англо-американские условия капитуляции или оказаться перед перспективой полного разгрома. Трумэн хотел сделать это сразу же после того, как Чан Кайши одобрит текст ультиматума.
За ланчем Трумэн обсудил с Бирнсом, как сообщить о бомбе и ультиматуме Сталину, чтобы с его стороны не было упреков в сокрытии важной военной информации. Сошлись во мнении, что это следует сделать в рабочем порядке без специальной подготовки.
В тот день в Потсдам прибыло польское руководство, которое было приглашено на утреннее заседание министров. Делегация включала восемь членов польского Временного правительства. Среди них были президент Берут, глава правительства Осубка-Моравский и два заместителя премьер-министра – Миколайчик и Гомулка.
Они настойчиво и вполне единодушно отстаивали свои требования, которые полностью совпадали с предложениями Москвы. Тон дискуссии задавал президент Берут. Новая советско-польская граница, утверждал он, соответствовала этническому составу населения, люди, проживавшие к востоку от линии Керзона, были в основном украинцами, белорусами и литовцами. Бирнс поинтересовался:
– А как быть с проживающими там поляками?
– Около четырех миллионов поляков проживало там, хотя, возможно, большинство из них уже переселилось на Запад, – отвечал Берут. – Принимая во внимание большие материальные и людские потери Польши в войне и ее заслуги в достижении военной победы, она, несомненно, имеет право на компенсации в виде территорий на западе и установления такой границы, которая обеспечивала бы безопасность и процветание страны.
Другие члены делегации не отставали от президента, включая и Миколайчика, который теперь доказывал, что смещение границ Германии на запад послужит тому, чтобы у Германии не оставалось средств и возможностей для будущих агрессивных действий.
Молотов выступил с большой речью, в которой, в частности, прозвучало:
– Советское правительство считает требование польского правительства перенести границу Польши на Одер, включая в состав Польши Штеттин, и на Западную Нейсе справедливым и своевременным. Германия должна быть оттеснена с этих захваченных ею польских земель, и эти земли должны быть переданы Польше по справедливости. Все поляки будут собраны в одном государстве – это вопрос, который мы решим, принимая предложения польского правительства.
Отмахиваться от требований СССР, поддержанных уже признанным польским правительством, западным державам становилось все труднее.
Затем министры иностранных дел – без поляков – обсудили вопрос об отношениях с бывшими союзниками Гитлера. Молотов на министерской встрече настаивал на том, что «Румыния, Венгрия, Болгария и Финляндия не будут поставлены в худшее положение, чем Италия».
Молотов с Бирнсом отдельно обговорили перспективы первой встречи СМИД в Лондоне. Они договорились как можно скорее поручить своим аппаратам приступить к выработке текстов мирных договоров, чтобы в течение первой декады сентября завершить их согласование. «Мы обсудили назначение своих представителей, отношение Совета с Объединенными Нациями и желательность начала работы над итальянским договором сразу же по возвращении домой, – написал Бирнс. – По всем этим пунктам мы, как оказалось, нашли полное понимание». Увы, мирные договоры не удастся согласовать еще очень долго, а мирный договор с Германией – вообще никогда.
А поляки в начале четвертого нанесли визит Черчиллю, который принял их в компании Идена, Кларка Керра и Александера. Прежде чем польское руководство получило шанс открыть рот, оно выслушало страстную обличительную тираду британского премьера в свой адрес. Предложения польского правительства, утверждал он, ведут к потере Германией сельскохозяйственного потенциала, а 8–9 миллионов человек будут вынуждены эмигрировать, что обострит положение в западных зонах оккупации.
– Мы настроены против подобного раздела и убеждены, что поляки окажутся в большой опасности, если они продвинутся так далеко на запад, как это уже однажды имело место с ними при продвижении так далеко на восток.
Сам Черчилль вспоминал: «Я начал с того, что напомнил им, что Великобритания вступила в войну из-за того, что на Польшу было совершено нападение, и что мы всегда очень интересовались ею, но границы, которые ей сейчас предлагают и на которые она, по-видимому, хочет согласиться, означают, что Германия лишится одной четвертой части пахотных земель, которые она имела в 1937 году…
Берут возразил, что „Великобритания совершила бы грубейшую ошибку, если бы, вступив в войну ради Польши, теперь не проявила понимания ее требований… Я напомнил ему, что до сих пор мы не могли сами установить, что происходит в Польше, поскольку она была закрытым районом… Я высказался за полную компенсацию его страны, но я предостерег его, что поляки не правы, требуя слишком многого“».
Берут упрекал Черчилля в полном непонимании ситуации: польские требования были весьма умеренными и имели целью установление мира в Европе. Переселиться будут вынуждены лишь полтора миллиона немцев, утверждал Берут, поскольку в тех областях, передачи которых требует польское руководство, большинство людей, особенно в Силезии, были польского происхождения, хотя и предпринимались попытки их онемечить. Черчилль упрямо качал головой и повторял, что поляки не правы, желая слишком много.
Затем поляки были приняты Трумэном, при переговорах присутствовали также Бирнс и Гарриман. Однако беседа была мимолетной – не более двадцати минут. Президент высказал свое недовольство теми «произвольными» действиями, которые поляки предприняли для установления контроля над частью советской зоны оккупации в Германии. И свернул общение, объяснив это необходимостью отправляться на пленарное заседание конференции.
Восьмое заседание конференции открылось сообщением Бирнса о прибытии делегации Временного польского правительства и ее позиции:
– Польская делегация считает, что западная граница Польши должна идти от Балтийского моря через Свинемюнде, включая Штеттин в состав Польши, дальше по р. Одеру до р. Западная Нейсе и по Западной Нейсе до границы Чехословакии. С исторической точки зрения было бы справедливо создать мощное польское государство, которое было бы в состоянии защищаться от любой германской агрессии.
Пока информацию просто приняли к сведению.
– Первым вопросом порядка дня является вопрос о допущении в Организацию Объединенных Наций Италии и других государств-сателлитов, включая Финляндию, – произнес Трумэн.
Сталин позволил себе пространное заявление.
– Если речь идет о том, чтобы государствам-сателлитам дать облегчение, то надо сказать об этом в настоящем решении. Создается облегченное положение для Италии, против чего трудно возражать. Но вместе с тем это облегченное положение для Италии не сопровождается одновременным облегчением положения для других стран – бывших сообщников Германии. Впечатление получается такое, что здесь создается искусственное деление: с одной стороны, Италия, положение которой облегчается, а с другой стороны – Румыния, Болгария, Венгрия и Финляндия, положение которых не предполагается облегчить. Будет опасность дискредитации этого нашего решения: чем, собственно, у Италии имеется больше заслуг по сравнению с другими странами? Единственная ее «заслуга» заключается в том, что Италия первая капитулировала. Во всем остальном Италия поступала хуже и нанесла больший вред, чем любое другое государство-сателлит. Несомненно, что любое из четырех государств – Румыния, Болгария, Венгрия, Финляндия – нанесло союзникам гораздо меньше вреда, чем Италия. Что касается правительства в Италии, то разве оно более демократично, чем правительства в Румынии, Болгарии или Венгрии? Конечно нет. Демократических выборов не было ни в Италии, ни в других государствах. Поэтому я не понимаю, откуда появилось такое благоволение к Италии и такое отрицательное отношение ко всем другим государствам – бывшим сообщникам Германии.
– Разница наших взглядов на правительство Италии, с одной стороны, и на правительства Румынии, Болгарии и Венгрии – с другой, объясняется тем, что наши представители не имели возможности получить нужной информации в отношении этих последних стран, – пытался объяснить президент. – Но в представленном на рассмотрение документе мы попытались удовлетворить пожелание советской делегации и не поставить других сателлитов в худшее положение, чем Италию.
– Но с Италией вы имеете дипломатические отношения, а с этими странами не имеете, – напомнил Сталин.
– Но и другие сателлиты, – ответил Трумэн, – могут получить наше признание, если их правительства будут удовлетворять нашим требованиям.
– Каким требованиям? – настаивал Сталин.
– Относительно свободы передвижения и свободы информации.
– Ни одно из этих правительств не мешает и не может мешать свободному передвижению и свободной информации для представителей союзной печати.
Трумэн расширил список требований:
– Мы хотим, чтобы эти правительства были реорганизованы, и, когда они станут более ответственными и демократичными, мы предоставим им свое признание.
– Уверяю вас, что правительство Болгарии более демократично, чем правительство Италии.
Трумэн заверил:
– Чтобы пойти навстречу советским пожеланиям, мы предложили в отношении Румынии, Болгарии и Венгрии такую же формулировку, как и в отношении Италии.
– Но это предложение не включает восстановления дипломатических отношений.
– Я уже несколько раз говорил, что мы не можем восстановить дипломатических отношений с этими правительствами до тех пор, пока они не будут организованы так, как мы считаем нужным, – президент стоял на своем.
– Затруднения были раньше, теперь их нет, – возразил Сталин. – Нам очень трудно присоединиться к этой резолюции в настоящем ее виде. Мы не хотим к ней присоединяться.
Трумэн запомнил: «На этот раз развернулись самые ожесточенные дебаты конференции, суть которых сводилась к тому, что Сталин хотел, чтобы мы признали марионеточные правительства, установленные им в государствах-сателлитах, захваченных русскими армиями…
Черчилль сказал, что хотел бы замолвить слово об Италии. Он испытывал значительную симпатию к Италии, потому что там сейчас отсутствовала цензура, наблюдался значительный рост свобод и теперь на севере собрались проводить демократические выборы. Он не понимал, почему бы Большой тройке не обсудить с ними мирный договор. Что касается Румынии и особенно Болгарии, то он добавил, что англичане ничего не знают. Он утверждал, что их миссии в Бухаресте обладали статусом, близким к интернированию.
Сталин прервал его, чтобы спросить, как может Черчилль ссылаться на непроверенные факты. Черчилль сказал, что англичане узнали об этом от своих представителей. Сталин был бы очень удивлен, заявил он, прочитав длинный перечень трудностей, с которыми столкнулась их миссия там.
– Железный занавес, – бросился британский премьер-министр в атаку, – обрушился вокруг них.
Сталин прервал его:
– Все это сказки.
Черчилль ответил, что государственные деятели при желании могут называть высказывания друг друга сказками. Он выразил полное доверие своим представителям в Бухаресте и сказал, что условия в той британской миссии вызвали у него самое большое огорчение.
Я подтвердил, что в случае Соединенных Штатов мы также были весьма обеспокоены многочисленными трудностями, с которыми столкнулись наши миссии в Румынии и Болгарии. Обмен мнениями продолжался резко и продолжительно, и я предложил вновь передать этот вопрос на рассмотрение министров иностранных дел».
Вопрос о статусе Италии повис в воздухе. Трумэн перешел к обсуждению проблемы черноморских проливов, предложив расширить вопрос и рассмотрев проблему свободы навигации в целом. Сталин настоял на возвращении к конкретному вопросу о Босфоре.
– Свободное плавание через Черноморские проливы должно быть утверждено и гарантировано тремя великими державами, а также другими державами, – настаивал Черчилль, поддержанный Трумэном. – Гарантия свободного прохода со стороны трех великих держав будет гораздо действеннее, чем фортификация проливов.
– А как регулируется проход через Суэцкий канал, применяется ли к нему тот же принцип? – ехидно поинтересовался Молотов. Вопрос о Суэце был отрегулирован двусторонним англо-египетским соглашением.
– Суэцкий канал открыт для всех и в мирное время, и во время войны, – уверил Черчилль.
– Он находится под таким же международным контролем, который предлагается для Черноморских проливов?
– Этот вопрос пока не поднимался, – растерялся британский премьер.
– Если это такое хорошее правило, почему же оно не применено к Суэцкому каналу? – настаивал Молотов.
– Мы имеем с Египтом договор, который нас совершенно удовлетворяет. Он действует в течение 70 лет, и до сих пор жалоб не было.
– Жалоб было много, – напомнил нарком. – Об этом следует спросить Египет.
– Египет подписал с нами договор, – доказывал Черчилль.
– Вы же говорите, что международный контроль лучше. Мы тоже предлагаем заключить договор с Турцией.
Тут в разговор вступил Трумэн:
– Если свободный режим проливов будет гарантирован международным авторитетом, то никаких фортификаций в этих проливах не понадобится ни Турции, ни России.
Становилось ясно, что по вопросу о проливах западные партнеры не собирались отступать ни на дюйм. Турция превращалась в один из самых серьезных камней преткновения.
В связи с дискуссией о проливах Трумэн написал в мемуарах: «Молотов много говорил в Потсдаме… Говорил, как будто он и был Российским государством до тех пор, пока Сталин не улыбался и не говорил ему несколько слов по-русски, после чего он менял свой тон. Я нередко чувствовал, что Молотов скрывал некоторые факты от Сталина или не предоставлял эти факты до того момента, когда вынужден был это делать. Всегда было сложнее прийти к договоренности с Молотовым, чем со Сталиным. Если Сталин мог иногда улыбнуться и расслабиться, Молотов постоянно оказывал давление».
И Трумэна обманывала эта многолетняя игра советских лидеров в «доброго и злого следователя». Но не было ни одного вопроса, по которому Молотов занял бы более жесткую позицию в отношении Запада, чем Сталин. А конфликты между ними, как мы еще увидим, будут возникать исключительно на почве «либерализма» Молотова.
– Пожалуй, есть вопросы более безотлагательные, чем вопрос о проливах, и этот вопрос можно было бы отложить, – предложил Сталин.
– Я согласен отложить, если этого желает советская сторона, – ответил Черчилль.
И напомнил, что он и Эттли должны вернуться в Лондон на открытие парламента 8 августа.
– Во всяком случае, я не могу оставаться здесь дольше, чем до 6 августа, – заявил уверенный в своей победе на выборах Черчилль.
– Как только мы убедимся, что у нас нет больше работы, мы тоже поедем домой, – заметил Трумэн под общий смех. – Но пока работа у нас есть.
После бурного заседания 24 июля произошел один из знаменательных эпизодов истории, запечатленный во многих исторических книгах и фильмах о войне. Трумэн поведал Сталину об атомном оружии. Описали этот эпизод и все его участники, за исключением советского лидера.
В мемуарах президента мы читаем: «24 июля я между прочим упомянул Сталину, что у нас есть новое оружие необычайной разрушительной силы. Русский премьер не проявил никакого особого интереса. Все, что он сказал, это то, что он рад слышать об этом и надеется на „успешное применение его против японцев нами“».
Переводивший в Потсдаме для Трумэна Чарльз Болен запомнил сцену так: «В роли переводчика выступал Павлов, переводчик Сталина… Не я переводил сказанное президентом и потому не слышал, что он говорил. Поэтому я никогда не знал точно, в каком русском переводе реплика Трумэна дошла до Сталина. В целом Павлов был хорошим переводчиком, но ни в коем случае нельзя сказать, что он владел английским в совершенстве». Мы тоже не знаем, что точно сказал Трумэн и как его слова были переведены Сталину.
Но мы точно знаем другое. «Вместо государственного подхода, который был выработан им и Стимсоном на основе рекомендации ученых и правительственных лиц после тщательного обсуждения, Трумэн просто похвастался. Не было никакого упоминания о сотрудничестве, не было предложения сделать планету мирной и безопасной, не было упоминания о предложении делиться информацией в обмен на урегулирование польской, румынской, югославской и маньчжурской проблем», – справедливо замечала историк Сьюзен Батлер.
Черчилль «увидел, как президент подошел к Сталину, и они начали разговаривать одни при участии только их переводчиков. Я стоял ярдах в пяти от них и внимательно наблюдал эту важнейшую беседу. Я знал, что собирается сказать президент. Важно было, какое впечатление это произведет на Сталина… Я был уверен, что он не представляет всего значения того, о чем ему рассказывали. Совершенно очевидно, что в его тяжелых трудах и заботах атомной бомбе не было места. Если бы он имел хоть малейшее представление о той революции в международных делах, которая совершалась, то это сразу было бы заметно… Но на его лице сохранилось веселое и благодушное выражение, и беседа между двумя могущественными деятелями скоро закончилась. Когда мы ожидали свои машины, я подошел к Трумэну.
– Ну, как сошло? – спросил я.
– Он не задал мне ни одного вопроса, – ответил президент.
Таким образом, я убедился, что в тот момент Сталин не был особо осведомлен о том огромном процессе научных исследований, которым в течение столь длительного времени были заняты США и Англия и на которые, идя на героический риск, израсходовали более 400 миллионов фунтов».
Наблюдал за этой сценой и Иден, у которого тоже «возникли сомнения, что Сталин понял, о чем шла речь. Его ответом был кивок головы и короткое спасибо. Никаких комментариев».
Итак, Трумэн, Черчилль, Иден были уверены, что Сталин даже не понял, о чем шла речь, обо всей серьезности сообщенной ему информации о наличии у США ядерного оружия. На деле конечно же это было не так. Москва была хорошо информирована. Как свидетельствовал Павел Судоплатов, уже в марте 1945 года был подготовлен общий доклад о ядерной программе США, в апреле академику Курчатову были переданы характеристики взрывного устройства, а через 12 дней после сборки первой ядерной бомбы в Лос-Аламосе было получено детальное описание ее устройства.
Молотов, лично с самого начала курировавший советский ядерный проект, тоже неоднократно вспоминал историческую беседу американского президента со Сталиным: «В Потсдаме Трумэн решил нас удивить. Насколько я помню, после обеда, который давала американская делегация, он с секретным видом отвел нас со Сталиным в сторонку и сообщил, что у них есть такое оружие особое, которого еще никогда не было, такое сверхобычное оружие. Трудно сказать, что он думал, но мне казалось, он хотел нас ошарашить. А Сталин очень спокойно к этому отнесся. И Трумэн решил, что тот ничего не понял. Не было сказано „атомная бомба“, но мы сразу догадались, о чем идет речь. И понимали, что развязать войну они пока не в состоянии, у них одна или две бомбы всего имелись, взорвать-то они потом взорвали над Хиросимой и Нагасаки, а больше не осталось. Но даже если и осталось, это не могло тогда сыграть особой роли».
Причем Молотов вполне соглашался с изображением этой сцены в фильме «Освобождение», где Сталин после обмена репликами с президентом подошел к Молотову и сказал:
– Надо сказать Курчатову, чтобы он ускорил работу.
Американцы и англичане явно недооценивали осведомленность Сталина и Молотова о ядерной программе.
Есть еще и версия Громыко: «Сразу же после окончания пленарного заседания Трумэн встал со своего места и подошел к Сталину. Тот тоже встал со своего места, собираясь выходить из зала. Рядом с ним был переводчик нашей делегации Павлов. Вблизи стоял и я.
Трумэн обратился к Павлову:
– Переведите, пожалуйста.
Сталин остановился и повернулся к Трумэну. Я заметил, что в нескольких шагах от Трумэна приостановился и Черчилль.
– Я хотел бы сделать конфиденциальное сообщение, – сказал Трумэн. – Соединенные Штаты создали новое оружие большой разрушительной силы, которое мы намерены применить против Японии.
Сталин выслушал перевод, понял, о каком оружии идет речь, и сказал:
– Благодарю за информацию.
Трумэн постоял, вероятно, ожидая еще какой-нибудь ответной реакции, но ее не последовало. Сталин спокойно вышел из зала. А на лице Трумэна было написано как бы недоумение. Он повернулся и тоже пошел, но в другую от Сталина сторону, в те двери, за которыми находились рабочие помещения американской делегации… Американский президент, как стало известно позже, был немало разочарован такой реакцией советского руководителя».
Похоже, наше высшее военное командование было информировано об американском атомном проекте меньше, чем высшее политическое руководство. Вот версия Жукова, при беседе не присутствовавшего и, видимо, не сильно осведомленного о ядерном проекте: «Вернувшись с заседания, И. В. Сталин в моем присутствии рассказал В. М. Молотову о состоявшемся разговоре с Г. Трумэном. В. М. Молотов тут же сказал:
– Цену себе набивают.
И. В. Сталин рассмеялся:
– Пусть набивают. Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы.
Я понял, что речь шла о работе над атомной бомбой».
Антонов делился новостью из Потсдама со Штеменко. «Позже Алексей Иннокентьевич говорил мне, что Сталин сообщил ему о наличии у американцев новой бомбы очень большой поражающей силы, – вспоминал Штеменко. – Но Антонов, как, видимо, и сам Сталин, не сделал из информации Трумэна вывода, что речь идет о принципиально новом оружии. Во всяком случае, Генеральному штабу никаких дополнительных указаний не последовало». Генштаб действительно не имел прямого отношения к советскому атомному проекту.
Надежды американцев и англичан на повышение сговорчивости Сталина после известия о наличии у США атомной бомбы были перечеркнуты его деланно-равнодушной реакцией на откровение Трумэна. «Мы думали, что он будет очень взволнован и встревожен, – вспоминал Гарриман, – но он не высказал ни малейшего беспокойства и тем самым очень всех подвел». Годы спустя Гарриман, комментируя мнение Трумэна и других о «непонимании» Сталиным этой информации, говорил, что «у меня никогда не было такого впечатления. Я помню разговор с Молотовым после возвращения из Потсдама, в котором он, говоря об этом сообщении, сказал мне с недоброй усмешкой:
– Вы поделились с нами очень большим секретом.
Это было сказано в такой манере, что для меня стало ясно – для них здесь не было никакого секрета. Сведения, полученные позднее от Клауса Фукса и других, подтвердили, что русские еще до Потсдама располагали полной информацией обо всем наиболее существенном в создании нашей атомной бомбы. Так что для Сталина это не было неожиданностью».
Надо отдать должное выдержке Сталина. Зная об атомной бомбе, он вплоть до конца конференции ни словом, ни намеком не выказал заинтересованности в сообщенной Трумэном информации.
Вечером 24 июля Черчилль объявил, что на следующий день британская делегация выезжает в Лондон, чтобы присутствовать при оглашении официальных итогов парламентских выборов.
Но Трумэну нужно было обсудить с премьером еще одну проблему – опять без Сталина. «Я приехал в Потсдам с проектом ультиматума с призывом к капитуляции Японии, который я хотел обсудить с Черчиллем, – напишет президент. – Это была совместная декларация глав правительств Соединенных Штатов, Соединенного королевства и Китая. Я ждал, пока Объединенный комитет начальников штабов достигнет согласия по нашей военной стратегии, прежде чем я дал ему проект 24 июля. Черчилль был, так же как и я, заинтересован во вступлении русских в войну с Японией. Он чувствовал, как и наши военные руководители, что вступление России приблизит поражение Японии. В то же время Черчилль быстро согласился с принципами предложенной декларации…»
Объяснил Трумэн и причину, по которой он не счел нужным даже поставить в известность советскую сторону об ультиматуме японцам: «Сталин, конечно, не мог подписать воззвание, так как он все еще находился в мирных отношениях с Японией… Мы с Черчиллем согласились с тем, что Чан Кайши следует попросить присоединиться к подписанию этого документа и что Китай должен быть включен в перечень великих держав. Поэтому я направил текст предложенного документа послу Хёрли в Чунцин с указанием незамедлительно получить согласие генералиссимуса».
Черчилль в мемуарах утверждал, что он был против формулы безоговорочной капитуляции, на которой настоял Трумэн. «Я остановился на перспективе колоссальных потерь американцев и несколько меньших потерь англичан, если мы будем навязывать японцам „безоговорочную капитуляцию“. Поэтому ему следует подумать, нельзя ли выразить это каким-то иным образом, чтобы мы получили все необходимое для будущего мира и безопасность и вместе с тем создали бы для них какую-то видимость, что они спасли свою военную честь, и какую-то гарантию их национального существования после того, как они выполнят все требования, предъявленные победителем. Президент резко ответил, что после Пёрл-Харбор он не считает, что у японцев есть какая-то военная честь…»
Так появилась Потсдамская декларация, представлявшая собой ультиматум Японии, которой угрожали быстрым и полным разрушением, если японское правительство не объявит о «безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил».
Ну а тем временем Трумэн отдал приказ на военное применение ядерной бомбы против Японии, о чем с удовольствием писал в мемуарах: «Генерал Спаатс, командовавший стратегической авиацией, которая должна была доставить бомбу к цели, получил некоторую свободу выбора относительно того, когда и на какой из четырех городов следует сбросить бомбу. Это обусловливалось погодными условиями и другими оперативными соображениями… Приказ генералу Спаатсу гласил: „509-я сводная группа 20-й воздушной армии доставляет свою первую специальную бомбу, как только позволят метеорологические условия видимости примерно после 3 августа 1945 года по одной из целей: Хиросиме, Кокуре, Ниигате и Нагасаки. Для доставки военного и гражданского научного персонала военного министерства для наблюдения и регистрации последствий взрыва выделяется дополнительный самолет, сопровождающий самолет-доставщик. Самолет наблюдения будет находиться на расстоянии нескольких миль от места взрыва.
Следующие бомбы будут доставлены к вышеуказанным целям по мере подготовки сотрудниками проекта. Относительно других целей инструкции поступят позже.
Право распространения частичной или полной информации, касающейся использования этого вида оружия против Японии, остается за военным министром и президентом Соединенных Штатов…“
Этот приказ привел в движение деятельность по первому применению атомного оружия против военной цели. Я принял решение, а также проинструктировал Стимсона, что приказ будет оставаться в силе до моего уведомления, что японский ответ на наш ультиматум принят… Тем временем корабли и самолеты спешно доставляли материалы для бомбы и специалистов для ее сборки на тихоокеанский остров Тиниан на Марианском архипелаге».
Японцы между тем не оставляли надежд на выход из войны через советское посредничество. 24 июля посол в Москве Сато получил телеграмму от главы МИДа Того. «Министр поручал ему сообщить советскому правительству, что задача миссии Коноэ заключается в том, чтобы просить советское правительство о посредничестве с целью окончания войны. В его задачу также входит ведение переговоров с советским правительством об укреплении советско-японских отношений».
Позже в этот день Того направил еще одно указание Сато: Япония не сможет принять безоговорочную капитуляцию. В случае если союзники этого потребуют, весь народ Ямато поднимется как один на битву с врагом.
На встрече с Лозовским посол Сато передал эти разъяснения советской стороне. Заместитель наркома обещал срочно доложить их высшему руководству.
Встреча министров иностранных дел в Потсдаме 25 июля, на которой председательствовал Молотов, была малосодержательной: обсудили в общих чертах предложение Трумэна о свободе навигации по внутренним водным путям. После этого проводили Идена: «Молотов, окруженный Вышинским, Соболевым и другими, выразил свои наилучшие пожеланиям в самых теплых выражениях, сказал, что надеется на наш успех и многое другое, – записал Иден. – Должно быть, я был плохим министром иностранных дел и слишком часто уступал, раз они хотели моего возвращения».
Лидеры встречались утром. «Перед тем, как начать девятое заседание конференции, Черчилль, Сталин и я позировали в саду дворца для первых официальных фотографий конференции, – записал Трумэн. – Девятая сессия началась с теперь хорошо знакомого вопроса о западных границах Польши». Стороны просто повторили свои позиции, и дискуссия вновь зашла в тупик.
Черчилль предложил добавить в повестку новый вопрос:
– Имеется большое количество немцев, которых нужно переместить из Чехословакии в Германию.
Сталин не понял сути вопроса:
– Чехословацкие власти эвакуировали этих немцев, и они находятся сейчас в Дрездене, в Лейпциге, в Хемнице.
– Мы считаем, что имеются 2,5 миллиона судетских немцев, которых нужно переместить, – пояснил премьер-министр. – Кроме того, чехословаки хотят быстро избавиться от 150 тысяч немецких граждан, которые были в свое время перемещены в Чехословакию из рейха. Согласно нашей информации, только две тысячи из этих 150 тысяч немцев покинули Чехословакию. Это большое дело – переместить 2,5 миллиона людей. Но куда их перемещать? В русскую зону?
– Большая часть их идет в русскую зону, – подтвердил Сталин.
– Мы не хотим их иметь в своей зоне, – отрезал Черчилль.
– А мы и не предлагаем этого, – ответил предсовнаркома под всеобщий смех. – Я думаю, что гораздо большее значение имеет вопрос о снабжении всей Германии углем и металлом. Рур дает 90 процентов металла и 80 процентов каменного угля.
Черчилль был готов к такому обсуждению:
– Если уголь из Рура будет поставляться в русскую зону, то за эти поставки придется заплатить продовольствием из этой зоны.
– Если Рур остается в составе Германии, то он должен снабжать всю Германию, – подчеркнул Сталин.
– А почему тогда нельзя брать продовольствие из вашей зоны?
– Потому, что эта территория отходит к Польше.
– Но как рабочие в Руре будут производить этот уголь, если им нечего будет есть, и откуда они могут взять продовольствие? – возмутился Черчилль.
Сталин тоже был готов к такому повороту:
– Давно известно, что Германия всегда ввозила продовольствие, в частности хлеб. Если не хватает Германии хлеба и продовольствия, она будет его покупать.
– Тогда как сможет она заплатить репарации? – поинтересовался премьер-министр.
– Сможет заплатить, у Германии еще много кое-чего осталось.
– Я надеюсь, что генералиссимус признает некоторые из наших затруднений, как мы признаем его затруднения, – взмолился Черчилль. – У нас в Англии в этом году будет самая безугольная зима, у нас не хватает угля.
– Почему? – недоуменно спросил Сталин. – Англия всегда вывозила уголь.
– Вследствие того, что углекопы еще не демобилизованы, у нас нехватка рабочей силы в угольной промышленности.
На это у Сталина был проверенный рецепт:
– Достаточно имеется пленных. У нас пленные работают на угле, без них было бы очень трудно. Мы восстанавливаем наши угольные районы и используем пленных для этой цели. 400 тысяч немецких солдат сидят у вас в Норвегии, они даже не разоружены, и неизвестно, чего они ждут. Вот вам рабочая сила.
– Я не знал, что они не разоружены, – соврал Черчилль. – Во всяком случае, наше намерение заключается в том, чтобы разоружить их. Я не знаю точно, каково там положение, но этот вопрос был урегулирован верховной ставкой союзных экспедиционных сил. Во всяком случае, я наведу справки. И в то время, когда у нас не хватает угля для этой зимы, мы не понимаем, почему поляки имеют возможность продавать уголь с территории, которая еще не принадлежит им.
– Они продали уголь из Домбровского района, – указал Сталин. – Это их район. Я не привык жаловаться, но должен сказать, что наше положение еще хуже. Мы потеряли несколько миллионов убитыми, нам людей не хватает. Если бы я стал жаловаться, я боюсь, что вы тут прослезились бы, до того тяжелое положение в России. Но я не хочу причинять вам неприятности.
Черчилль смягчился:
– Я и не ожидаю прийти к какому-либо решению сегодня, но я хотел бы, чтобы в течение этого короткого перерыва участники конференции подумали бы о том, что им предстоит решение большого вопроса.
Трумэну надоела перепалка коллег:
– Если у нас сегодня нечего больше обсуждать, то я предлагаю передать этот вопрос на рассмотрение министров иностранных дел.
– В пятницу в 5 часов мы снова встретимся, – оптимистично заявил Черчилль.
В этот момент Молотов передал президенту США и премьер-министру Англии меморандум относительно помех, которые чинятся в Австрии и Германии возвращению советских граждан на родину, а также меморандум относительно имеющихся в Норвегии неразоруженных германских войск.
Черчилль отреагировал:
– Но я могу заверить, что нашим намерением является разоружить эти войска.
– Я не сомневаюсь, – реплика Сталина опять вызвала всеобщий смех.
В конце заседания Черчилль извинился за необходимость отлететь на день в Лондон. Трумэн запомнил прощальный обмен репликами:
– Какая жалость, – произнес Сталин.
– Я надеюсь вернуться, – ответил Черчилль.
– Судя по выражению лица господина Эттли, он не думает, что надеется взять власть из рук господина Черчилля, – заметил Сталин.
«Хорошо помню, с какой самоуверенностью Черчилль ожидал исхода выборов в Англии, – напишет Громыко. – Эта уверенность в победном для Черчилля результате голосования в какой-то мере передавалась и Сталину. Но жизнь распорядилась по-своему». Больше Сталин и Черчилль не встретятся.
После этого британский премьер вылетел домой вместе с дочерью Мэри. «Жена встретила меня на аэродроме, – написал Черчилль в воспоминаниях. – Я отправился спать с уверенностью, что английский народ хочет, чтобы я продолжал свою работу. Я надеялся, что можно будет восстановить национальное коалиционное правительство в новой палате общин. С этим я и заснул».
Ну а что же Потсдамская декларация с ультиматумом Японии? «Когда Черчилль уехал в Лондон, мы все еще не получили ответа от Чан Кайши, – писал Трумэн. – Послание к нему столкнулось с бóльшим количеством трудностей, чем следовало бы. Во-первых, произошла задержка в его передаче в центр связи Гонолулу. Затем его прохождение замедлило интенсивное радиосообщение между Гонолулу и Гуамом. Но в конце концов оно добралось до Хёрли в 20.35 по местному времени. Посол Хёрли передал по радио, что обращение к японскому народу было передано премьер-министру Суну, но генералиссимус находился вне Чунцина, в горах за рекой Янцзы. Он сказал, что сообщение будет переведено и доставлено Чан Кайши той же ночью».
И только 25 июля союзники соблаговолили ознакомить с текстом Потсдамской декларации советскую сторону. При этом мнение СССР не запрашивалось – ознакомили исключительно в порядке информации. Как только Сталин был поставлен о ней в известность, Молотов попросил отложить ее опубликование хотя бы на три дня. Но, как оказалось, уже было поздно.
Трумэн 25 июля записал в дневнике: «Мы создали самую страшную бомбу в мировой истории. Она способна выжечь все, как это было предсказано в Священном писании о житие в долине Евфрата после Ноя и его знаменитого ковчега. В любом случае мы нашли способ расщепления атома. Эксперимент в пустыне Нью-Мексико увенчался, мягко говоря, потрясающим успехом… Конечно, это благо для всего мира, что Гитлер или Сталин с их приспешниками не смогли открыть секрет атомной бомбы. Она выглядит как самое страшное оружие, когда-либо ставшее доступным человеку, хотя это оружие может оказаться и полезным.
Атомное оружие должно быть использовано против Японии в промежутке между сегодняшним днем и 10 августа. Я сказал военному министру Стимсону, что использовать ее нужно так, чтобы объектом стали военные сооружения, солдаты и военные моряки. А не женщины и дети. Несмотря на то, что японцы – варвары. Несмотря на то, что они грубы, жестоки и фанатичны, мы как ведущая держава мира, заботящаяся о благе всех людей, не можем бросить эту ужасную бомбу на обе столицы Японии – старую и новую».
Между тем и ему, и Стимсону было хорошо известно, что выбор целей определялся как раз исходя из задачи достижения максимального эффекта нанесением удара по жилым кварталам. Ну, а кроме того, приказ, санкционировавший атомную бомбардировку, как мы знаем, последовал
Отчаянная попытка добиться немедленного мира с Японией, предпринятая резидентом УСС в Берне Алленом Даллесом (он прибыл в Потсдам 20 июля с целью сообщить президенту о своих контактах с японцами на предмет капитуляции их стороны), была отклонена. Стимсон при первой же встрече с будущим директором ЦРУ заявил, что «поезд ушел».
В Дармштадте, в американской зоне оккупации, 25 июля начался суд над военными преступниками. Одиннадцать человек – девять мужчин и две женщины – обвинялись в том, что в августе 1944 года в Рюссельгейме участвовали в убийстве шести американских летчиков, которых сбили и этапировали в концлагерь. Семь обвиняемых, в том числе две женщины, были признаны виновными. Пятерых мужчин повесили, приговор привел в исполнение американский военный палач старший сержант Джон Вуд.
Для Уинстона Черчилля это был, мягко говоря, не самый счастливый день в жизни. Перед самым рассветом «вдруг проснулся, ощутив острую, почти физическую боль. Существовавшее до сих пор подозрительное чувство, что нас победили, вспыхнуло во мне с новой силой и охватило все мое существо…
Это была мрачная перспектива, но я повернулся на другой бок и снова заснул. Я проснулся только в 9 часов, и, когда я вошел в оперативный кабинет, начали поступать первые сведения. Они были, как я теперь уже ожидал, неблагоприятны. За завтраком жена сказала мне:
– Может быть, это скрытое благо.
Я ответил:
– В данный момент оно кажется весьма успешно скрытым».
Весь день Черчилль провел в комнате карт, откуда он привык руководить военными действиями. На сей раз там висела огромная карта Англии, нарезанная на избирательные участки. После победы консерватора в каждом новом округе премьер предлагал капитану Пиму рюмку бренди. Но тому не грозило в тот день спиться: тори отобрали у конкурентов лишь три округа. Зато потеряли… Через полчаса с начала поступления первых результатов стало очевидно, что консерваторы потерпели сокрушительное поражение. Впервые в британской истории за них было подано меньше голосов, чем за лейбористов. Тори получили 213 мест в парламенте против 393 у лейбористской партии.
Черчилль встретил вошедшего доктора Морана словами:
– Вы знаете, что случилось?
Моран заговорил о неблагодарности британского народа.
– О нет, – прервал его Черчилль, – я бы это так не назвал. У них были очень тяжелые времена.
Нет сомнения, что он испытал глубокое унижение, получив вотум недоверия от собственного народа. Руководство страной в годы войны было пиком его политической деятельности, и вот на гребне победы он выставлен с политической сцены. Причем максимально сенсационным образом – в разгар Потсдамской конференции, за которой следил без преувеличения весь мир.
Сара Черчилль описывала общее настроение в семье и команде отца: «Никто из окружения Черчилля не понимал причины провала консерваторов, всем казалось несправедливым, что Англия, которой Черчилль был необходим как воздух во время войны, предала его, когда опасность миновала.
Один из друзей возмущался:
– Это предательство!
Черчилль ответил как можно спокойнее:
– Нет, это просто демократия. Мы за нее боролись.
Отец держал удар, хотя все же признался:
– Мучительно после стольких лет лишиться поводьев…
Отец жалел, что не погиб в самолете где-нибудь над Атлантикой. У меня создалось впечатление, что он даже жалел, что не полетел на похороны Рузвельта, потому что… по пути могла произойти катастрофа. У него мелькнула фраза:
– Рузвельт умер вовремя.
Это ужасно: столько сделать, быть полным сил и замыслов и оказаться не у дел».
Британские законы не мешали Черчиллю вернуться в Потсдам в качестве премьер-министра и уйти в отставку только через несколько дней, когда будет сформирован новый кабинет. Но он решил немедленно согласиться с волей избирателей.
«В 4 часа, попросив аудиенцию у короля, я отправился во дворец, вручил свою отставку и посоветовал Его Величеству послать за Эттли». Король предложил ему высший орден рыцарства – Орден подвязки. Черчилль отклонил предложение.
В тот же вечер он выступил по Би-би-си:
– Решение английского народа было зафиксировано сегодня при голосовании. Я складываю полномочия, которые были возложены на меня в более темное время… Я выражаю свою благодарность английскому народу, ради которого я действовал в эти опасные годы, мою глубокую благодарность за неизменную поддержку, которую он оказал мне в исполнении моей миссии.
В чем была причина провала? Иден записал тогда в дневнике: «Все благодарны Уинстону как военному лидеру. Но значительно меньше энтузиазма вызывает видеть его премьер-министром в мирное время… Кто может сказать, что английский народ в этом суждении не прав?» Черчилль представил Идена к Ордену подвязки, но и тот от предложенной чести отказался:
– Я не приму такой знак отличия после пяти лет службы под руководством вождя, который за это время не был награжден ничем.
Дафф Купер, тогда британский посол во Франции, объяснял Черчиллю победу лейбористов так: «Нормальное колебание маятника влево задерживалось на многие годы недоверием среднего класса к социалистам. Но после того, как этот класс увидел социалистических министров успешно работающими под вашим руководством и контролем в течение пяти лет, он ослабил свое недоверие и охотно принял лейбористскую партию как альтернативу, при этом сама партия потеряла свой классовый характер».
В Париже де Голль испытывал от поражения своего спасителя и недруга смешанные эмоции: «Для лиц, склонных доверять чувствам, немилость, которую обрушила британская нация на великого человека, спасшего ее и приведшего к замечательной победе, могла показаться странной и неожиданной. В этом, однако, не было ничего, что противоречило бы человеческой натуре. Как только война закончилась, общественное мнение и политические круги перестала интересовать психологическая сторона национального единения, проявленного энтузиазма и принесенных жертв. На авансцену вышли корыстные интересы, предрассудки, противоречия. В этой смене ориентиров Черчилль лишился, естественно, не своего ореола и своей популярности, а роли всеобщего лидера, которую он играл как вождь и символ находящейся в опасности Родины. Его воля, слившаяся воедино с великим делом, его образ человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, оказались в обыденные времена невостребованными.
С одной стороны, уход Черчилля был на руку Франции, с другой, – нет. Во всяком случае, я испытывал грустное чувство. Конечно, в союзнических делах Черчилль со мною не очень церемонился, а на последнем этапе, в вопросе о Ближнем Востоке, выступал даже в роли моего противника. В сущности, он меня поддерживал до тех пор, пока принимал за главу французского движения, которое относилось к нему благосклонно и из которого он мог извлекать выгоду. К тому же этот великий политик был глубоко убежден в необходимости сохранения Франции, а его артистическую натуру не мог не увлечь драматизм моей авантюры. Но когда он увидел в моем лице образ амбициозной Франции, которая пожелала вернуть себе былую мощь в Европе и за морями, в его душе, естественно, проснулись чувства, родственные тем, что обуревали душу Уильяма Питта Младшего. Но как бы то ни было, главным и неоспоримым оставалось то, что без него моя попытка была бы обречена на провал в самом начале и что, протянув мне твердую, спасительную руку, он прежде всего оказал услугу Франции».
Как ни странно, основным фактором поражения Черчилля стало голосование армии. Когда одного солдата спросили, почему он голосовал за лейбористов, тот ответил: «Мне надоело получать приказы от проклятых офицеров». Победа СССР, похоже, стимулировала голосование в Европе по классовому признаку и повсеместный сдвиг политического спектра влево. Маргарет Тэтчер напишет: «При взгляде назад выбор лейбористского правительства в 1945–1950 годы кажется логичным завершением коллективистских настроений, овладевших военной Британией».
Демобилизуемые плохо реагировали на лозунги величия Британии, удержания или расширения колониальной империи. Им гораздо интереснее было слушать лейбористов, которые обещали покончить с массовой безработицей, расчистить развалины и восстановить дома для тех, кто их лишился, помочь накормить детей и обеспечить равенство возможностей для всех. Страна отвергла имперское маханием флагом.
Сара Черчилль напишет, что «англичане хотели мира, а консервативная партия ассоциировалась с войной. Пусть справедливой и победной, но войной».
Ожидало ли советское руководство провала Черчилля? Безусловно нет. Молотов откровенно признается: «Черчилль – один из руководителей победы, и до сих пор не могу дать себе отчет, как могло случиться, что он с 1945-м провалился на выборах! Надо, видно, знать лучше английскую жизнь».
Для советского посольства в Лондоне исход выборов был просто шоком. Остававшийся на хозяйстве посла резидент внешней разведки Константин Михайлович Кукин (Гусев был в Потсдаме) сделал вывод об отторжении британскими избирателями антисоветского курса Черчилля. 27 июля Кукин сообщал в Москву: «1. Опубликованные сегодня результаты выборов в парламент явились полной неожиданностью для всех политических партий. Еще несколько дней назад как лейбористы, так и консерваторы, в том числе руководящие деятели этих партий, считали, что получат большинство консерваторы.
Если и были между ними расхождения в оценке результатов выборов, то они относились главным образом к определению характера консервативного большинства в новом парламенте. Возможность победы лейбористов признавалась маловероятной. При этом было хорошо известно, что лейбористские лидеры не только не ожидали победы, но искренне не хотели ее.
2. Результаты выборов свидетельствуют о том, что большинство английских избирателей отчетливо поняло, что победа консерваторов могла бы привести к войне с СССР. Уже сегодня можно было слышать от отдельных англичан, например, такие замечания: „Английский народ, голосуя за лейбористов, голосовал против угрозы войны с СССР, за англо-советское сотрудничество“. В этом смысле характерным является результат голосования за Притта (председатель общества культурной связи с СССР). Несмотря на то, что против Притта выступала лейбористская партия и ее избирательная машина, Притт получил 18 845 голосов против лейбориста, получившего 3165 голосов, и консерватора, получившего 7516 голосов. Результат голосования за Притта оценивается как голосование избирателя за дружбу с Советским Союзом и как одобрение избирателями его деятельности в этом направлении.
Интересно также отметить, что сейчас некоторые умеренные консерваторы, как, например, генеральный прокурор сэр Файф, в частной беседе высказываются в том смысле, что антисоветская кампания в печати с призывом к войне с Советским Союзом, проявлявшаяся накануне выборов, была крупнейшей ошибкой Черчилля и консерваторов, предрешившей исход выборов. Консерваторы не учли, что народ устал от шестилетней войны и не желает быть вовлеченным в новую, тем более с Советским Союзом».
Информация об итогах британских выборов еще не достигла Потсдама. Вероятно, вечером 26 июля (или 25 июля) состоялось совещание в узком составе у Сталина, которое не оставило следов в материалах Потсдамской конференции, но запечатлелось в мемуарах Громыко:
«Запомнилась мне одна встреча в дни Потсдамской конференции в Бабельсберге. Можно сказать, врезалась в память. В ходе ее велась беседа членов советской делегации между собой, без участия каких-либо иностранных представителей.
Состоялась она в резиденции Сталина. Ее участниками, кроме него самого, были Молотов, посол СССР в АнглииФ. Т. Гусев и я, как посол СССР в США…
Мы вошли. В кабинете находились Сталин и Молотов. По всему мы видели, что они уже обменивались мнениями о тех вопросах, которые предстояло обсудить с двумя послами.
Сталин, обращаясь к Молотову, спросил:
– Не следует ли пригласить еще Вышинского и Майского?.
Молотов высказал сомнение:
– Вряд ли следует. Поскольку Майский не справился с задачей обеспечить подготовку качественных и обоснованных материалов по вопросу о германских репарациях в пользу Советского Союза, то я уже имел с ним на этот счет серьезный разговор здесь в Потсдаме. Едва ли от него можно будет ожидать каких-либо полезных предложений и сегодня.
Скажу прямо, меня удивила резкость высказывания Молотова о Майском. Хотя дня за два до этой встречи я присутствовал на рабочем совещании у Молотова, где Майскому крепко досталось в связи с тем же вопросом о репарациях.
– Что касается Вышинского, – продолжал Молотов, – то он должен сегодня же подготовиться к обсуждению с представителями США и Англии вопроса о том, как разделить уцелевший германский торговый флот между тремя державами. Поэтому лучше дать ему возможность подготовиться к той встрече. Кстати, оба посла – и Громыко и Гусев – обязательно должны быть с Вышинским во время совещания по вопросу о разделе торгового флота Германии.
Первый вопрос Сталин задал как бы между прочим:
– А как все-таки насчет германских репараций в пользу Советского Союза?.
Молотов сразу же вмешался и напомнил, на чем примерно союзники закончили обсуждение этого вопроса в Крыму, во время Ялтинской конференции. Он резко высказался по поводу позиции Черчилля. Молотов говорил:
– Черчилль явно задался целью не допустить согласованного решения по данному вопросу. Все же, по-моему, в Потсдаме необходимо вновь его обсудить и со всей категоричностью потребовать какую-то ощутимую компенсацию Советскому Союзу за колоссальные разрушения в нашей экономике, которые произвели гитлеровцы в ходе войны и оккупации.
Сталин полностью согласился с Молотовым и заявил:
– Позиция Англии да, по существу, и США по этому вопросу является несправедливой, аморальной. Так не ведут себя настоящие союзники.
Если бы США и Англия даже согласились на возмещение Советскому Союзу хотя бы части нанесенного ущерба, – сказал он далее, – то все равно Советский Союз был бы обделен. И обделен потому, что с германской территории, оккупированной англо-американскими войсками, уже усиленно вывозится лучшее оборудование в США. Прежде всего это относится к оборудованию с соответствующей документацией из разного рода технических лабораторий, которых на территории Германии было довольно много. Позиция Англии и США по этому вопросу бесчестная. Не знаю, как отнесся бы Рузвельт к этому вопросу, если бы он был жив. Но что касается Трумэна, то по всему видно – понятие справедливости во всем этом важном деле ему незнакомо. Тем не менее вопрос о репарациях должен быть обсужден в Потсдаме. Он является принципиальным.
Из слов Сталина и всех участников данной встречи было видно, что надежды на благоприятный исход обсуждения в Потсдаме вопроса о германских репарациях нет. Но на обсуждение советская делегация нацеливалась, хотя чувствовалось, что оно, видимо, будет безрезультатным. Так впоследствии и получилось.
Затем в беседе Сталин затронул вопрос, который, собственно говоря, являлся основным на той встрече.
– Наши союзники сообщили нам, – сказал он, – что США являются обладателями нового оружия – атомного. Я разговаривал с Курчатовым сразу после того, как Трумэн сказал о том, что в США проведено успешное испытание нового оружия. Надо полагать, что в недалеком будущем мы также будем иметь такое оружие. Но факт его появления ко многому обязывает государства – обладателей этого оружия. Первый вопрос, который в связи с этим возникает, – должны ли страны, обладающие этим видом оружия, просто соревноваться в его производстве и стараться один другого обогнать? А может, они должны искать такое решение, которое означало бы запрещение производства и применения этого оружия? Сейчас трудно сказать, что это должно быть за соглашение между странами. Но ясно только одно, что оно должно разрешать использование атомной энергии только для мирных целей. Конечно, этого вопроса я с Курчатовым не касался. Это уже больше вопрос политики, чем техники и науки.
Молотов полностью солидаризировался с только что высказанным взглядом Сталина и обронил такую мысль:
– А ведь всю работу по изготовлению атомного оружия американцы проводили, совершенно не поставив в известность Советский Союз. Хотя бы в общей форме.
Я добавил к этому:
– Вашингтон не вступил в контакт с Москвой даже тогда, когда в общем-то стало известно, что Эйнштейн уже высказывал определенную мысль, в том числе Рузвельту, о возможности появления атомного оружия, еще прежде, чем оно было создано, а затем и испытано.
Сталин говорил коротко:
– Рузвельт почему-то не счел возможным поставить нас в известность ранее. Ну хотя бы во время ялтинской встречи. Верно, в Ялте он уже чувствовал себя неважно. Но ведь мог просто мне сказать, что ядерное оружие проходит стадию изготовления. Мы же союзники.
Обращало на себя внимание то, что, высказывая по этому вопросу недовольство, Сталин все же говорил спокойно. Видимо, он отдавал себе отчет в том, что Рузвельту нелегко было держать в поле зрения все аспекты новой проблемы – появления у человечества нового грозного оружия. Как бы возвращаясь к этому вопросу, Сталин сказал:
– Наверное, Вашингтон и Лондон надеются, что мы не скоро сможем смастерить огромную бомбу. А они тем временем будут, пользуясь монополией США, а фактически Англии и США, навязывать нам свои планы как в вопросах оружия, так и в вопросах положения в Европе и в мире в целом. Нет, такого не будет!
Сталин, конечно, не затрагивал научно-технические аспекты проблемы и наши ближайшие планы. Но широко известно, что он из Потсдама не один раз связывался по этому вопросу с Москвой, давал соответствующие поручения ученым и специалистам.
Очень важную мысль по этому вопросу он высказал в заключение.
– Советскому Союзу, конечно, предстояла активная борьба за то, чтобы не остаться в хвосте и чтобы новое, страшной силы оружие не использовалось во вред человечеству. Чтобы оно было категорически запрещено.
– Что касается раздела германского торгового флота, то дело это вовсе не сложное, – заявил Сталин. – Сколько торговых судов союзных держав, не говоря уже о военных, потопили гитлеровцы? Несмотря на то, что до сих пор как будто еще нет точной статистики о потерях союзников, но уже ясно, что потери колоссальные. Если бы остающийся немецкий торговый флот был весь поделен между союзниками, то и тогда это была бы ничтожная компенсация за те многочисленные суда, которые отправлены фашистами на дно морей. Мы имеем право получить должную компенсацию, хотя заранее знаем, что она будет ничтожной.
Потом Сталин спросил у меня:
– Все ли у нас в порядке с подготовкой конкретных материалов и цифровых данных?
Он знал, что я с Вышинским должен принять участие в трехстороннем совещании по вопросу о разделе германского флота.
Я ответил:
– Все необходимые данные подготовлены, и они, конечно, будут нами использованы при встрече представителей трех держав.
Гусев и я стали собираться уходить, но Сталин задал еще один вопрос, который непосредственно к политике не имел отношения:
– Какое впечатление у наших послов – Громыко и Гусева – об организации работы конференции? Довольны ли наши союзники этой стороной дела?
Я сказал:
– Американские участники, с которыми я вступал в контакты, по понятным причинам, чаще, чем с англичанами, неоднократно высказывали высокое мнение об организации всей конференции. В какой-то степени это объясняется тем, что маршруты, по которым движутся машины главных участников, в идеальном порядке. Не было никаких инцидентов. Разве только заслуживает внимания такой факт, подсказанный нам не американцами, а англичанами. Черчилль в самом начале конференции так засмотрелся на советских военных девушек – регулировщиц движения, в безукоризненно сидящей форме, что его большая сигара с солидной дозой пепла упала на костюм, который оказался изрядно усыпан пеплом. Но большого урона он не понес. Это был скорее повод для разговоров.
Сталин улыбнулся. Пожалуй, впервые в течение нашей встречи на его лице появилась улыбка как бы вслед „ушедшему“ английскому премьеру.
Мы почувствовали, что беседа подошла к концу.
– Разрешите уйти, товарищ Сталин?
– Да, вы свободны.
Как только мы вышли из дома, то увидели, что Молотов нас догонял. Значит, и его Сталин не стал задерживать. Мы быстро удалялись от резиденции».
Трумэн тоже воспользовался перерывом в работе конференции и утром 26-го на самолете отправился во Франкфурт проинспектировать американские армейские части. Эйзенхауэр вспоминал: «Я договорился, чтобы поездка была в американскую зону, и по счастливому совпадению в число инспектируемых соединений попала 84-я дивизия. В этой дивизии начальником штаба был полковник Луис Трумэн, двоюродный брат президента, и поэтому поездка в дивизию стала бы для президента приятной не только в официальном, но и в личном плане».
Трумэн запомнил поездку: «Я начал инспекцию различных частей 3-й бронетанковой дивизии под командованием генерала Хикки, проехав через Франкфурт в открытой машине. Различные подразделения выстроились вдоль дороги на расстоянии примерно тридцати миль… Незадолго до полудня мы прибыли в штаб генерала Боллинга, живописный замок, который раньше был резиденцией германской императорской фамилии. Дом был прекрасно обставлен, и, по-видимому, ничего не изменило его первоначальный вид. В одном углу главной залы висел красный флаг с надписью „Русская 32-я кавалерийская Смоленская дивизия приветствует 84-ю дивизию стрелочников“, которую Советы подарили генералу Боллингу, когда две союзные дивизии встретились на Эльбе.
Прибыв во Франкфурт, я посетил штаб генерала Эйзенхауэра. Большое желтое здание, состоящее из множества флигелей и слегка напоминающее Пентагон в Вашингтоне, осталось неповрежденным среди общего разрушения Франкфурта. Когда-то здесь располагались центральные офисы огромного концерна „ИГ Фарбен Индастриз“».
Военные делегации СССР и США под руководством Антонова и Маршалла – без англичан – продолжили консультации в Потсдаме. Удалось реализовать достигнутую еще в Ялте договоренность об организации дополнительных метеорологических станций с американским оборудованием на Дальнем Востоке в связи с военными операциями против Японии. Трумэн направил Сталину еще 21 июля записку: «Ввиду увеличения масштаба военно-морских и военно-воздушных операций вблизи Японии и Сибири стало в высшей степени желательным расширить средства для сбора и распространения информации о погоде в Восточной Сибири. Расширение метеорологической службы было бы в равной мере выгодно также и для Советского Союза». Сталин не стал отвечать Трумэну письменно, но на встрече военных делегаций 26 июля советская сторона заявила о готовности пойти навстречу. В Хабаровске и Петропавловске-Камчатском организовали две американские аэрологические станции, которые передавали метеорологические сведения военно-морским и военно-воздушным силам США, действовавшим против Японии.
Обговорили также зоны действий советских и американских войск после начала Советским Союзом военных действий против Японии. «Была также достигнута договоренность о границах для обозначения районов действия соответствующих военно-воздушных и военно-морских сил, – читаем в мемуарах Трумэна. – Они шли, как правило, от северной оконечности Японии через крайнюю северную точку Кореи. Никаких границ для сухопутных операций мы не устанавливали, поскольку наши военные руководители не предполагали, что мы будем проводить операции в Корее. Обе делегации также договорились об обмене группами связи, включая советскую военную миссию в Вашингтоне, и о предоставлении нашим подразделениям специально отведенных портов и аэродромов в Сибири для ремонтных работ и использования в чрезвычайных ситуациях».
Вернувшись вечером в Берлин, президент Трумэн, наконец, получил послание от Чан Кайши с реакцией на текст Потсдамской декларации. «Чан Кайши был согласен с одной оговоркой, – писал президент. – Он хотел, чтобы мы изменили порядок перечисления глав трех великих держав, чтобы поставить его имя впереди британского премьер-министра, потому что это помогло бы ему дома. Это воззвание было изменено в угоду Чан Кайши.
В 21.20 26 июля я издал совместное воззвание из Берлина. Это был ультиматум, получивший название „Потсдамской декларации“. Я дал указание Управлению военной информации в Вашингтоне немедленно начать передавать это послание японскому народу всеми возможными способами».
Документ утверждал, что три страны – США, Китай и Великобритания – «совещались и согласились в том, что Японии следует дать возможность окончить эту войну…
Огромные наземные, морские и воздушные силы Соединенных Штатов, Британской империи и Китая, усиленные во много раз их войсками и воздушными флотами с Запада, изготовились для нанесения окончательных ударов по Японии… Полное применение нашей военной силы, подкрепленной нашей решимостью, будет означать неизбежное и окончательное уничтожение японских вооруженных сил, столь же неизбежное полное опустошение японской метрополии…
Навсегда должны быть устранены власть и влияние тех, которые обманули и ввели в заблуждение народ Японии… Мы не стремимся к тому, чтобы японцы были порабощены как раса или уничтожены как нация, но все военные преступники, включая тех, которые совершили зверства над нашими пленными, должны понести суровое наказание…
Мы призываем правительство Японии провозгласить теперь же безоговорочную капитуляцию всех японских вооруженных сил и дать надлежащие и достаточные заверения в своих добрых намерениях в этом деле. Иначе Японию ждет быстрый и полный разгром».
В японских утренних газетах напечатали максимально смягченный переводчиками и редакторами текст Потсдамской декларации. Одновременно приводились слова премьера Судзуки, что японская сторона «воздержится от комментариев» по поводу требований союзных держав. «Асахи симбун» в редакционной статье утверждала: «Поскольку совместная декларация Америки, Британии и Китая сама по себе не имеет особой ценности, она будет только способствовать укреплению решимости правительства вести войну до победы!» «Майнити симбун» вышла с передовицей под названием «Смехотворные требования».
Японское правительство немедленно собралось для обсуждения декларации. Военный министр Анами требовал немедленно отклонить ультиматум союзников как неприемлемый. Того доказывал, что это было бы опасной ошибкой, закрывавшей возможности для переговоров. Разошлись министры и в том, следует ли публиковать текст декларации в прессе.
Премьер-министр Судзуки высказал свое мнение:
– Правительству следует применить
Это архаичное японское выражение означало «не отвечать, но сохранять молчание», «не обращать внимания», «относиться с молчаливым презрением». Кабинет министров согласился не отправлять официального ответа и счел, что японцы должны знать содержание декларации, прежде чем получат информацию о ней из вражеских источников.
После обсуждения Того телеграфировал в Москву послу Сато: «Позиция, занятая Советским Союзом в отношении Потсдамской совместной декларации, будет с этого момента влиять на наши действия». Послу предписывалось срочно выяснить, «какие шаги Советский Союз предпримет против Японской империи».
По итогам заседания в 16.00 началась пресс-конференция Судзуки, в которой ключевыми стали слова:
– Я полагаю, что совместная декларация трех держав не представляет собой ничего иного, как только повторение Каирской декларации. Государство не видит в этом ничего нового. Все, что мы можем на это сказать,
Когда заявление премьера попало в редакции газет, выражение «
Трумэн напишет: «Никакого официальною ответа от японцев не последовало. Но в этот день, 28 июля, когда Сталин на конференции зачитал японское послание, наши радиослужбы сообщили, что токийское радио вновь подтвердило решимость японского правительства воевать. Наша прокламация была названа „недостойной внимания“, „абсурдной“ и „самонадеянной“…
Теперь у нас не оставалось выбора. Бомбу планировалось сбросить после 3 августа, если только Япония не капитулирует до этого дня».
Обнародование Потсдамской декларации вызвало, мягко говоря, недоумение у Сталина. Молотов специально встретился на эту тему с Бирнсом, который уверял, что услышал о просьбе наркома подождать с ее опубликованием только утром 27-го.
– Декларация не была предоставлена вам раньше, так как Советский Союз не находится в состоянии войны с Японией и президент не хотел создавать затруднений для cоветского правительства.
– Советская делегация передала свою просьбу немедленно после получения декларации, – взывал Молотов к совести Бирнса.
– Текст декларации был передан представителям печати вчера в 7 часов вечера.
– Советская делегация получила текст декларации после 7 часов вечера.
Как можно так поступать с потенциально важнейшим союзником в войне с Японией – было выше понимания Сталина и Молотова.
Кстати, отсутствие под Потсдамской декларацией подписи Советского Союза во многом определило отношение к ней японского правительства, удерживая его от принятия ультиматума, поскольку в Японии неизбежность поражения связывали исключительно со вступлением в войну СССР. Впрочем, может, так Трумэном и было задумано. Похоже, он не хотел капитуляции Японии до того, как на нее будут сброшены ядерные бомбы.
В Лондоне утром Черчилль попрощался с начальниками штабов. Алан Брук написал в дневнике: «Это была очень грустная и очень трогательная короткая встреча, на которой я почти не мог говорить, опасаясь не совладать с собой. Он поразительно хорошо держит удар».
За этим последовало прощание с личным секретариатом и уходившим вместе с Черчиллем кабинетом. Когда все разошлись, он позвал к себе Идена. «Он выглядел довольно несчастным, бедняга. Сказал, что утром нисколько не успокоился, напротив, боль стала сильнее, как рана после первого шока», – записал Иден в дневнике.
Черчилль собрался принять ванну и позвал капитана Пима. «Он был очень бледен в ванне, – вспоминал Пим. – Мне казалось, он может потерять сознание. Но потом он повернулся ко мне и сказал:
– Они имеют право голосовать так, как пожелают. Это демократия. И мы воевали именно за это».
Сталин меж тем получил послание от Эттли: «В связи с отставкой г-на Черчилля Его Величество Король поручил мне формирование правительства. Я уверен, Вы поймете, что в связи с неотложными собственными задачами, стоящими передо мной, я не могу вернуться в Потсдам вовремя, к пленарному совещанию, назначенному на 5 часов в пятницу, 27 июля.
Я предполагаю прибыть в Потсдам ко времени совещания во второй половине дня в субботу, 28 июля, и я был бы весьма благодарен, если бы в соответствии с этим могли быть проведены временные мероприятия, если это будет Вас устраивать».
Сталин немедленно ответил, проявив понимание: «Ваше послание получил 27 июля. У меня нет возражений против Вашего предложения назначить наше совещание на субботу, 28 июля, в любой час по Вашему усмотрению».
Но заседания министров иностранных дел продолжались, Кадоган, представлявший британскую сторону, больше молчал. 27 июля Молотов опять председательствовал, и центральным – как и на ближайшие дни – становился вопрос о репарациях.
– Если у нас не будет соглашения по вопросу о репарациях в целом, в конце концов так и выйдет: советская сторона будет изымать репарации в своей зоне так, как она находит это нужным, а американская сторона будет изымать репарации в своей зоне так, как она находит нужным.
– Мы не хотим получать репарации для нашей страны, – уверял Бирнс.
– США не были оккупированы немецкими войсками, – доказывал Молотов. – У нас оккупирована огромная территория, и на этой территории вражескими войсками было уничтожено громадное количество заводов, электростанций и других предприятий. Территория Великобритании также не подверглась оккупации. Мы считаем моральным правом таких стран, как Советский Союз, Польша, Югославия, подвергшихся оккупации, получить возмещение. Мы не настаиваем на ялтинских цифрах, но мы хотим ясного ответа от правительств США и Великобритании на вопрос о репарациях, считая наше моральное право на возмещение неоспоримым и неотъемлемым.
Молотов поставил и вопрос о репарациях с Италии, а также с Австрии, которая была частью Германии, и ее солдаты топтали советскую землю. Бирнс ответил, что считает их получение с Австрии невозможным.
– Если Румыния платит за разрушения, причиненные соседям, то почему Австрия не будет платить? – вопрошал Молотов. – Вы можете отказаться от репараций с Австрии – это ваше право. Ваша территория не была оккупирована.
Министры ни о чем не договорились.
Трумэн «до полудня работал с почтой, а днем совещался с госсекретарем Бирнсом и адмиралом Леги. Джозеф Дэвис посетил меня в конце дня, и в тот же вечер судья СэмюэлИ.Розенман, специальный помощник президента, прибыл из Вашингтона и присоединился к нашей делегации».
Президент писал матери и сестре Мэри: «Ну что же, еще одна неделя прошла, а я все еще нахожусь в этой богом забытой стране, ожидая возвращения нового британского премьер-министра. Я надеялся, что мы теперь покончим со всем, но еще остаются незаконченные дела, и нам предстоит снова встретиться и завершить их».
И поделился впечатлениями от поездки в Германию: «Та часть Германии, где мы проводили инспекцию, сильно отличалась от Берлина и прилегающей к нему территории. Дети и остальные жители выглядели сытыми и, казалось, пребывали в лучшем расположении духа». Письмо отправил на следующий день.
И послал Сталину меморандум, в котором говорилось: «Если не будет выделено существенное количество германского угля для экспорта, этой зимой Европе будет угрожать острый угольный голод… Я очень хочу, чтобы четыре оккупирующие державы проводили общую политику в отношении угля, и поэтому я поручил генералу Эйзенхауэру обсудить политику, излагаемую в прилагаемой директиве, в союзном контрольном совете в самое ближайшее время».
Из Лондона в Потсдам возвратился Климент Эттли.
Климент Эттли, 62 года. Премьер-министр Великобритании, лейборист.
Родился в Лондоне в семье адвоката. Окончил в 1904 году Университетский колледж в Оксфорде, где изучал новейшую историю, позднее получил юридическое образование. Социалистические взгляды появились у Эттли, когда он стал учить детей из рабочих кварталов. В 1908 году вступил в Независимую рабочую партию. С 1912 года преподавал в Лондонской школе экономики и политических наук.
Во время Первой мировой войны служил в звании капитана в Южноланкаширском полку, принимал участие в провальной Дарданелльской операции, проводившейся под руководством Черчилля. Участвовал также в Месопотамской кампании и боях на Западном фронте. В 1917 году получил звание майора.
После войны вернулся к преподаванию. В 1919 году избран мэром пролетарского района Степни в Лондоне, а в 1922 году – членом палаты общин. Служил личным парламентским секретарем лидера лейбористов Джеймса Макдональда, в 1924 году занял пост заместителя военного министра в его недолговечном кабинете. Вернулся в правительство в 1930 году на пост канцлера герцогства Ланкастерского, а затем министра почты. Лидер лейбористской партии с октября 1935 года. Выступал против политики умиротворения агрессоров. После отставки Чемберлена в 1940 году вошел в коалиционный кабинет во главе с Черчиллем. Занимал посты лорда-хранителя малой печати, министра по делам доминионов, заместителя премьер-министра (1942–1945), лорда-председателя Совета.
Старожилы конференции присматривались к новым британским лидерам. Трумэн напишет: «Новым премьером был Климент Эттли, а с ним как министр иностранных дел приехал Эрнст Бевин… Эти двое в сопровождении сэра Александра Кадогана, постоянного заместителя министра иностранных дел, заехали ко мне в „маленький Белый дом“ вскоре после прилета из Лондона. Главной целью визита было представление Бевина… Эттли обладал глубоким пониманием мировых проблем, и я знал, что наши совместные усилия будут продолжены».
Молотов тоже приглядывался к новому коллеге и партнеру по переговорам на годы вперед – Бевину. Это был колоритный профсоюзный лидер.
Послу Громыко Бевин откровенно не понравился: «Его отличало прежде всего то, что он далеко не всегда давал себе труд придерживаться норм, принятых в общении между иностранными деятелями, тем более в дипломатической среде. Бевин, видимо, считал, что простое происхождение, а он был выходцем из низов, ему все это позволяет…
Из общения с Бевином во время Потсдамской конференции и последующих встреч у меня сложилось мнение, что он совсем не силен в истории. О ней как о науке он имел смутное представление, о чем говорил и сам. Однажды Бевин признался:
– Хотя мне самому приходится непосредственно заниматься историей и дипломатией, однако книг по этим вопросам я почти не читал и, наверное, не буду читать.
Его лексикон представлял собой нечто среднее между изысканной речью чопорного джентльмена из Оксфорда и бранным жаргоном лондонского мусорщика, дочь которого обучал говорить по-английски полковник Хиггинс в пьесе „Пигмалион“ Бернарда Шоу. Я даже сравнивал его про себя с русским ухарем – купцом времен Кустодиева. А если Бевин и старался держаться в рамках корректности, то чувствовалось, что он боролся с соблазном все же дать волю словам из своего привычного набора колючих фраз».
На разницу Бевина с его предшественником обратил внимание и Трояновский, который вскоре станет помощником Молотова: «Бевин действительно сохранил замашки профсоюзного босса, прошедшего школу тред-юнионистских схваток. Конечно, это был большой контраст по сравнению с аристократизмом и элегантностью прежнего министра иностранных дел Энтони Идена».
С появлением Эттли и Бевина стиль работы британской делегации заметно изменился, став, по словам Хейтера, которому предстояло возглавить английское посольство в Москве, «более деловым»: «Новые министры, менее искушенные во внешней политике и потому менее уверенные в том, что досконально знают факты, проводили ежедневные встречи с советниками, интересовались вопросами, которые могут возникнуть в течение дня и читали всевозможные отчеты». Новый глава английского МИДа «излучал уверенность и личную силу… С самого начала Эттли почти полностью доверил ему ведение переговоров, и он включился в дело с уверенностью в себе и с мастерством, которые удивили многих».
А Громыко подметил: «Эттли не обладал прямотой и категоричностью суждений Бевина. Он – тоже выходец из рабочей среды – представлял английскую школу деятелей со свойственными им манерами и своеобразным тактом… Однако употребляет он тот же политический язык, что и Черчилль. Прогнозы нашей делегации подтверждаются: все считали, что если лейбористы придут к власти, то политика Англии останется, по существу, той же, которую проводило и правительство консерваторов…
Между прочим, до этого лидеры лейбористов – Эттли и Бевин – произносили немало добрых слов по адресу Советского Союза, говорили о гибели его людей и материальных потерях, понесенных им в войне. В Потсдаме же они – новые премьер и министр иностранных дел Англии – на такие слова более чем скупились. Лексикон становился иным. Уже подули холодные ветры, они дошли и до Потсдама».
Первая после перерыва встреча трех лидеров – уже в новом составе – состоялась в 22.15 в Цецилиенхофе.
Встреча была короткой – Эттли еще нужно было прийти в себя и полностью войти в курс дела. Молотов коротко доложил о заседании министров иностранных дел, состоявшемся 25 июля.
Затем Сталин в удивительно мягком тоне высказал свои претензии в отношении обстоятельств появления Потсдамской декларации:
– Я хотел сообщить, что мы, русская делегация, получили новое предложение от Японии. Хотя нас не информируют как следует, когда какой-нибудь документ составляется о Японии, однако мы считаем, что следует информировать друг друга о новых предложениях.
Текст японского письма был озвучен: «13 июля посол имел честь представить предложение японского правительства о направлении князя Коноэ в Москву. Он получил ответ советского правительства, которое не видело возможности дать определенный ответ, потому что не было сделано никакого конкретного предложения. Чтобы уточнить этот вопрос, он сообщал следующее: миссия князя Коноэ состояла в том, чтобы просить советское правительство принять участие в качестве посредников для прекращения нынешней войны и передать исчерпывающую позицию японской стороны. Князь Коноэ также будет уполномочен вести переговоры в отношении советско-японских связей во время войны и после войны».
В этот критический для империи момент японское правительство было уже готово идти на удовлетворение любых требований СССР, в том числе территориальных. Сталин это знал, но не собирался отказываться от союзнических обязательств.
– В этом документе ничего нового нет, – продолжил он. – Есть только одно предложение: Япония предлагает нам сотрудничество. Мы думаем ответить им в том же духе, как это было прошлый раз.
– Мы не возражаем, – отозвался Трумэн.
Согласился и новый британский премьер. И заверил:
– Хотя события, которые имели место в Англии, помешали работе конференции, однако мы готовы быть здесь сколько угодно и заниматься любыми вопросами.
Сталин напомнил:
– Вопрос о допуске в Организацию Объединенных Наций Италии и других стран обсуждался на предыдущем заседании Большой тройки. Однако, как было здесь сообщено, у министров иностранных дел сложилось различное впечатление от результатов этого обсуждения.
Трумэн попросил взять слово по этому вопросу Бирнсу.
– На совещании трех министров иностранных дел советская делегация заявила, что, насколько она помнит, делегация США приняла ее предложение, – туманно начал госсекретарь. – Английская делегация предложила, чтобы мы включили в число стран, вступление которых в Организацию Объединенных Наций мы будем поддерживать, некоторые нейтральные страны. Мы с этим согласились. Советская делегация предложила включить в этот документ пункт относительно режима Франко, и, чтобы пойти навстречу советской делегации, мы добавили пункт относительно отрицательного отношения трех держав к вступлению Испании при режиме Франко в члены Объединенных Наций. Советская делегация предложила затем включить пункт относительно правительств Болгарии, Румынии, Венгрии и Финляндии. Мы с известными поправками согласились на этот пункт. После этого было предложено внести редакционное исправление в пункт об этих странах. Мы с этим тоже согласились.
Как выяснилось, согласились далеко не со всем, и Сталин предложил отложить принятие решения. Перешли к вопросу о репарациях с Италии и Австрии. Трумэн, как мог, защищал итальянцев.
– Нам пришлось, вместе с британским правительством, предоставить Италии приблизительно 500 миллионов долларов для восстановления ее экономического положения. Мы рассчитываем дать Италии еще полмиллиарда долларов для той же цели. Правительство США готово предоставить эти средства для определенной цели, о которой я уже говорил, но не для того, чтобы Италия платила репарации союзным и другим странам.
– Можно было бы согласиться насчет того, чтобы с Австрии репараций не брать, поскольку Австрия не представляла собой самостоятельного государства, – проявил великодушие Сталин. – Но нашему советскому народу очень трудно понять отсутствие всяких репараций с Италии, которая представляла самостоятельное государство и войска которой дошли до Волги и принимали участие в разорении нашей страны.
Трумэн стоял на своем:
– Если в Италии имеются предметы для репараций, я совершенно согласен передать их Советскому Союзу. Но мы не готовы и не согласны предоставить Италии деньги для того, чтобы она из этих денег платила репарации союзным и другим странам.
– Я понимаю точку зрения президента, но я хочу, чтобы президент понял мою точку зрения, – настаивал Сталин. – Что дает моральное право советскому народу говорить о репарациях? Это то, что значительная часть территории Советского Союза была оккупирована вражескими войсками. Три с половиной года советские люди находились под пятой оккупантов. Если бы не было оккупации, может быть, у русских не было бы морального права говорить о репарациях. Может быть.
– Я вполне вам сочувствую, – нагло соврал Трумэн.
Сталин сделал вид, что пропустил ложь мимо ушей:
– Президент говорит, что, может быть, в Италии есть оборудование, которое понадобится русским, и, может быть, это оборудование пойдет для погашения репараций. Хорошо, я не хочу требовать многого, но я хотел бы установить примерную сумму этих репараций. Италия – большая страна. Какую сумму можно взять с Италии, какое будет ценностное выражение репараций?
Трумэн не смог ответить. Бевин предложил при установлении суммы репараций не учитывать того, что США и Великобритания дают Италии, а принимать в расчет только то, что у Италии имеется в настоящее время.
– Конечно, интересами Америки и Англии я пренебрегать не собираюсь, – обещал Сталин.
Эттли солидаризировался с Трумэном:
– Конечно, если в Италии имеется оборудование, которое можно изъять, то это другое дело, но на оплату репараций из средств, которые были даны нами и Америкой, наш народ никогда не согласится.
Сталин смягчил позицию:
– Мы согласны взять оборудование.
– Военное оборудование? – уточнил Эттли.
– Военное оборудование.
– Это будут единовременные изъятия военного оборудования, а не репарационные изъятия из текущей продукции?
– Единовременные изъятия.
Бевин спросил:
– Речь идет о военном оборудовании для производства военной продукции?
– Нет, почему? – заметил глава советского правительства. – Речь идет об оборудовании военных заводов, которое будет использовано для производства мирной продукции.
– Я имел в виду оборудование, которое не может быть использовано для мирного производства, – пояснил Эттли.
Сталин знал предмет явно лучше британского премьера:
– Всякое оборудование может быть использовано для мирного производства. Наши военные заводы мы переводим теперь на мирное производство. Нет такого военного оборудования, которое нельзя было бы пустить на производство мирной продукции. Например, наши танковые заводы стали производить автомобили. Нужно определить сумму репараций, причем я согласен получить небольшую сумму.
– Я думаю, что у нас нет больших разногласий в принципе по этому вопросу, – подвел итог дискуссии Трумэн. – Я только хочу, чтобы наши авансы, данные Италии, не были при этом затронуты.
Вернувшись поздно ночью в «маленький Белый дом», Трумэн сразу же отправился в комнату связи. Ему не терпелось узнать, чем закончатся дебаты в американском сенате о ратификации Устава Организации Объединенных Наций. Сообщение из Вашингтона было обнадеживающим: «Обсуждение Устава Организации Объединенных Наций прошло гладко. В течение этой недели выступило около сорока сенаторов. Никаких сложностей не возникло. Все указывает на то, что сенат проголосует по Уставу сегодня днем и сегодня же объявит перерыв. Хирам Джонсон сейчас в больнице. Уиллер и Ла Фойетт уже публично заявили, что будут голосовать за Устав, и, судя по всему, и Шипстед, и Лангер тоже будут голосовать за Устав. На открытии утреннего заседания Маккеллар зачитал послание президента, что вопрос о вооруженных силах будет закреплен совместной резолюцией, а не договором. Это произвело благоприятный эффект». И Трумэн уже был в постели, когда ему принесли телеграмму от Стеттиниуса: «Сенат только что ратифицировал Устав Организации Объединенных Наций 89 голосами. Против ратификации проголосовали сенаторы Лангер и Шипстед».
А Черчилль 28 июля отправился на Даунинг-стрит, 10 в имение Чекерс, которое Эттли предоставил в его распоряжении на выходные. Имение Чартвелл Черчиллям еще предстояло освоить, набрать штат прислуги. Собирались они приобрести и дом в Лондоне – на Гайд-парк-Гейт, 28, – но сделка еще не была оформлена.
Вечером Черчилли вместе с некоторыми друзьями собрались на свой последний уик-энд в Чекерсе. После ужина и просмотра кинохроники и документального фильма «Истинная слава» о победе союзников в Европе спустились вниз. Черчилль совсем пал духом и признался дочери Мэри:
– Тут-то мне и не хватает новостей. Работы нет – заняться нечем.
Мэри напишет в дневнике: «Мучительно было смотреть, как этот великан среди людей, оснащенный всеми умственными и душевными способностями, натянутыми до предела, точно пружина, уныло бродил по комнате, не в состоянии как-то применить свою колоссальную энергию и безграничные таланты, – тая в своем сердце скорбь и разочарование, о которых я могу лишь догадываться… То был худший момент за все это время».
Родные ставили его любимые пластинки – Гилберта и Салливана, но это не помогало. Несколько французских и американских маршей пробудили, как они вспоминали, «нотку надежды» на улучшение настроения. Затем раздались «Беги, кролик, беги» и – по заказу самого Черчилля – «Волшебник из страны Оз». Они его слегка «ободрили».
«Наконец, в два часа ночи он достаточно утешился, чтобы почувствовать сонливость и пожелать лечь в постель, – писала Мэри. – Мы все вместе проводили его наверх… О, милый папа, – я очень, очень тебя люблю, и сердце у меня разрывается при мысли, что я могу сделать для тебя так мало. Я легла спать, чувствуя себя очень усталой, какой-то омертвевшей внутри».
В Чекерсе в воскресенье, 29 июля, пятнадцать человек, включая местного пастора, пришедшего попрощаться со своим прихожанином, сели обедать за огромный круглый стол. Открыли и быстро опустошили 4,5-литровую бутылку шампанского
– Губительно давать волю жалости к себе, будто у правительства был мандат, и что долг каждого поддерживать его.
Перед расставанием расписались в гостевой книге Чекерса. Клементина поблагодарила чету Ли, владельцев усадьбы: «Последний уик-энд в Чекерсе оказался печальным. Но, пока все мы оставляли свои имена в гостевой книге, я думала о том, какую замечательную роль сыграл этот старинный дом в войне. Каких именитых гостей он принимал, свидетелем каких важнейших встреч он становился, какие судьбоносные решения принимались под его крышей».
Черчилль расписался последним. Под подписью он добавил единственное слово:
Воскресное утро Трумэн посвятил протестантской службе в берлинском Колизеуме.
Вернувшись в «маленький Белый дом», он застал терпеливо ожидавшего его советского наркома иностранных дел в сопровождении Голунского. «Молотов пришел сообщить мне, что премьер Сталин простудился, и доктора приказали ему не покидать резиденцию. По этой причине, сказал Молотов, премьер не сможет сегодня присутствовать на конференции. Затем Молотов высказал пожелание обсудить некоторые вопросы, которые возникнут на следующем заседании. Я согласился с его просьбой и послал за госсекретарем Бирнсом, адмиралом Леги и Чипом Боленом, моим переводчиком. Наша встреча продолжалась около часа». Согласились, что успешному завершению конференции мешают три нерешенных вопроса: западная граница Польши, раздел немецкого флота и репарации с Германии.
– Американская делегация готова согласиться со всем тем, чего просят поляки, за исключением территории между Восточной и Западной Нейсе, – сообщил Бирнс.
– Это важный район, на котором поляки особенно настаивают, – возразил Молотов.
– Поляки не могут получить всего, чего они хотят, – заметил Трумэн. – Я и так делаю им большую уступку.
– Это результат военной обстановки, который невозможно было предвидеть заранее во время ялтинских переговоров, – обосновывал свою позицию Молотов. – Немцы бежали из этого района, их там почти не осталось, так что этот район оказался заселенным почти исключительно одними поляками, что и вызвало необходимость установления там польской администрации.
– По Ялтинскому соглашению эта территория должна находиться под управлением СССР, и все, о чем просит делегация США, – это осуществление этого соглашения, – напомнил Бирнс.
– Войска маршала Рокоссовского остаются в этом районе, – заверил Молотов. И подтвердил твердую решимость Сталина закрепить территорию до Западной Нейсе за Польшей.
После чего Бирнс предложил перейти к вопросу о флоте. Молотов счел, что договоренность уже достигнута, ее только надо положить на бумагу.
– Важно сейчас договориться о том, что треть военного флота и треть торгового флота должны быть переданы СССР.
– Американское правительство согласно немедленно разделить германский военно-морской флот, – подтвердил Трумэн, – но торговый флот должен быть использован в войне против Японии.
– Торговый флот нужен также и СССР на Дальнем Востоке в интересах войны с Японией, – парировал Молотов.
С флотом в Потсдаме так и не разберутся: было решено, что три правительства назначат экспертов, которые «совместно выработают детальные планы осуществления согласованных принципов».
Бирнс поинтересовался, обдумала ли Москва американское предложение об обмене репарациями между Руром и советской зоной.
– Советские и американские экономисты согласились с тем, что в советской зоне имеется всего 40–42 % национального богатства Германии. В Ялте было решено, что на долю СССР должно приходиться 50 % всех репараций. Поэтому Советская делегация ставит вопрос о том, чтобы СССР было предоставлено в дополнение к тому, что СССР сможет получить из своей зоны, примерно на 2 млрд оборудования из Рура.
Бирнс выдвинул контрпредложение: выделить для СССР по 12,5 % всего того оборудования, которое будет предназначено для репараций из английской и американской зон.
– В чем выразится доля СССР, если исчислить ее в долларах или тоннах оборудования? – поинтересовался Молотов. – СССР имеет в виду получить металлургическое, машиностроительное и химическое оборудование. Значительные разрушения причинены городам и вообще зданиям, но станки и машины в значительной части уцелели.
– СССР должен получить 50 % всего того оборудования и материалов, которые могут быть использованы для репараций, – подтвердил Трумэн.
Получив уверение в том, что Советский Союз, помимо репараций из своей зоны оккупации, получит еще 25 %, которые будут выделены из промышленного оборудования Рура, нарком отбыл из «маленького Белого дома» в неплохом расположении духа.
Был и еще один сюжет, который «выпал» из изданных в СССР материалов Потсдама. Молотов заявил, что в связи с неотложностью объявления войны Японии было бы весьма желательно, чтобы США, Великобритания и другие союзные страны обратились к Москве с соответствующей официальной просьбой. «Он сказал, что это могло быть основано на отказе Японии принять недавний ультиматум о капитуляции и базироваться на стремлении сокращения времени войны и сохранения жизней, – свидетельствовал президент. – Сильный ход, который снимал бы все вопросы о советских мотивах в войне с Японией и заметно укреплял возможности Кремля претендовать на определение послевоенного устройства Восточной Азии».
Предложение Молотова крайне озадачило президента и госсекретаря. Бирнс замечал, что в тот момент «испытал бы чувство удовлетворения, если бы русские решили не вступать в войну». Трумэн напишет: «Это стало для меня полной неожиданностью. Я сказал Молотову, что мне придется тщательно изучить советское предложение. Затем русский комиссар отправился доложить о нашей беседе маршалу Сталину.
Мы проинформировали британцев об этом разговоре, когда премьер-министр Эттли, господин Бевин и сэр Александр Кадоган позже в тот же день прибыли в „маленький Белый дом“, чтобы встретиться со мной и госсекретарем Бирнсом».
С Тихоокеанского фронта президенту приходила тревожная информация. Да, американцы ежедневно бомбардировали Японские острова с воздуха и с моря. В тот день американская морская эскадра снарядами сожгла авиационный завод в Хамамацу на острове Хонсю. Однако катастрофа подстерегала американский крейсер «Индианаполис». Ночью он был подвергнут торпедной атаке на пути от Тиниана на остров Гуам. В ночной тьме, освещавшейся пожаром на судне, от взрыва сразу погибли 350 из 1196 членов экипажа. Более восьмисот человек оказались на поверхности океана, когда крейсер пошел ко дну. Спасательная операция начнется спустя 84 часа. В живых останется 318 моряков – остальные утонули или стали добычей акул. Это была самая большая потеря личного состава в истории американского военно-морского флота. «Индианаполис» оказался и последним крупным военным кораблем, потерянным союзниками на море в годы Второй мировой войны.
Следует сказать, что простуда не помешала Сталину тем же вечером принять Берута. Если доверять дневниковым записям Миколайчика, Сталин хотел прощупать возможность компромиссного решения по западным границам Польши, может быть, в чем-то умерив польские аппетиты.
Сталин говорил, что американцы «представили свое предложение о границах, проходящих по Восточному Нейсе и Одеру, включая Штеттин». Поскольку они в чем-то уступили, не следует ли и полякам в ответ сделать шаг навстречу и согласиться, например, «на границу по реке Квиса вместо Западной Нейсе». Миколайчик записал: «После консультаций с экспертами было решено, что мы должны, возможно, согласиться не только на Нижнюю Нейсе, но и при этом принять во внимание водораздел между Квисой и Западной Нейсе. Мы лишаемся некоторых источников водоснабжения, но это не скажется на промышленности Силезии».
У Сталина же в тот день дошли руки и до того, чтобы ответить на два предложения Трумэна. Во-первых, об авиасообщении через Берлин. «Советское правительство положительно относится к Вашему предложению, – ответил Сталин. – Соответствующим советским органам даны указания обсудить с американскими представителями технические вопросы, связанные с этим предложением». Во-вторых, об угле для Европы. С учетом сложной ситуации на освобожденных Красной армией территориях Сталин не стал брать на себя обязательств по поставкам угля, которые ожидали прежде всего из Силезии. «Поставленный Вами в меморандуме важный вопрос об использовании германского угля для удовлетворения европейских нужд будет подвергнут соответствующему изучению. Правительство Соединенных Штатов будет информировано о точке зрения cоветского правительства по этому вопросу».
Сталин все еще болел или делал вид, что болел, и заседания лидеров 30 июля не проводилось. Трумэн, по его словам, большую часть дня «провел на военных совещаниях с министром Форрестолом, генералом Эйзенхауэром, адмиралом Куком, адмиралом Кокрейном, генералом Клеем, коммодором Шейдом и капитаном И. В. Тейлором. Некоторое время я подписывал бумаги и просматривал сообщения и почту из Вашингтона и написал письмо маме и сестре: „Мистер Сталин не сможет выходить их дома пару дней. Я действительно думаю, что он не болен, а разочарован английскими выборами“».
Почему Трумэн счел, что поражение консерваторов могло так выбить советского лидера из колеи, осталось загадкой. Президент также писал: «Вы никогда не видели таких несговорчивых людей, как русские. Я надеюсь, что мне никогда не придется проводить с ними еще одну конференцию, – но если придется, то конечно же я это сделаю».
Сталину же Трумэн отправил написанную от руки записку: «Уважаемый Генералиссимус Сталин. Я с большим сожалением узнал о Вашей болезни. Я надеюсь, что она не носит серьезного характера и что в скором времени Вы будете совершенно здоровы». Вдогонку Трумэн послал и свой фотопортрет с дарственной надписью.
В тот день он записал в дневнике: «Если Сталин сыграет в ящик, это будет конец первоначальной Большой тройки. Сначала умер Рузвельт, потом потерпел политическое поражение Черчилль, и вот затем Сталин. Интересно, что будет с Россией и Центральной Европой, если Джо уйдет в мир иной. Если какой-нибудь демагог на коне захватит контроль над эффективной военной машиной России, он может надолго ввергнуть европейский мир в хаос. Мне интересно также знать, существует ли человек, наделенный необходимой силой и чувством перспективы для того, чтобы занять место Сталина и сохранить мир и национальное единство внутри страны. В привычки диктаторов не входит подготовка лидеров, способных унаследовать их власть. На конференции я не видел ни одного русского, который смог бы сделать эту работу. Молотов окажется не в состоянии, то же Вышинский, а Майскому не хватает искренности. Дядя Джо еще очень силен психически и физически, но человек смертен, и нам остается только гадать, что нас ждет».
Сталин поблагодарил Трумэна за письмо и добавил: «Сегодня чувствую себя лучше и завтра, 31 июля, рассчитываю присутствовать на конференции». И чуть позднее: «Благодарю Вас за присылку вашего портрета. Как только приеду в Москву, не премину послать Вам свой портрет». Сталин выполнит свое обещание.
В полпятого вечера Бирнс приехал к Молотову, и именно в ходе этой встречи были найдены основные дипломатические развязки Потсдамской конференции. По Польше – граница по Западной или Восточной Нейсе, – госсекретарь обещал уговорить и англичан. Нарком не возражал.
Молотов вручил советские предложения о суде над главными военными преступниками. «1. Конференция признала необходимым для суда над главными военными преступниками, преступления которых, как об этом сказано в Московской Декларации от 1 ноября 1943 года, не связаны с определенным географическим местом, учредить в ближайшее время Международный Трибунал. 2. Конференция решила, что Международным трибуналом в первую очередь должны быть судимы следующие главари гитлеровской клики: Геринг, Гесс, Риббентроп, Лей, Кейтель, Дениц, Кальтенбруннер, Фрик, Штрейхер, Крупп».
– Имеются разногласия о том, где должен состояться процесс, в Нюрнберге или в Берлине, – заметил при этом Молотов. – Советское правительство предпочло бы Берлин, но оно готово согласиться на любое из этих мест.
Договорились об отказе от ялтинской идеи расчленения Германии. В сообщении об итогах Берлинской конференции будет сказано о том, что «германский народ начал искупать ужасные преступления, совершенные под руководством тех, которым во имя их успехов он открыто выражал свое одобрение и свято повиновался». Союзники заверили об отсутствии намерений «уничтожить или ввергнуть в рабство немецкий народ». Предусматривались полное разоружение и демилитаризация Германии, ликвидация промышленности, которая могла быть использована для военного производства, упразднение сухопутных, морских и воздушных сил Германии, СС, СА, СД, гестапо со всеми штабами и учреждениями, включая Генштаб, уничтожение НСДАП. Германия на время оккупации должна была рассматриваться как единое экономическое целое.
В Москве в тот день посол Сато добился приема у Лозовского, который немедленно отправил послание в Потсдам: «Ко мне 30 июля обратился Сато за ответом по вопросу о посредничестве. Я сказал, что для ответа требуется известное время. Сегодня, к сожалению, я не могу дать ответ послу… По поводу Потсдамской декларации Сато сказал:
– Япония не может сдаться на таких условиях. Если честь и существование Японии будут сохранены, то Японское правительство для прекращения войны проявит весьма широкую примиренческую позицию…
Он хочет знать, не будет ли со стороны cоветского правительства тех или иных пожеланий и указаний. В заключение Сато сказал, что у него имеются опасения, что обращение Трумэна, Черчилля и Чан Кайши может помешать посредничеству. Однако поскольку руководители cоветского правительства находятся в Берлине, то он надеется, что они уделят соответствующее внимание этому вопросу и устранят помехи».
В связи с ранее согласованными планами сбросить ядерные бомбы на четыре потенциальные цели генерал Карл Спаатс телеграфировал 30 июля в Вашингтон, что Хиросима, «согласно рассказам военнопленных», была единственным городом из четырех, «в котором не было лагерей для союзнических военнопленных». В ответном сообщении говорилось, что уже слишком поздно менять цели. «Однако если вы считаете эти сведения достоверными, то Хиросиму нужно рассматривать как наиболее приоритетную из них».
Трумэн пребывал в раздумьях по поводу предложения Молотова Соединенным Штатам вместе с другими союзниками обратиться к советскому правительству с официальной просьбой о вступлении в войну против Японии. «Я долго совещался с премьер-министром Эттли и моими советниками по поводу русского предложения. Мне это предложение не понравилось по одной важной причине. Я увидел в нем циничный дипломатический ход с целью представить вступление России решающим фактором достижения победы… Я не хотел, чтобы Москва пожинала плоды длительной, ожесточенной и доблестной борьбы, в которой она не участвовала… Имея в виду эти факты и условия, я теперь был готов обратиться с письмом к Сталину».
Отвергать с порога советское обращение Трумэн не стал. Выход из положения предложили юристы госдепартамента, нашедшие другое обоснование для разрыва советско-японского пакта о нейтралитете – не просьбу союзников, а Московскую декларацию 1943 года и статьи 103 и 106 Устава ООН. И хотя эта декларация не имела юридически обязывающей силы, а Устав ООН еще не все ратифицировали, эта аргументация легла в основу послания президента Сталину от 31 июля. По сути, это была казуистическая отписка. Вывод Кремль мог сделать один: США не сильно жаждут советского вступления в войну, а значит, под угрозой могли оказаться и обещанные в Ялте приобретения на Дальнем Востоке.
В урочное время на одиннадцатое заседание собралась Большая тройка. Бевин от имени министров иностранных дел доложил, что большинство позиций заключительного документа уже согласовано. Нерешенным оставался вопрос о Югославии и Триесте. Трумэн открыл дискуссию:
– Первый пункт нашей повестки дня – предложения США относительно германских репараций, западной границы Польши и допуска в Организацию Объединенных Наций. Мистер Бирнс доложит сейчас о них.
– Наши предложения по вопросу о репарациях были внесены как часть общих предложений, касающихся этих трех спорных вопросов, – заявил госсекретарь. – Все эти три вопроса связаны между собой. Делегация США заявила на заседании министров иностранных дел, что она идет на уступки в отношении западной границы Польши и допуска в Организацию Объединенных Наций при условии достижения соглашения по всем трем вопросам.
Речь шла о допуске в ООН бывших германских союзников из Восточной Европы. Сталин не согласился:
– Они не связаны друг с другом, это разные вопросы.
– Это верно, вопросы разные, но они стояли перед нами в течение двух недель, и мы не могли достичь никакого соглашения по ним, – заметил Бирнс. – Однако мы заявляем здесь еще раз, что не согласимся пойти на уступку в отношении польской границы, если не будет достигнуто соглашения по двум другим вопросам. В наших предложениях о репарациях, которые были обсуждены на вчерашнем заседании министров, предусматривалось, что 25 процентов капитального оборудования Рурской области, которое является ненужным для поддержания мирной экономики, будут переданы Советскому Союзу в обмен на продовольствие, уголь, цинк, калий, нефтяные продукты, лес и т. д. из советской зоны. Кроме того, мы предлагали 15 процентов такого капитального оборудования, которое считается ненужным для поддержания мирной экономики, передать из Рурской области Советскому Союзу без всякой оплаты или обмена. Во время вчерашней дискуссии британская делегация заявила, что она не может согласиться на то, чтобы все это было передано только из Рурской области, но она может согласиться на передачу оборудования Советскому Союзу из всех западных зон.
– Мы это тоже считаем правильным – производить изъятия не только из Рура, но и из всех западных зон, – согласился Сталин.
Бирнс подтвердил:
– Это предоставит вам большой выбор в отношении оборудования, поскольку это оборудование может идти из американской, английской и французской зон. Два других вопроса, о которых я говорил и которые в наших предложениях связаны воедино, это вопрос о западной границе Польши и вопрос о допущении в Организацию Объединенных Наций. Мы согласны на решение этих вопросов при условии достижения соглашения по главному вопросу – вопросу о репарациях. Согласно нашему предложению о польской западной границе, польскому правительству предоставляется право образовать управление на всей территории, которую поляки требовали.
Уверен, изменение позиции США в отношении западной границы Польши было продиктовано отнюдь не симпатиями к правительству Берута или пожеланиями Миколайчика, а надеждой Трумэна обеспечить себе и своей партии поддержку польских избирателей на следующих выборах в Америке. А желание осчастливить американских избирателей итальянского происхождения привело к готовности президента и госсекретаря пойти на компромисс с Москвой в вопросе о признании бывших союзников Германии. Бирнс внес новую американскую редакцию решения по этому вопросу:
– Три правительства, каждое в отдельности, согласны изучить в ближайшее время в свете условий, которые будут тогда существовать, вопрос об установлении в возможной степени дипломатических отношений с Финляндией, Румынией, Болгарией и Венгрией до заключения мирных договоров с этими странами.
– Я не возражаю в принципе против этой редакции, – отреагировал Сталин.
Но Бирнс продолжил:
– Мы предложили также добавить новый пункт – о том, что три правительства выражают желание, чтобы ввиду изменившихся условий в результате окончания войны в Европе представители союзной печати пользовались полной свободой сообщать миру о событиях в Болгарии, Румынии, Венгрии и Финляндии. Это почти та же редакция, с которой мы согласились раньше, когда речь шла о Польше.
Сталин согласился:
– Это можно принять, но надо было бы изменить редакцию и сказать вместо «три правительства выражают желание» – «три правительства не сомневаются в том, что…» и далее по тексту.
Проявив завидную покладистость, советский лидер напомнил:
– У нас имеются предложения о репарациях. Я думаю, что мы имеем возможность договориться по вопросу о репарациях с Германии. Какие основные положения американского плана? Первое – каждый производит изъятия из своей зоны оккупации. Мы согласны с этим. Второе – оборудование изымается не только из Рура, но и из всех западных зон. Это второе положение принято нами. Третье положение – часть изымаемых из западных зон репараций покрывается соответствующим эквивалентом из русской зоны в течение пяти лет. Затем четвертое положение – о том, что Контрольный совет определяет размеры изъятий из западных зон. Это тоже приемлемо. В чем же теперь разногласие? Нас интересует вопрос о сроках, вопрос об окончании подсчета размеров репараций. Этого в американском проекте не содержится. Мы бы хотели установить трехмесячный срок.
– Я предлагаю шесть месяцев, – вступил в разговор Эттли.
– Хорошо, согласен, – сказал Сталин. – Затем остается процент изъятия. Тут можно тоже добиться соглашения. Процентом больше или процентом меньше, это не решает вопроса. Мы потеряли очень много оборудования в этой войне, страшно много. Надо хоть одну двадцатую часть возместить. И я рассчитываю, что господин Эттли поддержит наше предложение.
Лидер лейбористов не оправдал надежд Сталина:
– Нет, я не могу.
– А вы подумайте и поддержите нас.
– Я целый день вчера думал об этом, – ответ Эттли вызвал смешки.
– Что же остается? – развел руками Сталин. – Я думаю, что нужно добиться общего соглашения по этому вопросу.
Бирнс выдохнул:
– Таким образом, единственный вопрос, который остается открытым, это вопрос о процентах. Вы хотите 15 и 10 процентов вместо 12,5 и 7,5 процента?
– Да.
– Но, кроме того, вы хотите получить в счет репараций на 500 миллионов долларов акций промышленных предприятий, расположенных в западных зонах, 30 процентов заграничных инвестиций Германии и 30 процентов германского золота, поступившего в распоряжение союзников, – продолжал считать Бирнс. – Относительно золота, насколько я знаю мнение нашего штаба, я могу сказать, что имеется часть золота, принадлежавшего раньше другим странам. Было бы несправедливо отказать этим странам в их претензиях.
Сталин ограничил свои запросы:
– Это относится к германскому золоту.
Бирнс поспешил его разочаровать:
– По нашим сведениям, германского золота не существует, так как все это золото награблено немцами во время войны. Мы должны вернуть это золото странам, которым оно раньше принадлежало. Если советская делегация настаивает на том, что Советский Союз должен получить дополнительно к этим процентам 500 миллионов долларов акций промышленных предприятий, как это изложено в советских предложениях, 30 процентов заграничных инвестиций Германии и 30 процентов золота, то этот вопрос надо здесь обсудить.
– Мы бы хотели это получить, если это возможно, – скромно заметил Сталин.
– Что вы имеете в виду, когда говорите о заграничных инвестициях Германии? – Бирнс был все-таки бизнесменом.
– Инвестиции, которые немцы имели в других странах, в том числе в Америке, – Сталин тоже неплохо разбирался в экономике.
– Что касается инвестиций в Америке, то мы их блокировали, и требуется законодательство, чтобы предъявить претензии на эти фонды, – пояснил госсекретарь. – Как будто конгресс уже сделал это. Я не сомневаюсь, что будут всякие претензии по этим фондам и со стороны беженцев, которые имеются в Америке. Вопрос этот требует юридического разрешения. Кроме того, я уверен, что если, например, имеется определенное количество германских инвестиций в странах Латинской Америки, то правительства этих стран будут иметь претензии на эти средства.
– Это возможно, – допустил Сталин.
Бевин вспомнил о французах:
– Вчера мы договорились, чтобы Франция была включена в Репарационную комиссию для того, чтобы принять участие в определении оборудования, подлежащего изъятию в счет репараций. Я хотел бы, чтобы Франция была включена в эту комиссию.
Сталин не возражал.
– Разрешение вопроса о золоте представляет большие затруднения, – заявил далее английский министр иностранных дел. – Что касается германских заграничных активов, то не согласились ли бы вы ограничиться активами нейтральных территорий?
Сталин – сама покладистость:
– На это можно было бы согласиться. Только тогда процент надо повысить. По третьему пункту давайте повысим процент, тем более что вы вывезли из нашей зоны много оборудования.
Смех.
Трумэн вступил в дискуссию с очередной ложью:
– Я хочу сделать следующее замечание относительно изъятий из вашей зоны. Мы об этом узнали три дня тому назад, когда нам был передан список этого оборудования. Я написал генералу Эйзенхауэру, чтобы он расследовал это дело и представил доклад. Если такое изъятие было произведено, то я заверяю вас, что оно было произведено не по приказанию правительства США. Могу вас заверить, что мы найдем возможности для компенсации.
Вроде договорились. Другое дело, как западные страны будет выполнять договоренности о репарациях. Как вы догадываетесь, почти никак.
Трумэн перешел к следующему вопросу – о западной границе Польши. Бевин заявил:
– Что касается позиции британского правительства, то у меня имеются инструкции придерживаться границы по Восточной Нейсе. Поэтому я хотел бы уточнить, в чем заключается это новое предложение. Переходит ли вся эта зона в руки польского правительства и будут ли советские войска выведены оттуда полностью, как это имело место в других зонах, где войска одной стороны отходили, а другая сторона принимала зону?
Ответил Бирнс:
– Мы оказались в положении, при котором Польша, с согласия Советского Союза, фактически управляет этой территорией. Ввиду этого три державы согласились, чтобы управление этой территорией осталось в руках Польши, чтобы не было больше споров насчет статуса этой территории.
– Я не настаиваю, – вяло заметил Бевин. – Если мы все понимаем, в чем дело, я не возражаю. Мне будут поставлены разные вопросы по возвращении, и поэтому я хотел бы знать, что произойдет в этой зоне. Возьмут ли всю эту зону поляки, а советские войска отойдут?
Сталин заверил:
– Да, да. Мы оттуда уже вывели четыре пятых всех войск, которые находились там во время войны с Германией. Думаем и эту оставшуюся еще часть сократить. Что касается зоны, которая отходит к Польше согласно внесенному предложению, то этой зоной Польша фактически уже управляет и имеет там свою администрацию. Русской администрации там нет.
– Не можете ли вы теперь помочь нам с военно-воздушной линией? – Бевин захотел большего. – Мы старались договориться по этому поводу с польским правительством, но оно сейчас не может согласиться.
– Почему не может согласиться? – удивился Сталин.
– Я понял так, что этот вопрос касается советского военного командования, потому что мы должны лететь частично через русскую зону.
Сталин заметил:
– Так вы и теперь летаете через русскую зону до Берлина.
– Можете ли вы согласиться, чтобы мы летали до Варшавы? – попросил Бевин.
Сталин этого явно ждал:
– Мы согласимся на это, если нам устроят полеты через Францию в Лондон. (Смех). А кроме того, надо договориться с поляками. Я представляю себе дело так: от Берлина до Варшавы будет установлена воздушная связь и будут летать английские или польские самолеты, согласно договору между Англией и Польшей. Что касается воздушной связи с Москвой по этой трассе, то с того места, с которого начинается граница с Россией, будут летать русские летчики. Что касается удовлетворения нужд русских для полетов в Париж и Лондон, там, очевидно, будут летать английские или французские самолеты. Тогда будет трасса Лондон – Париж – Москва. Я так представляю себе это дело.
Сталин затем поставил вопрос о системе управления Германией:
– Общую политику в отношении Германии трудно проводить, не имея какого-то центрального германского аппарата. Советская делегация напоминает, что в связи с обсуждением вопроса об экономических принципах она внесла предложение по вопросу о Рурской области, которое предусматривает, что Рурская промышленная область должна рассматриваться как часть Германии и что в отношении Рурской области должен быть установлен контроль четырех держав, для чего должен быть создан соответствующий Контрольный совет из представителей США, Великобритании, Франции и Советского Союза.
– Я не могу обсуждать этого вопроса в отсутствие французов, – обозначил свою позицию Бевин. – Это – большой принципиальный вопрос, и французы очень близко в нем заинтересованы.
– Может быть, вопрос о контроле над Рурской областью сейчас отложить, а вот мысль, что Рурская область остается частью Германии, эту мысль следует отразить в нашем документе, – предложил Сталин.
Трумэн подтвердил:
– Безусловно, это часть Германии.
– Может быть, – настаивал Сталин, – сказать об этом в одном из наших документов?
– Почему ставится этот вопрос? – делано заинтересовался Бевин.
– Этот вопрос поднимается потому, что на одной из конференций, на Тегеранской конференции, ставился вопрос о том, чтобы Рур был выделен из состава Германии в отдельную область под контролем Совета, – напомнил Сталин.
Бевин закусил удила:
– Я не могу согласиться, потому что сейчас не имею перед собой картины предыдущего обсуждения этого вопроса. Я знаю, что была высказана мысль об интернационализации Рура для того, чтобы уменьшить военный потенциал Германии. Я согласен, чтобы до решения этого вопроса Рур оставался под управлением Контрольного совета. Но я хотел бы иметь возможность переговорить по этому вопросу с моим правительством и предложил бы передать этот вопрос в Совет министров иностранных дел, чтобы иметь время по-настоящему изучить его.
Сталин и Трумэн согласились.
– Следующий вопрос – о перемещении немецкого населения из Польши и Чехословакии, – сказал Трумэн.
Слово взял Бирнс:
– Доклад комиссии, которая занималась этим вопросом, был принят целиком, кроме последней фразы, которая гласит: «В то же время чехословацкое правительство, польское правительство и Союзная контрольная комиссия в Венгрии будут поставлены в известность относительно вышеизложенного и к ним будет обращена просьба прекратить переселение до тех пор, пока заинтересованные правительства не изучат этот вопрос». Я думаю, что этот последний пункт очень нужен, тогда решение будет эффективным.
– А я боюсь того, что такое решение не даст серьезных результатов, – осадил госсекретаря Сталин. – Дело не в том, что немцев прямо берут и выгоняют из этих стран. Не так просто обстоит дело. Но их ставят в такое положение, при котором им лучше уйти из этих районов. Формально чехи и поляки могут сказать, что нет запрещения немцам жить там, но на деле немцы ставятся в такое положение, при котором жить им там становится невозможно.
– Если Вы согласитесь, мы будем благодарны, – взмолился Трумэн. – Возможно, что это предложение не изменит существующего положения, но даст нам возможность обратиться к этим правительствам.
– Хорошо, я не возражаю, – смилостивился Сталин и тут же предложил. – Мы хотели бы закончить вопрос о германском флоте.
– Этот вопрос сегодня еще не готов, – возразил президент.
– Давайте условимся подготовить его к завтрашнему дню, – попросил Сталин.
– Хорошо, я согласен, – согласился Трумэн. – Я собирался завтра уехать, но я могу остаться.
Сталин напомнил:
– В принципе было решено, что Советскому Союзу передается одна третья часть военного флота, за исключением подводных лодок, большая часть которых будет потоплена, и третья часть торгового флота. Я прошу не откладывать этого вопроса и завтра решить его.
Трумэн и Эттли не возражали. Следующим стал вопрос о Югославии.
– Имеются английские предложения, – огласил Трумэн.
– Мы только что роздали проект, касающийся греческого вопроса, – заявил Сталин. – Что касается Югославии, то мы вчера передали проект относительно Триеста и Истрии.
Бевин понял, что в грозивших начаться спорах о Балканах у него не было шанса:
– Мне кажется, что мы представили весьма разумное предложение относительно Югославии. Советская делегация представила два других предложения. Я предлагаю отказаться от рассмотрения всех трех предложений.
– Хорошо, – спокойно согласился Сталин, только что одним движением похоронивший британский проект с осуждением политики Тито.
Последним в тот день стал вопрос о военных преступниках. Молотов заявил, что советская сторона готова принять за основу проект британской делегации с одной небольшой поправкой. А именно, чтобы в последней фразе этого проекта после слов «главные преступники» были добавлены слова: «такие, как Геринг, Гесс, Риббентроп, Розенберг, Кейтель и другие».
– Когда мы обсуждали этот вопрос вчера, я считал нецелесообразным называть определенных лиц или пытаться определить здесь их виновность, – отозвался госсекретарь. – Каждая страна имеет среди нацистских преступников своих «любимцев», и если мы не включим этих преступников в список, то нам трудно будет объяснить, почему они не включены.
– Но в предложении так и сказано: «такие, как… и другие», – настаивал Сталин. – Это не ограничивает количество, но создает ясность.
Бирнс под общий смех заметил:
– Это дает преимущество тем, кого вы называете.
– Я не думаю, что перечисление имен усилит наш документ, – поддакнул Эттли. – Например, я считаю, что Гитлер жив, а его нет в нашем списке.
Сталин не стал вступать в дискуссию о судьбе фюрера, заметив только:
– Но его нет в наших руках.
– Но вы даете фамилии главных преступников в качестве примера, – сказал премьер-министр.
Сталин ответил под общий хохот:
– Я согласен добавить Гитлера, хотя он и не находится в наших руках. Я иду на эту уступку.
Эттли был упрям:
– Я считаю, что миру известно, кто является главными преступниками.
– Но, видите ли, наше молчание в этом вопросе расценивается так, что мы собираемся спасать главных преступников, что мы отыграемся на мелких преступниках, а крупным дали возможность спастись.
– Хорошо, – смирился Трумэн. – Я хочу сообщить, что комиссия по подготовке коммюнике работает хорошо. Когда мы соберемся завтра? В 4 часа?
Сталин проявил трудолюбие:
– Я думаю, нам придется встретиться два раза: первое заседание назначим на 3 часа и второе на 8 часов вечера. Это будет заключительное заседание.
Президент и премьер-министр согласились.
Вечером 31 июля состоялось совещание старших военно-морских начальников. В нем участвовали адмиралы флота Кузнецов, Кинг и Канингхэм, присутствовали дипломатические и флотские советники. Кузнецов собирался было предложить в качестве председательствующего кандидатуру Кинга, коль скоро США менее других были заинтересованы в разделе трофеев. Однако Кинг упредил его и назвал Кузнецова, мотивируя это тем, что он старше остальных по чину – не только адмирал флота, но еще и «морской министр». Кузнецов взял бразды правления в свои руки.
– Я приму на себя почетную миссию председателя только при одном условии, – нарком оглядел встрепенувшихся собеседников. – При условии, что мы не выйдем из этого помещения, пока не придем к определенному решению.
«Вопреки ожиданиям оба адмирала – и американец, и англичанин – на этот раз не столь рьяно возражали против раздела, – напишет в воспоминаниях Кузнецов. – Зато удивительным упорством отличался британский дипломат Робентсон. Каких только доводов он ни приводил! Я еле успевал опровергать их… Последним доводом Робентсона было:
– Ну как можно разделить на три равные части немецкие корабли, когда линкор там один, а крейсеров два?
Дело, казалось, совсем зашло в тупик. Тогда я предложил разделить корабли на приблизительно равные группы, а затем, чтобы не было обидно, тянуть жребий.
Было уже далеко за полночь. Уставший Кинг заявил, что он согласен на любой вариант, лишь бы только поскорее. Канингхэм тоже не возражал. Согласился и Робентсон. Поручили экспертам составить три приблизительных списка, а сами пошли завтракать. Улучив момент, я доложил о нашем решении Сталину. Он выслушал и утвердительно кивнул:
– Приемлемо».
Даже приблизительно разделить немецкий флот на три части было не просто. Создали тройственную комиссию, в которую от Советского Союза войдут адмирал Левченко, от США – контр-адмирал Пэрри и от Англии – вице-адмирал Майлс.
А в Вашингтоне в тот день заканчивались последние приготовления к нанесению ядерного удара по Японии. Военный министр Стимсон, вылетевший в Вашингтон раньше других, узнал из газет, что Потсдамская декларация японцами отклонена, следовательно операция «Выдвижной киль» отменена не будет. Стимсон, Банди, Гаррисон и Гровс засели за текст заявления президента о бомбардировке Хиросимы. К вечеру он был готов, и лейтенант Гордон Арнесон, специальный порученец Стимсона, вылетел с ним в Потсдам.
Трумэн текст одобрил. Но тут же распорядился: ни при каких условиях не предпринимать атомной бомбардировки до 2 августа, когда участникам конференции предстояло расстаться. Трумэн не желал, чтобы Сталин успел задать ему несколько вопросов, на которые он не хотел бы отвечать.
Первого августа состоялось два пленарных заседания. Время больших споров прошло, настало время конкретных формулировок.
На дневном о решениях министров иностранных дел докладывал Бирнс:
– Комиссия, занимающаяся вопросами репараций с Германии, доложила, что она не сумела достичь соглашения по всем вопросам проекта соглашения о репарациях. Вопрос заключается в том, можно ли считать, что вчера Большая тройка достигла соглашения по вопросу о репарациях, когда советский представитель заявил, что он не будет настаивать на предоставлении Советскому Союзу 30 процентов германского золота, заграничных активов и акций?
Сталин готов на компромисс:
– Нельзя ли так договориться: от золота советская делегация отказывается; что касается акций германских предприятий в западной зоне, то мы от них тоже отказываемся и будем считать, что весь район Западной Германии будет находиться у вас, а то, что касается Восточной Германии, – это находится у нас.
– Это предложение надо обсудить, – задумался президент.
– Что касается германских инвестиций, то я поставил бы вопрос таким образом: что касается германских инвестиций в Восточной Европе, то они сохраняются за нами, а все остальное – остается за вами, – продолжал идти на уступки советский руководитель.
– Если предприятие находится не в Восточной Европе, а в Западной Европе или в других частях света, то это предприятие остается за нами? – спросил Бирнс.
– В США, в Норвегии, в Швейцарии, в Швеции, в Аргентине (общий смех) и так далее – это все ваше, – сделал широкий жест Сталин.
Бевин подал голос:
– Я хотел бы спросить генералиссимуса: готов ли он отказаться от всех претензий по германским заграничным активам, которые находятся вне зоны русских оккупационных войск?
– Готов отказаться.
– А в отношении золота? – спросил Бирнс.
– Мы уже сняли наши претензии на золото.
– Несколько минут тому назад вы говорили относительно активов, которые находятся в Болгарии, Румынии, Венгрии и Финляндии, – уточнял Бирнс. – Я хочу внести сейчас полную ясность, чтобы не было никаких недоразумений в будущем. Значит ли ваше предложение, что вы не имеете никаких претензий в отношении активов, находящихся вне вашей зоны оккупации? Вы имеете претензии только на те активы, которые находятся в советской зоне?
– Да, – ответил Сталин. – Чехословакия сюда не войдет, Югославия не войдет. Восточная половина Австрии войдет.
– Ясно, что активы, принадлежащие Великобритании и США в этой зоне, не будут затронуты, – заявил Бевин.
– Конечно. Мы с Великобританией и США не воюем, – вновь посмешил собравшихся Сталин.
Эттли взял слово:
– У меня два вопроса: первый – чтобы французское правительство было приглашено правительствами Великобритании, СССР и США в члены Репарационной комиссии с сегодняшнего дня.
– Давайте пригласим еще Польшу, она сильно пострадала, – предложил Сталин.
– Я понял так, что мы согласились на приглашение Франции, – удовлетворился Эттли.
По вопросу враждебной Советскому Союзу деятельности русских белоэмигрантов, бандеровцев и других лиц в американской и британской зонах оккупации союзники дружно клялись, что они расследуют факты, изложенные в советском документе по этому поводу, и немедленно известят Москву о результатах расследования, после чего будут готовы обсудить меры для прекращения этой деятельности. Нагло врали.
Трумэн счел, что на первом заседании того дня «Сталин и Молотов были особенно тяжелы, настаивая на точных процентах репараций в пользу России из британской, французской и американской зон. Поскольку большинство репараций предполагалось получить из Рура, который лежал в британской зоне оккупации, Бевин воевал за сокращение русских процентов».
О втором в тот день заседании Трумэн напишет: «Последняя встреча, тринадцатая, была запланирована на девять часов вечера. Но она была перенесена на 22.40, чтобы дать разным делегациям больше времени для завершения работы над проектами двух основных итоговых документов конференции – протокола и коммюнике… На Потсдамской встрече не было секретов. Я решил с самого начала, что не буду участвовать ни в каких тайных соглашениях». Секреты были. И не только бомба.
Рассматривали итоговые документы.
– У меня есть поправка, – заметил Сталин. – По вопросу о западной границе Польши во втором абзаце говорится, что линия границы должна проходить от Балтийского моря через Свинемюнде, как будто линия проходит через самый город. Я предлагаю поэтому сказать, что линия границы проходит от Балтийского моря чуть западнее или немного западнее Свинемюнде. На карте это показано.
Трумэн и Эттли согласились.
– Вторая поправка насчет границы Кёнигсбергской области. Во втором абзаце записано, что граница подлежит уточнению экспертов. Предлагается сказать: «При этом точная граница на местности должна быть установлена экспертами из представителей СССР и Польши».
Сталину явно не хотелось, чтобы кто-то из союзников имел к этому вопросу хоть какое-то отношение. Зато союзники жаждали определять и наши границы. Бевин заявил:
– Мы не можем предоставить это только Советскому Союзу и Польше.
– Но там речь идет о границе между Польшей и Россией, – напомнил Сталин.
– Однако это должно быть признано Объединенными Нациями, – настаивал Бевин. – Мы согласились, что на мирной конференции мы поддержим советское пожелание относительно этой границы, а теперь вы говорите, что эта граница будет определена Советским Союзом и Польшей и что мы тут ни при чем.
– Это недоразумение, – не согласился председатель Совнаркома. – Общая граница определяется мирной конференцией, но есть другое понятие – граница на местности. В определении границы на местности заинтересованы только Польша и Россия. Если вы считаете, что это не совсем гарантировано, то кого вы хотите ввести в комиссию? Кого-нибудь от Англии, от США? Кого угодно, мы не возражаем.
В итоге Сталин согласился остановиться на начальной формулировке.
«Продолжались длительные и мелкие препирательства по поводу окончательной редакции протокола, – писал Трумэн в мемуарах. – Я был очень нетерпелив, как и много раз до этого на этих заседаниях, со всеми повторениями и хождением вокруг да около. Но я сдерживал себя, потому что видел, что мы очень медленно продвигаемся в правильном направлении».
В отношении бывших союзников Германии сошлись на формулировке, которую предложил Бевин:
– Я предлагаю, чтобы редакция первого абзаца была следующей: «Три правительства считают желательным, чтобы теперешнее аномальное положение Италии, Болгарии, Финляндии, Венгрии и Румынии было прекращено заключением мирных договоров. Они уверены, что другие заинтересованные союзные правительства разделяют их точку зрения».
– Хорошо. У советской делегации больше нет поправок, – сказал Сталин.
– Ура! – закричал Бевин под дружный общий смех.
Трумэн торжественно произнес:
– Объявляю Берлинскую конференцию закрытой. До следующей встречи, которая, я надеюсь, будет скоро.
– Дай бог, – философски заметил Сталин.
Эттли попросил слово:
– Мистер президент, перед тем как мы разойдемся, я хотел бы выразить нашу благодарность генералиссимусу за те отличные меры, которые были приняты как для нашего размещения здесь, так и для создания удобств для работы. И Вам, мистер президент, за то, что Вы столь умело председательствовали на этой конференции. Я хотел бы выразить надежду, что эта конференция окажется важной вехой на пути, по которому три наших народа идут вместе к прочному миру, и что дружба между нами тремя, которые встретились здесь, будет прочной и продолжительной.
– Это и наше желание, – согласился Сталин.
– От имени американской делегации я хочу выразить благодарность генералиссимусу за все то, что он сделал для нас, и я хочу присоединиться к тому, что высказал здесь мистер Эттли, – произнес Трумэн.
Сталин не остался в долгу:
– Русская делегация присоединяется к благодарности президенту, выраженной господином Эттли, за его умелое и точное председательствование. Конференцию можно, пожалуй, назвать удачной.
Сталин, Трумэн и Эттли поблагодарили за ударную работу министров иностранных дел и их сотрудников. Президент вновь провозгласил:
– Объявляю Берлинскую конференцию закрытой.
В советской стенограмме сказано, что «конференция закончилась 2 августа 1945 года в 00 час. 30 мин.».
У Трумэна написано: «В три часа утра Потсдамская конференция официально закрылась. Делегаты от трех держав некоторое время прощались, и в 4 часа утра я со своей группой покинул Цецилиенхоф и вернулся в „маленький Белый дом“. Вскоре после этого я выехал из Бабельсберга и отправился в аэропорт Гатов – первый этап моего пути домой».
Трумэн, по его словам, пригласил Сталина посетить США. «Я сказал ему, что пошлю за ним броненосец „Миссури“, если он согласится. Он ответил, что хочет сотрудничать с США в мирное время, как мы сотрудничали в военное, но это будет сложнее. Добавил, что был ложно понят в США так же, как я был ложно понят в России. Я сказал ему, что мы оба можем исправить положение у себя дома и что я постараюсь сделать это у себя. Он улыбнулся чрезвычайно сердечно и сказал, что будет не меньше стараться у себя в России».
– До следующей встречи, которая, я надеюсь, будет скоро, – сказал президент.
Большая тройка больше никогда не встретится.
Второго августа лидеры трех стран разъезжались из Потсдама.
Сталин возвращался в Москву тем же специальным поездом. Серов рассказывал об отъезде советской делегации: «Вечером на автомашинах все начальство въехало во Франкфурт-на-Одере, где и сядут в вагоны. Это сделано, видимо, в порядке перестраховки, чтобы не устраивать посадку в Берлине. Может быть, это и правильно. Ведь тут еще фашистов осталось немало. Могли что-нибудь и сделать. Посадили в вагоны, распрощались.
В общем, можно вздохнуть посвободнее, а то целыми днями пришлось переживать, как бы немцы, мои „подчиненные“, как Г. К. Жуков сказал, что-нибудь не устроили».
Эттли поспешил на самолете в Лондон, где свежеиспеченного премьер-министра и так заждались.
Маршрут Трумэна на родину был более замысловат. Он отклонил приглашения посетить Данию, Норвегию, Францию и нанести официальный визит в Великобританию. Из Берлина президент полетел в английский Плимут, но там аэродром затянуло тучами, сели в Харроубире. Оттуда катер доставил его на «Августу», стоявшую на якоре в Плимут-Роудс. «Вскоре после того, как я устроился в своей каюте, посол Уайнант, адмирал Старк, генерал Ли и адмирал Маккенн поднялись на борт с коротким визитом, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Они ждали меня в Сент-Моугане, но поспешили в Плимут, когда узнали о нашей посадке в Харроубире.
Вскоре после полудня я вместе с госсекретарем Бирнсом и адмиралом Леги покинул „Августу“ и направился к стоявшему неподалеку на якоре крейсеру „Ринаун“. Король Георг VI утром прибыл поездом из Лондона и находился на борту „Ринауна“, ожидая меня, чтобы приветствовать на английской земле. Британский корабль оказал мне обычные высокие почести по прибытии, а король лично поприветствовал, протянув руку и сказав:
– Добро пожаловать в мою страну.
Король произвел на меня приятное впечатление человека с большим здравым смыслом. Во время моего визита к нему я обнаружил, что он отлично осведомлен обо всем происходящем».
То, насколько хорошо король был осведомлен, поразило адмирала Леги: «Король устроил неофициальный завтрак в честь президента, в ходе которого я беседовал с ним об атомной бомбе. Король спросил меня о ее потенциальной мощи. Я ответил:
– Не думаю, что она будет столь эффективной, как ожидают. Мне она кажется профессорской фантазией!
К моему удивлению, король Георг оказался хорошо информированным о проекте „Манхэттен“ и возможном послевоенном использовании атомной энергии.
– Хотите держать пари на этот счет, адмирал? – шутливо сказал он мне.
Я не кривил душой, когда ответил королю, что, в отличие от некоторых ученых, не очень-то доверяю этому новому оружию и что не знаю взрывчатое вещество, которое обладало бы такой взрывной силой, какую приписывают новой бомбе. События вскоре показали, что в этом отношении я глубоко заблуждался…»
Наверное, самым удивительным итогом Потсдамской конференции стало то, что, несмотря на все противоречия, начавшие уже дуть ветры холодной войны, порой диаметрально расходившиеся дипломатические интересы, все стороны оказались скорее удовлетворены ее итогами.
Молотов в ориентировке для советских диппредставительств о результатах конференции подчеркивал: «Вначале англичанами и американцами нам был предъявлен ряд претензий насчет наших самостоятельных действий по вывозу трофейного и репарационного оборудования из Германии и из стран-сателлитов, насчет нашей политики в балканских странах, где будто бы нет демократического развития политической жизни и нужен контроль над правительствами со стороны всех союзников и т. д. Большинство важных решений было принято в конце конференции, причем тогда было достигнуто значительное единодушие. Смена Черчилля и Идена внешне не отразилась на итогах конференции, но большинство решений были приняты уже при Эттли и Бевине… Конференция окончилась вполне удовлетворительными для Советского Союза результатами».
Да, англо-американцы отбили ключевые требования Москвы по Руру и репарациям с Германии, заявки на стратегические форпосты в проливах, Средиземноморье и других районах. Но Москве удалось отстоять свои ключевые предложения: о новых границах Польши, ведущей роли СССР в подготовке мирных договоров с европейскими союзниками Германии (кроме Италии), о присоединении к СССР части Восточной Пруссии. «Решение о Кёнигсберге и прилегающем к нему районе имеет для Советского Союза большое значение, – с удовлетворением отмечал Молотов в ориентировке. – У нас будет свой незамерзающий порт на Балтийском море, причем этот кусок германской территории непосредственно присоединяется к СССР».
Были отражены попытки союзников установить международный контроль над выборами в Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии. В разговоре с Георгием Димитровым Молотов даже назовет потсдамские решения «признанием Балкан как советской сферы влияния». Москву вполне устраивало и сохранение за Большой тройкой ведущей роли в согласовании мирных договоров. Оставшиеся важные вопросы – подготовка мирных договоров, судьба итальянских колоний, регулирование водных путей – были переданы на рассмотрение нового органа – Совета министров иностранных дел трех стран с участием также Франции и Китая.
Общий баланс уступок представлялся Кремлю вполне приемлемым. А сражения по остальным советским требованиям предстояло продолжить в рамках СМИД.
«Важнейшим, хотя и никогда не произносимым итогом Ялты и Потсдама было восстановление фактического преемства СССР по отношению к геополитическому ареалу Российской империи в сочетании с новообретенной военной мощью и международным влиянием, – считает Наталия Нарочницкая. – Это, в свою очередь, определило неизбежность „холодного“ противодействия результатам победы, восстановившим на месте Великой России силу, способную сдерживать устремления Запада».
В Лондоне в целом удовлетворились итогами конференции, особенно тем, что Москва отказалась от претензий на заграничные германские активы, захваченное у немцев золото и акции предприятий в западных зонах. Правда, Черчилль – в мемуарах – открещивался от решений по польскому вопросу. Не проиграй он выборы, он бы устроил в Потсдаме схватку и мог «пойти на открытый разрыв, но не уступить Польше территории западнее Одера и Восточной Нейсе».
Примечательно, что и Трумэн тогда был доволен итогами конференции, хотя и по другим причинам. Он суммирует результаты Потсдама в радиообращении к нации и в мемуарах: «Среди них было создание Совета министров иностранных дел как консультативного органа пяти основных правительств. Другим важным соглашением стало определение формулы репараций… Мы пришли к компромиссу по границам Польши». Главной целью, напомню, Трумэн считал получение личного подтверждения Сталина на вступление СССР в войну с Японией. «Это я смог получить от Сталина в самый первый день конференции. Мы были в состоянии войны, и наши военные договоренности должны были оставаться в секрете, поэтому они были выпущены из официального коммюнике. Это было единственным секретом Потсдама».
Впрочем, что реально думал Трумэн тогда, сказать сложно, поскольку его воспоминания сильно откорректировали последующие веяния холодной войны. В мемуарах же читаем: «Но личная встреча со Сталиным и русскими имела для меня большее значение, потому что она позволила мне воочию увидеть, с чем нам и Западу придется столкнуться в будущем.
В Потсдаме русские обязались подписать документ, который обещал сотрудничество и мирное развитие в Европе. Я уже видел, что русские были безжалостными торговцами, вечно стремящимися к своей выгоде. Казалось невозможным, чтобы всего лишь в нескольких милях от разбитого войной сердца нацистской державы глава любого правительства не приложил всех усилий для достижения настоящего мира. К своему полному разочарованию, там я обнаружил, что русские не были всерьез настроены на мир. Было ясно, что российская внешняя политика базировалась на выводе о том, что мы движемся к глубокой депрессии, и они уже планировали воспользоваться нашими проблемами.
Как бы мы ни стремились вовлечь Россию в войну протии Японии, опыт в Потсдаме привел меня к твердому намерению не допустить никакого участия русских в управлении Японией. Наш опыт общения с ними по Германии, а также по Болгарии, Румынии, Венгрии и Польше был таков, что я решил не иметь совместных дел с русскими…
Сила – это единственное, что понимают русские. И хотя я надеялся, что в один прекрасный день Россию можно будет убедить сотрудничать в деле мира, я знал, что нельзя позволить русским получить какой-либо контроль над Японией.
Настойчивость, с которой Сталин блокировал одну из предложенных мной мер по предотвращению войны, показала, как работал его ум и что он искал. Я предложил интернационализировать все основные водные пути. Сталин этого не хотел. Сталин хотел получить контроль над Черноморскими проливами и Дунаем. Русские планировали завоевание мира».
И все больше людей в западных коридорах власти выступали за открытую конфронтацию с СССР и против решений Потсдамской конференции.
Одним из тех, кто следил за работой конференции «с возрастающим скептицизмом и чувством, близким к отчаянию», был Джордж Кеннан: «Не могу припомнить, чтобы еще какой-то политический документ произвел на меня более тяжелое впечатление, чем коммюнике, завершившее все эти путаные и нереалистичные дискуссии, под которым поставил подпись президент Трумэн. Дело было не только в том, что я не верил в систему четырехстороннего контроля в управлении Германией, но и в том, что такие употребляемые в документах термины, как „демократический“, „миролюбивый“ или „справедливый“, трактовались русскими по-своему, в таком смысле, который не совпадает с принятым у нас пониманием этих выражений… Что до вопроса о репарациях, то решения Потсдамской конференции казались мне просто продолжением той нереальной программы, заложенной еще во время Тегеранской конференции и обреченной на неудачу. По моему убеждению, высказанному еще до появления решений конференции, было бы глупо надеяться на эффективное сотрудничество с русскими, поскольку репарации – это просто все, что каждый может взять в своей зоне. Русские, полагал я, могут действовать, как найдут нужным, в своей зоне оккупации».
Беспокоил Кеннана и вопрос о суде над военными преступниками. «Лично я считал, было бы лучше, если бы союзное командование просто отдало приказ о том, чтобы каждый из этих людей, попавших в руки союзных сил, после установления его личности был немедленно казнен.
Совсем иное дело – публичный процесс над нацистскими лидерами. Эта процедура не могла ни искупить, ни исправить совершенных ими преступлений. По моему разумению, единственный смысл, который мог иметь процесс, – осуждение правительствами и народами, проводившими суд, всякого рода массовых преступлений. Допустить на подобный процесс советских судей значило бы не только солидаризоваться с советским тоталитарным режимом, который они представляли, но и взять на себя часть ответственности за всевозможные жестокости и преступления, совершенные во время войны сталинскими властями против поляков и народов Прибалтийских стран.
Не менее тяжелое впечатление на меня произвело решение Потсдамской конференции отторгнуть от Германии Восточную Пруссию и разделить ее между Польшей и Россией. Правда, за такое решение нельзя осуждать мистера Трумэна, так как оно, ранее согласованное, в принципе было одобрено Рузвельтом и Черчиллем. И все же мне трудно было бы простить равнодушие американской стороны к реальным экономическим и иным последствиям данной акции и беспечность, с которой она проводилась.
Лично мне эти территориальные изменения казались тем более пагубными, а легкомыслие американской стороны в этом вопросе тем более непростительным, поскольку они, как и другие территориальные уступки русским, просто изымали большие продуктивные регионы из экономики Европы, позволив русским извлекать из них военную и политическую выгоду, вместо того чтобы поставить эти ресурсы на службу общему делу европейской реконструкции».
Среди жестких критиков Потсдамской конференции был и де Голль, который к тому же не скрывал обиды на то, что его на нее не пригласили: «Опубликованное по окончании конференции коммюнике показало, что завершилась она чем-то похожим на паническое отступление. Несмотря на изобилие примирительных жестов со стороны Трумэна, на яростные протесты Черчилля, генералиссимус Сталин не пошел ни на какие уступки. В Польше введение в правительство, сформированное на основе Люблинского комитета, Миколайчика, Грабского и Витоша вынудило Вашингтон и Лондон, как, впрочем, обязало и нас, признать это правительство, во главе которого были поставлены Берут и Осубка-Моравский. Но уже вскоре пришлось убедиться, что тоталитарный характер власти в Варшаве нисколько от этого не пострадал. В Азии, благодаря своему обещанию начать военные действия против Японии, Сталин добился присоединения к России Курильских островов и половины Сахалина, получил право распоряжаться на территории Кореи к северу от 38 параллели и лишил Чан Кайши территории Внутренней Монголии, которая превратилась в „народную республику“. Правда, за это генералиссимус расплатился обещанием не вмешиваться во внутренние дела Китая. Он, однако, продолжал оказывать помощь и поставлять оружие Мао Цзэдуну, что и обеспечило последнему скорую победу. В итоге вместо того, чтобы закрепить на мировой арене сотрудничество между Америкой и Россией, ради которого Рузвельт пожертвовал балансом сил в Европе, Потсдамская конференция лишь усугубила противоречия между этими двумя странами».
Недовольство де Голля результатами Потсдамской конференции вылилось в серию нот французского правительства за подписью Бидо, датированных 7 августа. Франция сочла неприемлемыми все ее ключевые решения, кроме приглашения ее в состав СМИД.
Богомолов получил 7 августа ноту министерства иностранных дел Французской республики, где говорилось, что «французское правительство охотно принимает направленное ему в согласии с правительствами Великобритании и США, правительством Союза Советских Социалистических Республик приглашение участвовать в Совете министров иностранных дел пяти великих держав и присоединиться теперь же к организации этого Совета, который соберется в Лондоне не позднее 1 сентября…
Франция, конечно, заинтересована во всяком важном вопросе, касающемся Европы или какой-либо части Европы. Это, в частности, относится к решениям, которые касаются Румынии, Болгарии, Венгрии и Финляндии. Французское правительство должно заметить, что положения, предусмотренные соглашением, заключенным между правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Великобритании и США, относительно выработки мирных договоров с Румынией, Венгрией и Финляндией, ему кажутся не находящимися в соответствии с Декларацией об освобожденной Европе, сделанной в Ялте правительствами СССР, Великобритании и США. Процедура, которая предусмотрена этой Декларацией и к которой Франция была приглашена присоединиться, распространяется не только на страны, освобожденные от нацистского господства, но также на страны, бывшие сателлитами „оси“.
С другой стороны, Французское правительство не может принять
Что касается Италии, Франция не была в числе подписавших документ о капитуляции, хотя она первая подверглась агрессии итальянского фашизма и в значительной мере приняла участие в его поражении. Французское правительство не видит поэтому основания рассматривать себя в настоящее время в качестве подписавшего этот документ. Оно тем не менее готово участвовать в заключении мирного договора с Италией и благосклонно относится к вхождению демократической Италии в число Объединенных Наций».
Еще одна нота касалась будущего Германии: «Учитывая жизненную важность, которую представляет для Франции германская проблема в целом, Французское правительство сожалеет, что текст, относящийся к наиболее важным аспектам этой проблемы, был выработан без его участия тремя его главными союзниками, тогда как оно само является участником соглашений, выработанных Европейской консультативной комиссией и находящихся в настоящее время в силе об оккупации и контроле над Германией».
Третья нота касалась Польши: «Французское правительство не имеет принципиальных возражений в том, что касается принятия на себя польской администрацией управления территориями, расположенными на восток от указанной линии, и в том, что касается установления советской администрации в части Восточной Пруссии. Оно считает, однако, что проблема границ Германии составляет одно целое и что решения можно было бы принять только после того, как эта проблема будет изучена совместно всеми заинтересованными державами».
Заметим, Франция – страна, которую в Потсдаме пригласили войти в число участников СМИД, призванного вырабатывать мирные соглашения. Ждать от нее конструктивного участия в этом процессе Москве не приходилось.
Пока шла Потсдамская конференция, СССР продолжал готовиться к войне с Японией. Маршал Василевский писал: «Я регулярно информировал Верховного Главнокомандующего о ходе подготовки к боевым действиям. Наша телефонная связь работала безотказно. 16 июля ко мне в штаб войск Дальнего Востока, находившийся в 25 км юго-западнее Читы, позвонил из ПотсдамаИ. В. Сталин. Это было накануне открытия Потсдамской конференции трех великих держав. Он спросил, как идет подготовка к операции, и поинтересовался, нельзя ли ее дней на десять ускорить. Я доложил, что сосредоточение войск и подвоз всего самого необходимого для них не позволяют сделать этого, и просил оставить прежний срок. Сталин дал на это согласие».
Третьего августа, тотчас же по возвращении советского руководства из Потсдама, Сталин собрал Ставку. Василевский доложил о ходе подготовки к наступлению, которое готов был начать уже 9-10 августа.
Директивой ГКО от 30 июля было создано Главнокомандование советскими войсками на Дальнем Востоке, а 2 августа – штаб Главного командования. Главнокомандующий – Василевский, член военного совета – генерал-полковник Иосиф Васильевич Шикин, начальник штаба – генерал-полковник Семен Павлович Иванов.
Всего к августу на Дальнем Востоке было развернуто одиннадцать общевойсковых армий, две оперативные группы, одна танковая армия, три воздушные армии, три армии ПВО, четыре отдельных авиационных корпуса. Сюда следует прибавить силы Тихоокеанского флота (включая Северную Тихоокеанскую флотилию), Амурской речной флотилии и пограничные отряды НКВД.
Войска были объединены в три фронта, которые на совещании Ставки получили свои официальные названия. С 5 августа прежний Дальневосточный фронт стал называться 2-м Дальневосточным, а Приморская группа – 1-м Дальневосточным фронтом, Забайкальский фронт остался Забайкальским.
Под началом Василевского в готовности было полуторамиллионное войско, на вооружении у которого было более 29 тысяч орудий и минометов, свыше 5200 танков и самоходно-артиллерийских установок, почти 5 200 боевых самолетов.
Забайкальский фронт – командующий Маршал Советского Союза Малиновский, член военного совета генерал-лейтенант Александр Николаевич Тевченков, начальник штаба генерал армии Матвей Васильевич Захаров – состоял из 17-й, 36-й, 39-й и 53-й общевойсковых, 6-й гвардейской танковой, 12-й воздушной армии, армии ПВО и конно-механизированной группы советско-монгольских войск.
1-й Дальневосточный фронт – командующий Маршал Советского Союза Мерецков, член военного совета генерал-полковник Терентий Фомич Штыков, начальник штаба генерал-лейтенант Алексей Николаевич Крутиков – имел в своем составе 1-ю Краснознаменную, 5-ю, 25-ю и 35-ю общевойсковые армии, Чугуевскую оперативную группу, 10-й механизированный корпус, 9-ю воздушную армию и армию ПВО.
2-й Дальневосточный фронт – командующий генерал армии Пуркаев, член военного совета генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Леонов, начальник штаба генерал-лейтенант Федор Иванович Шевченко – включал в себя 2-ю Краснознаменную, 15-ю и 16-ю общевойсковые армии, 5-й отдельный стрелковый корпус, Камчатский оборонительный район (КОР), 10-ю воздушную армию и армию ПВО.
Командование Военно-Воздушных сил было сосредоточено в опытных руках Главного маршала авиации Александра Александровича Новикова. Инженерную службу возглавил генерал-полковник Константин Степанович Назаров, войска связи – генерал-полковник Николай Демьянович Псурцев.
Непосредственное руководство Военно-Морскими силами на Дальнем Востоке Ставка возложила на Главнокомандующего ВМФ Кузнецова.
Тихоокеанским флотом командовал адмирал Иван Степанович Юмашев. «На редкость спокойный, отлично знающий свое дело моряк, Юмашев в 1937 году был назначен командующим Черноморским флотом. А в марте 1939 года, когда встал вопрос о назначении опытного моряка на Тихоокеанский флот, я без колебаний назвал именно его», – характеризовал его Кузнецов.
В командование флота входили также член Военного Совета генерал-лейтенант береговой службы Семен Егорович Захаров, начальник штаба вице-адмирал Александр Сергеевич Фролов. Тихоокеанский флот к тому времени имел в своем составе 2 крейсера, 1 лидер эсминцев, 12 эсминцев и миноносцев, 78 подводных лодок, 204 торпедных катера, десантные суда, тральщики и другие корабли – всего 427 боевых кораблей. ВВС флота насчитывали 1549 самолетов. Краснознаменная Амурская флотилия располагала 169 боевыми кораблями и более 70 самолетами.
Кузнецов отправился на Дальний Восток сразу после Потсдама. «Когда конференция подходила к концу, И. В. Сталин спросил меня, не собираюсь ли я на Дальний Восток. Я ответил, что намерен после конференции на один-два дня задержаться на Балтийском флоте.
– Медлить не следует, – заметил Верховный…
Уже там, в Потсдаме, я узнал, что на меня возлагается координация действий Тихоокеанского флота и Амурской флотилии с действиями сухопутных войск».
Третьего августа Кузнецов уже летел в Читу, где Василевский познакомил его с обстановкой и замыслом операции.
Советскому Союзу предстояло справиться со все еще очень сильным противником. Квантунская группировка японских войск в Маньчжурии (Кантогун), чаще для простоты называемая Квантунской армией, за лето 1945 года почти удвоила свои силы. Японские силы на Дальнем Востоке – вместе с войсками местных марионеточных правительств – насчитывала свыше 1 200 тысяч человек. В Маньчжурии и Корее находились две трети всех японских танков, половина артиллерии и наиболее боеспособные дивизии.
Командовал Квантунской армией опытный генерал армии Отодзо Ямада, начальником штаба у него был генерал-лейтенант Хикосабуро Хата, который раньше был военным атташе в Советском Союзе.
В состав Квантунской группировки входили три фронта: 1-й, или Восточно-Маньчжурский фронт, под командованием генерала Кита, развернутый вдоль границ нашего Приморья (5-я армия генерал-лейтенанта Симидзу и 3-я армия генерал-лейтенанта Суроками – всего десять пехотных дивизий и две танковые бригады). Штаб фронта размещался в Муданьцзяне.
Третий, или Западно-Маньчжурский фронт, которым командовал генерал Усироку, предназначался для действий на монголо-маньчжурском направлении (44-я армия генерал-лейтенанта Хонго и 30-я армия генерал-лейтенанта Яда – всего девять пехотных дивизий, три пехотные и две танковые бригады). Штаб фронта – в Мукдене.
Семнадцатый (Корейский) фронт, развернутый в Корее и с 10 августа оперативно подчиненный командующему Квантунской группировкой (34-я и 58-я армии – всего девять пехотных дивизий и пять пехотных бригад). Командовал фронтом генерал Кодзуки. Штаб – в Сеуле.
Четвертая отдельная армия генерал-лейтенанта Микио Уэмура, состоявшая из трех пехотных дивизий и четырех пехотных бригад, предназначавшаяся для действий на северо-восточных границах Маньчжурии. Она была разбросана в четырехугольнике Хайлар, Цицикар, Харбин, Сахалян (Хэйхэ).
Кроме того, на территории Маньчжурии и Кореи находилось значительное количество японских жандармских, полицейских, железнодорожных и иных вспомогательных формирований.
На Южном Сахалине и Курильских островах были развернуты части сил японского 5-го фронта в составе трех пехотных дивизий, одной пехотной бригады и отдельных пехотного и танкового полков.
С воздуха Маньчжурию прикрывала 2-я воздушная армия генерала Харада, насчитывавшая более 1200 самолетов (хотя боевых из них было значительно меньше). Корею – 5-я воздушная армия, располагавшая 600 боевыми самолетами.
На территории Маньчжурии в распоряжении японского командования были 250-тысячная армия Маньчжоу-Го, кавалерийские дивизии князя Внутренней Монголии Дэвана (Тонлопа) и Суйюаньская армейская группа, которые вместе насчитывали восемь пехотных и семь кавалерийских дивизий, четырнадцать пехотных и кавалерийских бригад. Не в пример японским войскам части национальных правительств были слабо обучены и плохо вооружены.
Японские военные силы опирались на материальные, продовольственные и сырьевые ресурсы Маньчжурии и Кореи и на расположенные в Маньчжоу-Го японские промышленные предприятия, способные выпускать любую продукцию, в том числе и военную.
Мерецков высоко оценивал боеспособность Квантунской армии: «В течение многих лет армия находилась в состоянии полной боевой готовности. Она специально предназначалась для войны против Советского Союза. Ее постоянно пополняли новыми полками и дивизиями. Значительные контингенты рядового и офицерского состава поочередно направлялись в район южных морей для приобретения боевого опыта в сражениях с англо-американскими войсками… Солдаты были хорошо обучены. Их воспитали в духе милитаризма, полного повиновения, крайнего фанатизма».
В Маньчжурии по границам с Советским Союзом и МНР японцы создали 17 укрепленных районов, каждый из которых занимал 50-100 км по фронту и до 50 км в глубину. Четыре укрепленных района были построены в Корее и один против Северного Сахалина. Острова Курильской гряды прикрывались береговыми артиллерийскими батареями, укрытыми в железобетонные сооружения. Созданные Квантунской армией «приграничные укрепления с многоярусным расположением огневых точек, с развитой сетью подземного хозяйства, с многочисленными минно-взрывными противотанковыми и противопехотными заграждениями, с ярко выраженной системой круговой обороны сделали последнюю весьма мощной… Японцы подготовили для обороны все пограничные населенные пункты. Строения имели амбразуры для ведения огня. Многие из административных и жилых сооружений являлись своеобразными крепостями».
Советским войскам предстояли бои на очень сложном и разнообразном театре военных действий, который охватывал территорию Маньчжурии, Внутренней Монголии, Северной Кореи и прилегающую акваторию морей бассейна Тихого океана. Историк Вячеслав Зимонин пишет: «Площадь сухопутной части ДВ ТВД составляла 1,5 млн кв. км, где проживали 70 млн человек. Эта огромная территория превосходила размеры территорий Германии, Италии, Франции и Англии, вместе взятых. Она простиралась с севера на юг на 1500 км, с запада на восток на 1200 км. Общая же протяженность линии границы, вдоль которой советским войскам предстояло развертывать военные действия, составляла более 5 тысяч км. Сухопутная часть ТВД по своим физико-географическим условиям была весьма сложной и представляла собой сочетание горно-таежной, болотистой и пустынной местности при наличии развитой гидрографической сети к востоку от хребта Большого Хингана…
Обширной была и морская часть театра, на которой действовал советский Тихоокеанский флот. Она включала бассейны Охотского, Японского и Желтого морей и акваторию северо-западной части Тихого океана. Ее протяженность в меридиональном направлении составляла 7,5 тысяч км».
Японский флот к августу 1945 года имел до 500 боевых кораблей. Хотя основные силы его были отвлечены на борьбу против ВМС США и Великобритании, Токио обладал способностью быстро перебросить свои корабли в Японское море.
Армиям предстояло действовать в совершенно разных условиях. Так, конно-механизированная группа генерал-полковника Иссы Александровича Плиева, входившая в состав Забайкальского фронта, должна была «наступать по безводной, соленой, выжженной солнцем пустыне Гоби. Китайцы зовут ее „Шамо“, что означает „пустыня смерти“. Мы ее называли „противником номер два“… Наши инженеры подсчитали, что войскам группы ежесуточно требуется несколько сот кубометров воды… Нам было ясно, что имевшиеся в пустыне водные источники не смогут удовлетворить потребностей колоссального количества войск и техники. К тому же противник, без сомнения, постарается многие источники вывести из строя… Недостаток воды оставался для нас страшным бичом в течение всей операции».
В Приморье, как говорил Мерецков, ему «сильно повезло»: «возьмите некоторые укрепления линии Маннергейма, добавьте к этому карельские леса (только погуще), бездорожье Заполярья, болота Новгородской области и восточный климат, и вы получите район к западу от озера Ханка, в карту которого в то время я ежечасно всматривался».
При этом в японской военной организации были и очевидные слабые места, на которые обращал внимание Штеменко: «В условиях огромных пространств здешнего театра войны у Японии не могло хватать сил для сплошного занятия границы… На ряде участков госграницы Маньчжурии с МНР, имевших большую протяженность и открытых для действий всех родов войск, инженерных сооружений не оказалось и совершенно отсутствовали части прикрытия… Слабость монгольского фланга Квантунской армии позволяла рассчитывать на выход здесь в тыл противнику…
Стратегическое положение Квантунской армии характеризовалось прежде всего ее удаленностью от метрополии. Связи с Японией не везде были удобными, коммуникации растянуты… Квантунская армия была как бы охвачена огромной дугой, образуемой на протяжении почти 4500 километров государственными границами Советского Союза и МНР. К этому добавлялась и ненадежность китайского тыла… Врагом японских милитаристов являлся весь Китай… Генералу Ямада приходилось ориентироваться на Корею, где японцы утвердились давно. Для Квантунской армии Корея была и основным источником питания, и операционной базой на случай чрезвычайных обстоятельств. Но и в Корее народные массы люто ненавидели оккупантов… Таким образом, куда ни кинь, тыл являлся ахиллесовой пятой Квантунской армии». И, конечно, теперь ей противостояла мощнейшая советская военная организация.
Понятно, с каким вниманием и беспокойством ожидали в Токио вестей из Потсдама и Москвы, переживая по поводу возможных договоренностей союзников, о которых в Токио могли только догадываться. Сильнее всего японцев волновала перспектива вступления с ними в войну Советского Союза. 4 августа оперативный отдел Квантунской армии пришел к выводу, что до сентября у Красной армии нет возможности начать наступление, как маловероятны и перспективы подобного наступления до весны 1946 года.
Подписи Советского Союза под Потсдамской декларацией не было, и это было расценено в Японии как возможность предпринять новые попытки вовлечь Москву в переговоры. Того писал, что «невзирая на мои неоднократные инструкции послу Сато в Москве добиваться от СССР быстрой реакции на нашу просьбу о посредничестве, ему никак не удавалось попасть на прием к кому-либо из советских официальных лиц, за исключением заместителя наркома Лозовского. Наконец, Сато сообщил, что Молотов вернулся из Потсдама в Москву 5 августа и примет его 8-го в 17.00».
Волновались и в Китае. 5 августа Владимиров записывает в дневник: «Мао Цзэдун предпринимает лихорадочные попытки разузнать намерения Москвы и одновременно как-то вынудить Москву в будущей войне с Японией активно вмешаться во внутренние дела Китая. Его мечта – с помощью Красной Армии подвергнуть разгрому и гоминдановский военный и административный аппарат в районах, сопредельных с зоной боевых действий».
Но Советский Союз еще не закончил переговоры с официальным правительством Китая.
Чан Кайши ожидал выступления СССР со смешанными чувствами, которые во многом отражали и чувства американцев. Конечно, он хотел, чтобы СССР разгромил японцев, но не желал, чтобы Москва хоть как-то воспользовалась плодами своей победы. Договор с Советским Союзом все еще не был заключен. И без подталкивания со стороны Трумэна, который не хотел предоставлять Сталину полной свободы рук, коей бы он пользовался в отсутствие двустороннего соглашения с Китаем, Чан Кайши мог бы и дальше тянуть резину.
Трумэн и на обратном пути через океан по-прежнему держал руку на пульсе советско-китайских переговоров и всячески подвигал китайскую сторону к ужесточению позиции. Он свидетельствовал: «Мы надеялись, что, несмотря на долгий, затянувшийся процесс, наши два военных союзника смогут прийти к соглашению. Сталин заявил, что Россия не вступит в войну против Японии, пока не заключит соглашение с Китаем. Именно по этой причине я призвал Чан Кайши продолжать переговоры в Москве…
5 августа я поручил госсекретарю Бирнсу, находившемуся на борту „Августы“, послать новые указания послу Гарриману. Я попросил Бирнса, чтобы Гарриман передал Сталину, что мы считаем, что Сун уже выполнил ялтинские требования. И мы просим не заключать никаких соглашений, предусматривающих дальнейшие уступки со стороны Китая, которые могли бы отрицательно повлиять на наши интересы, „в частности, в отношении включения порта Далянь в советскую военную зону без консультаций с нами. Следует напомнить, что президент Рузвельт отказался от первоначального советского предложения об аренде Даляня и настаивал на его интернационализации в качестве свободного порта. Из-за нашего интереса к политике открытых дверей мы были бы против включения порта Далянь в советскую военную зону или его использования в качестве советской военно-морской базы“».
Ночью 5 августа семь групп британских бомбардировщиков отправились бомбить Японию. Тридцать самолетов под покровом ночи сбрасывали мины в Японском море, 65 направились бомбить Сагу, 102 – участвовали в налете на Маэбаси, 261 наносил удар по агломерации Нисиномия-Микаге, 111 направились в Убе, 66 – на Имабари, три – к Хиросиме.
А что же американцы?
На остров Тиниан в архипелаге Марианских островов крейсер «Индианаполис» 26 июля доставил в собранном виде бомбу, получившую название «Малыш». Вторую бомбу, прозванную «Толстяк», по частям привезли самолетами 28 июля и 2 августа. Начальник штаба армии Джордж Маршалл во исполнение воли Трумэна 28 июля подписал приказ о нанесении ядерного удара «в любой день, начиная с 3 августа, как только позволят погодные условия».
Благоприятные погодные условия появились только 6 августа. Вскоре после полуночи полковнику Полу Тиббетсу на аэродроме Тиниана был отдан приказ отправиться в полет с бомбой «Малыш» на борту и сбросить ее на центр Хиросимы. В случае резкого ухудшения погоды запасными объектами бомбардировки являлись Кокура и, в крайнем случае, Нагасаки. Бомбардировщик В-29 «Энола Гей» сопровождали еще шесть самолетов, выполнявших разведывательные и контрольные задачи.
Полет к объектам бомбардировки занял свыше шести часов. Около семи утра радары японской системы противовоздушной обороны зафиксировали приближение вражеских самолетов. В Хиросиме и соседних городах была объявлена воздушная тревога. Но вскоре командование ПВО установило, что самолетов мало, а значит, они, скорее всего, направлены для разведки. Чтобы сэкономить дефицитные горючее и боеприпасы, было решено против таких незначительных сил американской авиации не поднимать истребители и не задействовать зенитную артиллерию. Воздушная тревога была отменена.
Тиббетс беспрепятственно завел свой бомбардировщик на цель и в 8 часов 15 минут с высоты около девяти километров сбросил «Малыша» мощностью 13 килотонн в тротиловом эквиваленте в центр Хиросимы. Через 43 секунды произошел взрыв – на высоте 576 м, эпицентр был примерно в 160 метрах к юго-востоку от моста Айой. В этот момент «Энола Гей» была уже в 10 км от точки сброса, удаляясь на предельной скорости, которую только позволяли развить моторы.
Мир вступил в ядерную эпоху.
В радиусе полукилометра от эпицентра взрыва все те и всё то, что там находилось, превратились в пыль. В радиусе двух километров от эпицентра взрыва в течение одной минуты погибли 90 % людей. В трехкилометровом радиусе все здания были сожжены. Гриб радиоактивного облака поднялся на 12 км. Возникшие пожары быстро превратились в один огненный вихрь, двигавшийся со скоростью 50–60 км/ч. Он поглотил тех, кто остался жив в первые минуты. Количество погибших в городе через год составит 145 тысяч человек, через 5 лет – 200 тысяч.
Из 90 тысяч зданий Хиросимы было разрушено 62 тысячи. Из живших в городе 200 врачей 180 оказались убиты или тяжело ранены. Из 1780 медсестер ухаживать за больными смогут менее 150. Из 55 городских больниц и центров первой помощи после взрыва работали только три. Погибли и несколько американских пленных пилотов, сбитых над городом восемью днями ранее.
Девятилетний мальчик вспоминал позднее: «Мать оказалась совершенно прикована к постели. У нее выпали почти все волосы на голове, грудь загноилась, а на спине образовалась дыра размером два дюйма, в которой копошилось множество опарышей. В этом месте было полно мух, комаров и вшей, повсюду стояла ужасная вонь. Куда бы я ни посмотрел, везде было множество таких же людей, не способных ходить. Начиная с того вечера, как мы пришли туда, состояние матери ухудшалось, и нам казалось, что она слабеет у нас на глазах. Поскольку ей всю ночь было тяжело дышать, мы делали все возможное, чтобы ей стало легче. На следующее утро мы с бабушкой приготовили немного каши. Когда мы принесли ее матери, она испустила последний вздох. Едва мы подумали, что она уже совершенно перестала дышать, как она сделала один глубокий вдох и после этого уже не дышала».
Это произошло через тринадцать дней после взрыва. Люди продолжали умирать от последствий облучения и спустя полвека после взрыва.
Трумэну передали расшифрованное сообщение от Стимсона о результатах бомбардировки, когда он обедал на борту корабля. В мемуарах он напишет: «6 августа, на четвертый день моего путешествия из Потсдама, пришла историческая новость, которая потрясла мир. Я ел ланч с членами команды „Августы“, когда капитан Фрэнк Грэм, дежурный офицер комнаты карт Белого дома, передал мне следующее послание: „Президенту от военного министра. Бомба была сброшена на Хиросиму 5 августа в 19.30 по вашингтонскому времени. Первые отчеты обозначают полный успех, который был даже более выдающимся, чем предыдущее испытание“.
Я был глубоко тронут. Я позвал Бирнса, который был на борту, чтобы поделиться новостью, и сказал группе моряков вокруг меня:
– Это величайшее событие в истории. Самое время нам добраться домой.
Через несколько минут мне протянули и второе послание. Я прочел следующее: „Хиросима разбомблена визуально с покрытием одной десятой (bombed visually with only one tenth cover)… Не было помех со стороны истребителей и зенитной артиллерии“. Парсонс передал через 15 минут после сброса бомбы: „Результаты абсолютно успешны во всех отношениях. Визуальный эффект больше, чем на испытаниях. Нормальные условия в самолете после доставки“.
Когда я это прочел, то дал сигнал команде собраться в холле для молитв, потому что хотел сообщить что-то важное. Я им тогда сказал, что сброшена мощная новая бомба, в которой использовано взрывчатое вещество в двадцать тысяч раз более мощное, чем тонна тринитротолуола…
Через несколько минут корабельное радио начало передавать бюллетень новостей из Вашингтона об атомной бомбе, так же как и мое заявление, которое я указал подготовить перед самым отъездом в Германию. Вскоре после этого я созвал пресс-конференцию для находившихся на борту корреспондентов и рассказал им кое-что о долгой программе исследований и опытно-конструкторских разработок, которые лежали за этой успешной атакой».
Альберт Эйнштейн в это время отдыхал в Адирондакских горах на озере Саранак. О новости он узнал, спустившись к чаю после послеобеденного отдыха.
– О, Господи! – только и сказал он.
Де Голль, которого не информировали об американских и английских ядерных разработках, был в шоке: «По правде говоря, японцы еще до чудовищных взрывов были готовы к переговорам о мире. Но американцы требовали безоговорочной капитуляции, уверенные, что после успешных испытаний в Неваде они ее добьются…
Должен сказать, что появление столь смертоносного оружия потрясло меня до глубины души. Конечно, от американцев мне давно было известно, что они готовятся к испытаниям сокрушительных взрывных устройств, основанных на расщеплении атома. Но если я не был удивлен случившимся, то находился в состоянии, близком к отчаянию, при мысли о том, что в руках людей оказалось средство, способное привести к уничтожению человеческого рода».
Прозвучавшее на весь мир сообщение Трумэна моментально было подхвачено информационными агентствами всего мира, включая и советские. В сообщении ТАСС, которое напечатают все газеты СССР, заявление президента приводилось практически полностью. Вот что прочли тогда граждане нашей страны: «Белый дом опубликовал сообщение президента Трумэна, в котором говорилось: „16 часов назад американский самолет сбросил на важную японскую военную базу Хиросима (остров Хонсю) бомбу, которая обладает большей разрушительной силой, чем 20 тысяч тонн взрывчатых веществ. Эта бомба обладает разрушительной силой, в 2 тысячи раз превосходящей разрушительную силу английской бомбы „Гренд Слем“, которая является самой крупной бомбой, когда-либо использованной в истории войны“.
„До 1939 года, – продолжал Трумэн, – ученые считали теоретически возможным использовать атомную энергию. Но никто не знал практического метода осуществления этого. К 1942 году, однако, мы узнали, что немцы лихорадочно работают над нахождением способа использования атомной энергии в дополнение к другим орудиям войны, с помощью которых они надеялись закабалить весь мир. Но они не добились успеха“.
Трумэн далее сказал, что в начале 1940 года, еще до событий в Перл-Харбор, США и Англия объединили свои научные знания, полезные для войны. В соответствии с этой общей политикой началась исследовательская работа над атомной бомбой. Трумэн указал, что в настоящее время в США имеются два больших завода и ряд более мелких предприятий, занимающихся производством атомной энергии…
„В настоящее время, – сказал Трумэн, – мы намерены уничтожить быстро и полно все подземные производственные предприятия, которые японцы имеют в любом городе. Мы уничтожим их доки, заводы и коммуникации. Пусть никто не заблуждается: мы полностью уничтожим способность Японии воевать. Ультиматум, изданный в Потсдаме 26 июля, имел целью избавить японский народ от окончательного уничтожения. Его руководители быстро отвергли этот ультиматум. Если они не примут наши условия в настоящее время, они могут ожидать такие огромные разрушения с воздуха, каких еще не видел мир. За этой атакой с воздуха последуют атаки морских и сухопутных сил в таких количествах и такой мощи, какой японцы до сих пор не видели, и обладающих таким боевым искусством, с которым японцы уже познакомились“.
В заключение Трумэн заявил, что он будет рекомендовать конгрессу США быстро рассмотреть вопрос о создании комиссии для контроля над производством и использованием атомной энергии в США. Трумэн сказал, что он сделает дальнейшие рекомендации конгрессу по вопросу о том, „каким образом атомная энергия может стать мощным и действенным фактором, способствующим сохранению всеобщего мира“».
Примечательно, что Оппенгеймер и другие участники Манхэттенского проекта узнали о взрыве бомбы в Хиросиме тоже из выступления Трумэна. А ведь еще накануне Оппенгеймер отправил своего помощника Джона Мэнли в Вашингтоне, чтобы тот информировал его о ходе операции. «Энола Гэй» вышла на связь с пятичасовой задержкой, и Мэнли получил сообщение с ее борта от капитана Парсонса: «Видимый эффект сильнее, чем на испытаниях в Нью-Мексико». Мэнли хотел было позвонить Оппенгеймеру в Лос-Аламос, но генерал Гровс его остановил: никто не должен обнародовать сведения о бомбардировке, пока президент о ней не объявит. Мэнли осталось в досаде бродить по ночному парку Лафайет рядом с Белым домом.
Утром ему сказали, что Трумэн выступит с заявлением в 11.00 по вашингтонскому времени. Только когда президент начал речь, Мэнли смог позвонить Оппенгеймеру, чтобы услышать резкое:
– Для чего я, черт возьми, отправил вас в Вашингтон?!
В два часа дня Оппенгеймеру позвонил в хорошем настроении генерал Гровс.
– Я горжусь вами и вашими людьми.
Новость объявили и в Лос-Аламосе по внутренней системе оповещения:
– Внимание, внимание! Одно из наших изделий было успешно сброшено на Японию.
Фрэнк Оппенгеймер услышал новость у дверей кабинета брата. Первым делом у него вырвалось:
– Слава Богу, не отказала.
Прошло несколько секунд, и до него дошел «весь ужас убийства массы людей».
Рядовой Эд Доти описал настроение в Лос Аламосе: «Последние 24 часа выдались очень волнующими. Все взбудоражены до крайности – я такого никогда прежде не видел… Люди выходили в коридор и бродили кругами, как толпы на Таймс-сквер в Нью-Йорке. Все искали радиоприемник».
Вечером сотрудники набились в лекционный зал. Криками и топотом они звали на сцену Оппенгеймера. Тот появился, картинно пройдя по центру зала. На сцене он сцепил руки и, как спортивный чемпион, победно тряс ими над головой. И произнес:
– Пока еще рано судить о результатах, но я уверен, что японцам они пришлись не по вкусу.
Толпа отозвалась восторженными криками.
– Я горжусь нашим общим успехом. Жалею только, что бомбу не получилось сделать вовремя и сбросить ее на немцев.
Эти слова были встречены таким ревом, что зашатались стены.
Впрочем, среди ученых были и другие настроения. Так, Роберта Уилсона новость о Хиросиме повергла в ужас. «Когда бомбу взорвали над Японией безо всякого обсуждения или мирной демонстрации ее мощи японцам, – напишет Уилсон в 1958 году, – я почувствовал себя обманутым».
Атомная бомбардировка Хиросимы заметно подняла настроение Черчиллю. Он считал себя прямым участником этой операции как человек, запускавший англо-американский проект создания ядерной бомбы и одобривший идею ее использования против Японии. Черчилль 7 августа сказал одному другу:
– Если бы я остался премьер-министром, то наверняка смог бы убедить американцев использовать свое новое оружие для сдерживания русских. Я не побоялся бы выяснения отношений со Сталиным и сказал бы ему, что в Европе нужно вести себя разумно и прилично. При необходимости я мог бы стать грубым и злым. Трумэн же и его советники продемонстрировали слабость своей политики.
Через год Черчилль скажет лорду Маунтбеттену (адмиралу флота и Первому морскому лорду, дяде будущего супруга королевы Елизаветы II – принца Филиппа, герцога Эдинбургского):
– Решение применить атомную бомбу, возможно, единственное, к чему у истории будут серьезные вопросы. Возможно, Создатель спросит, зачем я это сделал, но я буду яростно защищаться и спрошу его: «А зачем ты дал нам это знание, когда человечество погрязло в ожесточенных битвах?»
В августе 1946 года он напишет Бернарду Шоу: «Не кажется ли вам, что архитектор вселенной устал писать свой бесконечный сценарий? Применение этой бомбы, видимо, его очередной поворот».
А что же Япония? Страна пребывала в почти полном неведении о происшедшем.
В Токио в 8.16 оператор Японской радиокорпорации обнаружил, что из эфира исчезли позывные радиостанции Хиросимы. Спустя 20 минут в Телеграфном центре железной дороги не смогли соединиться с телеграфной станцией, расположенной к северу от Хиросимы. Тогда же с нескольких железнодорожных станций, расположенных недалеко от Хиросимы, пришли первые путаные сообщения о страшном взрыве в городе.
Сотрудники Генштаба пытались связаться с гарнизоном в Хиросиме, но ответом была гробовая тишина. Они знали, что не было массированного налета на город, и там не было крупных военных складов, которые могли бы, взорвавшись, произвести такой эффект.
Того требовал от армейского командования представить реальную картину. Если информация об атомном оружии верна, Того собирался по дипломатической линии обвинить США в нарушении международных норм ведения войны.
В полдень сообщение о бомбардировке пришло от корреспондента агентства Домэй из окрестностей Хиросимы, но из него невозможно было определить масштабы ущерба. От агента армейской военной полиции пришла информация о том, что всего несколько бомбардировщиков превратили Хиросиму в море пламени.
Многие в Японии просто не верили или не желали признавать, что Хиросима подверглась именно ядерному нападению. Так, армейское командование настаивало на проведении специального расследования, чтобы определить характер сброшенной бомбы. В верховном командовании флота сразу догадались, с чем имели дело. Министр флота Ёнаи в секретной записке главе правительства в тот же день утверждал: «Хиросиму разрушило атомное оружие. Эта война проиграна».
Верховный совет по руководству войной в тот день даже не собирался: военные докладывали из Хиросимы, что хотя городу нанесен крупный ущерб, он сопоставим с теми разрушениями, которые многие японские города претерпели в результате массированных бомбардировок американской авиацией. Никаких сообщений в японских средствах массовой информации о трагедии Хиросимы ни в тот день, ни в последующие не появилось.
Император Хирохито узнал о Хиросиме от хранителя печати Кидо (с его слов), который знал только то, что по городу был нанесен удар новым типом оружия, которое уничтожило десятки тысяч людей и оставило после себя пустыню.
– В этих обстоятельствах, – передавал Кидо слова императора, – мы должны принять неизбежное решение. Не важно, что случится с моей безопасностью, мы должны положить конец этой войне и сделать это как можно быстрее.
На рассвете 7 августа заместитель начальника штаба японской армии генерал Кавабэ направил офицера к ведущему японскому физику-ядерщику Ёсио Нисине. Офицер сообщил профессору о появившихся слухах, что это была атомная бомба, и передал Нисине просьбу-приказ отправиться в Хиросиму вместе с командой армейских экспертов. Флотское руководство тоже послало команду экспертов для расследования бомбардировки.
Американцы продолжали передавать по радио сообщения об атомной бомбе, но правители Японии не были до конца убеждены, что это не было вражеской пропагандой. Армейское руководство по-прежнему отказывалось верить, что это было атомное оружие, и доказывало, что урон не столь серьезен, как сообщали разные непроверенные источники.
В Генштаб информацию о ядерной атаке доставил фельдмаршал Хата (не путать с начальником штаба Квантунской армии генерал-лейтенантом Хата –
Начальник штаба флота адмирал Тоёда утверждал, что ни у одной страны, включая Соединенные Штаты, не было того количества радиоактивного материала, которое необходимо для ядерной бомбы, как ее описал Трумэн.
Высший совет 7 августа собрался на свое очередное заседание. Оно началось с выступления Того, который процитировал заявление Трумэна о том, что Хиросима была разрушена атомной бомбой. Глава МИД заявил, что это в корне меняет характер боевых действий и, если не начать переговоры о мире, все большее количество бомб обрушится на Японию. Предложил рассмотреть условия Потсдамской декларации.
Военный министр Анами был категорически против:
– Любое подобное предложение ничем не оправдано. Более того, мы даже до сих пор не знаем, была ли эта бомба атомной. До тех пор, пока мы не получим результаты расследования, мы не должны предпринимать каких-либо спонтанных действий.
Министр внутренних дел Абэ представил скудную информацию, полученное от выживших полицейских Хиросимы:
– Бомба неизвестного типа, совершенно не похожая на все прежние. В результате взрыва бомбы было убито огромное число горожан и почти все здания были разрушены. Хиросима полностью опустошена.
Кабинет закрыл заседание, ничего не решив. Правительство Японии предложило на данный момент ничего не предпринимать.
Профессор Нисине и его группа были в Хиросиме в 16.00 и, увидев город с воздуха, они сразу же предположили, что «только атомная бомба могла вызвать такие разрушения».
Андрей Дмитриевич Сахаров, которому предстояло стать одним из отцов нашей водородной бомбы и трижды героем соцтруда, вспоминал: «Утром 7 августа я вышел из дома в булочную и остановился у вывешенной на стенде газеты. В глаза бросилось сообщение о заявлении Трумэна: на Хиросиму 6 августа 1945 года в 8 часов утра сброшена атомная бомба огромной разрушительной силы в 20 тысяч тонн тротила. У меня подкосились ноги. Я понял, что моя судьба и судьба очень многих, может, всех, внезапно изменилась. В жизнь вошло что-то новое и страшное, и вошло со стороны самой большой науки – перед которой я внутренне преклонялся».
Ядерная бомба, сброшенная на Хиросиму, заметно меняла расклады. Помимо прочего, она заставляла Сталина спешить.
Директиву о выступлении против Японии он подписал 7 августа в 16 часов 30 минут. Боевые действия авиации на всех фронтах предлагалось начать с утра 9 августа. Тогда же должны были перейти границу наземные силы Забайкальского и 1-го Дальневосточного фронтов. 2-й Дальневосточный фронт выступал по решению Василевского. Тихоокеанский флот было приказано привести в готовность № 1, приступить к постановке минных заграждений, подводные лодки развернуть, боевые действия флота начать с утра 9 августа.
Советский Союз изготовился к давно ожидавшейся войне с Японией. Оставалось договориться с Китаем, на территории которого и планировалось вести боевые действия.
Советско-китайские переговоры возобновились 7 августа, чему предшествовали консультации Сун Цзывэня с Гарриманом, передавшим американские инструкции.
Сталин встретился с Сун Цзывэнем уже в седьмой раз. Генсек поинтересовался, что нового привез Сун из Китая.
– В вопросе Порт-Артура и Внешней Монголии Чан Кайши желает пойти навстречу советской стороне во всех отношениях. Но большие затруднения встречаются при разрешении вопроса о Дайрене и примыкающем к нему участке ЮМЖД.
– Советская сторона вовсе не претендует на установление в Дайрене такого же военного режима, как в Порт-Артуре, – заметил Сталин.
– Главный порт Маньчжурии Дайрен должен полностью управляться китайской администрацией.
– Какие же все-таки преимущества будут предоставлены советской стороне по сравнению с другими странами? – поинтересовался Сталин.
– Советской стороне будет предоставлена возможность пользоваться складами и причалами.
Молотов напомнил:
– Все сооружения в порту Дайрена, а также причалы были построены в свое время Россией.
– Но срок аренды Дайрена уже истек, – возразил Сун.
– Этот срок нельзя считать истекшим, поскольку Россия не могла пользоваться Дайреном, – не согласился Сталин.
– Китай в этом не виноват. Он и в будущем не может обеспечить срок использования Дайрена в случае японской агрессии.
Сталин в ответ заявил:
– Если сравнивать наши условия с условиями царского правительства, то они отличаются друг от друга, как небо от земли. Как известно, Порт-Артур и Дайрен были полностью в руках царской России и тогда и не поговаривали даже о проблеме срока аренды. Японию нужно держать в узде, и для этого Советскому Союзу необходимо соорудить на своей территории сильные военно-морские базы, для чего потребуется минимум 30 лет. Мы же хотим иметь сейчас некоторые базы для того, чтобы иметь возможность подготовиться к воспрепятствованию будущей войне. Советский Союз не хотел и не хочет нарушать суверенитет Китая. Больше того, он за этот суверенитет так же, как и за свой собственный суверенитет, будет воевать с Японией.
Дайрен и Порт-Артур, как скоро выяснится, были так остро нужны гоминьдановцам и американцам для переброски – после капитуляции Японии – войск Чан Кайши в Маньчжурию. И не случайно, что тут же Сун поднял вопрос о передаче Китаю всего военного имущества, которое будет захвачено у японцев. Заметим, захвачено Красной армией, а не китайцами. Тем не менее Сталин обещал:
– Вопрос о военном имуществе в Маньчжурии можно будет обсудить.
Опять никаких прорывов на переговорах.
Трумэн ждал реакции японцев на ядерную бомбардировку. Однако, замечал он, «предложений о капитуляции все еще не поступало. Был отдан приказ генералу Спаатсу продолжить операции, как запланировано, до поступления других инструкций. После полудня 7 августа „Августа“ завершила свой рекордный бросок из Европы и вошла в Чесапикский залив. Как только корабль причалил в Ньюпорте, я сошел на берег и сел в специальный поезд, который немедленно направился в Вашингтон. К 11 вечера я был в Белом доме… Прошел месяц с тех пор, как я покинул Белый дом, и за это время мной был преодолен путь в общей сложности в 9346 миль».
Первым делом Трумэн пригласил в Овальный кабинет нескольких министров и сотрудников своего аппарата, которые не ездили с ним в Потсдам. Пока они собирались, поиграл на рояле и позвонил супруге, чтобы сообщить ей о своем благополучном возвращении. Она обещала на следующий же день приехать из Индепенденса в Вашингтон.
Когда приглашенные собрались, всем наполнили стаканы и бокалы, и Трумэн начал рассказывать о Потсдаме – дипломатических играх, собеседниках, сплетнях. Говорили много и обо все, кроме одного – бомбардировки Хиросимы. Ее как бы не было, да и как можно о таком ужасе говорить в поздний час, потягивая вино и виски.
Утром в среду 8 августа в Токио была «отличная погода», как записал в своем дневнике Кидо. Того получил аудиенцию у Хирохито. Но едва министр иностранных дел появился во дворце, как сигнал воздушной тревоги заставил императора и его свиту спуститься в бомбоубежище. Там Того рассказал о заявлении Трумэна об атомной бомбе и фактически призвал к капитуляции.
Император якобы ответил:
– Если страна не в состоянии больше продолжать борьбу и противостоять такому оружию, Япония не должна упускать мирного шанса. Не следует продолжать и дальше попытки добиться более выгодных условий капитуляции. Слишком слаба надежда на это, поэтому все усилия должны сосредоточиться на быстром окончании войны. Передайте мое мнение премьер-министру.
Того сразу же связался с премьер-министром Судзуки. Но выяснилось, что Высший совет не удастся собрать до следующего дня, поскольку начальников штабов невозможно было «застать на месте».
Вооружившись инструкциями из Вашингтона, составленными на основе его же рекомендаций, на прямой разговор со Сталиным по китайским проблемам вышел Гарриман. Посол без обиняков предложил выпустить совместное советско-китайское обращение к правительству США как итог переговоров, предложив в качестве проекта такого обращения его же собственный текст. Сталин сделал вид, что пропустил мимо ушей бесцеремонность гарримановской инициативы. Взглянув на проект, он не согласился с его ключевым пунктом, сводившим «преимущественные права» СССР в Маньчжурии к праву свободного транзита при недопустимости «дискриминации и преференций» в отношении любых других стран.
– Мы тоже против дискриминации, – твердо сказал Сталин. – Но что касается преференций, то советское правительство считает, что они заключаются в обеспечении преимущественных интересов Советского Союза и что они должны быть предоставлены Советскому Союзу. Без этого ничего не выйдет.
Гарриман открытым текстом заявил о поддержке Белым домом позиции Китая. На что Сталин ответил:
– Просил бы передать просьбу господину Трумэну, чтобы господин Трумэн не принимал решений, выслушав только одну из сторон – китайцев, и не выслушав советского правительства.
При этом Сталин заверил посла в том, что Дальний будет открыт для международной торговли. «Несмотря на заверения Сталина, мне трудно представить действительно свободный порт, находящийся под советским управлением», – доносил Гарриман в Вашингтон.
Рассказывал Гарриман президенту и о другой затронутой советским руководством проблеме: «Сталин поднял вопрос о „военных трофеях“ и указал, что некоторые японские активы, включая акции части и японских предприятий, должны рассматриваться как советские военные трофеи в районах, занятых Красной армией. Сун спросил, что именно имел в виду Сталин, но Сталин уклонился и отложил этот вопрос для дальнейшего обсуждения. Это был первый раз, когда Сун услышал о нем. Такой вопрос никогда не поднимался на переговорах с нами. Если бы Советы определяли военные трофеи так же, как они это делали в отношении Германии, включая также акции японских предприятий, то для Советов стало бы возможным лишить Маньчжурию некоторых ее отраслей промышленности и получить надолго полное промышленное господство в этом районе. Насколько я понимаю, японцы захватили и развили большую часть тяжелой и легкой промышленности в Маньчжурии. Я прошу срочных указаний относительно нашей позиции по этому вопросу, особенно если Сталин поднимет этот вопрос со мной. Это еще один случай, когда Сталин увеличивает свой аппетит, и я рекомендую противостоять его требованиям относительно акций японских предприятий и ограничить определение термина „военные трофеи“ формулировкой Соединенных Штатов, представленной в Потсдаме. Что касается репараций, то я рекомендую, чтобы наша позиция заключалась в том, что все японское имущество, будь то в Маньчжурии или в других местах, должно быть предоставлено всем странам, которые понесли ущерб в результате японской агрессии, для распределения по соглашению между державами».
Сталин ничего не сказал послу о том, что в то время, как они вели переговоры, советские войска на границе с Японией прогревали моторы для решающего броска через границу.
Маршал Василевский рассказывал: «Накануне наступления я позвонил Верховному Главнокомандующему, чтобы доложить о готовности советских войск начать боевые действия. Поскребышев ответил, что Сталин смотрит кинофильм, и попросил меня перезвонить позднее, что я и сделал… На прошедших 8 августа, после получения боевого приказа, митингах и собраниях воины клялись с честью выполнить стоящие перед ними задачи, чтобы в кратчайшие же сроки и полностью разгромить врага.
В обращении Главкома советскими войскам на Дальнем Востоке к китайскому народу перед началом операции подчеркивалось: „Красная армия, армия великого советского народа, идет на помощь союзному Китаю и дружественному китайскому народу. Она и здесь, на Востоке, поднимает свои боевые знамена как армия – освободительница народов Китая, Маньчжурии, Кореи от японского гнета и рабства“».
Молотов, как и обещал, принял Сато 8 августа в 17.00.
Японский посол, по его словам, до последнего момента верил в положительный ответ Москвы на просьбу императора принять у себя миссию принца Коноэ. На чем была основана такая уверенность, не очень понятно. Сато приветствовал Молотова после его возвращения из Потсдама. Нарком, указав рукой на стул и предложив сесть, сказал, что у него есть важное сообщение. Вместо реакции на письмо о приеме принца Коноэ, посол услышал нечто для него шокирующее: заявление советского правительств о вступлении со следующего дня в войну с Японией.
– После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны, – читал Молотов. – Требование трех держав – Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Китая – от 26 июля сего года о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил было отклонено Японией. Тем самым предложение Японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякую почву. Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира. Верное своему союзническому долгу, Советское правительство приняло предложение союзников и присоединилось к заявлению союзных держав от 26 июля сего года.
Советское правительство считает, что такая его политика является единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий, и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германий после ее отказа от безоговорочной капитуляции. Ввиду изложенного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией.
Сато даже не сразу понял, о чем шла речь, и просил пояснить основные положения заявления. Японский посол, как мог, подавил эмоции и упомянул, что между двумя странами все еще существует Пакт о нейтралитете.
Молотов, выразив сожаление таким развитием событий, разъяснил, что Япония являлась одним из агрессивных государств, никак не закончит войну, хотя Германия уже давно капитулировала. Надо ускорить завершение войны и восстановить мир.
Японские дипломаты умеют сохранять лицо. Сато просил Молотова дать ему гарантии, что в течение ближайших шести часов он сможет связаться с Токио и сообщить по телеграфу о начале войны.
– Конечно, – был ответ, – вы имеете право это сделать. Вы можете послать зашифрованное сообщение.
Сато поднялся с места.
– Я был послом в вашей стране в последние три года в разгар войны. Я благодарен за доброжелательность и гостеприимство вашего правительства, которое позволило мне оставаться в Москве в это тяжелое время. Действительно, это очень печально, что нам придется расстаться врагами. Но ничего сделать уже нельзя. Надеюсь, что мы можем на прощание обменяться рукопожатием, которое может быть последним.
Пожав руку Сато, Молотов ответил:
– Как и мое правительство, я особенно ценю ваши усилия, которые помогли нам поддерживать добрые и дружественные отношения между нашими странами вплоть до сегодняшнего дня. Теперь я говорю вам до свидания.
На этом они расстались.
Лестер Брукс установил: «Есть свидетельство, что телеграмма Сато в Токио об объявлении войны Советами так и не дошла до Японии. Фактически в последнем сообщении посла в Токио говорилось о том, что он собирается встретиться с Молотовым и обсудить миссию Коноэ в 6 часов вечера по московскому времени. Следующее сообщение из Москвы в Японию было передано через маньчжуро-сибирскую границу, и прозвучало оно на языке многочисленных советских орудий, не допускавшем никаких сомнений».
Проводив Сато, Молотов позвал к себе послов США и Великобритании.
– Я пригласил вас чтобы информировать о заявлении, которое я от имени советского правительства сделал сегодня в пять часов японскому послу Сато.
Молотов вновь зачитал заявление, которое только что услышал Сато, и вручил Гарриману и Керру его текст на русском языке.
– Советское правительство тем самым точно выполняет свое обязательство относительно вступления в войну против Японии спустя три месяца после капитуляции Германии, – заявил наркоминдел. – Как известно, Германия капитулировала 8 мая 1945 года и сегодня, 8 августа, с тех пор прошло ровно три месяца.
Гарриман на радостях поздравил Молотова. Керр тоже был счастлив:
– Заявление составлено очень хорошо, и я также Вас поздравляю. А как реагировал Сато на заявление?
– Сато внимательно вчитывался в текст заявления и затем спросил, в частности, что означают слова об избавлении японского народа от опасности и жертв, – сказал нарком. – Я ответил ему, что это будет естественным следствием сокращения срока войны в результате участия в ней Советского Союза. Сато ответил, что, по его мнению, война не будет очень длительной.
– Заявление советского правительства обрадует каждый дом в Соединенных Штатах, – продолжал предаваться восторгу Гарриман.
Молотов скромно заметил:
– Я тоже на это надеюсь и считаю, что это заявление обрадует также и англичан.
– Конечно, это будет так! – воскликнул британский посол. – Особенно рад будет Черчилль.
Гарриман по возвращении в посольство радостно сообщил своим сотрудникам:
– Теперь мы можем возвращаться домой!
Свое главное дело в Москве посол счел успешно выполненным. Гарриман направил соответствующее послание Трумэну, который писал в мемуарах: «Именно использование нами ядерной бомбы против Японии заставило Россию пересмотреть свою позицию на Дальнем Востоке. Послание от Гарримана, информировавшее меня об этом неожиданном изменении в поведении русских, пришло ко мне в середине дня 8 августа, и я тут же созвал специальную пресс-конференцию. Адмирал Леги и госсекретарь Бирнс были рядом, когда я встретился с корреспондентами. В моем заявлении было всего четыре фразы:
– Хочу сделать только простое заявление. Я не могу созвать сегодня регулярную пресс-конференцию, но объявление настолько важно, что я решил вас позвать. Россия объявила войну Японии. Это – все».
Почему дословное выполнение своих обязательств Советским Союзом Трумэн назвал неожиданным?
Заявление немедленно последовало и из Лондона от имени Эттли: «Война, объявленная сегодня Советским Союзом Японии, является доказательством солидарности, существующей между основными союзниками, и она должна сократить срок борьбы и создать условия, которые будут содействовать установлению всеобщего мира. Мы приветствуем это великое решение Советской России».
8 августа произошло еще одно событие, свидетельствовавшее о возможности продолжения партнерства союзников и тут же попавшее на ленту ТАСС: «Происходившие в Лондоне переговоры между представителями СССР, США, Соединенного Королевства и Французской республики по вопросу о судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран „оси“ закончены, и достигнута полная договоренность.
В переговорах принимали участие: со стороны СССР – заместитель председателя Верховного Суда СССР И. Т. Никитченко и профессор А. Н. Трайнин; со стороны США – член Верховного суда США Роберт Джексон; со стороны Соединенного Королевства – лорд-канцлер барон Джоуитт, сэр Давид Максуэлл Файф, сэр Томас Барнс, Г. Д. Робертс и Р. А. Клайд; со стороны Французской республики – член Кассационного суда Робер Фалько и профессор А. Гро.
В среду, 8 августа, в результате этих переговоров представители четырех держав подписали соглашение, на основании которого учреждается Международный военный трибунал для суда над главными военными преступниками европейских стран „оси“. К этому соглашению приложен устав, определяющий порядок организации трибунала и принципы его работы».
Трумэн 8 августа получил нервное послание от премьер-министра Эттли с предложением сделать совместное заявление, призванное успокоить мир. «Широко распространилось беспокойство, – писал британский премьер, – относительно того, будет ли новая энергия использоваться для служения или для разрушения цивилизации». Поэтому призвал уверить мир относительно намерений использовать эту огромную энергию «не для наших собственных целей, а в качестве попечителя человечества в интересах всех народов для содействия миру и справедливости».
В своем холодном ответе Трумэн, даже не намекнув на планируемое использование второй ядерной бомбы, заверил Эттли, что полностью с ним согласен. И что уже собрался включить в свое радиообращение к нации пассаж о намерении превратить новую силу атомной энергии в оружие мира.
Эттли это вполне устроило, и он телеграфировал Трумэну: «В этих обстоятельствах я считаю, что любое совместное заявление может подождать до тех пор, пока средства контроля и последствия в области международных отношений не будут в полной мере рассмотрены заинтересованными сторонами».
И проинформировал о намерении сделать заявление, где будут такие слова: «Президент Трумэн в своей радиопередаче от 9 августа говорил о подготовке планов будущего контроля над бомбой и о просьбе к Конгрессу сотрудничать в полной мере, чтобы ее производство и использование находилось под контролем, а ее мощь могла оказать подавляющее влияние на международную безопасность. Правительство Его Величества намерено приложить все свои усилия для достижения намеченных таким образом целей и будет оказывать этому всемерное содействие».
К Трумэну пришла делегация Федерального совета церквей, умолявшая не повторять ядерный кошмар. Президент был непреклонен:
– Никто в такой степени, как я, не обеспокоен использованием атомной бомбы, но меня еще больше продолжает волновать вероломная атака японцев на Перл-Харбор и убийства наших военнопленных. Единственный язык, который они понимают, – это язык бомб. Когда мы имеем дело со зверем, мы должны обращаться с ним, как со зверем.
Трумэн повторит об атомном оружии еще несколько раз:
– Мы будем продолжать использовать его, пока мы полностью не уничтожим способность Японии вести войну. Нас остановит только капитуляция Японии.
В 18.10 по московскому времени (на Дальнем Востоке это уже было утро 9 августа) советские войска перешли границу.
Американцы с конца 1941 года непрестанно настаивали на вступлении СССР в войну с Японией. Советский Союз, несмотря на все переживаемые им неимоверные сложности, согласился это сделать через три месяца после капитуляции Германии. И выполнил свои союзнические обязательства. И как это американская историография (она же пропаганда) развернула в годы «холодной войны»? Вот что пишет Брукс: «Японские политики надеялись на помощь со стороны Советов, они хватались за нее как за соломинку. Они полагали, что через их посредничество им удастся наладить контакт с союзными державами, чтобы смягчить условия безоговорочной капитуляции. И они также надеялись, что их признание возможности поражения заставит Советский Союз сохранить нейтралитет.
Эти надежды основывались на зыбучем песке советской беспринципности… В то время как японские города сгорали в пламени или буквально испарялись в грибовидных облаках, Советский Союз действовал как вор на пожаре. С неизвестностью наконец было покончено. Массовые убийства продолжились».
Против Японии Советский Союз применил стратегию быстрой победы. «План заключался в одновременном нанесении со стороны Забайкалья, Приморья и Приамурья главных и ряда вспомогательных ударов по сходящимся к центру Северо-Восточного Китая направлениям с целью рассечения и разгрома по частям основных сил японской Квантунской армии», – обобщал Василевский основной замысел.
Фронты 1-й Дальневосточный маршала Мерецкова – из Приморья через укрепленные районы, тайгу, горные хребты; и Забайкальский маршала Малиновского – из района Тамцаг-Булакского выступа через пустыни и горы – наносили два главных удара, сходящихся в средостенье Маньчжурии – Чанчуне. 2-й Дальневосточный фронт генерала армии Пуркаева наносил удар из района Благовещенска на юго-запад.
Василевский продолжал свой рассказ: «В ночь на 9 августа передовые батальоны и разведывательные отряды трех фронтов в крайне неблагоприятных погодных условиях – летнего муссона, приносящего частые и сильные дожди, – двинулись на территорию противника. С рассветом главные силы Забайкальского и 1-го Дальневосточного фронтов перешли в наступление и пересекли государственную границу. В это время я находился в районе штаба 1-го Дальневосточного фронта, который перед открытием военных действий перешел из-под Ворошиловска в тайгу, в специально построенные домики. А штаб Главного командования по-прежнему находился близ Читы».
Особенно стремительным было наступление Забайкальского фронта, в состав которого входили бронетанковые и моторизованные соединения, прошедшие войну с Германией, и кавалерийские соединения Монгольской народно-революционной армии.
Как началась операция на Забайкальском фронте, можно прочесть в описании Плиева, который в пустыне о муссонных дождях мог только мечтать: «Наша оперативная группа выдвинулась на передовой командно-наблюдательный пункт. В полночь через границу ушли сильные разведывательные и передовые отряды. Они должны были уничтожить проводную связь на японских пограничных заставах, а затем внезапным налетом разгромить их…
И в тот же миг далеко впереди на черном фоне неба возникает яркий сноп света, мгновенно, как бы зажженные от него, вспыхнули сотни подобных световых сигналов вдоль государственной границы. Тишину ночи тут же разорвал резкий гул моторов – двинулись танки, самоходные орудия, бронемашины, автомобили, мотоциклы, тьму прорезали тысячи лучей света.
Казалось, вспыхнула пламенем вся степь, и огненная река, вырвавшаяся из берегов, с грохотом и ревом устремилась в глубь Внутренней Монголии.
Первый эшелон главных сил конно-механизированной группы перешел государственную границу в 3 часа, второй – в 4 часа утра. Разведгруппы и усиленные передовые части 25-й механизированной и 43-й танковой отдельных бригад к этому времени были уже далеко впереди.
Вскоре появились первые партии пленных.
– Ничего не понимаю, – сокрушенно говорил на допросе молодой японский офицер, крайне подавленный случившимся, – все произошло так внезапно…
Первый удар был осуществлен точно по плану. Уничтоженными оказались все пограничные заставы и японские разведывательные пункты.
С первыми лучами солнца через главную линию пограничных холмов в предбоевых порядках перевалили на рысях дивизии монгольской конницы, составлявшие резерв конно-механизированной группы».
Главная ударная группировка фронта в составе трех армий 9 августа двинулась вперед с Тамсаг-Булакского выступа на Чанчунь, где дислоцировался штаб Квантунской армии. Наступление оказалось стремительным и неожиданным для врага. Соединения 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника Кравченко уже в первый день достигли предгорий Большого Хингана…
Войска 1-го Дальневосточного фронта пересекли государственную границу в час ночи. В полосе 35-й армии, действовавшей на правом фланге, атаке предшествовал 15-минутный артиллерийский налет. На главном же направлении 1-я Краснознаменная и 5-я армии начали наступление без артподготовки. Мерецков объяснял почему: «Произошло неожиданное: разразилась гроза, хлынул тропический ливень. Перед нашими войсками находились мощные железобетонные укрепления, насыщенные большим количеством огневых средств, а тут разверзлись хляби небесные… Наша артиллерия молчит. Замысел был такой: используя боевой опыт Берлинской операции, мы наметили атаковать противника глухой ночью при свете слепящих его прожекторов. Однако потоки воды испортили все дело.
А время идет. Вот наступил час ночи. Больше ждать нельзя. Я находился в это время на командном пункте генерала Белобородова… Несколько секунд на размышление – последовал сигнал. Советские воины бросились вперед без артподготовки. Передовые отряды оседлали узлы дорог, ворвались в населенные пункты, навели панику в обороне врага. Внезапность сыграла свою роль. Ливень позволил советским воинам в кромешной тьме ворваться в укрепленные районы и застать противника врасплох». К исходу дня войска 1-го Дальневосточного фронта углубились на территорию противника до 10 километров.
На 2-м Дальневосточном фронте Пуркаева наступление началось тоже 9 августа в час ночи. «Через Амур двинулись передовые отряды 15-й армии и пограничники. Их задачей являлся захват островов и участков противоположного берега реки. Выполнили они ее блестяще, а вслед за тем приступили к форсированию Амура и основные части армии… Корабли Краснознаменной Амурской флотилии вошли в устье Сунгари и завязали бой в укрепленном районе японцев… Авиация в свою очередь наносила удары по японским войcкам и другим военным объектам. Начало войны везде было успешным».
Японские укрепленные линии, созданные по Амуру, Уссури и Большому Хинганскому хребту, были повсюду прорваны, а в тех местах, где японцы продолжали сопротивление, они были блокированы и обойдены.
Тихоокеанский флот вышел в открытое море, перерезал морские коммуникации, использовавшиеся Квантунской группировкой для связи с Японией, и силами авиации и торпедных катеров нанес мощные удары по японским кораблям и военно-морским базам в Северной Корее.
В Китае давно этого дня и ждали, и боялись, но не думали, что он наступит так быстро. Чан Кайши направил Сталину телеграмму, в которой подчеркивал: «Объявление Советским Союзом с сегодняшнего дня войны против Японии вызвало у всего китайского народа чувство глубокого воодушевления. От имени Правительства, народа и армии Китая имею честь выразить Вам, а также героическому народу и армии Советского Союза искреннее и радостное восхищение. В самом начале освободительной войны Китая Советский Союз первый оказал нам величайшую моральную и материальную помощь, за которую наш народ преисполнен признательности».
К Скворцову в Чунцине пришел советник американского посольства Бриггс и заявил, что «Хёрли сожалеет, что, будучи занятым неотложными делами, не может прийти и лично выразить свою радость, что народы США и СССР „опять воюют рука об руку против общего врага“. От имени Хёрли Бриггс выразил уверенность, что наши войска встретятся в Токио. Он говорил, что японцы под ударами со всех сторон не смогут держаться долгое время и полная победа может быть достигнута в этом году».
Владимиров описал в дневнике реакцию верхушки компартии: «Вступление Советского Союза в войну вызвало замешательство руководства КПК. Никто здесь не ожидал столь быстрой переброски наших войск из Германии на Дальний Восток и не предполагал от них ударов такой мощи. Красная армия сокрушила японскую оборону. В этом замешательстве особенно проявилась застарелая „болезнь“ руководства КПК – недооценка возможностей Советского Союза».
Мао Цзэдун направил Сталину приветственную телеграмму: «От имени китайского народа мы горячо приветствуем объявление советским правительством войны Японии. Стомиллионное население и вооруженные силы освобожденных районов Китая будут всемерно координировать свои усилия с Красной армией и армиями других союзных государств в деле разгрома ненавистных захватчиков». Сразу же в движение были приведены и вооруженные силы компартии. Мао 9 августа отдал приказ: «8-я армия, Новая 4-я армия и другие народные войска должны, используя свои возможности, развернуть широкое наступление на отказывающиеся капитулировать войска агрессора и его приспешников, уничтожать эти вражеские силы, захватывать их вооружение и имущество, самым энергичным образом расширять освобожденные районы, сокращать районы, оккупированные врагом… Необходимо смело поднимать многомиллионные массы в оккупированных районах и немедленно создавать подпольную армию, готовить вооруженные восстания, во взаимодействии с наступающими с фронта частями уничтожать врага».
После того как советские войска начали наступление, Гарримана вновь пригласили в Кремль. Посол телеграфирует Трумэну: «Сталин сказал, что его передовые части уже пересекли границы Маньчжурии на западе и на востоке, не встретив нигде серьезного сопротивления, и на некоторых участках продвинулись на 10–12 километров. Главные силы уже двинулись через границу. Он сказал, что было три главных удара с запада: один на юг в направлении Хайлара, второй на восток из Внешней Монголии в направлении Солуня (Солона –
Когда Гарриман спросил, какой эффект окажет на японцев атомная бомба, Сталин ответил:
– Японцы в настоящее время ищут предлог для смены существующего правительства таким, которое было бы способно согласиться на капитуляцию. Бомба могла бы дать им такой предлог.
Гарриман продолжал: «Он проявил большой интерес к атомной бомбе и сказал, что она может означать конец войнам и агрессии, но ее секрет надо хранить в тайне. Он сказал, что русские нашли в Берлине лаборатории, в которых немцы работали над расщеплением атома, но не обнаружили там признаков каких-либо результатов. Советские ученые тоже работают над проблемой, но пока не смогли ее решить».
Гарриман напомнил, что «пришло время согласовывать детали советско-американского партнерства на земле, вручив Молотову послание: „На Берлинской конференции наши правительства договорились об обмене миссиями связи между нашими войсками, действующими на Дальнем Востоке, а также об учреждении в Хабаровске и Петропавловске миссии Соединенных Штатов по обмену метеорологическими сведениями.
Что касается миссий связи, то предполагается, что советские органы пошлют одну группу в ставку генерала Макартура в Маниле, а другую – в ставку адмирала Нимица на Гуаме. Соединенные Штаты пошлют одну группу в ставку Красной армии в Хабаровске, а другую – в ставку Советского Военно-Морского Флота во Владивостоке. Каждая из этих групп должна состоять примерно из 10 офицеров и 30 рядовых.
Поскольку оба эти плана являются оперативным делом, начальники штабов Соединенных Штатов просили меня ходатайствовать о том, чтобы персоналу, о котором идет речь, был разрешен въезд в Россию по групповым визам. Мы, конечно, готовы предоставить такие же привилегии советскому персоналу, отправляющемуся в Гуам и Манилу“».
Ну а что же японцы?
Девятого августа поднятый по тревоге штаб Квантунской группировки получил из штаба 5-й армии, а вскоре и из других соединений донесения, из которых стало ясно, что Советский Союз начал всеобщее наступление. «Внутри штаба, – отмечают японские военные историки, – царило возбуждение, подобное трепетанию огня в тигле». Начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата в отсутствие находившегося в Дайрене главнокомандующего – генерала Ямады – взял управление войсками на себя и ввел в действие ранее разработанный на основе плана императорской ставки приказ. До шести утра были направлены указания для каждого операционного направления, нацеленные на «срыв наступления противника и нанесения ему разом мощного удара… используя для этого всю огневую мощь». Одновременно Хата ввел в действие «План обороны военного времени» и «Закон об обороне Маньчжоу-Го». Таким образом, войска Квантунской группировки смогли достаточно организованно встретить начало советского наступления. Однако вскоре по командным пунктам, штабам и узлам связи японских войск был нанесен мощный удар советской авиации, который осуществили одновременно сотни бомбардировщиков и штурмовиков. В результате связь между штабами и формированиями противника в Маньчжурии была нарушена.
Атака советских войск произвела на Токио ничуть не меньшее впечатление, чем ядерная бомбардировка. Судя по всему, гораздо большее. Во всяком случае, если после Хиросимы Высший совет не собирался, то после объявления войны Советским Союзом он собрался незамедлительно.
Того напишет в мемуарах: «Перед рассветом меня известили, что Россия объявила войну Японии и вторглась в Маньчжурию. Я немедленно позвонил премьер-министру… Я напомнил ему, что просил его собрать членов Высшего совета по ведению войны для обсуждения атомной бомбардировки Хиросимы, и добавил, что считаю этот вопрос теперь более актуальным, чем когда-либо прежде, и что решение закончить войну должно быть принято немедленно. Премьер-министр согласился».
Судзуки в принципе всегда соглашался со всем, что бы ему ни предложили. Согласился и на сей раз и поручил секретарю кабинета министров Хисацумэ Сакомидзу собрать членов Высшего совета как можно быстрее.
Премьер-министр пригласил к себе генерал-лейтенанта Сумихису Икэду, главу Бюро военного планирования, чтобы понять масштабы бедствия, обрушившегося на Японию с вступлением в войну Советского Союза.
– Положение Квантунской армии безнадежно, – сообщил Икэда. – В течение двух недель центр Маньчжурии, включая Чанчунь, будет оккупирован.
Судзуки не хотел в это поверить.
– Разве Квантунская армия настолько слаба? – только и произнес он с глубоким вздохом. – Тогда игра окончена.
К войне с СССР Япония готовилась не одно десятилетие, но так и не подготовилась. Кавабэ, заместитель начштаба армии, писал: «Вступление в войну русских было настоящим потрясением, в то время как последствия ядерного удара были не столь очевидны. Поскольку Токио непосредственно не подвергся бомбардировке, вся тяжесть удара еще не была прочувствована… Однако донесения, поступавшие в столицу, говорили о „толпах наступавших русских“. Мы испытали еще больший шок и чувство тревоги, потому что постоянно опасались нападения, живо представляя себе, что несметные вооруженные силы Красной армии в Европе теперь будут задействованы против нас».
Министр флота адмирал Мицумаса Ёнаи, узнав о вступлении в войну СССР, сразу же сказал:
– Я прекращаю войну.
Многие высшие офицеры командования флота с ним категорически не согласились. В армии же пораженческих настроений пока не наблюдалось.
Утром в 10.30 Высший совет собрался в бомбоубежище под резиденцией премьер-министра. Настроение было более чем мрачное.
Премьер-министр заявил:
– Вступление сегодня утром в войну Советского Союза ставит нас окончательно в безвыходное положение и делает невозможным дальнейшее продолжение войны.
Армейское руководство заявило об отсутствии точной информации о продвижении русских, без чего нельзя оценить серьезность ситуации в Маньчжурии. По поводу характера хиросимской бомбы уверенности по-прежнему не было. Но все соглашались, что ситуация стала чрезвычайной. Прозвучали мнения о том, что настало время принять Потсдамскую декларацию, к которой теперь присоединился и СССР. Вместе с тем согласились настаивать на сохранении «национальной государственности, т. е. прежде всего неприкосновенности императорского дома», как на непременном условии принятия декларации.
Было решено дать директиву Квантунской армии «повсеместно развернуть действия с целью последующего разгрома Советского Союза». Японским «экспедиционным» войскам в Китае дано указание «оказать помощь в этом Квантунской армии».
В этот момент Судзуки было передано донесение, которое он немедленно зачитал: «По городу Нагасаки этим утром был нанесен удар, подобный тому, что испытала Хиросима. Разрушения значительны».
Вторая американская ядерная атака была проведена на два дня раньше предварительно установленного срока. Во-первых, потому, что в войну с Японией вступал СССР, и Трумэн не желал, чтобы Москва претендовала на роль победителя. Во-вторых, ожидалось установление в Японии надолго облачной погоды.
Около 03.00 ночи 9 августа майор Чарльз Суини, командир бомбардировщика Б-29 «Бакс Кар», на борту которого находилась бомба «Толстяк», вылетел с того же острова Тиниан. Целью бомбардировки была определена Кокура. При подлете к городу с бортов самолетов-разведчиков сообщили, что над городом сгущается облачность, но пока еще возможно бомбометание при визуальном контроле. В девять часов с минутами Суини находился над Кокурой. Однако к этому времени город полностью затянуло тучами.
О том, как бомбили Нагасаки, Трумэн поведал сам: «Мы дали японцам три дня, чтобы настроить умы на капитуляцию, и бомбардировка могла быть задержана еще на пару дней из-за погоды. В эти три дня мы дали понять серьезность наших намерений. 7 августа 20-я воздушная армия направила около 130 В-29, а 8-го она отчиталась об участии 420 В-29 в дневных и ночных атаках. Первой целью для второй атомной бомбы была Кокура, Нагасаки – второй. Третий город в списке – Ниигата – была исключена, она была слишком далеко. К моменту, когда самолет достиг Кокуры, погода испортилась, и после трех заходов на цель, которая так и не стала видна, и с горючим на исходе, была предпринята попытка удара по второму выбору – Нагасаки. Там тоже погода закрывала цель, но просвет в облаках дал бомбардиру шанс, и Нагасаки успешно разбомбили».
Все точно. Небо над Кокурой оказалось затянуто облаками, а японские зенитчики открыли огонь. На борту «Бакс Кара» не было другого оружия, кроме «Толстяка». Суини решил облететь город еще раз, чтобы бомбардир Кермит Бихан попробовал найти просвет в облаках. Вновь неудача. Суини принял решение перейти на запасной план и лететь к Нагасаки.
В приморском городе Нагасаки жили 253 тысяч человек. Когда «Бакс Кар» оказался над точкой прицеливания, Бихан из-за облаков какое-то время не мог разглядеть город. На секунду облака разошлись над городским стадионом, и он закричал:
– У меня дыра!
В 11.20 экипаж надел защитные очки и сбросил «Толстяка».
Бомба взорвалась на высоте 576 м над городом. Плутониевая начинка породила силу, эквивалентную 21 тысяче тонн тротила – в полтора раза больше, чем при взрыве «Малыша». Тем не менее жертв и разрушений оказалось меньше: часть района поражения пришлась на водную поверхность, а часть была неплотно заселена. Бомба отклонилась от точки прицеливания примерно на 3 км. Но урон нанесен был катастрофический. Около 40 тысяч человек погибли мгновенно, 60–80 тысяч умерли от ран и болезней, вызванных радиацией. Зона разрушений в поперечнике насчитывала 5 км.
Среди тех, кто наблюдал сверху на Нагасаки в момент взрыва бомбы, был и британский летчик Леонард Чешир, которого американцы взяли в самолет в качестве наблюдателя. Он вспоминал, как клубящееся облако «с ненасытной жадностью впивалось в землю и как будто отрыгивало обратно все живое, что оно пожрало».
Более трети из 50 тысяч зданий города оказались в руинах. По злой иронии судьбы был уничтожен завод боеприпасов, где производились торпеды, выпущенные по Перл-Харбору.
Трумэн был доволен: «Эта вторая демонстрация мощи атомной бомбы, по-видимому, повергла Токио в панику, ибо на следующее утро появились первые признаки того, что Японская империя готова капитулировать».
В Лос-Аламосе энтузиазма было поменьше, хотя многие сотрудники радостно ходили и стучали в крышки от мусорных баков. Однако другие пребывали в откровенном унынии. Вскоре прошел слух, что Оппенгеймер назвал «атомную бомбу настолько ужасным оружием, что новых войн больше не будет». Осведомитель ФБР в тот день информировал, что Оппенгеймер превратился в «сплошной комок нервов».
Насколько использование ядерного оружия против Японии было обусловлено военной необходимостью и насколько оно было продиктовано политическими соображениями? И какую роль бомбардировки Хиросимы и Нагасаки сыграли в капитуляции Японии?
Молотов до конца дней был уверен, что эти бомбы были не столько против Японии, сколько против Советского Союза. Соединенные Штаты, считал он, руководствовались не столько логикой военных действий, сколько стремлением запугать СССР, продемонстрировать ему свои неограниченные военные возможности, чтобы осуществлять ядерный шантаж Москвы и добиваться от нее уступок.
Для подобных подозрений, считает Гэддис, были основания: «Трумэн использовал бомбу главным образом для того, чтобы закончить войну, но он и его советники действительно надеялись с помощь нового оружия добиться более примирительного поведения со стороны Советского Союза. Они не разработали стратегии достижения этой цели, зато Сталин сразу разработал контрстратегию». Она заключалась в подчеркнутой жесткости в отстаивании своих интересов, чтобы у американцев не было и тени уверенности, что ядерный шантаж производит какое-либо впечатление на Москву.
С такой оценкой был согласен даже такой ультралиберальный политик, как последний глава советского МИДа Эдуард Шеварднадзе, который в разгар перестройки писал: «Поскольку тогда ядерное оружие можно было применить, оно и было применено против Японии. Здесь необходима особая точность: не только против Японии, но и против России. Взрыв атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки, никак не обусловленный сложившейся к тому времени военно-стратегической ситуацией, был адресованной нам демонстрацией американского превосходства в области высшей военной технологии, попыткой предопределить развитие событий в послевоенном мире по сценарию и режиссуре тогдашнего президента США».
Сьюзан Батлер замечает: «Сам выбор времени, когда она была сброшена, свидетельствовал о целенаправленной попытке лишить вступление Советского Союза в войну какого-либо смысла. Принизить его военную мощь, продемонстрировать свое превосходство, – короче говоря, это было воспринято как предостережение, как надо себя вести».
Знающий востоковед Александр Ландау считает, что «последний удар по Японии нанесла именно Красная армия. Ведь внезапный удар русских и их стремительное продвижение вглубь Маньчжурии лишили верховное командование надежд на использование Квантунской армии, без которой защитить метрополию было уже фактически некому. А если бы Япония капитулировала слишком быстро после нападения русских, США лишились бы возможности провести испытательные бомбардировки. Поэтому атомные удары и были приурочены к началу советского наступления, чтобы капитуляция Японии выглядела следствием пугающей мощи нового оружия Соединенных Штатов».
Вот что писалось в донесении группы по изучению стратегических бомбардировок американских ВВС: «Неожиданность катастрофы, разрушение большого количества зданий и всепожирающий пожар привели к невиданному дотоле количеству жертв… Если говорить о Японии в целом, то пережитые ею потери и военные неудачи, например на Сайпане, на Филиппинах и на Окинаве, в два раза превосходили по своей значимости атомную бомбу в смысле убеждения населения страны в неизбежности поражения. С этой точки зрения обычные воздушные налеты на Японию, взятые в своей совокупности, в три раза превосходили по своей значимости атомную бомбу. Ухудшение условий жизни, например, нехватка продовольствия и недоедание, также сыграли более важную роль в осознании японским народом невозможности продолжать войну, чем атомная бомба…
Атомные бомбы не убедили военных руководителей в том, что оборона Японских островов стала невозможной. Стремление к миру достигло своего кульминационного пункта на императорском совещании, которое продолжалось с вечера 9 августа до утра 10 августа и происходило в специфической обстановке, создавшейся в результате атомных бомбежек и объявления войны Россией».
Цуёши Хасегава в классическом исследовании истории капитуляции Японии, вышедшем в Гарвардском университете, также утверждает, что не атомные бомбардировки, а именно нападение СССР явилось решающей причиной, заставившей японскую верхушку сдаться.
Применение бомбы имело для Соединенных Штатов и циничное прикладное значение: Япония стала полигоном, на котором опробовалось реальное применение ядерного оружия для уничтожения людей. «Можно утверждать, что в августе 1945 года Хиросима и Нагасаки стали экспериментальными городами, независимо от намерений тех, кто сбросил бомбы, – подчеркивает американский историк Сьюзан Линди. – Они стали тестовыми площадками и испытательными полигонами. Их уничтожение можно было задокументировать, изучить, оценить количественно и экстраполировать на другие условия».
У применении ядерной бомбы был еще один существенный политический аспект: рейтинг Трумэна внутри страны. По опросам, уничтожение Хиросимы и Нагасаки поддержали 75 % американцев, уверенных, что Япония заслужила такую судьбу, а сами бомбардировки приближали окончание войны и избавляли США от дополнительных жертв. И многие соглашались со словами ведущего журналиста Уолтера Липпмана: «То, чем Рим являлся для Древнего мира, то, чем Великобритания была для Нового времени, Америка станет для мира завтрашнего».
Полковника Тиббетса, сбросившего бомбу на Хиросиму, президент подбодрит:
– Никогда не испытывайте чувства вины. Это
Ядерное оружие давало США бесспорный сверхдержавный статус. И Белый дом форсировал создание все новых бомб. Генерал Гровс рапортовал Маршаллу: «Следующая бомба будет готова к доставке к цели в любой подходящий по погодным условиям день после 17 или 18 августа». Еще три будут созданы в сентябре и еще три – в октябре. Маршалл, однако, решил выждать. Трумэн согласился, изменив ранее принятое решение сбрасывать атомные бомбы на Японию по мере того, как они будут производиться.
Эйнштейн выступит с публичным осуждением ядерной бомбардировки в 1946 году. Он уверял, что будь Рузвельт жив, он бы ее запретил. Позднее он напишет: «Я всегда осуждал использование атомных бомб против Японии». Среди тех, кто не видел необходимости в применении бомб и чувствовал за это свою моральную вину, оказался и Оппенгеймер.
Многие оправдывали и продолжают оправдывать Трумэна. Например, авторы его биографии в серии «Жизнь замечательных людей» Георгий Чернявский и Лариса Дубова, которые уверены, что «решение президента об атомных бомбардировках было оправданным и с чисто военной, и с морально-психологической точек зрения». Такой вот «замечательный человек».
Но вернемся в резиденцию японского премьера Судзуки, где члены Высшего совета узнали о трагедии Нагасаки.
Судзуки, потрясенный очередным катастрофическим ударом, отложил сигару и произнес:
– Это, вдобавок к предыдущей варварской атаке на Хиросиму, усугубляет последствия нападения русских на Японию. Я предлагаю министру иностранных дел начать дискуссию об условиях Потсдамского заявления.
Того принялся убеждать:
– Война с каждым днем становится все безнадежней. Если сложившееся положение настолько критично, что исключает любую надежду на победу, мы должны немедленно принять условия Потсдама. Условия должны быть ограничены теми, которые жизненно важны для Японии.
Здесь Судзуки резко предложил принять потсдамский ультиматум и тем самым покончить с войной. В комнате воцарилось молчание, которое прервал министр флота Ëнаи:
– Молчание ни к чему нас не приведет. Почему бы нам не обсудить следующие вопросы. Если мы примем Потсдамскую декларацию, должны мы будем признать ее безусловно, или нам следует предложить некоторые условия для ее принятия? Если мы выдвинем условия, то какими они должны быть? Вот несколько предварительных предложений, которые можно было бы обговорить. Первое – вопрос о сохранении императорской системы. Второе – разоружение. Третье – вопрос о военных преступниках. И четвертое – оккупация Японии. Должны ли мы выдвинуть условия, касающиеся этих тем, или нет?
Того отреагировал раздраженно:
– Поскольку благополучие императорской семьи должно быть гарантировано во что бы то ни стало, мы должны принять обязательства по этому вопросу. Но отношение союзников указывает на то, что они могут не принять наши предложения сразу же и откажутся от дальнейших переговоров. Если мы хотим добиться больше уступок, мы должны предложить минимальное количество условий.
Слово взял военный министр Анами:
– Мы не можем принять условия, которые, так или иначе, бросают тень на наше государственное устройство. Это не подлежит обсуждению. Пункт 7 Потсдамской декларации неприемлем. Он гласит, что «пункты на японской территории, которые будут указаны союзниками, будут оккупированы для того, чтобы обеспечить осуществление основных целей, которые мы здесь излагаем». Это же касается и пункта 12 – «оккупационные войска союзников будут отведены из Японии, как только будут достигнуты эти цели». Мы не должны отказываться от нашего суверенитета в подобной форме.
И глядя прямо в глаза Того, Анами добавил:
– Постарайтесь предотвратить оккупацию войсками союзников.
Начальник Генштаба Умэдзу поддержал Анами, оговорив, правда, что если оккупация неизбежна, то Токио должен находиться вне ее зоны. И возразил против 10 пункта, где говорилось о суде над военными преступниками:
– Мы должны договориться о том, чтобы Япония сама решила эту проблему. В конце концов, это несправедливо, если тебя судит враг.
Анами резко заметил:
– Я накажу людей, ответственных за развязывание войны. Это сугубо внутренняя проблема, нет необходимости, чтобы ее решали иностранцы.
Начштаба флота Тоёда просто солидаризировался с Умэдзу. Трое военных встали стеной. Того в ответ холодно заметил:
– Предприму все усилия, когда представится возможность, чтобы заставить противников понять проблемы, относящиеся к оккупации, разоружению и военным преступникам. Но отказываюсь считать это непременным условием принятия Потсдамской декларации.
Тоёда энергично возразил ему:
– Шанс гарантировать выполнение наших условий будет упущен, если мы станем ждать. Как только мы сообщим о своей готовности принять потсдамские условия, враги могут направить десантные части для оккупации нашей страны. Я со своей стороны не могу гарантировать, что смогу предотвратить нежелательные инциденты.
– Единственное условие, на котором мы должны настаивать, это неприкосновенность императорского дома, – настаивал Того. – Могут ли военные дать хоть какую-то надежду на победу, в случае если переговоры по другим условиям потерпят провал?
Анами жестко ответил:
– Еще слишком рано утверждать, что война проиграна. То, что мы нанесем врагу серьезный урон, когда он вторгнется в Японию, несомненно. Более того, наша армия не подчинится демобилизации. А поскольку они знают, что им не позволено сдаваться, поскольку им известно, что всякий сражающийся, который сдается, несет за это ответственность и подвергается суровому наказанию, то у нас нет иного выбора, кроме как продолжать войну.
Но Того продолжал давить на военное руководство:
– Вы можете вполне определенно сказать, имеется ли у вас возможность предотвратить высадку противника на наши острова?
– Мы сможем сбросить противника в море, если нам повезет, – ответил Умэдзу. – Хотя мы не можем быть уверены в благополучном исходе войны. Но даже если некоторым вражеским частям удастся отвоевать для себя плацдарм, мы сможем нанести им большие потери.
– Это будет бесполезным делом, – настаивал Того. – Согласно вашему объяснению, какая-то часть наступающих частей сможет высадиться, даже понеся серьезные потери.
Ёнаи поддержал главу МИД:
– Ушло время, когда можно было что-то сделать. Мы должны принять выдвинутые условия. Мы должны последовать рекомендациям министра иностранных дел.
До сих пор премьер Судзуки сидел молча, потягивая зеленый чай и пыхтя сигарой. После слов Ёнаи он гневно сказал военным:
– Вы ставите слишком много условий. Вы нарочно оспариваете мое мнение для того, чтобы сорвать мирные переговоры!
Анами, Умэдзу и Тоёда в один голос заявили, что это не так. Но позиции своей не поменяли. Таким образом, мнения членов Верховного совета разделились надвое. Два начальника штабов и военный министр противостояли Того, Ёнаи и Судзуки. Принять решение оказалось невозможно.
Расстроенный Судзуки заявил, что теперь условия Потсдамской декларации надо рассмотреть в правительстве. В час дня премьер закрыл заседание Верховного совета, и члены «большой шестерки» вышли из бомбоубежища под обжигающие лучи полуденного солнца в удушливую влажную жару. Заседание кабинета министров было назначено на 14.00.
Анами уверенной походкой вернулся в военное министерство в сопровождении старших офицеров, где у его кабинета уже собралась большая группа его «молодых тигров» – самых преданных сторонников, которых он опекал как отец семейства. Все были членами Бюро военных дел – мозгового центра министерства. Их неформальный лидер подполковник Масахико Такэсита был шурином Анами, давним соседом и самым доверенным лицом, партнером по занятиям кэндо.
Ждали новостей с советского фронта и из Высшего совета. Анами без подробностей сообщил об умонастроениях в высших эшелонах власти.
– Если вы готовы принять Потсдамскую декларацию, то вам было бы лучше совершить харакири, – заявил Такэсита.
Вскоре после 14.00 пятнадцать обливавшихся пóтом министров собрались за столом, накрытым зеленым сукном, в резиденции премьер-министра. Десять из них были гражданскими. Судзуки, сохраняя спокойствие, попросил Того доложить о положении дел. Глава МИД поведал о разногласиях в Высшем совете по руководству войной и предложил обсудить вопрос о принятии Потсдамской декларации. Министр флота адмирал Ёнаи сказал:
– Для победы нет никаких шансов. Я согласен с министром иностранных дел, что Потсдамскую декларацию надо принимать немедленно, но только с одним условием – сохранением власти императора.
Сразу гневную отповедь ему дал Анами:
– Армия уверена в том, что она может нанести сокрушительный удар по силам союзников в неизбежной решающей битве за отечество. Вряд ли победа будет безусловной, но поражение вряд ли возможно. Если мы напряжем все наши силы в судьбоносном сражении, возможен неожиданный поворот событий в нашу пользу.
– Мы почти исчерпали все наши ресурсы: и духовные, и материальные, – возражал Ёнаи. – Не может быть и речи, чтобы продолжать сражаться!
Анами отрицал, что страна потерпела поражение:
– В отечестве миллионы солдат, готовых встретить врага. Когда командование находится в стране, линии снабжения не растянуты и не требуется транспортировка войск за море, условия совсем другие. Да, исход сражения может быть неясен. Но Япония сможет хотя бы на время отбить наступление врага, а затем возродиться из смерти к жизни.
Судзуки призвал других министров высказаться.
– Урожай риса, как ожидается, будет худшим за последние пятнадцать лет, – сообщил министр сельского хозяйства. – Возможно, будет самым плохим за полвека.
Ничем не порадовал и министр транспорта:
– Поставка материалов и продовольствия из Кореи и Маньчжурии теперь под вопросом. Осложнилось даже судоходство между островами Хоккайдо и Кюсю из-за минирования, действий вражеской авиации и военных кораблей.
– Объем выпускаемой военной продукции сокращается главным образом из-за нехватки сырья, запчастей, комплектующих и даже прогулов, не говоря уже о разрушениях вследствие авиаударов, – отчитался министр вооружений и боеприпасов.
Министр внутренних дел Абэ заговорил о возможности внутренних бунтов, если Потсдамская декларация будет принята Японией без предварительных условий.
– Моральное состояние людей уже в значительной степени подорвано, – заметил Абэ. – Однако большинство людей не верят, что Япония терпит значительные поражения из-за сообщений императорского Генерального штаба, которые всегда гласят: «Япония выиграла сражение». Поэтому, если Япония просто примет потсдамские условия, весьма возможна вспышка общественного возмущения.
Хотя большинство уже выступало за капитуляцию, это не имело большого значения, так как для принятия решения требовалось единогласие. Решения кабинета принимались консенсусом.
Судзуки сделал перерыв в заседании и приступил к реализации плана, который он еще раньше продумал вместе с Кидо и Того. Они решались на беспрецедентный шаг в истории страны: вынести на суд самого императора не согласованное ранее в правительстве и Высшем совете решение. Такого еще не случалось. Императорские конференции собирались для получения одобрения императора. Император не участвовал в обсуждении, он только ставил свою подпись, ратифицируя уже принятые решения. Если до Императорской конференции не принято по какому-то вопросу единодушное решение, то правительство должно было отправиться в отставку.
Кидо уверил Судзуки, что император готов официально объявить о своем решении на Императорской конференции. Генералитет будет там, и ему трудно будет игнорировать мнение императора. Конечно, с юридической точки зрения, император не может приказывать, и военные в любом случае будут действовать согласно решению правительства. Но… Моральный авторитет божественного тэнно должен был сработать в отношении армейской верхушки.
Но как созвать Императорскую конференцию? Ведь для этого по закону нужна была петиция за подписью премьер-министра и двух начальников штабов – генерала Умэдзу и адмирала Тоёды. Сакомидзу – секретарю премьера – было поручено их обмануть. Он получил требуемые подписи, уверив Умэдзу и Тоёду, что Императорская конференция должна обязательно состояться для объявления войны СССР. Прошло уже полдня с начала советского наступления, а Япония так еще и не сделала официального заявления.
В то время как кабинет министров обсуждал возможные шаги к миру, в императорском Генеральном штабе шло заседание высшего военного командования. Обсуждали меры для отражения советского наступления. Не было даже признака пораженческих настроений.
Премьер-министр возобновил заседание правительства. Было уже очевидно, что голоса разделились в отношении два к одному в пользу Судзуки, Того и капитуляции. Министр образования Ота, отказавшись принять одну из сторон («это слишком серьезная проблема»), напомнил о конституционных принципах, действовавших в случае раскола в кабинете:
– Я настаиваю, чтобы правительство подало в отставку, поскольку оно не проявило должной ответственности.
Но тут уж было не до законов. Судзуки резко отрубил:
– Я чувствую в полной мере нашу ответственность, но сейчас не время для правительства спорить об ответственности. Скорее, мы должны предпринять необходимые шаги, чтобы исправить положение.
Еще раз опросив министров и убедившись, что кабинет безнадежно расколот, премьер заявил, что он должен доложить обо всем императору. Он оставил правительство продолжать дискуссии и в сопровождении Того отправился в Императорскую библиотеку в саду Фукиагэ. Там их принял Хирохито.
Того сообщил, что согласия ни в Высшем совете, ни в правительстве не предвидится. Судзуки обратился с просьбой немедленно созвать Императорскую конференцию. Хирохито дал согласие.
Судзуки и Того вернулись в зал заседаний правительства, чтобы убедиться, что все остались при своих мнениях. Премьер устало закрыл собрание около 10 вечера.
В ночь на 10 августа японское правительство получило первое научное подтверждение типа бомбы, сброшенной на Хиросиму. Профессор Асада из Университета Осаки вернулся со своей командой на военно-морскую базу Курэ, где поведал о своих находках в Хиросиме. Электрометр и счетчик Гейгера указывали на высокий уровень радиации. Анализы крови людей фиксировали ненормально низкое количество лейкоцитов. Асада с борта эскадренного миноносца, стоявшего в порту Курэ, передал телеграмму в Токио: «Бомба, сброшенная на Хиросиму, несомненно, была атомной бомбой. Мы доказали это научно. Разрушения были ужасными. Не существует никаких средств защиты от этого оружия. Японии грозит большой кризис. Нам необходимо готовиться к самому худшему».
Япония быстро наполнялась слухами. Говорили, будто перехвачено на коротких волнах сообщение союзников, что 17 августа сбросят бомбу на Токио, а 21 августа – на Осаку.
Императорская конференция была назначена в бомбоубежище дворца, расположенном под садом Фукиагэ. Ближе к полуночи участники конференции стали заходить туда через узкую дверь бункера на склоне холма и спускаться по покрытым циновками ступеням. Каждый участник получал по три листа. На одном был текст Потсдамской декларации. Второй лист был озаглавлен «Предложение А» и там значилось единственное условие принятия декларации, выдвинутое Того – сохранение власти императора. На листе с «Предложением В» перечислялись три дополнительных условия, предложенные Анами, Умэдзу и Тоёдой.
За большим столом расположились все члены «большой шестерки», директора Бюро военных дел армии и флота генерал-лейтенант Ёсидзуми и вице-адмирал Хосина; начальник управления планирования генерал-лейтенант Икэда; секретарь кабинета Сакомидзу, а также председатель Тайного совета барон Киитиро Хиранума.
По идее, на Императорский совет должны были пригласить всех членов Тайного совета, который состоял из 27 видных государственных деятелей, назначаемых императором. Однако, как и правительство, Тайный совет был расколот. Поэтому Судзуки и Сакомидзу решили пригласить только его председателя.
Участники в напряжении заняли свои места, где на них тут же набросились тучи голодных комаров, которых более чем устраивала поза собравшихся – этикет предусматривал соблюдать тишину и неподвижность, руки расположены на коленях.
В 23.55 император в военном мундире появился из-за ширмы в сопровождении своего главного адъютанта генерал-лейтенанта Хасунумы. Все встали с колен и поклонились.
Конференция началась.
В тот день Трумэн провел немаловажное заседание, о котором напишет адмирал Леги. Президент созвал совещание, чтобы обсудить вопрос об опубликовании информации относительно создания атомного оружия. Присутствовали Бирнс, Стимсон, Гровс, Ваннивар Буш – директор бюро научных исследований и развития, Чарльз Комптон – ректор Массачусетского технологического института.
«Трумэн спросил меня, имелось ли какое-нибудь соглашение между Рузвельтом и Черчиллем о предоставлении англичанам доступа ко всей информации о производстве бомбы. Я рассказал ему, что помню о длительной беседе в Гайд-парке, штат Нью-Йорк, после Квебекской конференции 1944 года и что, как я понимаю, Рузвельт согласился предоставить нашему союзнику только информацию о промышленном использовании атомной энергии…
По совету ученых и с одобрения Бирнса и Стимсона президент решил передать для опубликования объемистый документ, известный как „Доклад Смита“, подготовленный ведущими учеными, участвовавшими в создании бомбы. Этот знаменитый доклад, опубликованный на следующий день (10 августа), частично приподнял пелену военной секретности, окутывавшую это важное научное достижение. Доклад Смита популярным языком объяснил процессы, с помощью которых было достигнуто использование атомной энергии в военных целях. Он содержал большинство сведений о бомбе, которые сочли безопасным предать гласности в то время. Эта многолетняя дорогостоящая и напряженная работа, в которой участвовали лучшие ученые всей страны и десятки тысяч рабочих, была самым надежно оберегаемым секретом всей войны…».
В полночь в Токио Императорский совет начал свое заседание. В зале было невыносимо душно. Комары были безжалостны, но все сохраняли приличествующую моменту неподвижность.
Премьер-министр с позволения императора открыл совещание. Секретарь кабинета министров зачитал Потсдамскую декларацию. Судзуки пустился в разъяснения:
– Поскольку по данному вопросу в Высшем совете возникли разногласия, он был поставлен на обсуждение кабинета министров. В правительстве также не было достигнуто единства мнений. Проект решения по обсуждаемому сегодня вопросу, составленный министром иностранных дел, поддержало шесть человек. За проект Высшего совета по руководству войной высказалось трое.
Открыл обсуждение Того:
– Еще недавно это предложение было бы неприемлемо, однако при сложившейся на сегодняшний день обстановке принятие его неизбежно. Необходимо обсудить лишь совершенно неприемлемые пункты декларации. Усиление позиций нашего противника – Америки и Англии – в результате положения в этих странах, а также вступления в войну Советского Союза чрезвычайно затрудняет смягчение условий ультиматума. Если рассуждать трезво, у нас нет надежды на смягчение этих условий путем переговоров. Учитывая тот факт, что Советский Союз не обратил внимания на предложенные нами условия и вступил в войну, я считаю, что мы не можем сейчас выдвигать слишком много условий. Если говорить о свободном отводе японских войск, находящихся за границей, то у нас может быть подходящий момент добиться этого при переговорах о прекращении военных действий. Трудно согласиться и с требованием о военных преступниках, тем не менее этот вопрос не является для нас абсолютно необходимым условием, которого мы должны добиваться даже ценой продолжения войны. Вопрос же об императорском доме является принципиальным как основа будущего развития нации. Следовательно, наши претензии должны быть сосредоточены на этом.
Затем премьер дал слово министру флота. Ёнаи всегда был весьма лапидарен. Он встал и произнес:
– Я полностью согласен с мнением министра иностранных дел.
Анами заговорил громко, почти кричал:
– Я категорически протестую. В Каирской декларации содержится пункт об уничтожении Маньчжоу-го, в силу чего должно прекратить свое существование государство, основанное на принципах морали. Если и принимать условия декларации, то необходимо настаивать на четырех наших условиях. Особенно нельзя согласиться с пунктом, который предусматривает обращение к такой безнравственной стране, как Советский Союз. Необходимо выполнить наш долг перед императором, даже если вся наша нация погибнет. Не может быть сомнения в том, что мы должны вести войну до последней возможности и мы еще имеем достаточно сил воевать. Я полон решимости вести борьбу против американцев и посвятить себя решающей битве на территории самой Японии. Войска, находящиеся за границей, не должны безоговорочно складывать оружие. Народ также должен бороться до конца, иначе дело дойдет до внутренних волнений.
Воцарилась тишина. Затем Судзуки кивнул начальнику генштаба генералу Умэдзу. Его лицо было как всегда бесстрастно, но голос дрожал:
– Подготовка к решающей битве на земле отечества завершена. Вступление Советского Союза в войну для нас невыгодно, но наше положение еще не столь безвыходно, чтобы капитулировать. Если мы сейчас согласимся на безоговорочную капитуляцию, нам не будет оправдания за кровь павших на войне. По крайней мере, должны быть выдвинуты четыре условия, представленные утром.
Слово попросил председатель Тайного совета Хиранума.
– Прежде чем изложить мнение, хотел бы задать несколько вопросов. Первый вопрос министру иностранных дел: хотелось бы знать о ходе переговоров с Советским Союзом и о предложенных условиях.
– Выполняя Высочайшую волю от 13 июля, мы ради скорейшего окончания войны обратились к Советскому Союзу с предложением направить к ним специальную миссию с целью просить содействия в деле прекращения войны, – начал Того. – Но ответ, несмотря на наши настойчивые просьбы, не был получен. В телеграмме от 7 августа сообщалось о предполагаемой встрече с Молотовым 8 августа в 17.00. Вчера вечером Молотов отклонил пожелание японской стороны относительно соглашения и была объявлена война.
Глава Тайного совета продолжил задавать вопросы:
– Были ли сделаны Советскому Союзу конкретные предложения?
– Было сказано, что конкретные вопросы будут изложены специальным послом, конкретных же предложений сделано не было, – ответил Того.
– Каковы в таком случае причины объявления Советским Союзом войны Японии?
Министр иностранных дел развел руками:
– Думаю, что сообщение ТАСС выражает истинные намерения Советского Союза.
– В заявлении Советского Союза сказано, будто японское правительство официально отклонило ноту трех держав от 26 июля, – заметил Хиранума. – В чем тут дело?
– Никаких шагов к официальному отклонению не предпринималось, – ответил Того.
– На каком основании советское правительство считает, что мы отклонили предложение?
Того предположил:
– Полагаю, что им так показалось.
– Как быть с тем, что говорится в совместной декларации трех держав о жестоком обращении с пленными, а также о передаче военных преступников? – не унимался Хиранума. – Нельзя ли считать это вопросами, относящимися к нашей внутренней компетенции?
– Обстоятельства могут сложиться так, что мы вынуждены будем передать их. Что же касается разоружения войск, то противник мыслит его как принудительное, – пояснил Того.
После этого председатель Тайного совета переключился на военного министра и начальника Генштаба:
– Мне думается, есть определенный расчет продолжать войну. Но у меня есть сомнение: воздушные налеты не прекращаются днем и ночью. Можно ли быть уверенным, что мы защитим себя в дальнейшем от атомных бомб? Хотелось бы также получить разъяснения относительно затруднений, которые испытывает транспорт в связи с воздушными налетами.
Умэдзу не стал скрывать:
– Значительных результатов в борьбе с налетами мы не добились. Однако теперь можно ожидать определенных успехов в результате изменения наших методов, и воздушными налетами нельзя заставить нас капитулировать.
– Приняты ли какие-нибудь меры против артиллерийского обстрела с кораблей? – этот вопрос Хиранума обратил начштаба флота.
– У нас был план, основанный главным образом на применении авиации, но у нас не оказалось самолетов в достаточном количестве в связи с подготовкой к использованию их в решительном сражении на территории собственно Японии, – отвечал Тоёда. – Теперь в связи с необходимостью в нашу стратегию вносятся поправки с тем, чтобы ударить по противнику значительными силами.
Теперь Хиранума обратился к премьеру:
– Очень серьезным является вопрос о сохранении общественного спокойствия внутри страны. Какие меры в этом отношении правительство намерено принять? Как обстоит дело с продовольствием? Положение становится крайне тяжелым. Ситуация, сложившаяся на сегодняшний день, все более вызывает тревогу, и надо думать, что не прекращение войны, а скорее ее продолжение приведет к нарушению общественного спокойствия.
– Абсолютно согласен, – произнес Судзуки. – Это меня тоже тревожит.
Наконец Хиранума перестал спрашивать и высказал свое мнение:
– Относительно проекта, предложенного министром иностранных дел. С точки зрения заключенного в нем смысла, – ответ должен быть именно таким. Его смысл – сохранение нашего национального государственного строя… Итак, если у нас достаточно решимости, надо напрячь все силы. Без такой решимости, как бы ни были могучи наши сухопутные и морские силы, продолжать войну невозможно. Что касается целостности нашего национального государственного строя и благополучия императорской фамилии, то необходимо защищать их, даже если погибнет вся нация. Вопрос должен быть решен в соответствии с высочайшим решением.
Когда Хиранума замолчал, слово попросил Тоёда.
– Командование военно-морскими силами согласно с мнением военного министра и начальника Генерального штаба. Нельзя сказать, что их точка зрения непременно сулит успех, однако мы полностью уверены, что сможем нанести противнику достойный удар. Есть еще в стране люди, преисполненные боевым духом.
Было уже 02.00 ночи. И тогда премьер-министр решился на беспрецедентный шаг.
– Господа, – произнес Судзуки, пытаясь сохранять спокойствие, – на протяжении нескольких часов мы обсуждали представленные вопросы и так и не пришли ни к какому решению. Даже теперь согласие не просматривается. В такое время мы не можем позволить себе терять ни минуты. Это беспрецедентный случай. И я предлагаю обратиться к императору за окончательным решением. Его величество разрешит этот вопрос, и правительство его выполнит.
Задать прямой вопрос императору, предложить ему принять решение – такого еще не случалось в японской политике. Судзуки направился к императорскому трону. Зал затаил дыхание, пораженный столь дерзким поведением.
– Господин премьер-министр! – только и мог воскликнуть Анами.
Старик приблизился к императору. Наступила давящая тишина.
Хирохито наклонился вперед, оперся на подлокотники своего кресла и встал. Император начал медленно говорить и произнес самую длинную речь в своей жизни.
– Я выскажу свое мнение.
Собравшиеся затаили дыхание.
– Я согласен с мнением министра иностранных дел.
Анами вздрогнул, как будто получил смертельный удар, Умэдзу был сама невозмутимость.
– Я так объясняю свое решение, – продолжил Хирохито. – Приняв во внимание серьезные проблемы, которые стоят перед Японией, как вовне, так и внутри страны, я пришел к выводу, что продолжение этой войны означает только дальнейшее разрушение страны, продолжение кровопролития и жестокостей в мире. Я не могу больше видеть, как страдает мой безвинный народ. Покончить с войной и установить мир – вот единственная возможность избавить народ от продолжающихся страданий.
Чувствовалось, как император нервничал.
– Мне доложил начальник штаба армии, что строительство береговой линии обороны в Кудзукури-хама будет завершено в июне и новые дивизии будут размещены в укреплениях, готовых отразить десант противника. Но согласно донесениям моего адъютанта, который лично посетил этот район, работы далеки от завершения. Уже наступил август, а строительство укреплений не завершено. Мне было официально заявлено, что завершено формирование вновь созданной дивизии. Однако мне хорошо известно, что у этих солдат нет даже штыков!
Некоторые являются сторонниками решающей битвы, которая должна состояться на земле нашей родины. Однако на основании полученного в прошлом опыта можно смело сказать, что между планами сражения и его результатами всегда наблюдались большие расхождения. В случае если Япония начнет решающую битву на нашей земле, с помощью чего возможно дать отпор врагу? Что тогда может статься с Японией? Я не желаю, чтобы народ продолжал страдать. Я не желаю также дальнейшего разрушения нашей культуры, не хочу продолжения несчастий для народов мира. Я опасаюсь, что, оказавшись в ситуации, как эта, японский народ обречен раз и навсегда. Но чтобы обеспечить Японии будущее, я хочу, чтобы большинство нашего народа выжило и продолжило жить в этом будущем. Конечно, сама мысль о необходимости разоружить храбрую и верную армию для меня невыносима. В равной степени невозможно представить, что те, кто преданно служил мне, будут считаться военными преступниками. Но ради блага страны придется пойти и на это. Для того чтобы помочь людям и поддержать их в беде, мы должны приложить небывалые усилия.
В официальной стенограмме Императорской конференции читаем: «После этих слов Его Высочество промокнул выступившие слёзы белой перчаткой.
Это было ровно в 02 часа 30 минут 10 августа».
Император поднялся с кресла, участники конференции встали со своих мест и кланялись друг другу. Все едва сдерживали рыдания. Хирохито и Хасунума скрылись за золотой ширмой. Генерал-лейтенант Ëсидзуми, начальник Бюро военных дел, подошел к Судзуки:
– Значит, вы солгали нам, господин премьер-министр?!
Судзуки было не до препирательств. Он экстренно созвал заседание правительства в официальной резиденции премьера. Там он сообщил пятнадцати министрам, что Императорская конференция только что согласилась на принятие Потсдамской декларации, но с одним условием – императорская система власти будет сохранена.
О самой Императорской конференции рассказал Того, почти потерявший голос. Глава МИД предложил правительству согласиться с решением императора. Кабинет почти без прений выразил согласие. Анами молчал. Министр внутренних дел Абэ пытался оспорить решение, но проголосовал за, хотя и отказался подписать протокол заседания правительства.
Но как довести это решение до противника и, что еще более важно, до собственного населения, по-прежнему уверенного в том, что Япония шла от победы к победе? Для предотвращения массового бунта правительство решило не сообщать ничего до официального заявления императора. Что же касается послания державам антигитлеровской коалиции, то его текст уже был подготовлен в МИДе, и вконец вымотанный Того зачитал текст своим коллегам по кабинету. Одобрив текст, правительство распорядилось отправить телеграммы японским посланникам в Швейцарии и Швеции для передачи их также в США, Китай, Британию и СССР.
В 07.00 утра шифровальщик-радист министерства иностранных дел сообщил, что телеграммы отправлены. Текст их был одинаков.
В заявлении японского правительства вина за войну возлагалась на весь мир, кроме самой Японии. Дословно: «Повинуясь милостивому повелению Его Величества Императора, который в своем постоянном стремлении к укреплению дела мира во всем мире искренне желает добиться скорейшего окончания военных действий с целью избавления человечества от бедствий, налагаемых на него дальнейшим продолжением войны, японское правительство несколько недель тому назад обратилось к советскому правительству, с которым в то время поддерживались нейтральные отношения, с просьбой оказать добрую помощь в восстановлении мира между вражескими державами.
К сожалению, эти усилия в интересах мира оказались безуспешными, и японское правительство в соответствии с августейшей волей Его Величества восстановить всеобщий мир, стремясь как можно быстрее положить конец неописуемым страданиям, вызываемым войной, пришло к нижеследующему решению:
Японское правительство готово принять условия, перечисленные в Совместной декларации, которая была опубликована в Потсдаме 26 июля 1945 года главами правительств Соединенных Штатов, Великобритании и Китая и к которой позднее присоединилось советское правительство, на том условии, что упомянутая декларация не будет содержать в себе каких-либо требований, ущемляющих прерогативы Его Величества как суверенного правителя.
Японское правительство искренне надеется, что эта оговорка будет принята, и страстно желает, чтобы ясное разъяснение по этому вопросу последовало бы как можно скорее». Это мало походило на безоговорочную капитуляцию, которой требовали союзники. Кроме того, Хирохито не мог издать приказ «сложить оружие». У него не было на это полномочий.
Наш полпред Малик еще не успел покинуть Токио после объявления войны. Более того, у него оставалось невыполненным важное поручение – вручить Того официальное Заявление об объявлении войны. Весь день 9 августа Малик пытался это сделать, но министру иностранных дел было, как мы знаем, не до полпреда.
Того принял его в своем кабинете утром 10 августа. Малик, в элегантном темном костюме, без обиняков сказал министру, что, по поручению своего правительства, должен вручить официальное Заявление об объявлении войны. Того холодно посмотрел на Малика и резко заметил, что Советский Союз совершил акт агрессии в нарушение еще действующего пакта о нейтралитете. Советский Союз вероломно начал войну, даже не ответив на просьбу Японии о посредничестве в переговорах о мире. СССР объяснил причину нападения отказом Японии от потсдамских требований, но не попытался выяснить, какова была позиция Японии по этому вопросу.
– Действия СССР будут осуждены историей.
Малик сохранял полную невозмутимость, ограничившись изложением аргументов, которые уже содержались в заявлении советского правительства. После этого Того вручил Малику копию послания, только что отосланного в Швецию и Швейцарию, и попросил принять к сведению, что Япония приняла Потсдамскую декларацию. Малик быстро покинул кабинет.
В тот же день ТАСС сообщало, что у Малика «состоялась встреча с японским министром иностранных дел г-ном Того», который сделал заявление: «Японское правительство готово принять условия Декларации от 26 июля сего года, к которым присоединилось и советское правительство. Японское правительство понимает, что Декларация не содержит требований, ущемляющих прерогативы императора как суверенного правителя Японии. Японское правительство просит определенного уведомления по этому поводу».
Анами отправился в военное министерство, где собрал своих заместителей. Внимательно всмотревшись в их лица, он спокойным голосом произнес:
– Следуя воле императора, было решено принять Потсдамскую декларацию…
В зале задался общий вопль возмущения:
– Нет! Нет!
Анами закончил фразу:
– При условии, что национальное государство будет сохранено.
Анами, едва сдерживавший себя, продолжал:
– Я не могу назвать причину этого решения. Но поскольку сам император дал согласие на условия Потсдама, ничего уже предпринять невозможно. Я сожалею, что не оправдал ваших ожиданий. Власти, данной мне, было для этого недостаточно. Я верю, что вы доверяли мне, и я старался честно представлять вас. Решение императора основывается на одном условии – союзники гарантируют нам сохранение власти императора. До тех пор, пока принятие этого условия не будет подтверждено, рано говорить об окончании войны. Таким образом, армия должна быть готова и к миру, и к войне. Если кто-то из присутствующих недоволен и подумывает выступить против решения Его Величества, то он сделает это, только переступив через мой труп!
«Известие о решении императора просто взорвало наши умы», – свидетельствовал Такэсита. И он был далеко не одинок. Во многих головах в тот момент уже созрела решимость действовать, чтобы не допустить капитуляции. Столь же негативно восприняли известие и на флоте.
«Молодые тигры» из окружения Анами решили действовать. Они собрались в бомбоубежище военного министерства. Такэсита был среди них старшим по званию и потому возглавил заговорщиков. Другими стали его приятели по Военной академии подполковники Инаба и Киёси Минами и его подчиненные – подполковник Сиидзаки и майор Хатанака. «Мы пришли к решению, – расскажет Такэсита, – что фракцию пацифистов следует отстранить от власти и совершить переворот, чтобы воздействовать на императора и заставить его передумать». Каким образом? «Изолировать императора от окружавших его советников, сторонников мира, и убедить его отказаться от своего решения и продолжить войну. Мы не считали нужным убивать членов фракции пацифистов. Все, чего мы хотели, – это создание военного правительства с сосредоточением всей политической власти в руках военного министра».
В 14.30 высшие государственные деятели были приглашены в резиденцию премьер-министра, где перед ними выступил Того. Это предваряло аудиенцию всего высшего японского руководства у императора. Аудиенция, которая заняла меньше часа, прошла чинно. Хирохито обратился с просьбой приложить усилия, чтобы поскорее завершить войну. Каждый приглашенный произнес краткую речь, в которой соглашался с императором.
Министры вновь обсудили, как информировать население. Было подтверждено решение ничего не сообщать об императорском решении. В случае если союзники примут условие Японии, тогда опубликовать официальный документ за подписью императора.
Пока же военный министр издал приказ всем войскам, в котором не было и намека на мирные намерения: «Советский Союз, сосредоточив всю свою военную мощь на одном направлении, осуществил вторжение в Японию. Вполне очевидно, что его целью является проникновение в Великую Азию, хотя он и пытается оправдать свои действия. Настал поворотный момент, и слова уже ничего не значат. Все, что нам остается, – это встать на путь священной войны и пройти его до конца, ради защиты своей божественной страны.
Мы преисполнены решимости бороться, хотя бы нам и пришлось ради этого жевать траву, питаться прахом и спать в полях. Мы верим, что в смерти присутствует жизнь. В нас живет дух великого Нанко, который был готов переродиться семь раз, чтобы только служить стране, и неукротимый дух Токимунэ, который не желал жить под ярмом и отважно сражался с монгольской ордой.
Все, без исключения, офицеры и рядовые армии должны проникнуться духом Нанко и Токимунэ и выступить навстречу смертельному врагу».
Следуя этому приказу, японские войска продолжали драться.
Маньчжурская операция недаром нередко характеризовалась советским командованием как «Стратегические клещи», а на Западе – как «Августовская буря», или «Августовский шторм». Внезапность, широта и стремительность наступления советских войск были ошеломляющими. По замыслу операция была проста, но по масштабу грандиозна: окружение противника на огромнейшей территории. Расчет, по опыту войны с Германией, делался на быстрый обход укрепленных районов японцев танковыми и механизированными частями с последующим блокированием их пехотой. Главные силы не ввязывались в затяжные бои по ликвидации вражеских группировок в укрепленных районах. Они обходили их и продвигались дальше в заданных направлениях. Окруженные гарнизоны принуждались к капитуляции или уничтожались войсками второго эшелона.
Не обходилось и без новых трудностей. Быстро выяснилось, что командирам крайне сложно ориентироваться на незнакомой местности. Предоставленные китайцами крупномасштабные карты слабо отражали географическую реальность. Не лучше были и трофейные японские карты. Немного выручали даже не карты, а своего рода планы, изготовленные советской картографической службой. Кроме того, противник активно дезориентировал советские подразделения в пространстве, увлекая их в гиблые места, подводя к отравленным колодцам.
А вода в полосе наступления Забайкальского фронта была едва ли не самым ценным ресурсом. Командующий 39-й армией генерал-полковник Иван Ильич Людников вспоминал: «Войска шли вперед, рассеивая небольшие группы японцев, прикрывающие ущелья и перевалы. Температура днем достигала 35 градусов. Нередки были случаи тепловых ударов у красноармейцев. Воды не хватало. Дорог был каждый глоток живительной влаги. Но солдаты знали: чем чаще хватаешься за флягу, тем сильнее жажда. И они терпели, не пили. А машины не выдерживали – в радиаторах бурлил кипяток, перегревались моторы. Поэтому запас воды предназначался в первую очередь для техники».
Десятого августа в войну вступила Монгольская Народная Республика. В тот день Малый Хурал и правительство МНР выпустили декларацию, в которой объявили «священную войну против Японии на стороне Объединенных Наций» и полностью присоединились «к заявлению советского правительства, объявленному 8 августа сего года в Москве». Василевский рассказывал: «Во фронте Малиновского Монгольская народно-революционная армия маршала Хорлогийна Чойбалсана наносила удар от Сайн-Шанда в пустыне Гоби по войскам князя Де Вана и Суйюаньской армейской группы в направлении Калгана (Чжанцзякоу); смешанная советско-монгольская конно-механизированная группа генерал-полковника Плиева – из Северной Гоби в направлении города Долоннор (Долунь); 17-я армия генерал-лейтенанта А. И. Данилова – от Югодзирь-Хида на Чифын, с целью разгрома войск левого крыла 44-й японской армии».
Сталин получил японское заявление о готовности принять условия Потсдамской декларации перед тем, как в очередной – 8-й (!) раз встретиться с китайской делегацией. Глава советского правительства начал с радостного заявления:
– Япония заявила, что она капитулирует.
Сун Цзывэнь был не менее рад известию:
– Это произошло благодаря Советскому Союзу.
– Япония собирается капитулировать в результате соединенных усилий всех союзников, – поскромничал Сталин. – Япония хочет капитулировать с оговоркой, в то время как нам нужна ее безоговорочная капитуляция.
– Японцы поступают так, стремясь сохранить лицо, – со знанием дела, то есть восточного менталитета, заметил Сун.
Сталин вернул его на землю:
– Пора уже подписывать соглашения.
– Китайская сторона стремится к этому и хотела бы подписать договор и соглашения до капитуляции Японии, ибо в этом случае эти соглашения было бы легче представить и объяснить китайскому народу. Если будет заключен мир с Японией, то китайский народ спросит, почему китайская делегация сделала столь большие уступки.
– Китайский народ поймет смысл советско-китайских соглашений, так как ему нравится союз с Россией, – уверил Сталин.
– Китайская делегация сделала много уступок – по вопросу о МНР, о Порт-Артуре и так далее.
– О МНР говорить не стоит, так как Монголия давно уже потеряна для Китая, – напомнил Сталин.
– Внешняя Монголия составляет 1/7 часть китайской территории.
– Внешняя Монголия представляет собой пустыню.
Перешли к другим вопросам.
– Если в муниципалитет Дайрена будут допущены русские, то город примет таким образом характер полуиностранного города.
Сталин посоветовался с Молотовым и произнес:
– Советская сторона может согласиться с тем, чтобы весь муниципалитет Дайрена состоял бы полностью из китайцев, но начальником порта должен быть обязательно гражданин СССР.
При этом Сталин предложил свою редакцию пунктов, касающихся Синьцзяна и оказания помощи Национальному правительству.
– Синьцзян – китайская провинция, и китайцы могут делать там все, что они хотят. Советский Союз не намерен вмешиваться во внутренние дела провинции.
Сун предложил выкинуть из сталинского проекта фразу о «национальном единстве и демократизации», что имело непосредственное отношение к КПК. И здесь Сталин сделал важное и недвусмысленное заявление, которое гоминьдановская сторона если не пропустила мимо ушей, то проигнорировала.
– Если и впредь войска, подчиненные Национальному правительству, будут нападать на китайских коммунистов, то едва ли китайское правительство сможет надеяться на нашу поддержку, ибо оказать эту поддержку в этом случае будет трудно. Мы не хотим вмешиваться, но в случае столкновения между войсками коммунистов и войсками центрального правительства Советскому Союзу будет весьма трудно морально поддерживать Национальное правительство.
Ван Шицзе настаивает:
– Включать эту фразу весьма нежелательно, ибо создается впечатление, что внутренний вопрос Китая оказывается объектом международного соглашения.
– Настаиваю на том, чтобы последнюю фразу исключить, – поддержал коллегу Сун. Свобода рук в отношении компартии после войны Гоминьдану была крайне необходима.
– Китайская делегация боится демократизации, – констатировал Сталин, соглашаясь снять фразу. – Советская сторона делает много уступок и, по-видимому, китайские коммунисты будут ругать советское правительство за то, что оно соглашается принять пункты, касающиеся поддержки Национального правительства.
– Центральное правительство искренне стремится сотрудничать с коммунистами и не хочет гражданской войны, – уверил Сун.
– Гоминьдановские войска недавно хотели начать войну, – отрезал Сталин.
– Это неверно. Было бы глупо, чтобы Центральное правительство сейчас начало военные действия против коммунистов. Первыми напали коммунистические войска, и коммунисты раздули этот конфликт. Коммунисты едва хотели бы, чтобы обсуждаемые нами договор и соглашения были подписаны.
– Если это было бы так, то это было бы весьма печально.
После этого Сун сразу поднял вопрос о том, как скоро советские войска уберутся из Маньчжурии.
– Три месяца являются максимальным сроком для завершения вывода войск, – заверил Сталин.
Сун просил оформить это обязательство отдельным письмом. Затем китайцы вновь подняли вопрос о границах Монголии, предлагая обратиться к старым картам. На что Молотов заметил:
– Вопрос о границах нельзя решать без участия самих монголов.
– Монголы будут решительно протестовать против изменения границы их государства, – поддержал Сталин своего заместителя. – Монгольский народ стремится к объединению, а мы здесь хотим урезать даже существующую границу Монгольского государства.
Нота японского правительства через Швейцарию пришла в США утром по вашингтонскому времени.
Трумэн к 09.00 вызвал к себе ключевых советников – Бирнса, Стимсона и Форрестола. «Когда все четверо прибыли, я обратился к каждому по очереди и спросил его мнение по следующим вопросам: должны ли мы рассматривать это послание из Токио как принятие Потсдамской декларации? Многие в нашей стране считали, что император является неотъемлемой частью той японской системы, которую мы поклялись уничтожить. Можем ли мы оставить императорское правление и в то же время надеяться уничтожить воинственный дух в Японии? Могли ли мы даже рассматривать сообщение с таким большим „но“ как своего рода безоговорочную капитуляцию, за которую мы боролись? Министр Стимсон всегда высказывал мнение, что нам было бы выгодно сохранить императора».
Леги описывал свою позицию: «Япония, по существу, заявляла, что она капитулирует, если мы не повесим императора.
Я рекомендовал принять японское предложение. Это отнюдь не означало, что я был сторонником сохранения императором всех его прерогатив. Мне император был безразличен, но я был убежден, что необходимо будет использовать его для проведения капитуляции в жизнь.
Некоторые из окружения президента хотели потребовать его казни. Если бы они навязали свою точку зрения, мы, возможно, все еще воевали бы с Японией. Верноподданные императора, вероятно, сражались бы до последнего лояльного японца, а в тот момент в строю находилось более 5 млн японских солдат».
Бирнс продолжал настаивать на безоговорочной капитуляции. Стимсон возражал: только авторитет императора может убедить японские вооруженные силы капитулировать. Это избавит американцев от кровопролитных сражений и оставит меньше времени советским армиям для занятия все новых территорий.
В итоге было решено принять предложение о сохранении института императорской власти как национального символа, но передать реальное управление страной генералу Макартуру, назначаемому Верховным Главнокомандующим сил союзников в Японии. Императору предписывалось обеспечить безоговорочную капитуляцию японских вооруженных сил. Трумэн также прямо заявил о твердом желании вообще «обойтись без русских» в японских делах.
«В 12.30 собрался Объединенный комитет начальников штабов, чтобы обсудить меры, необходимые для фактического прекращения военных действий, – записал Леги. – Возникла уверенность, что великой мировой войне вот-вот настанет конец».
Трумэн «попросил госсекретаря остаться на обед, а сам созвал заседание Кабинета на два часа. Во время обеда мы разработали срочное сообщение для британского, российского и китайского правительств, чтобы получить их согласие на ответ, который мы предложили отправить в Японию, и к нам присоединился адмирал Леги, который помогал с составлением проекта ответа». Леги подтверждал: «Я вернулся в Белый дом около двух часов и работал с госсекретарем Бирнсом и президентом над проектом послания главам правительств союзных стран относительно формы принятия японского предложения о капитуляции. Очевидно, что предстояло внести ясность в вопрос о статусе императора».
Александр Ландау пишет: «Американцы уже давно пришли к выводу о том, что фигура императора не стоит крови американских и британских солдат и офицеров, которая прольется в уличных боях с фанатичными защитниками трона и религии синто. Разумеется, Хирохито, обладавший тогда вполне реальной властью, являлся военным преступником. Он лично одобрял документы, на основании которых генералы отдавали приказы о массовых репрессиях на покоренных землях. Он награждал чинами и орденами командующих, отдававших и исполнявших эти людоедские приказы. Однако ради сохранения спокойствия в побежденной стране и предотвращения ненужных жертв среди своих военнослужащих США были готовы пойти на эту единственную уступку японскому национализму».
Вашингтон запросил мнение союзников по поводу предлагаемого ответа японцам. Текст запроса, как он будет получен и переведен в Москве, гласил: «В отношении заявления японского правительства, в котором принимаются условия Потсдамской декларации, но в котором содержится заявление: „При условии, что указанная Декларация не содержит никакого требования, которое затрагивает прерогативы Его Величества как суверенного правителя“, наша позиция заключается в следующем:
С момента капитуляции власть императора и японского правительства в отношении управления государством будет подчинена верховному командующему союзных держав, который предпримет такие шаги, какие он сочтет нужными для осуществления условий капитуляции.
Императору и японскому главнокомандованию будет предложено подписать условия капитуляции, необходимые для выполнения условий Потсдамской декларации, дать приказ всем вооруженным силам Японии прекратить сопротивление и сдать их оружие, а также дать такие другие приказы, которые может потребовать верховный командующий в целях осуществления условий капитуляции.
Немедленно после капитуляции японское правительство отправит военнопленных и гражданских интернированных лиц в безопасные пункты, как будет указано, где они могут быть быстро посажены на борт союзных транспортов.
Форма правительства Японии в конечном счете будет в соответствии с Потсдамской декларацией установлена свободно выраженной волей японского народа.
Вооруженные силы союзных держав будут оставаться в Японии до тех пор, пока не будут достигнуты цели, изложенные в Потсдамской декларации».
Чан Кайши ответил немедленным согласием с текстом заявления. Эттли и Бевин тоже согласились, но выразили сомнение, что было бы разумно просить императора лично подписать условия капитуляции. И предложили изменение в формулировке предлагаемого ответа: «Император санкционирует и обеспечивает подписание правительством Японии и японским Генеральным штабом условий капитуляции, необходимых для выполнения положений Потсдамской декларации, и отдает приказы всем японским сухопутным, морским и воздушным командующим, а также всем находящимся под их контролем силам, где бы они ни находились, по прекращению активных операций и сдаче оружия и т. д., как в вашем проекте».
Но в Москве произошла заминка.
В полночь с 10 на 11 августа Молотов пригласил в свой кремлевский кабинет Гарримана и Керра и проинформировал послов:
– Судя по заявлению японского правительства, капитуляция явно не безоговорочная. Ответом советского правительства будет продолжение наступления.
У Гарримана сложилось твердое ощущение, что Молотов «вполне желал бы продолжения войны».
– Советская армия продвинулась в Манчжурии на 170 километров, – продолжил нарком. – И наступление продолжается.
В этот момент в кабинет впустили американского министра-посланника Джорджа Кеннана, который и принес подготовленный в Вашингтоне ответ Трумэна на мирное предложение Токио, к которому предлагалось срочно присоединиться и Советскому Союзу. Президент консультировался с Москвой скорее для проформы, поскольку уже твердо решил действовать самостоятельно. Но ему надо было остановить продвижение советских войск в Маньчжурии. Молотов обещал дать ответ на следующий день «после согласования с правительством».
Гарриман жаловался Трумэну на Молотова: «Его реакция была уклончивой и предполагала, что он даст мне ответ завтра. Я сказал ему, что такой срок неприемлем и что мы желаем получить ответ сегодня вечером. После этого он согласился обсудить его со своим правительством и попытаться дать мне ответ сегодня вечером. Если я не получу от него известий в указанное время, я позвоню ему и буду держать вас в курсе событий».
В два часа ночи, посоветовавшись с «правительством», то есть со Сталиным, Молотов вновь пригласил послов в кабинет.
– Советское правительство, – сказал он, – готово присоединиться к американскому заявлению при условии, что в нем будет сказано о готовности союзных держав достичь соглашения о кандидатуре или кандидатурах представителей Союзного Верховного Главнокомандования, которым будут подчинены японский император и японское правительство.
В Кремле имели в виду предложить в дополнение к Макартуру кандидатуру Василевского. Гарриман не имел на сей счет никаких инструкций, но он прекрасно знал и полностью разделял твердый настрой Белого дома и военных на сохранение полного американского единоначалия в Японии. Поэтому его реакция была подчеркнуто раздраженной и непреклонной. Он буквально вскипел от возмущения:
– Советское правительство не может претендовать на право вето в этом вопросе. Что же касается главнокомандующего союзников, то им, несомненно, будет генерал Макартур. Советский Союз не может предъявлять таких претензий после всего лишь двух дней войны с Японией. Соединенные Штаты сковывали японские силы, не давая японцам возможности напасть на Советский Союз в самое тяжелое для него время.
Молотов не остался в долгу:
– Я считаю совершенно неуместными такие речи, господин Гарриман. Я мог бы в таком случае привести пример европейской войны, в которой Советский Союз вел борьбу один на один в течение трех лет.
Гарриману не пришло в голову и то, что на протяжении всех лет войны США с Японией миллионная армия микадо была скована у советской границы. Посол продолжал твердить о неприемлемости советских требований. «После очень жаркой перепалки», как докладывал о беседе сам Гарриман, Молотов все же настоял на передаче ответа правительству США.
Трумэн напишет: «Гарриман, конечно же, выражал нашу общую политику… Я твердо решил, что оккупация Японии не должна следовать по стопам нашего германского опыта. Я не хотел разделенного контроля или отдельных зон. Я не хотел давать русским никакой возможности вести себя так, как они вели себя в Германии и Австрии».
Но той же ночью Молотов еще раз обсудил со Сталиным разговор с американским послом, и они решили смягчить советскую позицию. Не успел Гарриман вернуться в посольство, как позвонил Павлов. Молотов готов устранить возникшее «недоразумение»: с самого начала Кремль имел в виду именно консультации по поводу назначения главнокомандующего, а не что-то иное.
– А где же упоминание об одной кандидатуре командующего, а не нескольких? – не унимался посол.
Молотов еще раз взял паузу, чтобы связаться со Сталиным. В итоге советская сторона – по телефону – отказалась от каких-либо возражений на текст американского проекта ответа японцам. Гарриман, тем не менее, не унимался и продолжал настаивать на письменном подтверждении достигнутой договоренности. Наутро он получил и его.
Окончательный вариант «совместного» ответа японцам был направлен из Вашингтона 11 декабря без дальнейших согласований с Москвой. Сталину и Молотову оставалось только смириться с этим фактом. Как и с последовавшим 12 августа назначением Макартура Верховным Главнокомандующим в Японии. Генерал Дин назовет эту ночную схватку «самой важной победой Гарримана в Москве». Если удар по союзническим отношениям можно назвать победой, то она, безусловно, была достигнута.
Американский ответ отправили в Токио через японское посольство в Швейцарии. Пока же американские бомбардировщики продолжили уничтожать японские города.
Ночная дипломатическая схватка лишний раз доказала советскому руководству, что, как и в Европе, добиваться достигнутых договоренностей, тем более джентльменских, придется исключительно на поле боя.
Наши войска стремительно продвигались вперед. «Передовые части Забайкальского фронта уже к 11 августа подошли к западным склонам Большого Хингана, а подвижные войска главной группировки преодолели его и вышли на Центрально-Маньчжурскую равнину. Форсирование Хинганского хребта явилось подвигом, не имевшим себе равных в современной войне», – справедливо замечал Василевский.
Крупные успехи в Маньчжурии позволили советскому командованию 11 августа начать наступление на Южном Сахалине. Операцию проводили войска 56-го стрелкового корпуса 16-й армии 2-го Дальневосточного фронта и Северная Тихоокеанская флотилия. Южный Сахалин обороняла входившая в состав 5-го фронта со штабом на острове Хоккайдо усиленная 88-я Карафутская пехотная дивизия, насчитывавшая 20 тысяч человек. Боевые действия на Сахалине начались прорывом мощного Котонского укрепленного района протяженностью 12 км по фронту и до 30 км в глубину. Советским войскам пришлось действовать в крайне сложной лесисто-болотистой местности, наступление велось вдоль единственной грунтовой дороги, которая связывала Северный Сахалин с Южным и проходила между каменистыми отрогами гор и заболоченной долиной реки Поронай.
Началась и мощная десантная операция на севере Корейского полуострова, о чем напишет адмирал Кузнецов: «Уже к 11 августа создалась благоприятная обстановка для высадки десантов в портах Юки (Унги –
По мере наступления советских войск активизировались американо-китайские игры, призванные затруднить действия Москвы.
Высокую активность развивал Гарриман, пытавшийся вносить свой вклад в американскую военную стратегию в Японии. Накануне он направил Трумэну срочную телеграмму с рекомендациями, которые явно шли вразрез с ялтинскими соглашениями: «Генерал Маршалл и адмирал Кинг говорили мне в Потсдаме относительно высадки [американского десанта] в Корее и Дайрене в том случае, если японцы сдадутся до того, как советские войска оккупируют эти районы. Принимая во внимание поведение Сталина – он предъявляет завышенные требования Сун Цзывэню – я рекомендую осуществить эти высадки до принятия капитуляции японских войск – по крайней мере на Квантунском полуострове и в Корее. Я не считаю, что мы имеем какие-либо обязательства перед Советами в отношении любой зоны действий советских вооруженных сил. Генерал Дин согласен с этим». То есть Гарриман предлагал, чтобы Порт-Артур и Дальний оккупировали американские войска.
Начиналась хорошо знакомая по последним неделям войны в Европе «гонка» с целью упредить с занятием тех территорий, которые предназначались для действий советских войск. 11 августа Трумэн отдал приказ оккупировать порт Дальний после капитуляции Японии, «если к тому времени он еще не будет захвачен силами советского правительства». Эта директива президента, изданная еще до решения судьбы Дальнего в ходе советско-китайских переговоров и предусматривавшая, по сути, его захват независимо от их исхода, могла иметь следствием крайне серьезное столкновение между СССР и США. К счастью, американский десант проиграл в необъявленной «гонке за Дальний».
С подачи из Вашингтона Чан Кайши 11 августа выступил с требованием к японским войскам капитулировать только перед китайскими правительственными войсками, которые в экстренном порядке на американских самолетах и кораблях перебрасывались из западных и юго-западных районов страны.
В тот же день и командующий войсками компартии Китая Чжу Дэ отдал приказ всем войскам 8-й и 4-й Новой армии, дислоцированным в Северном и Центральном Китае, о переходе в наступление на всех фронтах, чтобы «быть готовыми принять капитуляцию». В ответ Чан Кайши приказал коммунистам «оставаться на своих позициях вплоть до получения инструкций». Повсеместно начались столкновения вооруженных сил компартии с гоминдановскими войсками.
Стремительное изменение ситуации на территории Китая заставляло форсировать советско-китайские переговоры, которые продолжались в Кремле. Молотов принял Сун Цзывэня и Ван Шицзе. Камни преткновения – что считать «железнодорожной собственностью», кто будет назначать начальников железных дорог, будут ли перевозимые по территории Китая советские военные грузы сопровождаться военным эскортом, каков будет статус Дайрена. Вновь договорились продолжить на следующий день.
Но и в тот день в Москве произошло неординарное событие.
Сталин после Потсдама больше уже не увиделся с действовавшим президентом США Трумэном. Но он виделся с президентом будущим. 11 августа в Москву прилетел генерал Дуайт Эйзенхауэр.
Историю появления Эйзенхауэра в Москве рассказывали и он сам, и Жуков. Наш маршал более скупо: «Во время Потсдамской конференции Сталин вновь заговорил со мной о приглашении в Советский Союз Эйзенхауэра. Я предложил пригласить его в Москву на физкультурный праздник, который был назначен на 12 августа… Поскольку он являлся моим официальным гостем, я должен был вместе с ним прибыть в Москву и сопровождать его в поездке в Ленинград и обратно в Берлин».
Свой первый и единственный визит в Москву Эйзенхауэр запомнил хорошо. «2 августа президент и сопровождавшие его лица выехали из Германии в Соединенные Штаты, – напишет Айк в мемуарах. – Спустя несколько дней мне сообщили из Вашингтона, что генералиссимус Сталин направил мне приглашение посетить Россию… Генералиссимус предложил, чтобы в рамки моего визита вошла дата 12 августа. Это был день национального спортивного праздника в Москве. Я был рад предоставившейся мне возможности увидеть страну, в которой никогда до этого не бывал, но еще больше я был рад тому, что это означало, что советское правительство было в такой же мере заинтересовано в развитии дружественных контактов, как и мы. Я быстро ответил согласием, и мне сообщили, что официально я буду гостем Маршала Жукова во время моего пребывания в Москве и что он будет сопровождать меня из Берлина в Москву.
Когда известие о моей предстоящей поездке разошлось по штабу, буквально десятки сотрудников выразили просьбу сопровождать меня. Принимая во внимание ограниченные возможности для размещения в Москве, я взял с собой в поездку только генерала Клея и моего старого друга бригадного генерала Т. Дейвиса. В качестве адъютанта на время поездки я хотел взять моего сына Джона, лейтенанта, который уже несколько месяцев служил на Европейском театре военных действий. Командир отпустил его. Сержант Леонард Драй, находившийся при мне всю войну, также вошел в нашу группу».
Если раньше Эйзенхауэр был уверен, что по вызванным войной разрушениям ничто не может сравниться с Германией, то пролетев из Берлина в Москву на низкой высоте, он кардинально изменил свое мнение. «От Волги до западных границ почти все было разрушено. Когда мы в 1945 году летели в Россию, я не видел ни одного целого дома между западной границей страны и районами вокруг Москвы… Некоторые крупные города были просто стерты с лица земли».
По прибытии в Москву, повествовал Эйзенхауэр, «нас разместили в американском посольстве у моего доброго друга Аверелла Гарримана, бывшего в то время американским послом. Нашей хозяйкой была его очаровательная дочь Кэтлин».
Жуков писал, что «Сталин приказал начальнику Генерального штаба Антонову познакомить его со всеми планами действий наших войск на Дальнем Востоке». Эйзенхауэр подтвердит: «Мой визит в Москву начался со встречи с генералом Антоновым, начальником Генерального штаба Красной армии. Он провел меня на свой командный пункт, рассказал о положении войск на Дальнем Востоке и показал детальный план кампании, которая была начата всего несколько дней назад».
Антонову было чем похвалиться.
Получив текст согласованного послания четырех держав Японии, Вашингтон начал действовать.
«Завершенное послание, датированное 11 августа, было передано герру Максу Грассли, поверенному в делах Швейцарии, госсекретарем Бирнсом для передачи в Токио через Берн», – писал Трумэн. Леги добавлял, что ответ «также был передан американской прессе и радиовещанию, чтобы сделать его известным Японии за несколько часов до того, как он поступит по официальным каналам». Пока ожидалось решение японского правительства, военные действия против Японии велись со всей возможной энергией.
Адмирал Нимиц издал приказ по Тихоокеанскому флоту: «Нельзя допустить, чтобы публичное объявление японцами встречных предложений о прекращении войны повлияло на бдительность в отношении японских атак. Ни японцы, ни союзные войска не прекратили боевых действий. Наступательные действия должны продолжаться, если иное не предписано специально».
По указанию Трумэна было подготовлено «сообщение для информирования наших союзников о выборе генерала Дугласа Макартура на пост главнокомандующего оккупационными войсками союзников в Японии. В том же послании я предложил новому главнокомандующему дать указание японцам провести капитуляцию своих сил в Юго-Восточной Азии адмиралу лорду Луису Маунтбеттену, главнокомандующему в этом районе; тех сил, которые противостоят русским, – советскому главнокомандующему на Дальнем Востоке; а всем остальным силам в Китае – генералиссимусу Чан Кайши».
Наступление советских войск развивалось успешно. На четвертый день Маньчжурской стратегической наступательной операции соединения 6-й гвардейской танковой армии генерал-полковника Кравченко уже преодолели считавшийся неприступным Большой Хинган и вырвались на Маньчжурскую равнину, глубоко вклиниваясь в тыл Квантунской группировки войск и упредив выход ее основных сил к этому горному хребту. К вечеру 12 августа танкисты Кравченко устремились к ключевым центрам Маньчжурии – Чанчуню и Мукдену (Шэньяну).
Штеменко имел все основания констатировать: «Уже 12 августа главные силы механизированных корпусов 6-й гвардейской танковой армии перевалили через Большой Хинган и вырвались на Маньчжурскую равнину. Важнейший естественный рубеж, где японцы могли оказать упорное сопротивление, остался позади. Предстояло продолжать движение на тех же скоростях к центру Маньчжурии, к „объекту № 1“, как тогда называли Мукден». За танкистами последовали и другие части.
Советские войска продолжали демонстрировать образцы мужества и стойкости, о чем свидетельствовали боевые донесения. «Если бы раньше мне сказал кто-либо, – сообщал командир 1136-го стрелкового полка 338-й стрелковой дивизии 39-й армии полковник Г. Г. Савокин, – что мой полк пройдет по горам и ущельям со скоростью марша до 65 км в сутки, с ограниченным запасом воды и с такой нагрузкой, я бы ни за что не поверил. Великий Суворов был мастером больших переходов, но он водил натренированных солдат, служивших 20–25 лет, а у меня в полку была молодежь 1927 года рождения. Так идти, как мы идем, могут только люди, обладающие высоким моральным духом».
А вот что говорилось в донесении о действиях войск 53-й армии: «Точно в установленный срок части и соединения армии подошли к Большому Хингану и тут же по горным верблюжьим тропам, по совершенно не известной местности, где никогда не проходили войска, начали форсировать его, не имея при этом ни точных географических карт этого района, ни проводников. Путь пришлось прокладывать через горы и заболоченные узкие долины. Потребовались огромные усилия, люди по несколько суток работали без сна и отдыха на устройстве дорог, проходов, взрывали скалы, засыпали овраги, на себе тащили через горы, по болотам и пескам машины, пушки, повозки, на руках переносили боеприпасы».
Войска генерал-полковника Плиева решали важную задачу – «упредить противника в захвате важнейших пунктов Большого Хингана в полосе наступления конно-механизированной группы…
Утро 12 августа было обычным. Из-за Хингана неторопливо выкатывалось солнце, похожее на огненный шар. С его появлением обитатели пустыни стараются держаться ближе к своим норам и пристанищам, сухостойные кустарники и травы сжимаются. Все вокруг затихает… Неожиданно подул резкий, каленый ветер.
– Песчаная буря! – крикнул кто-то.
Действительно, по лицу и рукам начали хлестать колючие, как крапива, песчинки. Еще мгновение – и все вокруг заволокло вздыбленной песчаной завесой. Ни вдохнуть полной грудью, ни глотнуть воды…
Буря стихла столь же неожиданно, как и началась. С трудом скинув бурку, я расправил омертвевшие мышцы, потянулся и… замер от изумления. Пустыня преобразилась. Редкая и приземистая растительность исчезла. Вокруг лежал бескрайнее море барханов – и ни одной живой души… Но вот рядом что-то зашевелилось, и из-под осыпавшегося песка показалась плащ-палатка… В следующий момент пески заколыхались, и, словно по мановению какой-то таинственной силы, барханы на глазах преобразились в воинов. И будто ничего не было. Снова гнетущая неподвижность раскаленного воздуха.
Все тропы, колонные пути через трудные участки, колодцы, которые мы начали рыть, – все оказалось засыпано песком. Но войска возобновили наступление и с еще большим упорством пробивались вперед».
Успешно развивались военные действия и на других фронтах. Началось мощное наступление в Северной Корее. «Основную задачу решила 25-я армия при взаимодействии с Тихоокеанским флотом, – писал Василевский. – 12 августа они овладели городами Северной Кореи Юки и Расин (Наджин). С выходом советских войск к Сейсину (Чхонджину) полностью нарушилась оборона Квантунской армии на приморском направлении. Были также осуществлены морские и воздушные десанты в ряде портов и городов Северной Кореи».
Ответ четырех великих держав на японское заявление поступил в Токио, когда там было уже 12 августа. Как его восприняли в Токио?
Около 5.30 утра Того домой принесли текст ответа союзников, как его передало агентство Ассошиэйтед пресс. Министр иностранных дел и его советники читали и перечитывали документ и приходили в замешательство. Вместо четкого ответа: «Да, императорская система правления сохраняется» там содержалась унизительная для императора формула, которая, как и остальной текст, могли только вызвать ярость военных. Того указал пальцем на параграф, касавшийся формы будущего правления:
– Это ключевое условие, которое труднее всего принять, – произнес он.
Было решено, что переводчики должны проявить чудеса изобретательности, чтобы на японском текст выглядел как можно менее вызывающим. Эксперты МИДа лихорадочно копались в англо-японских словарях в поисках более приемлемых слов. В итоге были смещены и смягчены акценты в ключевом вопросе – об императоре.
Было записано, что «власть императора и японского правительства будет ограничена Союзными Державами», а не подчинена им, как в оригинале. Это и стало официальной версией ноты, направленной министерством иностранных дел в правительство.
Но текст ноты обсуждали и в других местах. В 8.20 в штаб-квартире начальника штаба армии Умэдзу собрались генералы и старшие офицеры, которые пришли к заключению, что выдвинутые условия абсолютно неприемлемы. Начальники штабов армии и флота запросили аудиенцию у императора. Хирохито встретился с Умэдзу и Тоёдой в присутствии своего адъютанта генерала Хасунумы.
Умэдзу начал первым. В торжественном тоне, подобающем аудиенции, он подробно раскритиковал ноту союзников, перечислил горестные последствия ее принятия и сделал вывод:
– Несомненно, остается одна возможность – отвергнуть наглые требования и продолжать сражаться до последнего. С великой радостью солдаты умрут за своего императора и свою страну.
Тоёда был того же мнения. Хирохито слушал внимательно, а потом промолвил:
– Мы еще не получили ни одного официального ответа от союзников. Как только он придет, мы обязательно подробно рассмотрим его. Возможно, нам следует еще раз изучить те положения документа, которые вызывают наибольшие сомнения.
Вслед за генералами к императору запросился Того. Ненадолго заехав к Кидо и обсудив с ним ноту, глава МИД в 11.00 утра предстал пред Хирохито. Того обратил внимание, что волосы у императора были растрепаны, лицо было бледным и с темными кругами под глазами. Министр подробно проанализировал и раскритиковал ответ союзников. Было ясно, что выполнение любых японских условий зависело исключительно от воли союзников, включая вопросы о безопасности императора и пределах его власть. Вместе с тем Того подчеркнул:
– Союзники не глупые люди, и они не станут предпринимать что-либо незаконное в отношении императора и его семьи и тем самым вызвать сопротивление японского народа их действиям.
Хирохито ответил Того, что считает ответ союзников вполне удовлетворительным и что его следует принять.
– Я понимаю все опасности, стоящие перед нами, но моя первейшая обязанность – незамедлительно закончить войну, – передавал Того слова императора. – Поторопитесь.
Того поторопился в резиденцию премьер-министра, где незаметно проскользнул в кабинет Судзуки и сообщил ему, что император готов принять условия союзников.
Совсем иного мнения были «молодые тигры» генерала Анами. В 14.30 полковник Такэсита и его друг полковник Инаба собрали их в военном министерстве. После короткого обмена мнениями они решили, что настало время действовать, причем с участием самого министра Анами. Такэсита расскажет: «Мои коллеги, которые ожидали в приемной, видя, что остается мало надежды добиться своей цели, поспешили войти в кабинет министра. Вместе с ними были Вакамацу, полковник Инаба, полковник Арао, майор Хатанака, полковник Хаяси и подполковник Хиросэ (личный секретарь заместителя министра). Они застали Анами в последний момент, когда он, уже пристегнув свой меч и взяв фуражку, был готов отправиться на заседание правительства.
Представив своих товарищей, я изложил министру наши взгляды. Я сказал, что было бы крайне нежелательным заканчивать войну при таком положении дел. И что армия Восточного округа должна быть приведена в боевую готовность и доукомплектована для поддержания общественного порядка, если того потребуют изменившиеся обстоятельства». Анами был известен тем, что принимал решения мгновенно. «Министр, – утверждал Такэсита, – немедленно отдал распоряжение Вакамацу предпринять необходимые меры в соответствии с нашими рекомендациями… Несмотря на то что мы так и не поняли подлинное отношение министра к нашим намерениям, мы продолжили тайно наши приготовления».
В 15.00 началось заседание правительства. На повестке один вопрос: отношение к ноте союзников. Заговорил Того:
– Ответ союзников не такой уж и ободряющий. Япония требовала соблюдения одного условия – сохранения власти императора. Союзники ответили, что властные полномочия Его Величества будут ограничены на время оккупации и что власть Верховного главнокомандующего будет направлена на обеспечение выполнения потсдамских договоренностей. Такой режим будет сохраняться до окончания оккупации. Положение императора остается неизменным в принципе. Пункт 5-й – «о свободном волеизъявлении народа Японии» – требует дополнительного рассмотрения.
Дальше Того стал стращать тем, что среди союзников есть такие, кто категорически против императорской власти в Японии, имея в виду СССР и Китай.
– Однако англо-американские лидеры смогли найти нужную формулировку, о чем свидетельствует нота Бирнса. Если мы сейчас потребуем ее пересмотра, весьма возможно, что это окончится нашим поражением. Союзники могут потребовать вообще ликвидировать императорский дом в Японии. В таком случае мы окажемся на грани срыва переговоров.
Не успел Того закончить свой выступление, как поднялся Анами:
– Слова ноты Бирнса о передаче власти верховному главнокомандующему совершенно неприемлемы. Это компрометирует императора, низводит его величество до положения лакея. Положение о референдуме о будущей форме правления – это отказ в нашей просьбе о непрерывности императорской власти.
Анами поддержали министр внутренних дел Абэ и министр юстиции Мацусака. Их аргументы сводились к тому, что национальное государство даровано японцам богами и его судьбу не могут решать люди. Солдаты империи на поле боя не должны быть унижены и принуждены сложить оружие.
После часа эмоциональных дискуссий Судзуки отложил свою сигару и прочувственно произнес:
– Если Японию принудят к разоружению, тогда не остается ничего иного, как продолжать войну! Если мы сложим оружие, то это станет несмываемым позором для японского солдата, и в таких условиях ответ союзников неприемлем.
Того понял, что остается в явном меньшинстве, и теперь прикладывал усилия, чтобы тянуть время и хотя бы помешать голосованию.
– Так как официальный ответ союзников мы еще не получили, нам лучше отложить нашу дискуссию до того момента, как мы его получим.
Того своего добился. Судзуки объявил перерыв и отправился в свой кабинет. Туда немедленно ворвался разъяренный Того и набросился на премьера:
– О чем вы вообще думаете? Я категорически не согласен с вами. Постоянная игра словами при обсуждении вражеского ультиматума – бесполезное дело. Если мы не хотим срыва переговоров, не существует иного выбора, как только принять ответ таким, каков он есть. Я предупреждаю вас: если вы и ваш кабинет будете и дальше настаивать на продолжении войны, я буду вынужден доложить о своем противоположном мнении непосредственно императору!
Побледневший Того покинул кабинет. Угроза была не пустой, такое развитие событий означало бы немедленную отставку правительства. Пока же Того отправился к хранителю печати Кидо, который записал в своем дневнике: «Время 18.30. Пришел Того и сказал, что премьер-министр согласился с мнением Хиранумы. Того беспокоят будущие перспективы. Я чувствую себя крайне тревожно».
В 18.40 в министерство иностранных дел через Швецию пришла телеграмма с официальным ответом союзников. Однако согласно полученным указаниям от Того, который продолжал выигрывать время, телеграмму отложили в сторону, сделав на ней пометку: «13 августа, 7 часов 10 минут утра».
Тем временем японская армия продолжала отчаянно сражаться на всех фронтах. В представленном генералу Маршаллу 12 августа прогнозе американской армейской разведки говорилось: «Многочисленные, высокодисциплинированные и хорошо вооруженные сухопутные силы Японии, еще не знавшие поражений, способны оказать упорное фанатическое сопротивление наземным действиям союзников на всей территории и нанести им тяжелые потери. Атомные бомбы могут не дать решающего эффекта в течение ближайших 30 дней».
Ну а в Москве с утра готовились к большому спортивному параду на Красной площади. Здесь произойдет почти историческое событие: впервые представители «капиталистического» государства поднимутся на трибуну Мавзолея Владимира Ильича Ленина.
Эйзенхауэр не скроет, что на него все действо произведет сильное впечатление: «Здесь находились только специально приглашенные гости правительства и участники спортивного парада. В отношении определения числа последних мнения расходились между двадцатью и пятьюдесятью тысячами. По моим подсчетам, первая цифра была ближе к истине.
Зрители размещались на площадках без каких-либо сидений. Каждый должен был стоять. Как только мы заняли секцию, предназначенную для американского посла и прибывших с ним лиц, к нам подошел генерал Антонов, чтобы сообщить, что генералиссимус Сталин приглашает меня к себе на трибуну Мавзолея, если, конечно, я пожелаю. Поскольку я был вместе с американским послом, престиж которого как представителя президента имел важное значение, то у меня появились сомнения, уместно ли мне оставить посла, чтобы самому идти к генералиссимусу… Однако он избавил меня от дальнейшего замешательства, сообщив остальную часть приглашения Сталина, которая гласила:
– Генералиссимус говорит, что если захотите подняться на трибуну Мавзолея к нему, то он приглашает еще двух ваших коллег.
Я обернулся к послу, чтобы быстро с ним посоветоваться. Он сказал, что приглашение беспрецедентное, насколько ему известно, никогда еще ни одного иностранца не приглашали на трибуну Мавзолея Ленина. Поэтому, понимая, что этим приглашением нам оказана особая честь, я быстро ответил генералу Антонову, что очень рад приглашению и что я хотел бы, чтобы вместе со мной пошли посол и глава американской военной миссии в Москве генерал-майор Джон Дин. Я считал, что если уж речь идет о каком-то местном престиже, то для посла и его помощника это было бы наиболее полезным.
Пять часов стояли мы на трибуне Мавзолея, пока продолжалось спортивное представление. Никто из нас никогда не видел даже отдаленно похожего на это зрелище. Спортсмены-исполнители были одеты в яркие костюмы, и тысячи этих людей исполняли движения в едином ритме. Народные танцы, акробатические номера и гимнастические упражнения исполнялись с безупречной точностью и, очевидно, с огромнейшим энтузиазмом. Оркестр, как утверждали, состоял из тысячи музыкантов и непрерывно играл в течение всего пятичасового представления.
Генералиссимус не обнаруживал никаких признаков усталости. Наоборот, казалось, он наслаждался каждой минутой представления. Он пригласил меня встать рядом с ним, и с помощью переводчика мы разговаривали с перерывами в течение всего спортивного представления.
Сталин проявил большой интерес к промышленным, научным и экономическим достижениям Америки. Он несколько раз повторял, что для России и США важно оставаться друзьями.
– Имеется много направлений, – сказал он, – по которым мы нуждаемся в американской помощи. Наша огромная задача заключается в том, чтобы поднять уровень жизни русского народа, серьезно пострадавшего от войны. Мы должны узнать все о ваших научных достижениях в сельском хозяйстве. Мы должны также воспользоваться вашими специалистами, чтобы они помогли нам решить наши проблемы в области машиностроения и строительства. Мы знаем, что мы отстаем в этих вопросах, и знаем, что вы можете помочь нам.
Затем генералиссимус перевел разговор на тему о Контрольном совете и заметил, что эта работа важна не только в силу специфичности задач, но и потому, что она помогает выяснить, могут ли великие державы, победители в войне, продолжать успешно сотрудничать при решении проблем мирного времени».
Так они и остались стоять на фотографиях, которые были напечатаны на первых полосах всех советских газет, – Гарриман рядом с Молотовым по левую руку от Сталина, а Эйзенхауэр – по правую, рядом с Жуковым.
На Гарримана происшедшее произвело наиболее сильное впечатление. «Это было мучением… Мы были на ногах пять часов… мы слышали, что у Сталина тогда было неважно со здоровьем. Но он стоял, как скала», – напишет он в мемуарах.
После спортивного парада Жуков и Эйзенхауэр двинулись дальше по насыщенной программе визита.
А Молотов отправился на очередной раунд переговоров с Сун Цзывэнем. Продолжали утрясать детали договора. Сун позволил себе редкую откровенность, признавшись, в чем заключалась одна из причин неуступчивости китайской стороны: нежелание создавать прецедент каких-либо территориальных уступок в преддверии предстоявших переговоров о судьбе британских колоний на территории Китая. Это «необходимо для того, чтобы вести борьбу за возвращение Коулуна, а возможно, и Гонконга».
– Что будет записано в соглашениях с Советским Союзом, явится максимумом того, чего мы сможем добиться от англичан, – подтвердил Ван Шицзе.
Сун попросил организовать новую встречу со Сталиным.
Советский лидер в тот день получил послание от Трумэна: «В соответствии с посланием, датированным 11 августа, адресованным Соединенными Штатами Швейцарскому Правительству для передачи Японскому Правительству в ответ на ноту, полученную от Швейцарского Правительства 10 августа 1945 г., я предлагаю, чтобы генерал армии Дуглас Макартур был назначен Верховным командующим, представляющим союзные державы, для принятия, координации и проведения общей капитуляции японских вооруженных сил.
Если Вы уведомите меня о назначении офицера, который по Вашему желанию действовал бы в качестве Вашего представителя, то я дам указание генералу Макартуру провести необходимую подготовку для принятия Вашего представителя на месте и ко времени подписания капитуляции.
Предполагается также, что генерал Макартур даст японской императорской штаб-квартире указание о том, чтобы японские вооруженные силы в вашем районе операций безоговорочно капитулировали перед советским Главнокомандующим на Дальнем Востоке или его подчиненными командующими».
Сталин немедленно ответил: «Советское правительство согласно с Вашим предложением. Также согласно с предложенной Вами процедурой, предусматривающей, что генерал Макартур даст японской императорской штаб-квартире указание о безоговорочной капитуляции японских войск и перед советским Главнокомандующим на Дальнем Востоке. Представителем Советского военного главнокомандования назначен генерал-лейтенант Деревянко, которому и даны все необходимые инструкции».
Это было недвусмысленной демонстрацией недовольства американским руководством. Не захотели маршала Василевского, получите генерал-лейтенанта.
Трумэн тот воскресный день провел в ожидании японского ответа – в основном в своем кабинете, беседуя с Бирнсом и начальниками штабов. «Нас осаждали представители прессы и радио, и большие толпы людей собрались у Белого дома и в парке Лафайет. Сообщение, что японцы согласились, поступившее в начале вечера, оказалось ложным».
Президент был доволен, что назначение Макартура не встретило возражений со стороны не только Сталина, но также Чан Кайши и Эттли. Но Трумэна ни на минуту не оставляло беспокойство по поводу советских происков. Из Москвы его теперь подначивал и Поули, находившийся там на переговорах по вопросам репараций, призывая к решительным действиям на Дальнем Востоке.
«Выводы, к которым я пришел при обсуждении вопроса репараций и прочего (я повторяю – прочего) приводят меня к убеждению, что наши войска должны быстро занять как можно больше промышленных районов Кореи и Маньчжурии, начиная с южной оконечности и продвигаясь на север, – сообщал Поули. – Я предполагаю, что все это будет сделано без риска для жизни американцев после прекращения организованных военных действий и будет продолжаться до тех пор, пока между заинтересованными державами не будут достигнуты взаимоприемлемые соглашения в отношении репараций и территориальных прав или других уступок».
Растущее недовольство в Вашингтоне вызывала и активизация вооруженных сил компартии Китая. Посол Хёрли слал донесения в госдепартамент, где говорилось о переданном по радио приказе генерала Чжу Дэ, согласно которому «антияпонские вооруженные силы» в освобожденных районах могут на основании Потсдамской декларации выдвинуть ультиматум вражеским войскам или их штабам в ближайших городах, поселках и других населенных пунктах, приказав им сдать оружие. «Он также провозгласил, что его войска имеют право входить и занимать любой город, поселок или населенный пункт, занятый противником или его марионетками, осуществлять там военное руководство для поддержания порядка и назначать уполномоченных для ведения административных дел в данной местности».
Трумэн был в ярости: «Этот приказ явно представлял открытый вызов правительству Чан Кайши и противоречил Потсдамской декларации, определявшей правительства, которым предстояло сдаться». Вставала проблема: кому достанется японское оружие. Американцы стремились сделать все, чтобы оно не оказалось в руках компартии Китая.
«Если Соединенные Штаты и Организация Объединенных Наций позволят вооруженной воюющей политической партии в Китае принять капитуляцию японцев и захватить японское оружие, то тем самым будут созданы предпосылки для гражданской войны в Китае, – телеграфировал президенту Хёрли. – Я уже предлагал, чтобы условия капитуляции Японии включали обязательства передать все японское оружие в Китае, включая японское оружие, которое находится в руках японских солдат, оружие китайских марионеточных войск, поддерживающих Японию, и китайских партизанских организаций, сотрудничающих с Японией, национальному правительству Китая».
На утро 13 августа премьер-министр адмирал Судзуки так и не принял решение согласиться с условиями ноты Бирнса.
В 8.45 шесть членов японского Высшего совета по руководству войной собрались в бомбоубежище под официальной резиденцией премьера. Едва заседание началось, как начальники штабов Тоёда и Умэдзу были приглашены к императору.
Облаченный в маршальский мундир Хирохито встал и заговорил размеренным голосом:
– Предложение о мире обсуждается в настоящее время с союзными странами. Каков ваш план, должны ли мы продолжать военные операции, когда мы ведем переговоры?
Умэдзу ответил за себя и коллегу:
– Мы воздержимся от агрессивных атак. Только в случае, если нападут на нас и потребуется принятие оборонительных мер, мы ответим огнем.
Император посмотрел на военных изучающим взглядом. И удовлетворился их ответом. Военачальники откланялись и поспешили вернуться на заседание Высшего совета. Продолжили дискуссию.
Каждый исступленно выступал с сольной партией, мало слушая аргументы других. Военный министр и начальники штабов требовали подтверждения от союзников, что их верховный главнокомандующий не будет отдавать приказы императору, а сохранение императорской системы правления не будет вынесено на всеобщее голосование, не произойдет оккупации главных островов, а японским вооруженным силам будет позволено самостоятельно разоружиться. Того и Ёнаи доказывали, что любое из этих требований, не говоря уже обо всех, приведет к срыву переговоров и продолжению войны.
Анами громко стучал кулаком по столу:
– Не может быть никаких разговоров об оккупации Японии и о капитуляции ее вооруженных сил, кроме как добровольной!
Ёнаи, которому препирательства надоели, заявил:
– Все это вопросы, уже решенные лично Его Величеством. Решение было принято 10 августа. Поэтому каждый, кто его оспаривает, становится бунтовщиком, выступающим против воли императора.
Но и этот аргумент не сработал. Премьер Судзуки, у которого кончились терпение и сигары, в 14.00 объявил перерыв. Все оставались при своем мнении.
Военные сводки меж тем становились все более тревожными. Весь день продолжались бомбардировки центральных областей Японии самолетами, взлетавшими с американских авианосцев. Корабли противника обстреливали прибрежные города. Советская армия стремительно наступала в Маньчжурии.
Того отправился к императору, чтобы доложить ему об официальном тексте (отредактированном в МИДе) ответа союзников. В ходе аудиенции Того рассказал о расстановке сил в «большой шестерке». Хирохито призвал добиваться принятия кабинетом условий союзников.
В 15.0 °Cудзуки собрал заседание правительства. Сакомидзу зачитал министрам официальный ответ союзников. Судзуки попросил каждого высказать свое мнение. Вновь завязалась дискуссия, но уже с большим количеством участников, чем с утра.
К семи вечера глава правительства решил, что все сказано, и предложил каждому огласить свое окончательное решение. Того, Ёнаи и восемь других членов правительства были за принятие условий союзников. Анами, министры внутренних дел и юстиции требовали продолжения переговоров. Министр вооружения и боеприпасов не принял окончательного решения, а еще один министр заявил о готовности принять решение самого Судзуки. Но для принятия решения в правительстве требовалось единогласие. Тогда премьер взял слово:
– Я признаю, что, когда я впервые прочитал ответ союзников, я не мог понять, каким образом его можно принять. Я был полон решимости сражаться до последнего и поддерживать наших героических защитников. Однако я решил перечитать ноту и прочитал ее несколько раз. И наконец понял, что союзники не имеют коварных намерений. Его Величество одержим только одной мыслью – покончить с войной и восстановить мир. Моим долгом и желанием на посту премьера было всегда следовать императорской воле. Поэтому собираюсь еще раз рассказать императору о заседании правительства и снова просить у Его Величества высказать окончательное решение.
На этом Судзуки заседание закрыл. Генерал Анами последовал за премьером в его кабинет.
– Господин премьер-министр, не сможете ли вы подождать еще два дня и только тогда созвать Императорскую конференцию? – попросил Анами.
– Время не ждет, Анами, – отвечал премьер, – мы не должны упускать эту возможность. Я сожалею.
Анами понял, что дальнейшие слова ничего не дадут. Он поклонился, вышел и отправился в свое министерство.
Генеральный штаб армии и военное министерство весь день напоминали растревоженный улей. Молодые и зрелые офицеры наперебой выступали против какого-либо перемирия, а тем более капитуляции. Сообщения о собиравшихся повсюду в городе взбудораженных и готовых на решительные действия групп военных постоянно приходили и в министерство иностранных дел, и в аппарат премьер-министра.
Анами вернулся на рабочее место и в 21.00 принял у себя группу «молодых тигров» во главе с Такэситой.
Старшими по званию были полковники Окикацу Арао и Инаба. К ним присоединились майор Кэндзи Хатанака, подполковник Дзиро Сиидзаки (оба подчиненные Такэситы) и подполковник Масатака Ида. Все они были не только фанатичными поклонниками генерала Анами, но и идейными последователями (как и сам Анами) профессора Токийского университета Хираидзуми, который проповедовал неразрывную связь истории и мифа в судьбе Японии и обязанность подданных хранить Имперский путь, иногда даже против воли самого императора. Хираидзуми был культовой фигурой в ультранационалистических кругах.
План, который шестерка предложила военному министру, был прост: сделать Анами, на тот момент, вероятно, самого могущественного человека в стране, военным диктатором и продолжить войну. Анами уже имел общее представление о намерениях своих «молодых тигров» и раньше, как мы знаем, их не остановил.
Теперь же Такэсита со всей страстью требовал от военного министра отказаться от капитуляции, продолжить войну и отдать приказ Армии Восточного округа о введении военного положения. Полковник Арао пошел в детали:
– Мы пришли именно сейчас, так как считаем, что созрели все условия для государственного переворота. Поскольку в правительстве решили, что Потсдамская декларация должна быть принята, остается единственный выход – сменить правительство. Сделать это надо немедленно. Важнее всего добиться, чтобы новое правительство продолжило вести решающую битву за родину вплоть до последнего японца.
Весь замысел основывался на параграфе императорского указа о военном положении, который разрешал командирам местных гарнизонов в чрезвычайных обстоятельствах объявлять военное положение «временно и без санкции императора». Согласно плану «тигров», Токио подпадал под действие указа, и в нем необходимо ввести военное положение. Императора после этого нужно изолировать от фракции пацифистов (Судзуки, Кидо, Того) и обратиться к нему с просьбой издавать приказы, необходимые для продолжения войны. Переворот может иметь успех только при условии, что свое согласие дадут военный министр, начальник штаба армии, командующий Армией Восточного округа и командующий Императорской гвардией. Для успеха этого плана Анами должен был сказать «да». Заговорщики были уверены, что армия их поддержит.
Анами признался собравшимся, что уже с 9 августа возмущен позицией капитулянтов. Попросил Арао показать ему изложенный на бумаге план и внимательно прочел его в полном молчании.
– Что вы можете сказать о средствах связи? – наконец спросил он.
Арао рассказал, как они планировали изолировать дворец, обрезав телефонные линии и закрыв ворота, захватить радиостанции и установить контроль над прессой. Анами произнес:
– План очень сырой. В отношении дворца план имеет особое значение. Его следует доработать. Я дам вам ответ, после того как обдумаю все ваши предложения.
Но затяжка с окончательным ответом никак не устроила «тигров», собиравшихся выступать уже в полночь. Теперь мятеж откладывался. По крайней мере до завершения заседания кабинета министров, который должен был собраться назавтра в десять утра. Это и станет новым сроком.
Ближе к полуночи Анами попросил оставить его в кабинете наедине с полковником Арао. Анами попросил полковника быть готовым принять участие вместе с ним во встрече с генералом Умэдзу, чтобы вместе обсудить план. Из этого Арао сделал вывод, что Анами готов участвовать в заговоре и взялся уговорить Умэдзу. Полковник поспешил поделиться хорошей новостью с своим коллегами-заговорщиками.
Весь день 13 августа передовая механизированная группа генерал-полковника Плиева успешно развивала наступление. «В скоротечных боях на перевалах Тухум-ордо-даба, Сэрэбейн-даба и в горном дефиле были разгромлены боевые заслоны японцев…
На Калганском направлении наши войска достигли района дислокации основной группировки князя Дэвана… Противник не оказывал достаточно серьезного сопротивления и после коротких схваток продолжал отходить в глубь страны.
Такие острожные и, я бы сказал, робкие действия основной группировки князя Дэвана, прикрывающей столицу Внутренней Монголии город Калган, объяснялись тем, что стремительно наступающие главные силы конно-механизированной группы висели над флангом и тылом вражеских войск, как дамоклов меч. Перспектива борьбы в таких условиях с могучим и прославленным противником не устраивала князя…
Ошеломленные внезапной атакой, дэвановцы оказались смятыми и, неся большие потери, в беспорядке начали отходить по тракту в сторону Калгана… Внезапно налетели наши истребители и обрушили на передовые части армии князя Дэвана мощные огневые удары. Рев моторов наводил ужас на людей и лошадей. Плотная конная масса металась из стороны в сторону, еще больше сбиваясь и уплотняя строй. Обезумевшие кони шарахались, сбрасывали седоков и уносили в степь тех, кто чудом удержался в седле.
Самолеты разметали основную массу дэвановцев. Лишь небольшой части конницы удалось отделиться. Она пыталась спастись бегством в сторону Долоннора.
Корзун приказал батареям нанести по беглецам удар. Одновременно наперерез им устремились наши танки и кавалерия… Пленные – в основном представители племени чахар – смотрели на наших офицеров со сложным чувством внутреннего напряжения, любопытства и страха».
Генерал-полковник Людников рассказывал: «Преодоление Большого Хингана для некоторых частей и соединений армии не обошлось без неприятных приключений. Так, в лабиринте гор запуталась и зашла в тупик дивизия генерала Л. Г. Басанца. Обнаружил ее офицер штаба армии майор Ковалев, совершив полет над горами на По-2. Прошло немало времени, прежде чем дивизия вышла на нужный маршрут.
В течение 12–14 августа японцы предприняли ряд контратак в районах Линьси, Солунь, Ванемяо, Бухеду, но в ответ получили сильные удары. Части 39-й армии заняли города Улан-Хото и Солунь, после чего устремились на Чанчунь».
Сталин же в Москве в очередной раз встречался с гоминьдановской делегацией. Девятый раз, по моим подсчетам. Сун начал с приятного:
– Чан Кайши согласен на признание независимости Монгольской Народной Республики в пределах существующих границ.
Сталин предложил, чтобы Заявление о признании независимости МНР вступило в силу после ратификации Договора о дружбе. Затем опять споры о том, кто будет назначать начальников железных дорог и портов. Компромисс находят на паритете китайского и советского представительства в руководящих органах.
Возникла и еще одна непростая проблема. Молотов поднял вопрос о том, кто будет оплачивать пребывание советских войск в Маньчжурии?
– Китай уже воюет 8 лет, страна разорена и китайскому правительству трудно будет содержать советские войска, – уверял Сун.
– Во всех странах, куда бы ни вступали советские войска, они снабжались за счет этой страны, – заметил Сталин.
– В Китае снабжения и питания не хватает даже китайской армии, и, например, американцы все оплачивают и, больше того, помогают Китаю по ленд-лизу.
– Соединенные Штаты – очень богатая страна. Советское командование в Маньчжурии столкнется с трудностями, связанными с тем, что у него не будет валюты, которая имела бы хождение в Маньчжурии…
Китайская сторона обещала подумать. Времени для раздумий оставалось все меньше – советские войска все дальше продвигались по территории Китая, громя отчаянно сопротивлявшиеся японские армии.
И китайские коммунисты все громче заявляли претензии на свою долю власти в послевоенном Китае. Мао Цзэдун в тот день утверждал: «Чан Кайши неизменно стремится лишить народ малейшей крупицы власти и не упускает ни малейшей выгоды. А мы? Мы проводим курс – действовать острием против острия, бороться за каждую пядь земли. Мы платим ему той же монетой. Чан Кайши все время стремится навязать народу войну, он держит меч и в левой, и в правой руке. Отвечая ему тем же, мы тоже взяли меч… Сейчас Чан Кайши точит меч, поэтому и нам нужно точить меч…
Организовать народ должны мы. Свергнуть китайских реакционеров должен организованный нами народ. Ничто реакционное не рухнет, если не нанести по нему удара. Это тоже нечто вроде подметания пола: где не пройдешься веником, там сор, как правило, не исчезнет сам собой».
Сталин пребывал в благодушном настроении. Именно 13 августа были приняты решения о начале возвращения из Советского Союза военнопленных. Вышло совершенно секретное постановление ГКО № 9843сс, которое гласило: «Обязать НКВД СССР освободить и отправить на родину военнопленных рядового и унтер-офицерского состава из числа находящихся в СССР в районах бывших фронтов, всего в количестве 708 тыс. человек, в том числе:
а) всех военнопленных следующих национальностей: поляков 19 800, чехословаков (чехов, словаков, русинов) – 32 600 чел., югославов (сербов, хорватов, боснийцев, словенцев) – 9500, итальянцев – 19 640, бельгийцев – 1800, голландцев – 1300, люксембуржцев – 720, датчан – 230, болгар – 280, американцев – 40, шведов – 31, швейцарцев – 24, греков – 20, англичан – 15;
б) венгров – 150 000, румын – 30 000, австрийцев – 30 000, в том числе всех инвалидов, больных и других нетрудоспособных;
в) немцев инвалидов и других нетрудоспособных – 412 000.
Не подлежат освобождению и отправлению на родину служившие в войсках „СС“, „СД“, „СА“, гестаповцы и все выявленные участники зверств».
Всего в 1941–1945 годах были взяты в плен 2 733 739 военнослужащих вермахта, из них в плену умерли 381 067. В первую очередь, как мы видим, отсылались партии военнопленных австрийцев, румын, венгров, чехов и только потом – немцев. Таким образом, в первые послевоенные годы основной контингент военнопленных, продолжавших трудиться над восстановлением разрушенного в СССР хозяйства, состоял главным образом из немцев. Отправка военнослужащих из СССР, начавшаяся 13 августа 1945 года, продолжалась до 1956 года.
Эйзенхауэр продолжал свой визит в нашу страну. Одним из наиболее запомнившихся всей американской делегации событий стало посещение ими футбольного матча. Когда вместе с Жуковым Айк появился на стадионе «Динамо», вспоминал Гарриман, «раздался такой гул приветствий, какого я не слышал еще никогда в жизни».
Эйзенхауэр рассказывал: «За те немногие дни, что мы провели в Москве, мы побывали на футбольном матче, где присутствовало 80 тысяч заядлых болельщиков; осмотрели Московский метрополитен, которым русские очень гордятся, и посетили художественную галерею. Мы провели полдня на авиационном заводе, выпускающем штурмовики, и целый день – в совхозе и колхозе. Повсюду мы видели свидетельства простой и искренней преданности родине – патриотизм, который обычно выражался словами: „Это все для матери-Родины“…
Вершиной всех событий, связанных с нашим пребыванием в Москве, стал обед в Кремле. В сверкающем огнями зале находилось множество маршалов Красной армии и ряд работников Министерства иностранных дел, которые выполняли роль переводчиков. Из моей группы здесь присутствовали офицеры, а также посол и генерал Дин. Было провозглашено множество тостов, и каждый из них отражал дух сотрудничества и совместной работы, какая постепенно сложилась в ходе войны. После обеда состоялся просмотр фильма, посвященного операциям русских по взятию Берлина. Как объяснил мне переводчик, в Берлинском сражении участвовали двадцать две дивизии и огромное количество артиллерии. Я заинтересовался фильмом, и генералиссимус с готовностью заметил, что даст мне копию фильма. Я сказал, что хотелось бы иметь также и его фотографию, и он ничего этого не забыл».
Проявлением уникального внимания к генералу стало и то, что Сталин извинился перед Эйзенхауэром за то, что он вводил его в заблуждение в апреле 1945 года, когда убеждал американское командование, что главным направлением удара являлся не Берлин, а Дрезден, а потом обижался на Маршалла за его дезинформацию.
Жуков вспоминал, что Эйзенхауэр тоже каялся, сказав:
– К сожалению, мне дали понять, чтобы я ограничил свои информационные сообщения советскому Верховному командованию…
Сталин много говорил с Эйзенхауэром о боевых действиях советских войск и войск союзников против фашистской Германии и Японии… Эйзенхауэр не раз повторял:
«– Всю гитлеровскую шайку надо всенародно повесить и достойно наказать фашистов, проявлявших зверское отношение к людям».
Эйзенхауэр произвел на Сталина сильное впечатление. Через несколько дней – уже в Берлине – Эйзенхауэр получил от Сталина полную копию фильма, который они смотрели в Кремле, и его фотографию с дарственной надписью: «Знаменитому стратегу, генералу Эйзенхауэру с самыми лучшими пожеланиями». Вскоре Сталин сказал Гарриману:
– Генерал Эйзенхауэр – великий человек, и не только из-за военных свершений, но и как гуманный, дружелюбный, добрый и искренний человек. Он не грубиян, как большинство военных.
Сталин, в свою очередь, тоже произвел большое впечатление на Эйзенхауэра, который сказал корреспонденту «Нью-Йорк таймс», что советский лидер был «милостив и добр», и он чувствовал везде «атмосферу искреннего гостеприимства».
На пресс-конференции в Москве Эйзенхауэр заявил:
– Я не вижу в будущем ничего такого, что помешало бы России и Соединенным Штатам стать близкими друзьями.
Однако на уточняющий и развернутый вопрос американского журналиста, о том насколько реалистична такая оценка, Эйзенхауэр ответил уже куда более осторожно:
– До использования атомной бомбы я бы ответил «да», я уверен, что мы сможем сохранить мир с Россией. Теперь я не знаю. Я надеялся, что в этой войне атомная бомба не будет использована. Люди повсюду испуганы и обеспокоены. Никто не чувствует себя в безопасности.
Трумэн прождал весь день известий от японцев. Тишина. Никакой реакции на заявление четырех держав. Адмирал Леги писал: «13 августа президент приказал генералу Маршаллу продолжить подготовку всех планируемых операций против Японии до поступления ответа японского правительства на наше требование капитуляции. Главной из этих операций была подготовка к вторжению на остров Кюсю, ориентировочно намеченное на 1 ноября».
Так долго ждать не пришлось.
К исходу шестых суток наступления советские и монгольские войска разгромили фанатично сопротивлявшегося противника в 16 укрепленных районах и продвинулись 1-м Дальневосточным фронтом на 120–150 км, Забайкальским фронтом – на 250–450 км и 2-м Дальневосточным фронтом – на 50-200 км.
Войска Забайкальского фронта вышли в центральные районы Маньчжурии и продолжали наступать на столицу Маньчжоу-Го Чанчунь и крупнейший промышленной центр Мукден. Армии 1-го Дальневосточного фронта, овладев семью мощными укрепленными районами, тоже продвинулись вглубь Маньчжурии – с востока. Войска 2-го Дальневосточного фронта вели бои на подступах к Цицикару и Цзямусы. Квантунская армия уже оказалась расчлененной на части.
Василевский 14 августа отдал распоряжение командующему 2-м Дальневосточным фронтом Пуркаеву и командующему Тихоокеанским флотом Юмашеву подготовить и провести имеющимися на Камчатке силами, не дожидаясь прибытия подкреплений, Курильскую десантную операцию с целью занять северную часть Курильских островов. Силы на Камчатке в тот момент были небольшими: соединения и части Камчатского оборонительного района (КОР) во главе с генерал-майором Алексеем Романовичем Гнечко и Петропавловской военно-морской базы (ПВМБ), которой командовал капитан 1-го ранга Д. Г. Пономарев. Именно им Пуркаев приказал, используя благоприятную обстановку, занять острова Шумшу, Парамушир, Онекотан десантом полков 101-й стрелковой дивизии и морской пехоты, дислоцированной на ПВМД. Для переброски задействовать все корабли и плавсредства базы, суда торгового флота и пограничных войск, самолеты 128-й авиадивизии.
Между тем в Москве завершался советско-китайский дипломатический марафон. 14 августа состоялся еще один – последний – тур переговоров между Молотовым и Сун Цзывэнем. Наконец, договоренность была достигнута.
Молотов по итогам переговоров с Суном пригласил Гарримана.
– Хотя советское правительство и уступило китайцам по сравнению с тем, что было предусмотрено в Ялтинском соглашении, мы считаем достигнутые результаты в общем удовлетворительными, – заявил нарком. – Будет подписан договор о союзе и дружбе, соглашения о Порт-Артуре, Дальнем, КВЖД и ЮМЖД. Кроме того, достигнуто соглашение о признании китайским правительством независимости Внешней Монголии, если после окончания войны с Японией, в результате плебисцита, народ Монголии выскажется за независимость. Что касается Маньчжурии, то будет подписано соглашение об отношениях между советским главнокомандующим и китайской администрацией после вступления в Маньчжурию советских войск. Эксплуатация КВЖД и ЮМЖД, которые будут объединены в одну дорогу, будет построена на паритетных началах.
Гарриман поблагодарил за информацию и тут же добавил:
– Президент хотел бы, чтобы в связи с заключением советско-китайских соглашений как советское, так и китайское правительства сделали заявления о своем согласии с политикой открытых дверей в Китае, принципом равных возможностей для торговли и прочего. Опубликование такого заявления сильно помогло бы обеспечить советско-китайским соглашениям поддержку американского общественного мнения и предотвратило бы всякого рода кривотолки.
– Советско-китайские соглашения не содержат каких-либо ограничений в отношении политики других стран в Китае, – ответил Молотов. – Кроме того, в Ялте не предусматривалось опубликования такого заверения, о котором Вы говорите. И советско-китайские соглашения касаются двух стран – Китая и Советского Союза.
– Тем не менее прошу еще раз довести до сведения Сталина эту просьбу президента Трумэна.
Молотов обещал довести. И довел. Сталин просьбу, по сути, проигнорировал.
Договор и так нес на себе слишком сильные следы американского вмешательства, что генсеку не нравилось. Подтверждением этого служат раздраженные пометки самого Сталина на полях его набросков по итогам советско-китайских переговоров. Напротив пункта о Дальнем рукой Генсека написано «вмешательство США». А внизу документа – «постоянный контакт Сун Цзывэня с Гарриманом» и «попытки американского правительства вмешиваться через Гарримана в ход переговоров».
Как бы то ни было, Молотов и Ван Шицзе подписали целый пакет документов. Китайская сторона – да и американская – понимала, что отсутствие договоренности означало лишь предоставление Советскому Союзу полной свободы рук в его победоносном шествии по китайской земле и после его завершения.
Договор о дружбе – на 30 лет – предусматривал обязательства «совместно с другими объединенными нациями вести войну против Японии до окончательной победы» и «предпринимать все находящиеся в их власти меры для того, чтобы сделать невозможным повторение агрессии и нарушение мира Японией». Обязались «не заключать какого-либо союза и не принимать участия в какой-либо коалиции, направленной против другой договаривающейся стороны».
Востоковед Юрий Вадимович Тавровский справедливо об этом договоре: «Он был первым международно-правовым документом, который отражал новый статус Китайской Республики как одной из стран-победительниц во Второй мировой войне, достойной равного положения с другими великими державами».
Соглашение о Китайской Чанчуньской железной дороге (включала КВЖД и ЮМЖД) предусматривало, что они «перейдут в общую собственность СССР и Китайской Республики и будут эксплуатироваться ими совместно… Совместная эксплуатация вышеупомянутых дорог будет осуществляться единым управлением под китайским суверенитетом как чисто коммерческое транспортное предприятие… Право общей собственности на вышеуказанную дорогу принадлежит обеим странам в равной степени и не должно переуступаться ни полностью, ни частично… Советское правительство имеет право перевозить по дороге в транзитном порядке без таможенного досмотра военное имущество в опечатанных вагонах, охрана которых будет осуществляться железнодорожной полицией». Через 30 лет, на которые заключался договор, «Китайская Чанчунская железная дорога со всем имуществом безвозмездно переходит в полную собственность Китайской Республики».
Соглашение о порте Дальнем объявляло его «свободным портом, открытым для торговли и судоходства всех стран». Китайское правительство соглашалось «в указанном свободном порту выделить для передачи СССР в аренду пристани и складские помещения на основе отдельного соглашения… Администрация в Дальнем будет принадлежать Китаю».
Соглашение об отношениях между советским военным командованием и китайской администрацией после вступления наших войск на территорию Трех восточных провинций, то есть Маньчжурии, устанавливало, что «верховная власть и ответственность в зоне военных действий во всех вопросах, касающихся ведения войны… будет возложена на Главнокомандующего советских вооруженных сил». При нем «будет назначена китайская военная миссия». «Как только любая часть возвращенной территории перестанет быть зоной непосредственных военных действий, Национальное правительство Китайской Республики будет принимать на себя всю власть по линии гражданских дел». Была и протокольная запись: «Генералиссимус Сталин не пожелал включить пункт об эвакуации советских войск в течение трех месяцев после поражения Японии… Однако Генералиссимус Сталин заявил, что в течение трех недель после капитуляции Японии советские войска начнут эвакуацию».
Таким образом, Советскому Союзу возвращались многие права и привилегии, которыми пользовалась ранее Россия в Маньчжурии по Союзному договору 1896 года и по другим соглашениям с Китаем, утраченные в результате поражения в русско-японской войне 1904–1905 годов и последующих военных акций Японии. Москве возвращалось право на использование военно-морской базы Порт-Артур и порт Дальний. Вместе с железными дорогами в совместную с Китаем собственность переходили десятки крупных промышленных предприятий и многие другие объекты, также построенные Россией, и обслуживающие дороги. Кроме того, китайское правительство выражало согласие на использование на паритетных началах всего мощного военно-промышленного и другого хозяйственного комплекса в Маньчжурии, который обслуживал до недавнего времени японскую Квантунскую армию.
Договор гарантировал возвращение Маньчжурии под суверенитет Китая после его освобождения от японских оккупантов. СССР взял на себя обязательство не вмешиваться во внутренние дела Китая в части, касающейся провинции Синьцзян. Заметим, что справиться с этой проблемой китайское правительство было бы не в состоянии в случае малейшего желания СССР повлиять на события в Синьцзяне.
Советская нота в связи с подписанием Договора содержала обязательство «оказывать Китаю моральную поддержку и помощь военным снаряжением и другими материальными ресурсами, причем эта поддержка и помощь будут полностью идти Национальному правительству, как Центральному правительству Китая».
В Токио уже после полуночи генерал Анами отправился спать. А «молодым тиграм» было не до сна. Обсудив новость, сообщенную им полковником Арао и вдохновленные участием в реализации их замыслов военного министра, они приступили к лихорадочным действиям.
Командующих Императорской гвардией генерала Мори и Армией Восточного округа генерала Танаку, от которых зависело многое в успехе заговора, они пригласили якобы от имени Анами в военное министерство на 7.15 утра. И занялись подготовкой приказов и инструкций по диспозиции войск и изоляции капитулянтов. Готовый к подписанию приказ о введении военного положения ждал только санкции Анами.
Анами начал день рано завтраком с маршалом Хатой, командующим Армией Западного округа. Ее штаб находился в Хиросиме. Анами пригласил его в Токио, чтобы услышать о последствиях атомных бомбардировок и чтобы Хата помог ему уговорить Хирохито отказаться от капитуляции. Маршал был настроен на удивление оптимистично. Он рассказал, что бомба даже не повредила корни батата на глубине пяти сантиметров и что белые одежды отражали свет ядерной вспышки. Таким образом, доказывал Хата, от ядерного взрыва можно защититься. Удивленный этой информацией, Анами попросил Хату обязательно доложить об этом императору, чтобы побудить его пресечь разговоры о сдаче.
Уже в семь утра военный министр и полковник Арао встретились в штабе армии с его начальником генералом Умэдзу. За чашками с зеленым чаем Арао изложил план введения военного положения, смены правительства и «нейтрализации» пацифистов. Встреча оказалась краткой. Умэдзу, человек весьма осторожный, просто и категорично отказался участвовать в заговоре. С тем и уехали.
«Молодым тиграм», которые столпились по возращении Анами в его кабинете, военный министр сказал:
– О перевороте нужно забыть. Начальник штаба не одобряет его.
В девять утра, чувствуя кипящее настроение в министерстве, Анами собрал руководящий состав и заявил:
– Армия должна действовать в унисон со всеми государственными структурами, потому что Япония находится в критическом положении. Крепите ваше единство. Избегайте всякого нарушения воинской дисциплины. Всякий, кто решится на самовольные действия, сможет реализовать их только через мой труп.
На рассвете 14 августа семь американских бомбардировщиков В-29 с грузом 5 миллионов листовок взлетели с тихоокеанского острова Сайпан с заданием разбросать эти листовки над Токио, Осакой, Нагоей, Кобе и Киото. В листовках было «Обращение к народу Японии», где говорилось: «Американские самолеты не сбрасывают сегодня на вас бомбы. Вместо них американские самолеты сбрасывают эти листовки, потому что японское правительство выдвинуло предложение о капитуляции, и каждый японец имеет право знать условия этого предложения и ответ на него со стороны правительств Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Китая и России. У вашего правительства имеется теперь уникальная возможность закончить войну немедленно». И далее следовал текст послания японского правительства союзникам от 8 августа и текст ноты госсекретаря Бирнса от 11 августа. Оба эти документа были в Японии строго засекреченными, и столь широкое их обнародование было справедливо расценено в Токио как мощнейший пропагандистский удар.
Хранитель печати Кидо был в шоке. Если листовки попадут в руки военных, это приведет их в ярость, и военный переворот может стать неизбежным. Кидо сразу же позвонил во дворец с просьбой об аудиенции у императора, и она была назначена на 8.30. Встретившись с Хирохито, Кидо обрисовал ему ситуацию и предложил как можно скорее созвать «большую шестерку» и кабинет, чтобы потребовать от них, как император сделал уже 10 августа, немедленного прекращения боевых действий. Его Величество, напишет Кидо, «в полной мере оценил обстановку и повелел мне подготовить соответствующие распоряжения вместе с премьер-министром».
Вскоре Кидо и Судзуки получили у Хирохито совместную аудиенцию. Это был первый случай в истории Японии, когда император принимал одновременно премьера и хранителя печати. Судзуки рассказал о расколе в «шестерке» и обратился в кабинете с официальной просьбой о созыве Императорской конференции. Хирохито немедленно назначил ее открытие на 10.00 утра.
Когда через левую дверь вошел император в военной форме в сопровождении генерала Хасунумы, 24 человека в зале встали и низко поклонились. Хирохито сел, за ним сели и участники конференции. Судзуки вновь поднялся и заговорил. Об отсутствии согласия в обсуждениях на протяжении прошедших четырех дней, о расколе внутри правительства, хотя 75 % членов кабинета министров поддержали принятие условий союзников.
– Так как поддержка не была единодушной, то я приношу свои искренние извинения за то, что я осмеливаюсь беспокоить Ваше Величество по этому делу. Теперь я прошу вас выслушать противников принятия поставленных нам условий, а затем объявить о вашем императорском решении.
Премьер предоставил слово Умэдзу. Генерал, с бесстрастным выражением лица, заговорил:
– Я приношу извинения Вашему Величеству за неблагоприятное развитие событий, которые могли вызвать ваше неудовольствие. Но если Япония примет условия Потсдамской декларации, сохранение нашей традиционной системы управления окажется под очень серьезным вопросом. При существующих обстоятельствах национальное государство будет разрушено. Поэтому мы должны еще раз попытаться понять истинные намерения Соединенных Штатов. Пусть мы проиграли войну, но мы можем смириться с поражением только если будем уверены в дальнейшем существовании нашего национального государства. Но если оно не может быть сохранено, мы должны быть готовы пожертвовать всей нацией в последней битве даже ценой сотни миллионов жизней (смерть в сражении ста миллионов – «итиоку гёсукаи»).
Умэдзу сел. Судзуки дал слово адмиралу Тоёде. Тот почти слово в слово повторил речь Умэдзу. Закончил тем, что Япония не может просто так проглотить американский ответ. Затем выступал Анами. Его грудь вздымалась, глаза были полны слез.
– Если нет возможности снова задать вопрос союзникам о судьбе императорской власти, будет более правильным продолжить сражаться, потому что у нас еще есть шансы победить. И если не победить, то по крайней мере закончить войну на лучших условиях, чем эти.
Анами сел, и Судзуки обратился к императору:
– Иных мнений больше нет.
Император оперся на подлокотники стула, встал и произнес:
– Я внимательно выслушал аргументы против принятия предложенных Японии условий союзников. Теперь я выскажу свое мнение. Это был нелегкий шаг, но по тщательном размышлении о положении дел в стране и за рубежом, и особенно на фронтах войны, я решил принять Потсдамскую декларацию. Мое намерение неизменно. Я не верю в возможность продолжать войну дальше.
В голосе Хирохито прозвучали металлические нотки, в зале послышались всхлипывания.
– Я тщательно изучил ответ союзников и пришел к заключению, что они признают нашу позицию в ноте, посланной несколько дней назад. Короче говоря, я полагаю, что ответ приемлем. Хотя вполне вероятно, что некоторые выскажут недоверие в отношении намерений союзников, я не верю, что ответ был написан со злым умыслом. Если мы сохраним народ, территорию и императорскую семью, то мы можем надеяться на восстановление нашей страны в будущем.
Охрипшим голосом император продолжал:
– Я прекрасно понимаю, каким позором будет для офицеров и рядовых армии и моряков флота дать врагу разоружить себя и видеть свершившуюся оккупацию их родины. Мне больно подумать, что мои верные подданные будут обвинены как военные преступники. Однако, несмотря на все эти переживания, я не могу подвергать мой народ дальнейшим страданиям. Это решение подобно тому, какое вынужден был принять мой предок император Мэйдзи, который имел такую силу духа, что смог перенести унижение, испытанное им во время Тройственной интервенции (когда Франция, Германия и Россия принудили Японию после ее победы в китайско-японской войне 1894–1895 годов вернуть Ляодунский полуостров Китаю –
Теперь по залу уже разливались рыдания. Но Хирохито продолжал:
– Я призываю вас, мои министры, объединиться вокруг меня и с верой выполнять мои решения. Немедленно принять ответ союзников. Для того чтобы оповестить об этом мой народ, я прошу вас немедленно подготовить императорский указ. Когда граждане внезапно услышат об этом, они могут испытать настоящий шок. Если вы этого пожелаете, я готов выступить по радио перед моим народом. Я также готов отправиться куда потребуется, чтобы лично обратиться к войскам. Наконец, я призываю каждого из вас напрячь все свои силы, чтобы мы могли пережить грядущие трудные дни.
Теперь уже и сам император не скрывал слез.
Судзуки нерешительно поднялся с места. Пообещав представить проект указа как можно быстрее, он снова принес глубочайшие извинения императору за то, что обеспокоил его просьбой принять окончательное решение. Низко поклонился императору и правой рукой сделал жест, как бы отдавая ему свое сердце.
К двум часам дня, когда Кидо вновь имел аудиенцию у императора, Хирохито уже обрел спокойствие и был готов действовать. Он запишет радиообращение к нации. Это было беспрецедентно. Никогда еще японцы не слышали голос своего божественного тэнно.
В 14.49 новостное агентство «Домэй» передало краткое радиообращение для американских слушателей. На минуту в эфире установилась тишина, а затем взволнованный голос диктора проговорил: «Срочно! Срочно! Токио, 14 августа. Вскоре ожидается оглашение послания императора о принятии Потсдамской декларации».
Анами вернулся с Императорской конференции в бурлившее от слухов военное министерство около часа дня. «Молодые тигры» собрались толпой и ждали в его кабинете. Генерал был бледен, но казался уверенным в себе. Он спокойно произнес:
– Этим утром на Императорской конференции было решено окончить войну. Я должен извиниться, что не оправдал ваших ожиданий.
Ошеломленные офицеры неподвижно застыли на месте. Через минуту наступившую было тишину нарушили рыдания. Первым опомнился Хатанака:
– Не могу не спросить вас, по какой причине вы изменили свое твердое мнение, господин министр?
Анами на мгновение закрыл глаза, а затем решительно ответил:
– Я не мог больше сопротивляться желаниям самого императора. Особенно когда он попросил меня в слезах попытаться справиться с причиненной мне страшной болью, какой бы непереносимой она ни была. Я не мог поступить иначе, как забыть все и принять его решение. Более того, Его Величество сказал, что он уверен в том, что сохранение национального государства будет гарантировано. Теперь, если вы намерены поднять мятеж, убейте первым Анами!
После чего военный министр отправился на заседание правительства в резиденции премьера. Собственно, речь шла лишь об официальном оформлении согласия с условиями союзников. Глава аппарата правительства Сакомидзу представил документы, под которыми поставили свои подписи все пятнадцать министров.
Текст указа императора составлял тот же Сакомидзу. Работа была непростой, его предстояло написать на официальном языке
Теперь для ратификации указа требовались подписи министров. Пятнадцать человек покорно приложили свои печати. Только Анами потребовал, чтобы радиообращение императора было передано на следующий день. Для опытных политиков, переживших уже не один переворот, это прозвучало зловеще. Но согласились, что послание прозвучит в полдень следующего дня.
Текст императорского рескрипта был передан затем в типографию для публикации в приложении к «Официальной газете». Было 23.00.
Правительствам США, Великобритании, СССР и Китая через правительство Швейцарии было отправлено сообщение: «1) Его Величество Император издал Императорский рескрипт о признании Японией условий Потсдамской Декларации.
2) Его Величество Император готов санкционировать и обеспечить подписание его Правительством и Императорской Генеральной штаб-квартирой необходимых условий для выполнения положений Потсдамской Декларации. Его Величество также готов дать от себя приказы всем военным, военно-морским и авиационным властям Японии и всем находящимся в их подчинении вооруженным силам, где бы они ни находились, прекратить боевые действия и сдать оружие, а также дать другие приказы, которые может потребовать Верховный Командующий Союзных Вооруженных Сил в целях осуществления вышеуказанных условий».
В 23.25 император в военной форме поднялся на третий этаж министерства двора, чтобы записать свое обращение к нации. В студии стояли навытяжку министр информации Симомура, министр императорского двора Исивата и пять камергеров. Когда аппаратура была настроена, Хирохито взял в руки указ и начал читать послание своим подданным. Голос был высоким, напряженным. Все заняло пять минут.
– Все прошло нормально? – поинтересовался император.
Инженеры и Нагамото пришли к выводу, что отдельные слова звучали нечетко и голос императора немного дрожал. Но сказать это божеству было невозможно. Хирохито сам обратился к Симомуре:
– Мой голос звучал слишком низко, поэтому давайте попробуем еще раз.
Вторая запись прошла, казалось, гладко. Но когда закончили, Хирохито заявил, что сделал оговорку в одном месте, и поэтому он попросил записать все снова. Третий дубль устроил всех.
А что же «молодые тигры»? Кто-то из них сразу сник, узнав окончательное мнение Анами. Но только не майор Хатанака. Он сам попытался уговорить поднять мятеж командующего Армией Восточного округа генерала Танаку. Но и здесь его ждало фиаско.
Тогда Хатанака поделился своими мыслями со своими коллегами подполковником Дзиро Сиидзаки и двумя штабными офицерами дивизии Императорской гвардии майором Садакити Исихарой и майором Хидэмасой Когой. Теперь план заключался вот в чем: поднять армию на последнюю решительную битву с врагом, помешав передаче по радио обращения императора. Радиообращение императора будет равносильно его приказу, после чего невозможным будет заставить армию выступить против его воли. Хатанака и сподвижники решили ночью использовать императорских гвардейцев для захвата дворца и одновременно штаб-квартиры Японской радиовещательной компании.
Хатанака, Сиидзаки и Ида отправился в казармы Императорской гвардии, где их встретили майоры Кога и Исихара. Они уже подготовили приказ, под которым оставалось только место для подписи командира дивизии генерала Мори. Теперь вся пятерка отправилась к кабинету Мори. С генералом разговаривали Кога и Исихара.
«Вначале, – расскажет Ида, – он был настроен против нас. Но затем сказал, что хотя и понимает нас, но ему необходимо отправиться в храм Мэйдзи и принять там окончательное решение». Потребовался час на то, чтобы Мори изменил свое мнение.
А Хатанака меж тем уговаривал полковника Такэситу, шурина Анами, присоединиться к заговору. Говорил о катастрофических последствиях капитуляции для нации, призывал подумать о чести, унижении и о будущем Японии. Но Такесита уже сделал свой выбор:
– Всем понятно, что армия не готова выступить в вашу поддержку. У вас нет никаких шансов на успех. Теперь уже ничего сделать нельзя, слишком поздно.
– Ну что ж, – произнес Хатанака. – Я вас понимаю. Но мы пойдем своим путем. Офицеры и рядовые 2-го полка Императорской гвардии уже готовы участвовать в восстании согласно намеченному нами плану. С этого момента мы будем полагаться только на самих себя. Только, пожалуйста, постарайтесь убедить военного министра, чтобы он взял под свой контроль ситуацию, которая может возникнуть после свершившегося переворота.
Такэсита согласился. Хатанака уточнил, что выступление намечено на 02.00 ночи.
Известие о готовности Японии официально капитулировать достигло и Москвы. Рассказывал все еще находившийся там Эйзенхауэр: «Вечером, накануне нашего отъезда из Москвы, американский посол устроил прием в честь нашей группы… Провозглашались обычные тосты, и после закуски последовал ужин, в самый разгар которого послу позвонили из Министерства иностранных дел с просьбой немедленно прибыть туда… Призвав на помощь американских друзей, одни из которых провозглашали все новые и новые тосты, а другие даже стали подхватывать мелодии игравшего оркестра, нам все же удалось удержать основную часть гостей до возвращения Гарримана. Он вышел на середину комнаты и громко объявил о капитуляции Японии, что вызвало радостные возгласы одобрения со стороны всех присутствовавших».
Завершая повествование о пребывании Эйзенхауэра в СССР, отметим, что он еще посетил Ленинград. «Я высказал свое пожелание совершить короткий визит в этот город, – писал генерал. – Во время блокады Ленинграда умерли от голода сотни тысяч гражданского населения. Много было убито и ранено. Об этом нам рассказывали представители гражданских властей города, которые присоединились к сопровождавшим нас военным, чтобы выступать в роли наших хозяев в Ленинграде. Исключительные страдания населения и продолжительность времени, в течение которого город переносил бедствия и лишения, вызванные боями в условиях осады, превратили эту операцию в одну из самых памятных в истории. Безусловно, в наше время это беспримерный случай…»
Эйзенхауэр улетел в Германию, и на повестку дня встал вопрос об ответном визите Жукова в Соединенные Штаты. «Вскоре после посещения Д. Эйзенхауэром Советского Союза, – вспоминал маршал, – мне позвонил в БерлинВ. М. Молотов.
– Получено приглашение для Вас от американского правительства посетить Соединенные Штаты. Товарищ Сталин считает полезным подобный визит. Как Ваше мнение?
– Я согласен».
Визит так и не состоится. Почему? Узнаем позже.
В Берлине 14 августа собралась трехсторонняя комиссия по разделу флота. Советский Союз представлял адмирал Левченко, США – контр-адмирал Пэрри и от Великобритании – вице-адмирал Майлс.
По документам уточнили состав трофейного флота, выяснили, какие корабли исправны, какие требуют ремонта. А затем довольно механически разделили суда на три приблизительно равные части. В случае споров вокруг того или иного корабля бросали жребий. Разделили между собой более 500 боевых кораблей. В их числе было и тридцать подводных лодок, остальные оказались в таком состоянии, что их не жалко было затопить. Из вспомогательных судов признали подлежавшими разделу 1339.
Черчилль 14 августа устроил в своем номере в «Кларидже» обед для Идена и нескольких коллег-консерваторов. Поздно вечером пришла новость о капитуляции Японии.
– Шесть лет испытаний подошли к концу, – воскликнул Иден.
Черчилль с гостями перешли в соседнюю комнату, где стоял радиоприемник. Выступал Климент Эттли, который выкрикнул несколько пафосных фраз, завершив их словами:
– Война закончилась!
«Наступила тишина, – записал Иден в дневнике. – Господина Черчилля попросили обратиться к народу. Мы отправились по домам. Конец пути».
Тысячи ликующих лондонцев, несмотря на официальное предупреждение относиться сдержанно к сообщению японской стороны о капитуляции, радостно праздновали это событие. Все центральные улицы от Олдвича до площади Оксфорд заполнили толпы радовавшихся людей. Разноцветные ленты, запускаемые с верхних этажей высоких зданий, падали, извиваясь в воздухе, освещенные закатным солнцем.
Выступая в палате общин 16 августа, Эттли воздал должное своему предшественнику на посту премьера:
– В самые темные и опасные часы нашей истории нация нашла в моем уважаемом друге человека, который высшим образом выразил мужество и решимость никогда не сдаваться, который воодушевил мужчин и женщин нашей страны. В неумирающих фразах он кристаллизовал невыраженные чувства всех.
Трумэн в Вашингтоне напряженно ждал. В три часа дня Бирнс сообщил президенту, что только что узнал о получении в Берне из Токио кодового сообщения. В 15.30, утверждал Леги, «мы получили перехваченное сообщение, из которого узнали, что император принял наши условия». В 16.05, как писал Трумэн, Бирнс позвонил Гаррисону, и «тот дал столь нужный и ожидаемый ответ: Япония капитулировала!».
В 18.00 по вашингтонскому времени временный поверенный в делах Швейцарии в США вручил Бирнсу известный нам официальный ответ японского правительства. Госдепартамент немедленно передал его текст в Москву вместе с припиской от Бирнса: «Я считаю это полным принятием Потсдамской декларации, которая определяет условия безоговорочной капитуляции. Оговорки никакой нет.
Мы намерены опубликовать вышеприведенное сообщение в 7 часов вечера по вашингтонскому времени. Это соответствует 2 часам московского времени 15 августа». Гарриман сразу же переслал послание Молотову.
«Около 19.00, – вспоминал Леги, – Трумэн заглянул ко мне в кабинет и сказал, что он собирается вскоре объявить о безоговорочной капитуляции Японии и хочет, чтобы я присутствовал на этом историческом событии. Когда я вошел к президенту, я застал там всех членов кабинета и бывшего государственного секретаря Корделла Хэлла. Огромная толпа корреспондентов и радиорепортеров заполонила кабинет. Хэлл сидел слева от президента, Бирнс и я – справа».
Трумэн немного иначе запомнил авансцену: «В семь часов вечера корреспонденты Белого дома собрались в моем кабинете. Со мной были миссис Трумэн и большинство членов Кабинета. Я также попросил одного бывшего члена Кабинета присоединиться ко мне в этом важном событии. Корделл Хэлл, теперь уже серьезно больной и много лет занимавший пост самого выдающегося государственного секретаря, прибыл только после окончания конференции, но я был рад, что мы смогли включить его в официальную фотографию, сделанную на этом мероприятии. Он многое сделал для того, чтобы этот день стал возможным».
Журналисты уже знали, что должен сказать им президент – новость с быстротой молнии распространилась по Вашингтону. Когда все вошли, Трумэн встал за свой стол и заявил:
– Сегодня я получил послание от японского правительства в ответ на заявление, направленное этому правительству государственным секретарем одиннадцатого августа. Я считаю этот ответ полным принятием Потсдамской декларации, которая определяет условия безоговорочной капитуляции Японии. В ответе нет никаких оговорок.
«Трумэн также объявил 15 и 16 августа днями празднования нашей великой победы, которая положила конец войне, – писал Леги. – При этих последних словах двери открыли, и журналисты, расталкивая друг друга локтями, буквально за несколько секунд исчезли из кабинета, чтобы сообщить миру официальное заявление о прекращении войны. Неофициально факт окончания войны был известен уже в течение нескольких часов».
А Трумэн сделал небольшое хождение в народ. «Мы с миссис Трумэн пошли к фонтану на северной лужайке. За воротами собралась огромная толпа, и, когда я сделал знак „V“ на манер Черчилля, поднялось громкое ликование. Я пробыл на улице всего несколько минут, а затем вернулся в Белый дом и позвонил матери в ее дом в Грандвью, штат Миссури».
Перед Белым домом росла толпа людей, которая громко скандировала:
– Мы хотим Гарри!
Вместе с супругой Трумэну пришлось вновь выйти на Северный портик и произнести несколько слов через установленный там громкоговоритель.
– Ни одна нация, обладающая военной мощью Соединенных Штатов Америки, не была столь щедра к своим врагам и столь полезна своим друзьям. Возможно, учение Нагорной проповеди претворилось в жизнь.
Помощник президента Кларк Клиффорд был в толпе: «Это был незабываемый день, когда волнение нарастало по мере того, как нация ждала официального сообщения о том, что война закончилась. Огромная толпа собралась вокруг Белого дома, создавая самое радостное настроение, которое я когда-либо видел в Вашингтоне. Наконец, ближе к вечеру, через швейцарское правительство пришло известие: японцы капитулировали безоговорочно. В 7 часов вечера я вышел на улицу, чтобы прогуляться по улицам столицы, как всегда, в форме. Повсюду люди танцевали, дико празднуя. В ту ночь все были друзьями друг другу. Это было чудесное время, чтобы быть живым».
Адмирал Леги «сразу же вернулся к себе в кабинет, чтобы от имени президента направить телеграммы нашим вооруженным силам с указанием о прекращении наступательных операций против японцев, за исключением тех, которые могут оказаться необходимыми для защиты наших войск. Я также информировал правительства союзных стран о прекращении нами военных действий».
Отдельными приказами прекращались военные действия и обозначалось начало фазы оккупации, вступали в силу инструкции Макартуру, которые Трумэн утвердил 13 августа:
«В соответствии с соглашением между правительствами Соединенных Штатов, Китайской Республики, Соединенного Королевства и Союза Советских Социалистических Республик о назначении главнокомандующего оккупационными войсками союзников; в целях обеспечения капитуляции Японии настоящим вы назначаетесь главнокомандующим оккупационными войсками союзников…
С момента капитуляции полномочия императора и японского правительства по управлению государством будут подчинены вам, и вы будете предпринимать такие шаги, которые сочтете необходимыми для выполнения условий капитуляции…
Вы будете осуществлять командование всеми сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, которые могут быть выделены для обеспечения выполнения в Японии условий капитуляции союзными державами».
В адрес японского правительства за подписью Бирнса – через Швейцарию – ушло требование: «Вам предлагается: 1. Распорядиться о быстром прекращении военных действий, ведущихся японскими вооруженными силами, и сообщить верховному командующему, представляющему союзные державы, о действительной дате и часе прекращения военных действий.
2. Немедленно выслать эмиссаров к верховному командующему, представляющему союзные державы, с информацией о дислокации японских вооруженных сил и командующих и уполномоченного принимать любые указанные верховным командующим, представляющим союзные державы, меры для приезда его и сопровождающих лиц в пункт, назначенный верховным командующим для официального принятия от них капитуляции.
3. В целях принятия капитуляции и осуществления ее генерал армии Дуглас Макартур назначен верховным командующим, представляющим союзные державы, и он уведомит японское правительство о времени, месте и других деталях официальной капитуляции».
Леги возвращался домой: «В Вашингтоне шумно праздновали победу, все автомашины гудели в клаксоны, и огромные толпы кричащих людей заполнили улицы, парализовав движение городского транспорта. Радио без умолку передавало репортажи о праздничных манифестациях во всех городах от Лос-Анджелеса до Бостона, где жители шумно приветствовали окончание войны на переполненных улицах…
Я провел „ночь победы“ тихо в своем доме на Флорида-авеню, время от времени слушая передававшиеся по радио сообщения о праздничных демонстрациях и перебирая в памяти годы моей военной службы начиная с 17 ноября 1940 года, когда Франклин Рузвельт прислал мне телеграмму в Пуэрто-Рико с предложением отправиться в Виши в качестве посла США во Франции. Теперь мы вместе со своими союзниками одержали эту „неминуемую победу“, как назвал ее 8 декабря 1941 года Рузвельт. Продиктованные нами условия – безоговорочная капитуляция – сперва были приняты итальянскими фашистами, затем нацистами и наконец японскими агрессорами… Потребовались три года, восемь месяцев и одна неделя после заставшего нас врасплох внезапного нападения японских агрессоров в разгар наших усилий сохранить мир в Тихом океане, чтобы добиться их полного разгрома».
Именно этот день – 14 августа – стал в США Днем победы над Японией (V J Day, Victory in Japan Day). Следующие два дня были праздничными, нерабочими. Впрочем, и от торжественной церемонии капитуляции Японии Трумэн не думал отказываться. «Как только поступило первое сообщение о том, что японцы готовы принять Потсдамские условия, адмирал Леги и генерал Маршалл спросили меня, где, по моему мнению, должна состояться официальная капитуляция, – напишет президент в мемуарах. – Я без колебаний предложил, чтобы официальный акт капитуляции состоялся в Токио, на борту военного корабля, и этим кораблем должен стать американский линкор „Миссури“. Я счел разумным провести церемонию в пределах видимости японской столицы, чтобы произвести впечатление на японский народ в связи с поражением, но мне также показалось желательным оставаться вне берега до тех пор, пока мы не будем уверены, что в последнюю минуту не произойдет никаких вспышек фанатизма.
Выбор „Миссури“ был очевиден. Он являлся одним из самых новых и мощных линейных кораблей нашего флота; он был назван в честь моего собственного штата; моя дочь Маргарет окрестила его, а я выступал по этому поводу».
Трумэн телеграфировал Сталину в Москву, где была глубокая ночь: «Американским командующим в тихоокеанском и западно-тихоокеанском районах сегодня было направлено следующее послание: „Ввиду того, что 14 августа правительство Японии приняло требование союзных правительств о капитуляции, настоящим вы уполномачиваетесь прекратить наступательные операции против японских военных и военно-морских вооруженных сил постольку, поскольку это отвечает безопасности союзных вооруженных сил, находящихся в Вашем районе“».
Получалось, что американский президент, по сути, указывал, что советским войскам тоже пора бы остановиться. Вот только советские военачальники – в Москве и на месте – пока не заметили никаких изменений.
Маршал Мерецков подтверждал: «Перед лицом неизбежной катастрофы японское правительство вынуждено было 14 августа принять решение о капитуляции, что было доведено до сведения правительств союзных держав. Но там, где наступали советские армии, они продолжали оказывать ожесточенное сопротивление с целью втянуть СССР в затяжные переговоры об условиях капитуляции и выиграть время для укрепления позиций Квантунской армии… В то время прорванный нами так называемый 1-й Маньчжурский фронт воссоздавался японцами по линии Чанчунь – Гирин и далее на восток; войскам Р. Я. Малиновского противостоял 3-й фронт; Корею прикрывал 17-й фронт. Остановка на этих рубежах означала, что крупные города Северо-Восточного Китая и почти вся Корея должны остаться в руках агрессора. Кстати, в таком решении вопроса было заинтересовано и американское командование, которое не хотело, чтобы советские войска продвигались в глубь Китая и Кореи».
В 00.05 император Хирохито вернулся на своем черном лимузине во дворец и удалился в подземные спальные покои. В ту ночь в Токио звучали звуки воздушной тревоги и взрывы авиабомб.
Записи его выступления были упакованы в матерчатые мешки и положены в контейнеры от кинопленки. Возник спор, где хранить записи до начала трансляции. Камергеры предложили сотрудникам NHK (Ниппон Хосо Кёкай – Японская вещательная корпорация) взять их с собой на радиостанцию. Но те не соглашались, утверждая, что там их хранить опасно. В итоге было решено, что камергеры возьмут записи под свою охрану, и их передали камергеру Токугаве. Тот спрятал пленки в комнате придворных дам императрицы, положив на книжную полку и заставив книгами. Договорились, что руководители радиостанции сопроводят их до дворца и приедут их забрать в 11.00 утра. Не будь этого решения, история могла бы принять иную траекторию.
В 01.30 майор Хатанака вновь появился в кабинете генерала Мори и продолжил свою атаку:
– Мудрейший император непременно продолжил бы войну, если бы не советы нескольких советников-предателей в его окружении. Приказ, который вы отдадите по дивизии, спасет нашу страну. Его уже составил майор Кога.
Мори вызвал начальника своего штаба полковника Мидзутани и распорядился, чтобы тот организовал ему посещение храма Мэйдзи, где боги подскажут ему правильный путь. Впрочем, и без храма Мори после препирательств с заговорщиками занял позицию:
– Император все обдумал и принял решение спасти народ Ямато и нашу страну. Я командир его личных телохранителей, и мне остается только уважительно отнестись к волеизъявлению императора и исполнить его.
Капитан Сигэтара Уэхара из Академии военно-воздушных сил, который той ночью присоединился к заговорщикам, вынул меч из ножен и бросился на Мори. Наперерез выскочил полковник Сираиси, выхвативший свой меч. Поединок был скоротечным. Тело Сираиси рухнуло на пол к ногам Мори.
И в тот же момент Хатанака выстрелил в грудь генерала Мори.
Меж тем на подготовленный майором Кога поддельный приказ по дивизии императорской гвардии была поставлена печать генерала Мори. Приказ гласил «1. Задачей дивизии является защита императора и нашей страны.
2. 1-е пехотное подразделение захватывает дворец. Рота солдат захватывает Токийскую радиостанцию и блокирует ее передачи… 9. Подразделение связи прерывает все коммуникации с дворцом, кроме линии связи дивизии с дворцом». Копии приказа были направлены всем офицерам дивизии.
Хатанака, Сиидзаки и Уэхара отправились во дворец, где императорская гвардия уже приступила к выполнению приказа заговорщиков. Массивные двери дворца захлопнулись, движение через них было остановлено. Охрана у ворот усиливалась, дополнительные воинские части размещались на территории дворца.
Здание министерства императорского двора, где находились записи речи императора, было расположено недалеко от ворот дворцового комплекса. Хранитель печати, старший адъютант и камергеры отправились спать, отпустив начальника Информбюро Симомуру и президента радиокорпорации Охаси.
Но когда те попытались покинуть дворцовый комплекс, то обнаружили, что ворота плотно закрыты. Симомуру и Охаси было приказано выйти из машины и отправиться в караульное помещение, пока их машину обыскивали. Вскоре вместе с ними под замком оказались еще 16 техников из NHK и специалистов из Информационного бюро.
Меж тем в погруженном во тьму здании министерства двора Хатанака, Сиидзаки и Уэхара с верными бойцами вели поиск звукозаписи. Они перерезали все, как им казалось, телефонные кабели, чтобы прервать сообщение дворца с внешним миром. Заговорщики уже задержали и допрашивали и камергеров императора, и его главного адъютанта генерала Хасунуму, но те делали вид, что не в курсе, где спрятана запись. Мятежники обшаривали все помещения и коридоры, освещая карманными фонарями все закоулки, сдвигая мебель и открывая все ящики. Солдаты ворвались в апартаменты главного камергера Фудзиты, обшарили его рабочий стол, вскрыли сейф. Ничего. Затем отправились на кухню, в кладовые и подсобные помещения, по всем гостиным и спальням, переворачивая все вверх дном.
Около 03.00 ночи армейский офицер появился у дверей императорской библиотеки – это уже в самом дворце императора – и потребовал у начальника охраны, чтобы его подчиненные сложили оружие. Начальник охраны доложил камергеру Ириэ, и они решили ответить офицеру, что дворцовая стража имела холодное оружие по распоряжению начальника дворцовой гвардии, и только он может отдать приказ сдать его. Офицер ушел. Меж тем служители дворца плотно закрыли стальные ставни на окнах и запоры на дверях, чтобы не дать кому-либо проникнуть во дворец.
Отряды Хатанаки продолжали операцию, захватив три радиостанции компании NHK – в Хатогая, Косигая и Ниито. Если запись радиообращения найти не удавалось, тогда надо отрубить радио.
Еще два отряда были посланы, чтобы разделаться с премьер-министром Судзуки и председателем Тайного совета Хиранумой.
В 4.30 два грузовика и легковой автомобиль остановились у резиденции премьер-министра. Из кузовов выскочило более 40 солдат, вооруженных пулеметами, винтовками и мечами, которые сразу же открыли огонь по зданию. К счастью, Судзуки отправился ночевать домой. Сакомидзу, чудом избежавший расправы, успел предупредить премьер-министра по телефону. Тот быстро поднялся с постели, собрал все семейство, быстро погрузил его на машины, и они помчались за город. Едва отъехали, как подъехал отряд мятежников, разметал охрану и ворвался в дом, обыскав его сверху донизу. Не найдя премьера, выгнали слуг, облили дом бензином и подожгли.
Удалось спастись и Хирануме, который бежал из своего дома через калитку в соседский сад, когда к дому подъехали мятежники.
Военный министр генерал Корэтика Анами все это время в своей резиденции опрокидывал в себя один стакан сакэ за другим. Он слышал треск винтовочных выстрелов со стороны императорского дворца и прекрасно понимал, что они означали. Но он даже не подумал отдать приказ о подавлении мятежа, что мог сделать одним телефонным звонком. Он просто выпил еще один стакан. Находившийся рядом Такэсита не выдержал:
– Если вы сильно переберете, ваша попытка может не удаться.
Анами покачал головой и рассмеялся:
– Если выпить много сакэ, циркуляция крови усилится и кровотечение будет обильным!
– Вы что-то писали? – спросил шурин.
– Да, свое завещание.
Анами протянул бумажный свиток с посланием императору, написанным в жанре вака, поэмы из 31 слога.
Это были те же слова, которые Анами написал, когда его за много лет до этого отправили на китайский фронт. Генерал взял кисточку и написал на другом листе бумаги:
Анами надел новую белую рубашку, подаренную императором во времена, когда он был адъютантом Хирохито. Затем взял свой меч.
– В случае если мне не удастся попытка, будь добр – закончи дело, – попросил он Такэситу.
Дождавшись, когда Такэсита вышел, Анами повернулся лицом в направлении дворца, крепко сжал рукоять меча и нанес себе смертельную рану строго по правилам: точно под левым нижним ребром, а затем разрезать желудок слева направо и под прямым углом понять меч резко вверх. Когда Такэсита вошел, Анами со вспоротым животом нащупывал пальцами сонную артерию на правой стороне шеи пальцами руки.
– Мне помочь вам? – спросил Такэсита.
– Нет, – выдохнул Анами и полоснул себя кинжалом по правой стороне шеи.
Такэсита накинул китель генерала ему на плечи. На татами лежало и второе завещание. «Уверенный в вечном существовании нашей хранимой богами страны, я с глубоким уважением к императору приношу извинение императору за мое великое преступление. Военный министр Корэтика Анами».
Он был еще жив. Такэсита увидел, что Анами не попал по сонной артерии. Он взял бледную руку тестя, которая все еще сжимала кинжал, и вонзил его в шею Анами. Когда приехали врачи, Анами все еще дышал. Смерть зафиксировали в 08.00 утра.
К этому времени с мятежом было уже покончено. Решающую роль в его подавлении сыграл командующий Армией Восточного округа генерал Танака. Он не смог дозвониться до руководства императорской гвардии и сам отправился к дворцу. Танака с небольшой свитой у командного пункта дворцовой гвардии близ мостов Нидзубаси встретился лицом к лицу с Хатанакой, Сиидзаки, Когой и Уэхарой. Танака решительно приказал им собрать солдат у ворот. Когда построились, Танака заявил, что единственно возможный выход для нарушивших свой долг офицеров – показать «истинный дух бусидо».
Четверо главных мятежников признали свое поражение, поэтому Танака их отпустил, чтобы дать им возможность совершить харакири.
Около 06.00 утра камергеры императора обнаружили в бомбоубежище под библиотекой действовавшую телефонную линию, и по ней выяснили, что генерал Танака уже на территории дворца и подавляет выступление мятежников. В 6.40 – за 20 минут до официального времени пробуждения императора – его разбудили, чтобы поставить в известность о происшедшем ночью.
Тем временем Танака разыскал главного адъютанта Хасунуму, и они вместе отправились в императорскую библиотеку, чтобы доложить Хирохито об обстановке.
Пока Танака встречался с Хирохито, восставшие части, занимавшие здание Радио Токио, сложили оружие и убыли в расположение своего полка.
Работники радио стали быстро восстанавливать перерезанные кабели. В 7.21 утра NHK снова вышла в эфир, и люди услышали голос диктора: «Сейчас будет передано специальное сообщение. Император соблаговолил обнародовать свой указ. Император лично в полдень обратится по радио к нации. Это величайшая милость с его стороны. Весь народ просят уважительно выслушать императора. Электричество будет подано во все районы, где имеется его дефицит в дневное время».
Теперь все ждали выступления императора. Впрочем, в соответствии с японским законами оставалась одна формальная процедура: указ императора должен был утвердить Тайный совет.
В 11.00 тринадцать членов совета и его председатель барон Хиранума спустились в бомбоубежище под садами Фукиагэ в ту же комнату, где днем ранее заседала Императорская конференция. Пригласили также Судзуки, Того и директора Законодательного бюро. Появился император с адъютантом, и заседание было открыто. Хиранума зачитал императорское послание совету:
– Я отдал распоряжение правительству поставить вооруженные силы союзников в известность, что мы принимаем Потсдамскую декларацию.
Собственно, на этом заседание и закончилось. Хирохито встал и вышел из комнаты, и все присутствовавшие низко ему поклонились. Все устремились к радиоприемникам.
К полудню 15 августа все население Японии – от мала до велика – собралось около радиоприемников у себя дома, у репродукторов, висевших на городских и деревенских площадях. Поезда останавливались на ближайших станциях, чтобы пассажиры могли услышать голос человека, который раньше никогда не выступал по радио.
Народ строил самые разные предположения о содержании выступления императора. Судя по воспоминаниям современников, многие ожидали, будто Хирохито сообщит, что Япония готова сбросить атомную бомбу на Вашингтон. Другие были уверены, что будет объявлена война СССР и всеобщая мобилизация для борьбы до последней капли крови. Пессимисты ожидали сообщения о высадке войск противника на священной японской земле. Не исключали даже заявления Хирохито об отречении от престола. Но никто не предполагал, что будет объявлено об окончании войны.
Около полудня звукоинженеры раскрыли упаковку, вынули диски и проверили третий вариант записи. Его сочли удовлетворительным. В 12.00 прозвучал государственный гимн «Кими га ё», и диктор Вада возвестил, что сейчас к нации обратится император.
Многие стояли на коленях, кланяясь в направлении, откуда исходил голос божественного микадо. А многие не могли понять его архаичный язык.
«– Обращаюсь к вам, нашим добропорядочным и законопослушным гражданам. Тщательно рассмотрев основные направления мировой политики и нынешнее положение нашей империи, мы приняли решение урегулировать все внутренние вопросы страны с помощью чрезвычайных мер. Мы отдали распоряжение нашему правительству официально сообщить правительствам США, Великобритании, Китая и Советского Союза, что наша империя принимает условия их совместной декларации.
Вот уже почти четыре года продолжается война. Несмотря на все усилия каждого из нас положение в войне складывается во многом не в пользу Японии, в то время как основные политические тенденции во всем мире направлены против ее интересов. Более того, противник применил новую и самую разрушительную по мощи бомбу, урон от которой просто не поддается подсчету и которая унесла множество человеческих жизней. Если мы продолжим сражаться, то это приведет не только к окончательному поражению и уничтожению японской нации, но и к гибели всей человеческой цивилизации. Вопрос стоит так: как нам спасти миллионы наших подданных, как нам искупить вину перед священными душами наших императорских предков?
Сама мысль о тех, которые пали на полях сражений, о тех, кто умер на своем посту или кого настигла преждевременная смерть, кто потерял свои семьи, заставляет болеть наши сердца ежедневно и еженощно. Раненые и инвалиды войны предмет нашей особой заботы. Лишения и страдания, которые переносит наша нация, будут только возрастать. Время и судьба требуют от нас, чтобы мы начали действовать решительно, и поэтому мы решили встать на путь, ведущий к установлению прочного мира ради всех будущих поколений, покончив с непереносимыми страданиями.
Мы в состоянии защитить и поддерживать жизнедеятельность нашего имперского государства. Мы всегда вместе с вами, нашими добропорядочными и лояльными подданными, и полагаемся на вашу искренность и сплоченность. Больше всего остерегайтесь любых эмоциональных вспышек, которые могут вызвать ненужные осложнения, и любого противостояния и споров между вами, которые могут вызвать замешательство в ваших рядах и приведут только к потере доверия к вам со стороны всего мира и собьют вас с истинного пути. Будьте уверены в вашей правоте, крепите в себе духовное благородство и поступайте решительно, чтобы и дальше множить прирожденную славу имперского государства и шагать в ногу с развивающимся миром».
Некоторые, в основном женщины, разразились рыданиями. Через несколько минут рыдали уже все. Это была общенациональная истерика, но в приглушенных минорных тонах.
В течение нескольких минут после завершения выступления площадь перед дворцом заполнили сотни горожан. Они встали на колени и устремили свои взоры в направлении дворца. Одни склонились лбом в брусчатку, другие смотрели в пространство. Несколько человек сделали себе харакири прямо на площади, среди взбудораженной толпы. Другие предпочли сделать это в ближайшей роще. Среди них были майор Хатанака и подполковник Сиидзаки. Майор Кога застрелился в штабе генерала Мори. Спустя два дня покончил жизнь самоубийством капитан Уэхара.
«Самовосприятие расы Ямато имело много схожих черт с самовосприятием Herrenvolk – расы господ у нацистов, – замечал Энтони Бивор. – Демонстрируя отношение, напоминающее немецкую армию после Первой мировой войны, многие японские солдаты продолжали убеждать себя, что „Япония проиграла войну, но не проиграла ни одной битвы“». Неудивительно, что военные были готовы сражаться до последнего. Никто из них не желал испытать ту же участь, которую уже испытали завоеванные ими народы.
Многие летчики сели за штурвалы, чтобы отправиться в последний полет и совершить акт «героического самопожертвования». Большинство из них были перехвачены и сбиты американскими истребителями.
В Токио вице-адмирал Ониси, крестный отец камикадзе, прослушав в штабе флота обращение императора, вернулся домой и написал открытое письмо молодежи Японии. Выразил признательность душам погибших пилотов его Специального атакующего корпуса, извинился за свою неспособность достичь победы и призвал молодых людей следовать словам императора и прилагать усилия к достижению мира. После этого Ониси вынул из ножен меч и вспорол свой живот крест-накрест. Умирая, он своей кровью написал на татами, лежавшем на полу, последнее хокку:
В это же время в тюрьме Киото слушал императора Каваками Хадзимэ, известный экономист и политик, арестованный еще в 1930-е годы за принадлежность к запрещенной подпольной коммунистической партии и потерявший здоровье в застенках. Он тоже предался поэтическому творчеству:
В 13.00 возобновилось заседание Тайного совета. Того кратко проинформировал его членов о перипетиях японо-советских отношений, о первоначальном отказе от Потсдамской декларации, о двух атомных бомбардировках, о советском наступлении и об Императорской конференции.
Вслед за этим члены тайного совета зачем-то стали обсуждать условия Потсдамской декларации и ноту Бирнса. Они отвергали требования оккупации страны и голосование о национальной форме правительства, говорили об опасности прихода к власти коммунистов. Возмущались самой возможностью подчинения императора власти Верховного главнокомандующего союзных войск, ужасались масштабов возможных репараций. Но все это были уже разговоры в пользу бедных.
Хиранума свернул дискуссию и предложил Тайному совету поддержать решение императора. Что и было сделано единогласно. Управились за полчаса.
В два часа Судзуки собрал кабинет министров.
– Генерал Анами был человеком трудолюбивым и преданным, настоящим воином, – произнес премьер. – Он был замечательным министром, и я глубоко скорблю о его кончине.
На этой печальной ноте Судзуки предложил своему правительству немедленно подать в отставку. Страна вступала в новую реальность. Возражений не последовало.
Император немедленно принял премьера, который официально подал прошение об отставке.
– Вы прекрасно справились со своими обязанностями, Судзуки, – дважды повторил Хирохито.
И попросил Судзуки остаться премьером, пока не назначат нового.
Это назначение относилось к компетенции хранителя печати маркиза Кидо. Тот попросил и получил у императора разрешение на консультации с председателем Тайного совета.
В 16.30 Кидо и Хиранума встретились и договорились быстро: это будет дядя императрицы принц Хигасикуни, а его правой рукой – принц Коноэ, уже дважды успевший побывать премьер-министром. Почему такой выбор? Правительством в это смутное время должна руководить семья императора, на которую не поднимется рука новых заговорщиков, которые уже вновь угрожали расправиться с Судзуки и другими членами ушедшего правительства.
Хигасукуни вспоминал, как Хирохито пригласил его тем вечером во дворец: «Император строго посоветовал мне принять пост премьера. Он сказал:
– Нет никого, кто согласился бы на это, да и никто не соответствует этой должности. Американские войска скоро войдут в Японию… В случае если Япония не даст ответа, союзники будут рассматривать это как тактику проволочек, попытку затянуть окончание войны. В этом случае американские войска начнут наступление, вместо того чтобы мирно войти в Японию.
Император был очень обеспокоен этим. Он еще раз объяснил мне, что я в качестве премьер-министра смогу легко договориться с генералом Макартуром. Поэтому я решил пойти навстречу его просьбе, сказав, что в данном случае мне действительно необходимо пойти на это. Император выглядел очень изможденным из-за ужасных военных событий. Он настолько осунулся и похудел, что мне было тяжело даже смотреть на него».
При этом, заметим, директивы войскам капитулировать в тот день так и не было отдано.
В тот момент, когда речь микадо транслировалась по радио, японские войска продолжали оккупировать более половины территории собственно Китая, где война шла уже четырнадцать лет. Пожалуй, нигде радость не была большей, чем в этой многострадальной стране. Событие было встречено в Китае фейерверками и уличными шествиями, слезами и застольями, боем барабанов и звуками гонгов.
Чан Кайши написал в дневнике: «Сегодня утром получил текст безоговорочной капитуляции вражеского государства. Чувствую только глубокую благодарность Всевышнему за его огромную милость и мудрость во время войны».
Мао Цзэдун тоже радовался. Но он уже предпринимал усилия, чтобы закрепить свои позиции в послевоенном Китае. Мао направил радиограмму Чан Кайши, где потребовал отменить его приказ армиям КПК «оставаться на своих позициях», признав его ошибочным. Естественно, генералиссимус и не подумал идти навстречу коммунистам.
В тот день 18-я армейская группа коммунистов освободила крупный город Калган. На это главнокомандующий гоминдановскими сухопутными силами генерал Хэ Инцинь, ответственный за вопросы, связанные с капитуляцией, потребовал от японцев (!) с боем вернуть себе этот город и удерживать его до тех пор, пока к нему не подойдут войска Чан Кайши.
В Маньчжурии Квантунская армия продолжала активные боевые действия.
Штеменко писал: «14 августа, когда советские армии, преодолев тайгу, горы и пустынные степи, стремительно ринулись по Маньчжурской равнине, оно (японское правительство –
Генштаб доложил о сложившейся обстановке Верховному Главнокомандующему. Сталин отнесся к этому довольно спокойно, приказал нам выступить в печати с разъяснением фактического положения на фронтах, а войскам дать указание – продолжать активные боевые действия, пока не состоится безоговорочная капитуляция противника».
В оперативной сводке командования Красной армии за 15 августа сообщалось: «Войска 1-го Дальневосточного фронта, преодолевая сопротивление противника в трудных условиях горно-лесной местности, продолжали наступление и заняли несколько населенных пунктов к северо-востоку от города Муданьцзян.
Войска 2-го Дальневосточного фронта, продолжая наступление по обоим берегам руки Сунгари, во взаимодействии с Амурской речной флотилией, с боями овладели городами Каоличжэнь, Лянцзянкоу, Синьчжунчжэнь и Баоцин.
Войска Забайкальского фронта с боем заняли города Хуадэ, Канбао, Чжанбэй и Долонор. Одновременно войска фронта продолжали наступление к востоку от горного хребта Большой Хинган и продвинулись вперед на 20–30 километров».
Кровопролитные бои шли также в тылу быстро продвигавшихся вперед советских войск. Маршал Мерецков рассказывал: «Некоторые укрепрайоны сопротивлялись долго. Мы были уже у Харбина и Мукдена, а в тылу у нас японские солдаты отдельных узлов сопротивления, окруженные со всех сторон, все еще вели безнадежное для них сражение. Позднее, просачиваясь через линию боевых действий мелкими группами, они переходили к диверсионным действиям… Во многих местах японцы при отходе широко использовали первоначально команды смертников – солдат, заранее обреченных на гибель… В боях под станцией Мадаоши мы насчитали до двухсот смертников, которые, обвязавшись сумками с толом и с ручными гранатами, ползли по полю в зарослях густого гаоляна и бросались под наши танки. Эти „живые мины“ были, конечно, достаточно опасны. Впрочем, наши войска заранее подготовились к такой тактике противника и быстро парализовали его действия… Что касается японского офицерства, то оно оказалось гораздо более трезвым, чем мы думали. Например, мы почти не встречали случаев самоубийства посредством харакири.
Авиация фронта (9-я воздушная армия во главе с генерал-полковником авиации И. М. Соколовым) вела боевую работу в благоприятных условиях, при почти полном отсутствии противодействия со стороны авиации противника».
Маршал Василевский и адмирал флота Кузнецов из штаба операции в Чите перемещались ближе к Тихому океану. «Маршал хотел лично проследить за действиями 1-го Дальневосточного фронта, а мне в эти дни следовало быть ближе к штабу флота, – рассказывал Кузнецов. – Вместе с А. М. Василевским мы побывали в штабе 1-го Дальневосточного фронта. МаршалК. А. Мерецков с похвалой отозвался о действиях моряков-тихоокеанцев.
На другой день я вылетел во Владивосток. На флагманском командном пункте Тихоокеанского флота меня познакомили с подробностями боев за Сейсин и планом предстоящего крупного десанта в Гензан (Вонсан –
Сразу же после согласия Японии на капитуляцию в Вашингтоне разработали ее военные условия, которые были изложены в президентском приказе генералу Макартуру. В нем, в частности, указывалось, кому должны были сдаваться японские войска на различных театрах боевых действий.
Приказ был направлен президентом Сталину 15 августа (получен 16-го): «1. а) Старшие японские командующие и все наземные, авиационные и вспомогательные силы, находящиеся в Китае (за исключением Маньчжурии), на Формозе и во Французском Индокитае севернее 16 градуса северной широты, должны сдаться генералиссимусу Чан Кайши.
b) Старшие японские командующие и все наземные, морские, авиационные и вспомогательные силы, находящиеся в пределах Маньчжурии, Кореи севернее 38 градуса северной широты и на Карафуто (Сахалин –
с) Старшие японские командующие и все наземные, морские, авиационные и вспомогательные силы, находящиеся в пределах Андаманских островов, Никобарских островов, Бирмы, Таиланда, Французского Индокитая южнее 16 градуса северной широты, Малайи, Борнео, Голландской Индии, Новой Гвинеи, архипелага Бисмарка и Соломоновых островов, должны сдаться Верховному союзному командующему в Юго-Восточной Азии или Главнокомандующему австралийскими вооруженными силами…
е) Императорская генеральная штаб-квартира, ее старшие командующие, а также все наземные, морские, авиационные и вспомогательные силы, находящиеся на главных островах Японии и на примыкающих к ним мелких островах, в Корее южнее 38 градуса северной широты и на Филиппинах, должны сдаться Главнокомандующему сухопутными вооруженными силами Соединенных Штатов на Тихом океане».
Таким образом, в зону капитуляции перед советским командованием американцы соблаговолили включить Маньчжурию, Сахалин, а также Корею севернее 38 параллели.
Откуда появилась именно 38-я параллель, до сих пор разделяющая две Кореи, поведал сам Трумэн: «Когда мне был представлен на утверждение „Общий приказ № 1“, он предусматривал, что южнее 38-го градуса северной широты капитуляция должна быть принята нашими войсками, а севернее этой линии – русскими. Мне сказали, что госсекретарь Бирнс предложил американским войскам принять капитуляцию как можно дальше на север. Однако армейские власти столкнулись с непреодолимыми препятствиями, связанными как с расстоянием, так и с нехваткой живой силы. Даже 38-я параллель была слишком далека для американских войск в случае несогласия русских. Если бы мы руководствовались исключительно тем, как далеко на север могли бы продвинуться наши войска при наличии сопротивления, то линия фронта должна была бы быть проведена на полуострове значительно южнее. Проведя ее вдоль 38-й параллели, наши военные заверили нас в возможности принять капитуляцию в древней столице Кореи Сеуле».
На Курильских островах, отходивших к СССР согласно условиям ялтинского протокола, – по умолчанию – капитуляцию японцев должна была принимать американская сторона. И дело было, конечно, не в «забывчивости»: на исключении Курил настаивало оперативное управление американского ОКНШ, которое добивалось закрепления за США хотя бы части Курильских островов, в том числе для создания там своей авиабазы. Бирнс возражал, считая, что «мы обещали передать Курилы русским и не можем отказаться от своего обещания». Но в конечном счете военные взяли верх. Трумэн подписал приказ. Он передавался в Москву скорее для исполнения, чем для согласования.
Еще больше обострили ситуацию неуклюжие или сознательно провокационные действия американского военного представителя в Москве генерала Джона Дина. Получив от ОКНШ информацию о принятии Японией условий безоговорочной капитуляции вместе с приказом Макартура о прекращении наступательных операций, он передал его в советский Генштаб. Это создало в Москве полное впечатление того, что Макартур приказывает советским войскам остановить наступление. В отправленном на следующий день ответе Антонов, указав на «странность этой ситуации, счел демарш Дина „недоразумением“». Начальник Генштаба также попросил передать, что такой приказ советским войскам может отдать только главком советских войск на Дальнем Востоке.
В Москве не считали войну законченной.
Молотов пригласил Гарримана и сделал официальное сообщение от имени советского правительства:
– В заявлении японского правительства правительствам Соединенных Штатов Америки, Советского Союза, Великобритании и Китая от 14 августа сообщается, что в связи с изданием японским императором рескрипта о принятии Японией условий Потсдамской декларации Япония готова дать от себя приказы всем военным, военно-морским и авиационным властям Японии и всем находящимся в их подчинении вооруженным силам, где бы они ни находились, прекратить боевые действия и сдать оружие.
В рескрипте японского императора, объявленном в полдень 15 августа, никакого приказа, упомянутого в заявлении японского правительства от 14 августа, не содержится. Указанный рескрипт представляет собою лишь декларацию общего характера. Таким образом, советское правительство считает, что сделанные до сих пор заявления со стороны японского правительства являются недостаточными и не могут рассматриваться как акт капитуляции. Между тем сопротивление японских войск советским войскам продолжается.
Советское правительство считает необходимым принять безотлагательные меры к немедленному изданию японским императором рескрипта, содержащего приказ всем японским вооруженным силам, где бы они ни находились, прекратить боевые действия, капитулировать перед войсками союзников, и в том числе перед советскими войсками, и сдать оружие.
Молотов вручил Гарриману текст заявления. Посол обещал немедленно довести его до сведения своего правительства.
Но 15 августа американцы дали очередную размашистую оплеуху Кремлю. Газета «Нью-Йорк геральд трибюн» привела в деталях и лицах описание встречи Молотова с Гарриманом и Керром ночью с 10 на 11 августа с последовавшими событиями. Версия газеты звучала: «Советские официальные круги считали, что главнокомандующим должен быть представитель Красной армии… Через два часа после окончания длительных и горячих дебатов Советский Союз взял обратно свое требование и согласился принять американского верховного главнокомандующего в Японии». Информация о разговорах в Кремле, которые носила сугубо конфиденциальный характер, могла «утечь» исключительно от Гарримана. Или из Белого Дома.
Молотов не мог оставить эту историю без ответа. Речь шла не только о приличиях в союзнических отношениях, но и о престиже великой державы – Советского Союза, который американцы якобы поставили на место. Молотов собственноручно составил текст опровержения ТАСС, где аккуратно изложил суть состоявшегося «обмена мнениями», опустив только одну деталь – предложение им кандидатуры Василевского. ТАСС также подчеркивало, что «назначение генерала Макартура состоялось „после консультаций с советским правительством“», которое изначально не возражало против этой кандидатуры. «Сообщение газеты „Нью-Йорк геральд трибюн“, о том, что советские официальные круги считали, что верховным главнокомандующим должен быть представитель Красной армии и что якобы такое требование было предъявлено советским правительством американскому правительству, является вымышленным».
15 августа в Лондоне, как и было решено в Сан-Франциско, начал заседать исполнительный комитет, которому было поручено определить местонахождение штаб-квартиры ООН. Произошло это в старинном здании Черч-Хаус, где находилась резиденция англиканской церкви, недалеко от британского парламента.
Советский Союз в комитете представлял Громыко, который вспоминал: «В пользу пребывания штаб-квартиры ООН в США высказывались далеко не все. Более того, за такое решение вначале не получалось и формального большинства. Многие страны, в том числе Англия и Франция, отдавали предпочтение Европе…
В ходе обсуждения назывались столицы разных стран. Из европейских главным образом три: Копенгаген, Париж и Женева. Правда, однажды на поверхность всплыло даже государство Монако. Копенгаген не получил поддержки необходимого большинства. Каких-то убедительных доводов против этого города никто не приводил, но и за него горячих речей тоже не произносил.
Париж или какой-либо другой французский город многим импонировал, но некоторые крупные страны Запада косо смотрели на этот вариант. Как-никак, а он означал бы, что Парижу или другому городу во Франции отдается преимущество по сравнению с Лондоном и Вашингтоном.
Сторонники Женевы ссылались на швейцарский нейтралитет, на удобства, которыми располагает город для размещения штаб-квартиры ООН. Те, кто возражал, указывали, что новая организация не должна размещаться там, где располагалась Лига Наций. В памяти народов, утверждали они, Женева ассоциировалась с немощью Лиги Наций, оказавшейся неспособной предотвратить Вторую мировую войну».
Сторонники европейской локации ООН напирали на близость к Азии и Африке. Противники – на то, что европейский континент был местом, где начинались две мировые войны. Сторонники американского решения утверждали, что размещение штаб-квартиры ООН в США будет выражением признательности государств – участников антигитлеровской коалиции за участие США в войне против держав «оси». «Характерно, что этот довод высказывали представители некоторых латиноамериканских государств, Филиппин, но не самих Соединенных Штатов Америки, – замечал Громыко. – На заседаниях американские делегаты официально не выступали. Зато представители США вели большую закулисную работу. Делегаты от одиннадцати штатов прибыли в Лондон с предложением расположить штаб-квартиру ООН на их территории. Представитель США Эдлай Стивенсон выступал на заседании подготовительной комиссии всего один раз. Он зачитал текст резолюции, которая была единогласно принята палатой представителей и сенатом США, о приглашении ООН в Соединенные Штаты Америки».
После бурных дебатов состоялось открытое голосование. За размещение ООН в Европе было подано 23 голоса, против – 25, воздержались 2 страны. После этого за США проголосовали 30 стран, против – 14, а 6 воздержались. Впрочем, и после этого голосования прошло несколько месяцев, прежде чем было принято окончательное решение.
Маршал Василевский подводил итоги первой недели войны с Японией. «Войска 1-го Дальневосточного фронта продолжали развивать наступление. 35-я армия 16 августа вышла на железную дорогу Цзямусы – Тумынь в районе Боли и тем самым прочно обеспечила правый фланг главной группировки фронта, отрезав японскую 4-ю отдельную армию, отходившую перед войсками 2-го Дальневосточного фронта на юг, от муданьцзянской группировки. В это время 1-я Краснознаменная и 5-я армии вели ожесточенные бои за крупный узел железных и шоссейных дорог, важный административно-политический центр Муданьцзян. Яростно обороняясь, противник неоднократно переходил в контратаки… 25-я армия совместно с 10-м механизированным корпусом овладела городом Ванцин, прикрывавшим подступы к Гирину и северным районам Кореи. Одновременно ее войска совместно с морским десантом овладели крупной военно-морской базой Сейсин и вышли на коммуникации 3-й японской армии, отсекая войска 17-го фронта от 1-го фронта и от побережья Японского моря. Уже к исходу первой недели войны была полностью разгромлена 5-я японская армия и нанесен большой урон 3-й армии и другим войскам 1-го фронта…
Войска 2-го Дальневосточного фронта за эти дни овладели городом Цзямусы и во взаимодействии с Краснознаменной Амурской военной флотилией наступали вдоль Сунгари на Харбин. Советская авиация господствовала в воздухе на всем театре военных действий. Тихоокеанский флот прочно закрепил за собой побережье Северной Кореи. Квантунская армия терпела сокрушительное поражение». При этом Василевский подчеркивал: «Однако войска Квантунской армии продолжали упорно сопротивляться. В связи с этим после разговора со мной на эту тему Сталина 16 августа в советской печати было опубликовано разъяснение Генерального штаба Красной армии».
Разъяснение от имени Антонова выглядело следующим образом:
«1. Сделанное японским императором 14 августа сообщение о капитуляции Японии является только общей декларацией о безоговорочной капитуляции. Приказ вооруженным силам о прекращении боевых действий еще не отдан, и японские вооруженные силы продолжают сопротивление. Следовательно, действительной капитуляции вооруженных сил Японии еще нет.
2. Капитуляцию вооруженных сил Японии можно считать только с того момента, когда японским императором будет дан приказ своим вооруженным силам прекратить боевые действия и сложить оружие и когда этот приказ будет практически выполняться.
3. В виду изложенного Вооруженные силы Советского Союза на Дальнем Востоке будут продолжать свои наступательные операции против Японии».
Утром 16 августа – после соответствующего демарша Макартура – из императорского Генерального штаба все-таки последовало распоряжение японским войскам о прекращении боевых действий.
На марионеточные войска Внутренней Монголии приказ произвел впечатление. Плиев подтверждал: «В середине дня 16 августа в штаб 27-й отдельной мотострелковой бригады прибыл командир 9-й баргутской кавалерийской дивизии противника дивизионный генерал Буянтогтох со своим адъютантом. Он представил проект приказа подчиненным ему частям о капитуляции и сообщил, что многие солдаты 7-й и 8-й кавалерийских дивизий бросают оружие и расходятся по домам…
Сдавшиеся в плен части и соединения были физически измотаны и деморализованы. В многочисленных скоротечных боях и стычках они несли большие потери. В полках началось разложение: процветало пьянство, курение наркотиков, азартные игры на деньги, лошадей и оружие; целыми группами дэвановские солдаты грабили мирное население и монастыри».
В то же время японские войска вовсе не бросились повсеместно сдаваться плен. Штеменко утверждал: «Однако и на сей раз не обошлось без хитроумных уловок: в распоряжении том ни слова не говорилось о сдаче войск в плен. Как показал генерал У. Микио, текст, переданный в войска, гласил: „По повелению императора военные действия прекратить“. И больше никаких уточнений, хотя японские солдаты и офицеры годами воспитывались на так называемых самурайских традициях, не допускавших сдачи в плен. Избегая их пленения, они, естественно, продолжали сопротивляться. Мало того, на некоторых участках фронта имели место даже контрудары».
Наступление наших войск развивалось по ранее утвержденному плану. «О том, что японское командование намеревалось продолжать сопротивление, – писал Мерецков, – говорили такие факты, как контратаки Квантунской армии против наших войск…».
Конно-механизированная группа Плиева продолжала действовать в Хинганских горах. Сам он рассказывал: «Наступление должно было возобновиться с утра 16 августа… Нам предстояло наступать в горах Большого Хингана в то время, когда центральная группировка Забайкальского фронта уже вырвалась на оперативные просторы Маньчжурской равнины и устремилась к жизненно важным центрам страны…
Выполняя требование Верховного Главнокомандующего, командующий Забайкальским фронтом, в свою очередь, приказал конно-механизированной группе решительно увеличить темпы наступления и в самый короткий срок овладеть важными в оперативно-стратегическом отношении городами и рубежами, которые японцы могли использовать как опорные пункты и узлы сопротивления для перегруппировки своих войск.
Боевое распоряжение командующего Забайкальским фронтом предписывало конно-механизированной группе к исходу дня 20 августа овладеть районами Фыннин, Чанпин, Ниюнь, Аньцзятунь, Жэхэ. Иначе говоря, нам предстояло за несколько суток преодолеть с боями около 300 километров в труднопроходимом Хингане».
На Сахалине в японском тылу в порту Торо (Шахтерск) был высажен морской десант. Сторожевой корабль «Зарница», четыре тральщика, два транспорта, шесть сторожевых и 19 торпедных катеров доставили в порт Торо 365-й отдельный батальон морской пехоты и один батальон 113-й стрелковой бригады. Десантники тут же вступили в ожесточенную схватку с противником. К утру следующего дня был занят портовый город Эсутору (Углегорск), затем город Маока (Холмск). Японцы, неся потери, отступили в глубь острова. Десантники перекрыли дороги, ведущие к укрепленному району вдоль западного побережья Сахалина.
Тяжелые бои шли за корейский Сейсин (Чхонджин). «Первому эшелону, состоявшему из 355-го батальона морской пехоты, в течение только одной ночи (на 15 августа) пришлось отбить четырнадцать вражеских атак, – свидетельствовал Кузнецов. – Несмотря на фанатически упорное сопротивление противника, 16 августа военно-морская база Сейсин была занята десантными частями флота и 335-й стрелковой дивизией из состава Чугуевской оперативной группы… После освобождения Юки, Расина и Сейсина генерал-лейтенант С. И. Кабанов, назначенный командующим Южным морским оборонительным районом, получил возможность организовать оборону портов, чтобы там могли базироваться наши корабли».
Изучив письмо Трумэна с приказом Макартуру, в Кремле, конечно же, сразу заметили отсутствие в нем Курильских островов. Сталин в своем ответе предложил исправить это положение, причем сделал это весьма изощренно, предприняв еще одну попытку поглубже внедриться в японские дела. Во-первых, он не упустил случая уточнить ялтинскую формулировку «Курильские острова», подчеркнув, что речь идет обо «всех Курильских островах». Во-вторых, он четко отделил эти острова от «собственно японской территории».
При этом Сталин сделал запрос на принятие советскими войсками капитуляции японских войск не только на Курилах (о которых Трумэн пытался «забыть»), но и на Северном Хоккайдо, о чем раньше даже не было разговора. Стратегические преимущества этого для Москвы были очевидны: оккупация нашими войсками Северного Хоккайдо замкнула бы кольцо вокруг Охотского моря, превратив его, по сути, в «советское озеро» (именно так определяла ситуацию разведка США), а также дала бы СССР прямой выход к Японским островам.
Ответ Сталина американскому президенту от 16 августа выглядел так: «Ваше послание с „Общим приказом № 1“ получил. В основном не возражаю против содержания приказа. При этом имеется в виду, что Ляодунский полуостров является составной частью Маньчжурии. Однако предлагаю внести в „Общий приказ № 1“ следующие поправки:
1. Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам все Курильские острова, которые согласно решению трех держав в Крыму должны перейти во владение Советского Союза.
2. Включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо…
Это последнее предложение имеет особое значение для русского общественного мнения. Как известно, японцы в 1919–1921 гг. держали под оккупацией своих войск весь Советский Дальний Восток. Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо части собственно японской территории».
Заметим, что слова о Ляодунском полуострове как части Маньчжурии означали, что Порт-Артур и Дальний займут советские войска, а не американцы или гоминьдановцы, которых военные США уже спешили туда направить. А согласие с остальными пунктами приказа Макартуру подразумевало, помимо прочего, принятие Сталиным идеи разграничения в Корее по 38-й параллели. А ведь к тому времени советские части продвинутся значительно южнее, и их придется возвращать назад.
В ночь на 17-е Сталин позвонил Василевскому и, заметив, что американцы «начинают мудрить в вопросе о Курилах», приказал срочно форсировать операцию по освобождению Южного Сахалина и всех Курил.
Трумэн особо не скрывал своего раздражения от ответа Сталина, которое прорывалось в строках мемуаров президента: «Последовавшая за этим переписка мало чем отличалась от резких обменов мнениями между нами и русскими по польской и югославской проблеме. Она продолжалась около двух недель».
Момент формальной капитуляции Японии стал и моментом немедленного прекращения американских поставок по ленд-лизу. Памятуя о печальном опыте 12 мая, когда к полному недоумению Москвы американские корабли разворачивались в Черном море, многолетние ответственные за поставки Кокс и Сполдинг настойчиво советовали своему руководству проявить приличие, заранее предупредив СССР об этом решении. Однако Белый дом проигнорировал их рекомендации и предпочел действовать столь же бесцеремонно, как и в мае. Еще за несколько часов до выхода 17 августа распоряжения Трумэна Комитет протокола остановил уже начатую погрузку советских судов, хотя всем остальным союзникам поставки продолжались еще несколько дней. Только после очередных протестов советской стороны американцы разрешили догрузку советских судов – за исключением боеприпасов – и их ремонт до момента подписания капитуляции Японий. 2 сентября ленд-лиз окончательно прекратит существование.
В Лондоне в полдесятого вечера премьер-министр Эттли по случаю капитуляции Японии устроил прием для избранной группы лиц на Даунинг стрит, 10. Присутствовали французский, китайский, американский и голландский послы, высокие комиссары доминионов и несколько членов кабинета. Советский Союз представлял временный поверенный Кукин, который напишет в Москву: «В разговоре с Эттли я поздравил его с хорошими новостями в связи с заявлением японского правительства о готовности принять Потсдамские условия капитуляции и спросил, когда можно ожидать приказа японского императора японским вооруженным силам о капитуляции и о прекращении военных действий. Эттли ответил, что таких сведений у него еще нет, но что вопрос о приказе является, как видно, вопросом ближайших часов».
Когда все приглашенные собрались, Эттли подошел к Кукину и завел разговор о тяжелом экономическом положении Европы и самой Британии:
– Для восстановления Европы потребуется не меньше четырех-пяти лет. Некоторые отрасли сельского хозяйства, по-видимому, удастся восстановить в течение ближайших двух лет, однако европейские страны еще долгое время будут испытывать недостаток в мясе и жирах. Мы в Англии решили сохранить систему рационирования продуктов на продолжительное время. Продуктами Англия располагает, но их хватит только при условии экономного расходования, – заявил Эттли.
Заговорили об окончании войны с Японией. Премьер-министр заметил:
– Как приятно сознавать, что война наконец закончилась. После стольких лет страданий люди могут теперь свободно вздохнуть. Величайшей задачей будет теперь сохранение мира и налаживание международного сотрудничества для того, чтобы не допустить повторения испытанной человечеством трагедии.
«Говоря о задачах нового правительства, Эттли подчеркнул сложность проблем, стоящих перед лейбористским правительством. Эттли вел со мной разговор в очень дружественном тоне и оставался со мной до момента моего ухода», – завершал Кукин.
Напомнили о своем существовании и своих колониальных аппетитах французы. Посол Франции счел нужным уточнить в послании Молотову «в тот момент, когда происходит капитуляция Японии, французскую позицию в отношении Индокитая. Франция, желающая быть представленной как в самой Межсоюзной комиссии по перемирию, так и в каждой из зон капитуляции, хочет в отношении того, что касается, в частности, Индокитая, заручиться согласием своих союзников по следующим пунктам:
1. Капитуляция японских войск, находящихся в Индокитае, перед представителями французских властей.
2. Осуществление французского суверенитета в Индокитае в том виде, в каком он существовал в 1939 г., генеральным губернатором или его представителем с помощью административного аппарата».
Де Голль был в своем репертуаре.
Основания чувствовать себя победителями у союзников добавились после повторного радиообращения императора Хирохито. На сей раз оно носило название «Рескрипт солдатам и военным морякам».
– Теперь, когда в войну вступила Россия, дальнейшее продолжение войны с точки зрения внутренней и внешней обстановки в нашей стране повлекло бы за собой новые жертвы и страдания, и могло бы привести к потере основ нашей империи, – утверждал микадо.
«Интересно, что необходимость капитуляции в этих документах, трактовалась по-разному, – подмечает в этой связи Александр Ландау. – В первом документе, предназначенном для широких кругов населения, император сделал упор на атомные бомбардировки и вытекающую отсюда обязанность спасти жизнь всей японской нации и всю мировую цивилизацию заодно. По его словам, духи предков не одобрили бы иного образа действий. О Советском Союзе не было сказано ни слова – вероятно, чтобы не поощрять левые силы, продолжавшие действовать в глубоком подполье. Зато в рескрипте, обращенном к военнослужащим, Хирохито не счел нужным даже упоминать о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, а упор сделал на катастрофические для императорской армии результаты советского вторжения в Маньчжурию – офицерам, солдатам и матросам этот аргумент был понятнее, поскольку атомные бомбы не повредили военных объектов и не затронули ни одной воинской части».
После выступления тэнно по радио японские части и соединения на большинстве оккупированных территорий стали готовиться к капитуляции, но в Маньчжурии бои продолжались, как и прежде. Почему? Уловки не прекращались. «Император – то ли случайно, то ли умышленно – приказал прекратить
Последнее крупное сражение советско-японской войны произошло в Муданьцзяне, где сосредоточилась мощная группировка императорских войск. 17 августа она оказалась полуокруженной. Соединения 1-й Краснознаменной армии подошли к городу с севера, 5-й армии – с востока. К штурму изготовились дивизии и бригады 26-го стрелкового корпуса. Было решено нанести одновременные удары с двух направлений. 22-я стрелковая дивизия, форсировав реку Муданьцзян, врывалась в северо-западную часть города, 300-я стрелковая дивизия с 257-й танковой бригадой атаковала его восточный и юго-восточный районы. Бои были жестокие, бойцы не раз сходились в рукопашных схватках. Японцы не выдержали натиска и оставили Муданьцзян. После этого Квантунская армия, потеряв там 40 тысяч солдат и офицеров, значительно снизила свою боевую активность.
Группа Плиева штурмовала город Жэхэ: «Главные силы 59-й советской кавалерийской дивизии подошли и развернули боевые порядки на восточных склонах высот, прилегающих непосредственно к городу. Передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии также развернулся на подступах к Жэхэ с севера. Южнее Жэхэ полк полковника Осадчука, захватив мост через реку Луаньхэ, задержал колонну автомашин, в которых ехали китайские власти провинции Жэхэ, а также семьи японских офицеров… Никамура поспешил прислать парламентеров…
В город вступили части 59-й советской кавалерийской дивизии. И каковы были мои удивление и радость, когда я узнал, что с севера в город вошел усиленный передовой отряд 8-й монгольской кавалерийской дивизии во главе с командиром 23-го полка майором Дугаржавом!..
Когда штаб армии разместился в японском военном городке, поблизости от крепости, мне показали найденную в штабе японскую географическую карту. Территория нашей Родины вплоть до Уральского хребта была окрашена в тот же голубой цвет, что и японские острова. Надпись гласила: „Великая западная колония Японской империи“!
Ночь в городе прошла неспокойно. С наступлением темноты несколько еще не разоруженных подразделений обстреляли наши позиции в восточной части города и в некоторых других местах. То там, то здесь происходили запоздалые „вспышки воинской доблести“ небольших групп и подразделений, просочившихся из крепости; дело доходило даже до применения артиллерии прямой наводкой. К утру все сопротивлявшиеся подразделения были пленены или уничтожены».
Семнадцатого августа главнокомандующий Квантунской армией Ямада наконец-то впервые обратился к Василевскому с предложением начать переговоры о прекращении военных действий. Одновременно Ямада уведомил советское командование, что он отдал приказ своим войскам о прекращении боевых действий и сдаче оружия.
Вот как об этом рассказывал сам Василевский: «В 17 часов 17 августа от главнокомандующего Квантунской армией была принята радиограмма о том, что он отдал японским войскам приказ немедленно прекратить военные действия и сдать оружие советским войскам, а в 19 часов в расположение войск 1-го Дальневосточного фронта с японского самолета были сброшены два вымпела с обращением штаба 1-го фронта Квантунской армии о прекращении военных действий.
Однако на большинстве участков японские войска продолжали не только оказывать сопротивление, но местами переходили в контратаки.
В связи с этим я вынужден был тогда же передать генералу Ямада следующую радиограмму: „… Предлагаю командующему войсками Квантунской армии с 12 часов 20 августа прекратить всякие боевые действия против советских войск на всем фронте, сложить оружие и сдаться в плен. Указанный выше срок дается для того, чтобы штаб Квантунской армии мог довести приказ о прекращении сопротивления и сдаче в плен до всех своих войск. Как только японские войска начнут сдавать оружие, советские войска прекратят боевые действия“».
Трумэн писал: «17 августа японский Генеральный штаб пожаловался, что русские все еще продолжают атаковать, и попросил Макартура вмешаться». Но тот вряд ли мог серьезно повлиять на действия наших войск.
Дуглас Макартур в тот день издал общий приказ, в котором, в частности, предписывалось, чтобы «японские войска в Китае (за исключением Маньчжурии), на Тайване и в Индонезии севернее 16-й параллели капитулировали только перед войсками Чан Кайши». Территорию Китая, где находились японские войска, разделили на 15 зон, и в каждую назначили командующего. И именно ему соответствующие японские войска должны были сдаться, передав акты о капитуляции, все вооружение и снаряжение. Северный Вьетнам составил шестнадцатую зону.
В 11.45 по токийскому времени в Японии официально приступил к работе новый кабинет во главе с премьер-министром Хигасикуни, который стал одновременно и военным министром. Его заместителем был назначен Коноэ. Неприятности начались сразу.
Сам Хигасикуни вспоминал: «После того как я организовал кабинет, отряд армейских офицеров, вооруженных револьверами и мечами, пришел ко мне. Они заявили, что выступают против завершения войны. Они попросили меня отказаться от решения о капитуляции. Я сказал, что не могу пойти на это. Один из них сказал, что все военные, особенно младшие офицеры, были против того, чтобы закончить войну… Они планировали призвать все воинские части, расквартированные в Токио и в его окрестностях, собраться на дворцовой площади перед мостом Нидзубаси в эту ночь и попросили меня присутствовать там. Если я не соглашусь с их предложением, то они убьют меня».
План, который изложила премьеру новая группа мятежных военных, заключалась в том, чтобы в ночь на 20 августа осуществить государственный переворот. И уже они направили армейские грузовики в провинцию, чтобы перевезти готовых их поддержать солдат в Токио.
Хигасикуни обрушился на них «со словами, подобными раскатам грома», апеллируя к воле императора. Сам он напишет, что «они сказали, что понимают сложившуюся ситуацию, и попросили меня, чтобы по радио каждые полчаса до наступления полуночи повторяли мое сообщение о причинах окончания войны. Я поспешно набросал план речи и записал ее».
Выступление Хигасикуни повторяли в эфире каждый час с шести и до полуночи. Новый премьер-министр убеждал:
– Что касается сохранения нашего национального государства, то у меня на этот счет имеется положительный и определенный план.
И этот мятеж провалился, хотя антиправительственные выступления военных прошли во многих частях страны.
Эттли 17 августа поздравлял Сталина: «Шлю Вам свои горячие поздравления с наступлением мира и с полной победой наших объединенных армий над последней из наций-агрессоров.
Теперь перед нами открывается перспектива создания нового духа среди народов, который устранит подозрение и боязнь войны и заменит их доверием и сотрудничеством, без которых у мира будет мало надежд. В связи с этим я искренне надеюсь, что та дружба и взаимопонимание, которые установились между СССР и Соединенным Королевством в течение войны, сохранятся и еще более укрепятся в годы восстановления и что наш союзный договор явится основой тесного и прочного сотрудничества между нами».
Роберт Оппенгеймер посвятил выходные написанию доклада о ядерном оружии от имени экспертной группы военному министру Стимсону. Выводы его звучали весьма тревожно: «По нашему твердому убеждению, невозможно найти такие военные меры противодействия, которые бы эффективно предотвратили доставку атомного оружия». В будущем эти устройства станут только мощнее и смертоноснее. «Мы не только не способны наметить программу, которая обеспечила бы для страны гегемонию в области атомного оружия на десятилетия вперед. Мы одинаково не способны сделать так, чтобы такая гегемония, даже в случае ее достижения, оградила нас от жесточайших разрушений… Мы считаем, что безопасность страны, в отличие от ее способности к нанесению ущерба силам противника, не может полностью или даже главным образом полагаться на научно-технические достижения. Она может основываться только на полном преодолении опасности войны в будущем».
Оппенгеймер пытался обосновать ненужность дальнейших работ по атомному оружию. Почти открытым текстом намекал, что бомбу нужно объявить вне закона – «как поступили с отравляющими газами после Первой мировой войны». С этими идеями он отправится в Вашингтон, но встретит лишь недоумение. «После бесед у меня сложилось четкое впечатление, что дела в Потсдаме пошли хуже некуда и русских не удалось заинтересовать вопросами сотрудничества или контроля». На самом деле даже не пытались заинтересовать.
В штабах армии и флота Японии не зря опасались бунта войск после того, как они отдадут приказы не просто о прекращении огня, а о капитуляции. Поэтому и произошла задержка с их изданием. 18 августа сначала армейское командование, а через день и командование флота все-таки отдали такие приказы. Но, чтобы смягчить удар для военных, там содержались весьма двусмысленные формулировки: «Военный персонал и гражданские лица, находящиеся в подчинении вооруженных сил, которым предстоит перейти под контроль вооруженных сил противника после опубликования императорского указа, не будут рассматриваться в качестве военнопленных. Также ни разоружение войск, ни любое иное действие, которое будет предпринято согласно полученным японским командованием директивам противника, не будут считаться капитуляцией». Понимайте, как хотите. Но союзники прочли приказы как согласие на капитуляцию и никак иначе.
«18 августа японское командование отдало приказ о капитуляции и поставило об этом в известность Василевского, – замечал Штеменко. – Но и после того в различных районах Маньчжурии бои продолжались, а на Курильских островах и Сахалине борьба только разгоралась».
Советское руководство предпочло поспешить. Успешное развитие военных действий в Маньчжурии, Корее и на Южном Сахалине позволило практически приступить к операции на островах и одновременно готовить крупную десантную операцию на Хоккайдо.
В Курильской десантной операции участвовали войска Камчатского оборонительного района и корабли Тихоокеанского флота. Им противостоял 5-й японский флот и свыше 50 тысяч солдат и офицеров.
Первым островом Курильской гряды, куда высадились три роты морской пехоты, был Шумшу, расположенный в 6,5 милях от южного побережья Камчатки. Остров был неплохо укреплен: противотанковые рвы, доты, дзоты, артиллерийские площадки, пулеметные точки. По мере высадки полков 101-й стрелковой дивизии противник терял позиции одну за другой. В течение пяти дней гарнизон Шумшу будет упорно обороняться. Только 23 августа он капитулировал. В плен попало 12 тысяч человек.
Продвигались дальше наши войска и в Маньчжурии. «18 августа Квантунская армия была отрезана от ее крупнейших резервов в Северном Китае, – писал Плиев. – Войска Забайкальского фронта выполнили свою ближайшую задачу…
Мы уже знали, что под ударами войск Забайкальского фронта 44-я японская армия генерал-лейтенанта Хонго и 30-я армия генерал-лейтенанта Яда распались на изолированные группировки, потеряли управление и связь… На всем протяжении фронта к 18 августа советские войска вышли к железнодорожной магистрали Бэйпин (Пекин –
Успешно развивалось и наступление 2-го Дальневосточного фронта.
2-я Краснознаменная армия генерал-лейтенанта танковых войск М. Ф. Терехина овладела районом Кэлочжаня, Луэчженя, а 15-я армия генерал-лейтенанта танковых войск С. К. Мамонова во взаимодействии с Краснознаменной Амурской флотилией контр-адмирала Н. В. Антонова захватила на реке Сунгари важные в оперативном отношении города Цзямусы и Саньсин…
Все это говорило о том, что к 18 августа вооруженные силы японских интервентов в Маньчжурии были в значительной мере уже разгромлены…
Теперь можно было с твердой уверенностью сказать, что славная победа на главном Жэхэ-Пекинском направлении в оперативном смысле предопределена… Овладение городом Жэхэ имело большое оперативно-стратегическое значение. Оно открывало путь к Пекину и на побережье. А с выходом советско-монгольских войск к Ляодунскому заливу оказывались отрезанными все японские соединения, действовавшие в Северном Китае».
Взять Пекин советским войскам в этих условиях не составило бы большого труда.
Василевский рисовал диспозицию: «18 августа в 3 часа 30 минут Ямада ответил по радио советскому Главнокомандованию о готовности выполнить все условия капитуляции. 18 августа на многих участках фронта японские части начали сдаваться в плен.
Чтобы ускорить разоружение капитулировавших японских войск и освобождение захваченных ими территорий, 18 августа я отдал следующий приказ войскам Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов: „В связи с тем, что сопротивление японцев сломлено, а тяжелое состояние дорог сильно препятствует быстрому продвижению главных сил наших войск при выполнении поставленных задач, необходимо для немедленного захвата городов Чанчунь, Мукден, Гирин и Харбин перейти к действиям специально сформированных, быстроподвижных и хорошо оснащенных отрядов. Эти же отряды или подобные им использовать и для решения последующих задач, не боясь резкого отрыва их от своих главных сил“.
Такие отряды создавались во всех армиях Забайкальского и 1-го Дальневосточного фронтов из танковых частей, стрелковых подразделений, посаженных на автомашины, и подразделений самоходной и истребительно-противотанковой артиллерии. Для захвата важных военных и промышленных объектов и приема капитуляции их гарнизонов были высажены воздушные десанты в Мукдене, Чанчуне, Порт-Артуре, Дальнем, Харбине и Гирине. Вслед за воздушными десантами в Мукден, Чанчунь, Порт-Артур и Дальний вступили передовые отряды, а также части и соединения 6-й гвардейской танковой армии».
Первый десант был в Мукдене. Ровно в 13.00 над этим городом появились десантные самолеты в сопровождении истребителей. В 13.15 на аэродроме Мукдена высадились 225 бойцов из 6-й гвардейской танковой армии во главе с особоуполномоченным – начальником политического отдела штаба Забайкальского фронта генерал-майором Александром Дорофеевичем Притулой. Их ждала неожиданная добыча.
Подробности сообщал Штеменко: «Десантников вышли встречать представитель „императора“ Маньчжоу-Го и начальник японского гарнизона. При осмотре же аэродромных помещений в одном из них обнаружился вдруг и сам „император“ ПуИ.Он застрял здесь случайно. Хозяева приказали ему явиться в Японию, но подходящего самолета под руками не оказалось, и „император“ со своей свитой сидел на аэродроме в ожидании такового. А тут подоспели и наши десантники.
Пу И сразу же стал просить не выдавать его японцам. Затем пролил крокодилову слезу по поводу угнетенного состояния местного населения в период японской оккупации. А под конец вручил особо уполномоченному послание, завершавшееся: „… С глубоким уважением к Генералиссимусу Советского Союза Сталину я выражаю ему искренние чувства благодарности и желаю Его Превосходительству доброго здоровья“».
Мерецков относит задержание Пу И к 17 августа, а Василевский – к 19 августа.
Обстановка в городе была такова, что никто не мог ручаться за безопасность императора и его свиты. Десантники сочли за благо поместить Пу И в камеру под охрану. Доложили Василевскому. Тот отменил арест и приказал разъяснить, как следует обращаться с императорами.
«Положение в Мукдене было очень сложным, – писал Штеменко. – Население города составляло 1 700 000 человек, из них 70 000 японцев (не считая отходившие сюда войска) и около полутора тысяч русских белоэмигрантов. В городе функционировали немецкое консульство и даже „фюрер“ немецко-фашистских организаций… Управиться в таком городе 225 десантникам было просто невмоготу.
На следующий день к ним прибыло подкрепление. Но даже и тогда советский гарнизон в Мукдене насчитывал всего тысячу человек, а разоружать ему пришлось 50 000 японских солдат… С 20 августа в Мукдене стала действовать советская военная комендатура во главе с генерал-майором А. И. Ковтун-Станкевичем».
Следующий десант был направлен в Харбин, где бойцов 1-го Дальневосточного фронта тоже ждал «трофей». Рассказ Штеменко: «18 августа после 17.00 с аэродрома Хороль поднялись в воздух и взяли курс на Харбин самолеты с первой группой десантников в 120 человек под командованием подполковника Забелина… С первым эшелоном десанта следовал заместитель начальника штаба фронта генерал-майор Г. А. Шелахов, назначенный особоуполномоченным Военного совета. В обязанности его входило – предъявить командованию японских войск в Харбине ультиматум о капитуляции и продиктовать ее условия… Было лишь известно, что на Харбин откатывались понесшие поражение под Муданьцзяном главные силы 1-го фронта Квантунской армии, весьма значительные по численности.
Тем не менее советский десант в 19.00 приземлился на Харбинском аэродроме и в считанные минуты занял всю его территорию. Вскоре туда прибыл в сопровождении нескольких офицеров начальник штаба Квантунской армии генерал Х. Хата». Шелахов потребовал безоговорочной капитуляции и предъявил ультиматум…
Хата запросил 3 часа «для подготовки необходимых материалов». Просьбы была удовлетворена. В 23.00 командующий 4-й японской армией У. Микио доставил приказ о капитуляции всех японских войск в Маньчжурии, именные списки генералов и сведения о численном составе Харбинского гарнизона. К этому времени Шелахов находился уже в здании советского консульства. Там же был и наш консул Г. И. Павлычев. А десантники заняли все мосты и другие важные объекты города.
Василевский добавлял немаловажную деталь. При переговорах с Хата «Шелахов предложил ему для согласования вопросов, связанных с капитуляцией всей Квантунской армии, в сопровождении лиц, выбранных по усмотрению японского командования, на нашем самолете отправиться на КП командующего 1-м Дальневосточным фронтом. Хата принял это предложение».
В Харбине (как и в ряде других городов на севере Китая) наши военные встретились с большим количеством соотечественников. Там и до революции 1917 года существовала большая русская колония, которая затем сильно пополнилась за счет бежавших туда после Гражданской войны белогвардейцев. «Серьезное содействие оказали нам русские жители этих городов, – подтверждал Мерецков. – Например, в Харбине они наводили наших десантников на вражеские штабы и казармы, захватывали узлы связи, пленных и т. п. В основном это были рабочие и служащие бывшей Китайско-Восточной железной дороги… Харбинская молодежь активно помогала советским войскам. Вооружившись, она взяла под охрану к нашему прибытию средства связи и другие государственные учреждения…
В начале нашего появления почти все русские эмигранты, жившие здесь еще со времен Гражданской войны, с опаской поглядывали на нас. Однако, убедившись в хорошем отношении к ним Красной армии, большинство вздохнуло с явным облегчением. Затем началось паломничество в наши штабы по самым разнообразным вопросам. А когда на сценах местных городских театров стала выступать красноармейская самодеятельность, от желающих попасть на представление буквально отбою не было».
Конечно, не все было так благостно. Многие белогвардейцы, которые не ждали ничего хорошего от встречи с Красной армией – советской или китайской, – предпочли покинуть Китай. Именно после 1945 года начала создаваться большая русскоязычная диаспора в Австралии.
Гостеприимство китайской стороны тоже имело пределы. Чан Кайши 18 августа выступил со специальным заявлением, в котором подчеркнул, что советская армия «как на словах, так и на деле продемонстрировала свое уважение к стремлениям китайского народа» и что «благодаря военной помощи нашего союзника, Советской России, Каирская и Потсдамская декларации были реализованы, наши северо-восточные провинции освобождены, а наши соотечественники возвращены в объятия Родины». Генералиссимус как бы говорил Москве «спасибо» и намекал, что советским войскам пора остановиться и убираться восвояси.
Но их боевая работа продолжалась. В следующие 10 дней высаживались воздушные десанты во всех ключевых пунктах советской зоны ответственности в Маньчжурии и в Корее.
Трумэн ответил на послание Сталина относительно Курил и Северного Хоккайдо.
Он согласился оставить Москве Курильские острова, но категорически возразил против высадки советских войск на Хоккайдо. В Вашингтоне напрочь отвергли претензии СССР на весомую роль в оккупации Японии. Поэтому Трумэн не только решительно отвел сталинский запрос, но и сопроводил свое согласие по Курилам встречным, весьма бесцеремонным запросом о получении прав базирования авиации США на одном из этих островов. Этот заход вовсе не был мимолетной импровизацией: американские военные давно планировали развернуться на Курилах.
Еще в Потсдаме Стимсон напомнил Трумэну о желательности закрепиться на Курилах: «Если Курилы будут переданы России, то мы должны сохранить там права посадки, поскольку острова лежат большой дугой на пути из Соединенных Штатов в Японию, и это существенно сократит расстояние по данному маршруту».
Ответ Трумэна в адрес Сталина подготовили в штабе Маршалла, адмирал Леги передал его на согласование Бирнсу, и президент утвердил документ без всяких изменений на совещании в Белом доме 18 августа с участием Бирнса и Леги.
В послании говорилось: «Отвечая на Ваше послание от 16 августа, я выражаю согласие с Вашей просьбой изменить „общий приказ № 1“ с тем, чтобы включить все Курильские острова в район, который должен капитулировать перед Главнокомандующим советскими вооруженными силами на Дальнем Востоке. Однако мне хотелось бы пояснить, что Правительство Соединенных Штатов желает располагать правами на авиационные базы для наземных и морских самолетов, предпочтительно в центральной группе, для военных и коммерческих целей…
Что касается Вашего предложения в отношении капитуляции японских вооруженных сил на острове Хоккайдо перед советскими вооруженными силами, то я имею в виду – и в связи с этим были проведены мероприятия, – что генералу Макартуру сдаются японские вооруженные силы на всех островах собственно Японии: Хоккайдо, Хонсю, Сикоку и Кюсю.
Генерал Макартур будет использовать символические союзные вооруженные силы для временной оккупации такой части собственно Японии, какую он сочтет необходимым оккупировать в целях осуществления наших союзных условий капитуляции».
После этого высадка советских войск на севере Хоккайдо грозила не просто острым конфликтом с американцами, но, возможно, и войной. К тому же, в отличие от Китая, в Японии не было внутренних сил, на которые СССР мог бы опереться – компартия там была почти полностью вырезана еще в 1930-е годы.
Заранее отметая претензии на участие в управлении поверженной Японией, Трумэн 18 августа утвердил меморандум, определяющий принципы военной оккупации Японии, который вообще не оставлял Москве никакого места. «Ключевым моментом этой политики было то, что фактический контроль над оккупированной Японией должен был осуществляться под нашим руководством, – писал президент. – Мы решили, что оккупация должна осуществляться на основе централизованного контроля и что не должно быть никакого разделения японской нации на зоны».
Кроме того, Трумэн поспешил «разбавить» клуб держав, принимающих капитуляцию Японии, рядом не самых значимых стран и доминионов. «18 августа я направил Макартуру сообщение о том, что, помимо представителей Соединенных Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза, представители Австралии, Канады, Новой Зеландии и Нидерландов были приглашены присутствовать при принятии японской капитуляции и что он должен обеспечить необходимые организационные меры».
Несмотря на полученное от Трумэна послание с фактическим запретом советским войскам появляться на Хоккайдо, Сталин пока не нажимал на тормоза. Девятнадцатым августа датируется приказ Василевского: «Исходя из задач, поставленных перед советскими войсками на Дальнем Востоке, приказываю: Первому Дальневосточному фронту в период с 19 августа по 1 сентября оккупировать половину острова Хоккайдо к северу от линии, идущей от города Кусиро до города Румои, и острова южной части Курильской гряды. Для этой цели при помощи судов ТОФ и частей морского флота в период с 19 августа по 1 сентября перебросить дивизии 87-го стрелкового корпуса. В те же сроки перебазировать на Хоккайдо и Курильские острова одну истребительную и одну бомбардировочную авиационные дивизии 9-й воздушной армии».
В дополнение к этой шифрограмме Василевский на следующий день послал вторую, где приказывал в кратчайшие сроки до конца освободить южную часть Сахалина от японских войск и сосредоточить в портах Маока и Отомари (Корсаков) десантные части и боевую технику. Не позднее 21 августа приступить к погрузке 87-го стрелкового корпуса с техническими войсками.
В тот день из Харбина на командный пункт 1-го Дальневосточного фронта был доставлен начальник штаба Квантунской армии генерал-лейтенант Хата и генерал Миякава с группой генералов и офицеров. Туда же прибыл и главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке Василевский. Встреча состоялась в домике в лесу, недалеко от границы СССР с Маньчжурией.
«Перед нами сидел бритоголовый человек с угрюмым взглядом, – рассказывал Мерецков. – Ворот его рубашки был расстегнут, как будто ему было трудно дышать. Брови временами непроизвольно дергались. Обрюзгшее лицо выражало усталость… Спокойнее держались сопровождавшие его офицеры… Когда они обращались к советским офицерам, сквозь их зубы слышалось легкое шипение: так изображается у японцев особая степень почтительности при разговоре.
Мы предъявили Х. Хата конкретные требования, указали сборные пункты сдачи в плен, маршруты движения к ним и время. Хата согласился со всеми указаниями советского командования…
Небезынтересно отметить, что Хата попросил разрешения до вступления Красной армии в различные города оставить у японских солдат оружие, поскольку „население там ненадежное“… Зато отношение местных жителей к советским воинам было прямо противоположным. И китайцы, и маньчжуры, и корейцы встречали наших воинов с неподдельной радостью и выражали горячее стремление оказать хоть какое-нибудь содействие».
Маршал Василевский отправил Хата к командующему Квантунской армии генералу Ямада, сопроводив ультиматумом: «Немедленно прекратить боевые действия частей Квантунской армии повсюду, а там, где это окажется невозможным, быстро довести до сведения войск приказ о немедленном прекращении боевых действий и прекратить боевые действия не позднее 12 часов дня 20.8.45 года».
На рассвете 19 августа с Забайкальского фронта в Чанчунь, где располагался штаб Квантунской армии, вылетел особо уполномоченный полковник Артеменко. Ему предписывалось принять капитуляцию Чанчуньского гарнизона и других японских войск, расположенных в окрестностях города. Сопровождали полковника четыре офицера и шесть солдат, не считая воздушного эскорта истребителей. Детали у Штеменко: «Над Чанчуньским центральным аэродромом, где располагалось около трехсот самолетов противника, они появились неожиданно. Сделали несколько кругов и пошли на посадку. Советские самолеты заняли взлетную дорожку и некоторое время держали аэродром под прицелом своего оружия. Лишь убедившись, что обстановка не является угрожающей, Артеменко дал условленный сигнал на вылет в Чанчунь десанта, а сам отправился к командующему Квантунской армии.
В кабинете Ямада шло какое-то совещание. Советский офицер прервал его и вручил японцам требование о немедленной и безоговорочной капитуляции. Командующий молчал. Дар речи вернулся к нему только с появлением над городом наших десантных самолетов и бомбардировщиков. Тут Ямада сделал попытки оговорить какие-то свои условия… Артеменко наотрез отверг их и решительно потребовал немедленной капитуляции. Командующий первым снял шпагу и вручил ее особоуполномоченному, признавая себя пленником Советской Армии. Вслед за ним то же самое проделали и другие японские генералы, находившиеся в кабинете.
К 11.00 на том же аэродроме благополучно приземлился весь десант во главе с Героем Советского Союза гвардии майором П. Н. Авраменко. Состоял он из офицеров и бойцов 30-й гвардейской мехбригады…
В кабинете же Ямады события развивались своим чередом: японский командующий и премьер-министр Маньчжоу-Го подписывали акт о полной капитуляции.
Вечером 19 августа над зданием штаба Квантунской армии был спущен японский флаг и поднят советский… Дом, где расположился Артеменко с импровизированным штабом, находился под охраной особого самурайского взвода. Но у входа встал часовым не солдат, а совсем еще маленький внук Ямады. По древнему японскому обычаю покой гостей оберегают самые близкие хозяину дома люди, а внук командующего на посту служил доказательством и гарантией безопасности советских парламентеров.
А утром 20 августа в Чанчунь вступили передовые части 6-й гвардейской армии».
Стремительно продвигались наши части в Корее. Мерецков писал: «Когда 25-я армия прорвала японскую оборону западнее Посьета… она повернула на юг и двинулась в Корею вдоль побережья Японского моря… Как мне доложил командарм Чистяков, к 19 августа железная дорога Сейсин – Хамхынг (Хамхын –
Плиев продолжал продвигать свои войска в сторону Пекина.
Василевский констатировал: «С 19 августа японские войска почти повсеместно начали капитулировать. У нас в плену оказалось 148 японских генералов, 594 тысячи офицеров и солдат».
А президент Трумэн 19 августа выпустил заявление: «Этот день – новое начало в истории свободы на Земле. Наша глобальная победа пришла благодаря мужеству, выдержке и духу свободных мужчин и женщин, объединенных решимостью драться… Поэтому я, Гарри Трумэн, президент Соединенных Штатов Америки, объявляю воскресенье 19 августа днем молитвы».
В Японии в ожидании высадки на ее островах союзных, прежде всего, американских войск, царила настоящая паника. Слухи прокатывались по стране, как цунами. Говорили о начавшейся высадке китайских войск в Осаке, о десантировании в Иокогаме более 50 тысяч американских солдат, которые якобы продвигались вглубь страны, грабя и насилуя всех подряд.
Местные власти настоятельно советовали женщинам и детям переехать из больших городов в сельскую местность. Многие восприняли это как официальную директиву по эвакуации, и вскоре все дороги были забиты толпами беженцев. Все женщины в детородном возрасте, способные передвигаться, бежали в горы.
В армии и на флоте сохранялись силы, отказывавшиеся капитулировать и призывавшие возобновить военные действия. Как, например, 302-я авиагруппа, дислоцированная на секретном аэродроме в Ацуги, предназначенном для обороны воздушного пространства Токио и тренировок пилотов-камикадзе военно-морского флота. Команда из двух тысяч человек завершала там подготовку, и вся она была готова нанести сокрушительный удар по врагу. Ведомые генералом Кодзоно, они заявляли о намерении атаковать флот союзников, как только он приблизится к Токийскому заливу.
С самолетов разбрасывали листовки с призывами сопротивляться оккупантам. В Токио начались разговоры о создании «правительства сопротивления».
Советские войска уже занимали территорию, которая превосходила освобожденные ими регионы Европы, и продолжали идти вперед.
Штеменко писал: «Как только японские войска в Маньчжурии стали складывать оружие, Ставка приняла решение: на тех участках фронта, где враг капитулировал, боевые действия прекратить. Однако советские армии и дивизии продолжали продвижение в намеченные районы. Впереди действовали сильные передовые отряды. За ними следовали главные силы, которые и принимали капитуляцию противника.
Наши войска вступили на территорию Кореи. Морские десанты захватили важнейшие ее порты. Советский солдат пришел на священную для него землю Порт-Артура.
Разгром Квантунской армии стал фактом. Только на Сахалине сопротивление длилось местами до 25–26 августа, а на Курильских островах морские десанты закончили прием сдавшихся в плен японцев лишь в последний день августа».
Адмирал Кузнецов перед возвращением в Москву решил посетить Амурскую флотилию. «Ее 4 бригады речных кораблей и 2 бригады бронекатеров – более чем 200 вымпелов – активно участвовали в разгроме милитаристской Японии, – писал главком ВМФ. – Мне особенно понравились мониторы флотилии. Эти небольшие, но исключительно хорошо сконструированные корабли оказались самыми удачными для тесного взаимодействия с сухопутными войсками. Они заходили далеко в тыл врага, обеспечивали переправы, высаживали десанты, оказывали им огневую поддержку… Ко времени боевых действий против Квантунской армии флотилия пополнилась новыми бронекатерами, а их экипажи и командиры уже накопили достаточный боевой опыт в сражениях на Днепре, Дунае, Волге…
Основные силы флотилии, доложил мне Н. В. Антонов, начали боевые действия на реке Сунгари. Оказав войскам помощь в занятии городов Цзямусы, Саньсин, флотилия двинулась на Харбин, который был взят 20 августа. А перед этим наступлением флотилия почти целую неделю обеспечивала форсирование Амура войсками 15-й и 2-й армий. Она высаживала десанты при захвате города Сахаляна, переправляла войска из Благовещенска в Сахалян… В результате от противника было очищено все правое побережье верхнего и среднего Амура, что обеспечило свободное плавание наших кораблей».
Трумэн продолжал жаловаться на Советский Союз: «20 августа японцы сообщили о трудностях в Китае, где различные полевые командиры решали осуществлять капитуляцию каждый по-своему. Макартуру было предложено направить официальных представителей в Китай для расследования и консультирования по „фактической ситуации“».
Сталин 20 августа нашел время, чтобы ответить британскому премьеру Эттли: «Благодарю Вас за ваше дружеское приветствие и поздравление по случаю победы над Японией и в свою очередь поздравляю Вас с этой победой. Война против Германии и Японии и наши общие цели в борьбе с агрессорами сблизили Советский Союз и Соединенное Королевство и укрепили наше сотрудничество, основой которого на долгие годы является наш союзный договор.
Я выражаю уверенность, что это сотрудничество, испытанное в войне и военных опасностях, будет развиваться и крепнуть и в послевоенное время на благо наших народов».
Надежды окажутся напрасными, отношения с Великобританией будут только ухудшаться, как и со всем Западом.
И именно в тот день – 20 августа – были приняты исторические решения, предопределившие будущий успех советской ядерной программы. Но об этом отдельно в следующей главе.
Конно-механизированная группы Плиева с утра продолжила движение в сторону Пекина, вызывая все большую нервозность у Чан Кайши и американцев. «На рассвете 21 августа наш передовой командный пункт прибыл и развернулся в Аньцзятуне, – рассказывал наш генерал. – Здесь ко мне явился представитель гоминдановского генерала Шуа Юаси и вручил записку…
Действия Чан Кайши по мере нашего приближения к Пекину становились все более враждебными и коварными. Он подсылал к нам своих представителей, которые в ультимативной форме требовали остановить дивизии и вернуть их за Великую Китайскую стену, грозили, что продолжение наступления на Пекин вызовет осложнения в советско-китайских отношениях… В наших руках оказался офицер, только что прибывший из Пекина. На допросе он утверждал, что японские части, расположенные южнее Великой Китайской стены, получили приказ вести упорную оборону против наступающих на Пекин советско-монгольских войск и что японское командование будет нести ответственность перед правительством Чан Кайши за оставление занимаемых рубежей и населенных пунктов.
Эти предательские шаги гоминдановцев мало меня беспокоили. Они лишь подсказали решение сосредоточить силы конно-механизированной группы для последнего броска на Пекин».
Но в этот момент Сталин принял решение остановить продвижение войск в континентальном Китае. Плиеву «была вручена краткая и лаконичная телеграмма, предписывающая остановить войска и закрепиться на достигнутых рубежах. Затем поступил приказ командующего войсками Забайкальского фронта, запрещающий дальнейшее наступление на Пекин. Мы должны были отвести наши соединения к северу, к Великой Китайской стене. Приказ был выполнен».
Однако остановка наступления вовсе не означала, что Москва отказалась от далеко идущих планов в отношении Китая. Вечером того же дня к Плиеву прибыл посланник от командующего Шаньси-Чахар-Хэбэйским военным округом 18-й армейской группы 8-й армии КПК генерал-полковника Не Чуньчженя и вручил письмо. Там содержалась далеко не скромная просьба: «В разгроме Японии и в деле освобождения китайского народа Вы уже оказывали нам большую помощь, в этом мы всегда признательны Вам. Но предстоит тяжелая борьба. Реакционная группировка Гоминьдана, под непосредственным руководством американских империалистов, наступает на нас. Гражданская война в Китае неизбежна. Поэтому мы надеемся на Вас и просим Вашу дальнейшую помощь. В ближайшее время просим Вас передать нам все трофеи, захваченные Вашими войсками у японцев, – винтовки, пулеметы, минометы, артиллерию, боеприпасы, машины, рации и прочее военное имущество». Плиев не спешил с ответом, и посланник прямо заявил:
– Вы – Красная армия, и мы – Красная армия. У нас один враг. Дайте нам оружие и боеприпасы.
– Мы не можем выдать оружие, – наконец ответил Плиев, сделав акцент на слове «выдать». – Но вы не хуже нас знаете, где находятся склады с вооружением и боеприпасами.
– Там стоит ваша охрана.
– Вы хотите, чтобы она помогла вам грузить?
– Мне все понятно. Благодарю вас.
Продвигались в тот день вперед советские войска в Корее. «21 августа, с захватом нами Гензана и высадкой парашютистов в Канко (Хамхын –
А в Японии вовсю готовились к прибытию англо-американских войск. Энтони Бивор пишет: «21 августа, за девять дней до прибытия союзных войск, японское правительство собрало заседание министров для учреждения Ассоциации отдыха и развлечений, чтобы обеспечить завоевателям женщин для утех. Местным чиновникам и начальникам полиции было приказано организовать общенациональную сеть борделей со штатом из профессиональных проституток, а также гейш и других молодых женщин. За этим крылось намерение сократить количество изнасилований. Первый бордель открылся в предместье Токио 27 августа, за ним последовали еще сотни». Помогло, как увидим, не очень.
Трумэн 21 августа издал распоряжение о прекращении ленд-лиза. Оно стало шоком скорее для британского правительства, основного получателя американской помощи (69 % от общего объема), чем для советского, всегда ожидавшего от Вашингтона очередной подлости.
Президент США напишет: «21 августа я объявил, что поручил Внешнеэкономическому управлению немедленно принять меры по прекращению всех операций по ленд-лизу и уведомить об этом иностранные правительства, получающих ленд-лиз. Управлению также надлежало аннулировать все непогашенные контракты по ленд-лизу, за исключением тех случаев, когда союзные правительства были готовы принять за свой счет или когда в интересах Соединенных Штатов было их завершить».
Через два дня после этого Трумэн провел пресс-конференцию, на которой вынужден был комментировать многочисленные публикации, где говорилось о сильном недовольстве английского правительства.
– Причина в том, что принятый Конгрессом законопроект определил ленд-лиз как оружие войны и, после того как мы перестали воевать, он больше не нужен. Мне выпало стать вице-президентом в то время, когда закон был продлен, и я дал такое обещание. Я просто выполняю обещание, данное мной как вице-президентом Соединенных Штатов.
24 августа премьер-министр Эттли заявил в парламенте, что прекращение ленд-лиза поставило Британию в «очень затруднительное финансовое положение». Поэтому граф Галифакс, лорд Кейнс и другие эксперты британского правительства отправятся в Вашингтон для обсуждения этого вопроса с американским правительством. Уинстон Черчилль, лидер оппозиции, назвал заявление Эттли «очень серьезной тревожной новостью».
Что же касается Советского Союза, то Трумэн напишет: «Общая сумма, предоставленная России, составила более одиннадцати миллиардов долларов. Я планировал обсудить с русскими в Потсдаме какой-то метод корректировки этого огромного счета, но для этого не представилось никакой возможности, кроме нескольких предварительных разговоров».
Попыток таких разговоров материалы Потсдамской конференции не зафиксировали.
Послание от Трумэна, полученное Сталиным 18 августа о Хоккайдо и Курилах, было воспринято в Кремле как крайне тревожный двойной сигнал. Американцы намеревались не только наглухо закрыть для СССР дверь в Японию, но еще и ворваться в согласованную в Ялте зону советского влияния на Дальнем Востоке. Предложение американского президента о создании военной базы США на Курилах – с непонятными задачами и сроками использования – звучало крайне подозрительно и было абсолютно неприемлемо для Сталина и Молотова. Они, безусловно, с возмущением восприняли и отказ Трумэна предоставить возможность советским войскам принять капитуляцию японцев на севере Хоккайдо. Но, поразмыслив, приняли решение проглотить эту горькую пилюлю и отменить в самый последний момент уже, по сути, запущенную десантную операцию на этот остров. Задержка с ответом Трумэну вряд ли была случайной: Сталин колебался с окончательным решением по высадке на Хоккайдо.
Действительно, только 22 августа в 17.00 шифровкой № 677 в адрес адмиралов Кузнецова и Юмашева главком Василевский приказал: «1. От операции по десантированию наших войск с острова Сахалин на остров Хоккайдо необходимо воздержаться впредь до особых указаний Ставки. Переброску 87-го СК на Сахалин продолжать».
Но в Кремле жестко отклонили запрос президента Трумэна по Курилам. «1. Я понимаю содержание вашего послания в том смысле, что Вы отказываетесь удовлетворить просьбу Советского Союза о включении северной половины о. Хоккайдо в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам, – писал Сталин. – Должен сказать, что я и мои коллеги не ожидали от Вас такого ответа.
2. Что касается вашего требования иметь постоянную авиационную базу на одном из Курильских островов, которые, согласно Крымскому решению трех держав, должны перейти во владение Советского Союза, то я считаю своей обязанностью сказать по этому поводу следующее. Во-первых, должен напомнить, что такое мероприятие не было предусмотрено решением трех держав ни в Крыму, ни в Берлине и ни в какой мере не вытекает из принятых там решений. Во-вторых, требования такого рода обычно предъявляются либо побежденному государству, либо такому союзному государству, которое само не в состоянии защитить ту или иную часть своей территории и выражает готовность ввиду этого предоставить своему союзнику соответствующую базу. Я не думаю, что Советский Союз можно было причислить к разряду таких государств. В-третьих, так как в Вашем послании не излагается никаких мотивов требования о предоставлении постоянной базы, должен Вам сказать чистосердечно, что ни я, ни мои коллеги не понимаем, ввиду каких обстоятельств могло возникнуть подобное требование к Советскому Союзу».
Реакция Трумэна была весьма нервной. В мемуарах президент напишет: «Моим первым порывом было не отвечать на это послание с его явно враждебным подтекстом. Тем не менее, 25 августа я направил Сталину весьма примирительный ответ». Такой ответ стал результатом консультаций и межведомственного согласования.
В отношении замечания Сталина по Хоккайдо Трумэн последовал совету Бирнса, который предложил президенту просто «не заметить этот пункт». Но пункт по Курилам проигнорировать было невозможно. Государственный департамент запросил мнение Пентагона: стоит ли и дальше настаивать на требовании предоставления базы на Курилах. Военные попросили время и в итоге признали правомочность позиции Сталина: «Представляется, что маршал Сталин прав в своем утверждении о том, что до сих пор не было никаких запросов с нашей стороны насчет авиабазы на Курилах… Учитывая позицию маршала Сталина, считаем, что интерес США к авиабазе на Курилах недостаточен для педалирования этого вопроса. Хотя получение прав транзита и заправки военных самолетов на центральных Курилах с военной точки зрения является желательным, командование армейской авиации не намерено превращать этот вопрос в политический. Ни потребности наших оккупационных войск, ни задачи их передислокации не оправдывают дальнейшего упорства в этом вопросе».
22 августа в Вашингтоне наконец-то объявился Шарль де Голль. Французский лидер опишет визит во всех деталях.
«В течение трех месяцев я получал приглашения от Гарри Трумэна, – писал де Голль. – Возможно, новый президент желал сгладить неприятный эффект, произведенный моим отказом на приглашение Рузвельта встретиться с ним на следующий день после Ялтинской конференции. Но, думаю, скорее Трумэн хотел из первых уст услышать о намерениях Франции в этот трудный период первых попыток установления прочного мира…
Америка, единственная великая держава, не пострадавшая от войны, должна была взять на себя долю ответственности за мирное обустройство жизни на земле, так же как она взяла, в конце концов, свою долю ответственности за исход войны, приняв участие в вооруженном конфликте. Но вот она столкнулась с конкурирующей державой, имеющей свои национальные и идеологические интересы и не уступающей ей в силе… Занять прежние изоляционистские позиции она уже не могла. Но великая, к тому же не пострадавшая от войны и умножившая свою мощь держава, несомненно, должна была проводить великую политику со всеми вытекающими отсюда трудностями и осложнениями.
В таких условиях было совершенно естественным, что Трумэн спешил прощупать Францию».
Де Голль вылетел из Парижа 21 августа в сопровождении Бидо и нескольких дипломатов. С посадками на Азорских и Бермудских островах он прибыл в Вашингтон во второй половине дня 22 августа. Генерал был доволен приемом. «До самого Белого дома толпы американцев бурно приветствовали французского гостя. Сразу же началась серия переговоров вперемежку с банкетами и приемами. На одной из церемоний я вручил орден Почетного легиона генералам Маршаллу, Арнольду, Сомервеллу, адмиралам Кингу и Леги… Участвуя в Вашингтоне в таких же церемониях, как и год назад, выслушивая слова тех же министров, руководителей, чиновников, отвечая на вопросы тех же журналистов, я мог убедиться, насколько за годичный отрезок времени Франция выросла в глазах мирового общественного мнения. В мой первый приезд на нее смотрели как на загадочную пленницу, а сегодня – как на раненую, но одержавшую победу великую союзницу, без которой не обойтись».
В течение трех дней – 22, 23 и 25 августа – Трумэн беседовал с де Голлем, на которого произвел впечатление «делового, практичного человека, далекого от абстрактных идей отвлеченного идеализма, которые развивал в этом же кабинете его знаменитый предшественник. Новый президент отказался от планов мировой гармонии и считал, что впредь все определяется соперничеством между свободным и коммунистическим мирами. Главное, по его мнению, заключалось в предупреждении межгосударственных споров и революционных потрясений во избежание перехода на коммунистические позиции свободных стран.
Что касалось сложных проблем нашего мира с его тысячелетней историей, они представлялись ему в весьма упрощенном виде. Чтобы народ был доволен, вполне достаточно демократии, подобно существующей в Новом Свете. Чтобы избежать антагонистических столкновений между соседями, например немцами и французами, соперникам необходимо всего лишь образовать федерацию, как это сделали штаты Северной Америки… И, наконец, перед угрозой, нависшей над свободным миром, лучшее и единственное, что можно сделать, – это признать leadership, ведущую роль, Вашингтона.
Президент США был действительно убежден, что миссия лидера возложена на американский народ, свободный от внешних пут и внутренних противоречий, в которых погрязли другие нации. К тому же, кто может сравниться с Америкой по мощи и богатству?»
– В ближайшее время Россия не рискнет начать войну, поэтому американские войска покинут Европу, оставив оккупационные войска лишь в Германии и Австрии, – говорил Трумэн. – Но я опасаюсь, что в ряде мест послевоенные разруха, нищета и хаос способны создать благоприятную для коммунизма почву и позволят Советам одержать победу, не прибегая к использованию военной силы.
Де Голль рассказал, как он видел судьбу германских земель:
– Следует положить конец централизованному рейху, предоставить автономию территории по левому берегу Рейна, установить международный режим для Рурской области.
Как заметил генерал, позиция Трумэна отличалась сдержанностью. «Он, однако, решительно высказался против экономического ослабления Германии. Выступив, как и я, за оказание помощи в быстрейшем возрождении мощного вестфальского угольного бассейна, Трумэн воспротивился идее бесплатных поставок немецкого угля Франции, Бельгии и Голландии в качестве платы за нанесенный им ущерб. Самое большее, на что он готов был согласиться, это на покупку этими странами у Германии необходимого им топлива, причем за доллары. Он возражал также против вывоза победителями из Германии сырьевых ресурсов, станков, готовой продукции».
Де Голль, по его словам, «разъяснил президенту США, почему Франция смотрит на мир не столь упрощенно, как его страна»:
– Вы, американцы, участвовали в двух мировых войнах с эффективностью и доблестью, которые заслуживают высших похвал. Но вас обошли стороной нашествия, разрушения, революции. У нас же во Франции старшее поколение пережило целых три нашествия. Невозможно определить ни число погибших, ни масштабы разрушений, ни расходы, к которым все это привело. Каждый из этих кризисов, особенно последний, породил в народе раскол, глубину которого нельзя измерить. Надолго подорваны наше внутреннее единство и наш международный престиж. На мне лично и на моем правительстве лежит обязанность принять должные меры, которые навсегда избавили бы Францию от германской угрозы.
В результате обмена мнениями по германскому вопросу американцы обещали «принять во внимание» французские предложения на предстоявшей встрече СМИД в Лондоне. Для рассмотрения проблемы Рурского бассейна было решено создать совместную франко-англо-американскую комиссию. Она должна была помочь восстановить добычу угля, значительная часть которого предназначалась для Франции. Вопрос об оплате за него предполагалось решить в пакете с вопросом о репарациях. И, конечно, де Голль был доволен завершению многомесячных переговоров о предоставлении Франции долгосрочного займа – в размере 650 млн долларов, который американцы согласились предоставить по окончании ленд-лиза.
Не обошел глава временного правительства и вопрос о судьбе французских колоний:
– Наступившая новая эпоха будет отмечена становлением их независимости, хотя этот процесс будет проходить в различных условиях и в разные сроки. Запад должен не только понять это, но и желать этого. Главное, чтобы этот процесс происходил с его участием и не был направлен против него. В противном случае переход к независимости пока еще нецивилизованных народов и непрочно стоящих на ногах государств может привести к ксенофобии, нищете и анархии. Нетрудно угадать, кто сегодня в мире готов этим воспользоваться.
Де Голль не преминул выразить разочарование поддержкой, которую США оказали Лондону во время кризиса в Сирии и Ливане.
– В конечном итоге, – заявил генерал, – расплачиваться за подобные ошибки и несправедливые действия придется Западу.
Трумэн сквозь зубы согласился, что «несколько переусердствовал», однозначно поддержав Лондон. Но обещал исправиться и поддерживать колониальные войны Франции.
– Во всяком случае, что касается Индокитая, то мое правительство не возражает против возвращения в эту страну французских властей и французской армии.
Де Голль был сама благодарность:
– Хотя свои дела Франция решает сама, я с удовлетворением воспринимаю изложенную вами позицию Америки. Индокитай был захвачен врагом. Благодаря победе, в которую вы внесли ни с чем не сравнимый вклад, Франция вернется туда.
При этом генерал предупредил Трумэна, что никогда не согласится на замену японских войск английскими на юге Индокитая и китайскими на севере. А именно это предусматривалось соглашением, заключенным в Каире в 1943 году Рузвельтом, Черчиллем и Чан Кайши и подтвержденным в Потсдаме. Де Голль также решительно возражал против американских планов направить делегацию во главе с генералом Ведемейером в Тонкин (Северный Вьетнам) для установления контактов с победившими во Вьетнаме силами Вьетконга во главе с коммунистами. Трумэн заверил, что США не будет чинить никаких помех восстановлению французского колониального господства в Индокитае.
«Мы расстались добрыми друзьями, – напишет де Голль. – Конечно, между нашими государствами полного взаимопонимания и безоговорочного доверия быть не могло. Переговоры в Вашингтоне показали, что, если американцам понадобится, они пойдут своим путем. Но, по крайней мере, мы с Гарри Трумэном откровенно изложили друг другу свои позиции. Американский президент произвел на меня впечатление государственного деятеля, соответствующего занимаемому высокому положению, человека твердого характера, практического склада ума, короче говоря, личности, если и не способной творить чудеса, то, по крайней мере, такой, на которую в трудную минуту можно положиться».
В ходе последней встречи Трумэн неожиданно распахнул двери кабинета, за которыми ждали два десятка фоторепортеров с камерами наготове, и повесил на шею генерала ленту с орденом «За заслуги». Наградили и Бидо. А на прощание президент подарил де Голлю комфортабельный самолет ДС-4.
«С тех пор, – писал де Голль, – нам никогда не приходилось говорить друг другу колких слов».
Плиев, остановив движение своих войск на Пекин, 23 августа вернулся в Жэхэ, который «выглядел по-праздничному ярко и шумливо. Всюду флаги, транспаранты, музыка, много цветов и улыбок. Люди в красных повязках на левом рукаве разносят пампушки, баоцзы (пирожки, приготовленные на парý –
Как и в других ключевых городах Северного Китая, безупречно сработала десантная операция, которую в Порт-Артуре возглавил заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант Владимир Дмитриевич Иванов. Передовой десантный отряд численностью в двести автоматчиков под командованием майора Белодеда на десяти транспортных самолетах в 15.00 поднялся в воздух с аэродрома Мукдена и взял курс на юг. К ним в воздухе пристроилось мощное прикрытие из истребителей. При подлете к аэропорту Порт-Артура истребители на бреющем полете разогнали японских солдат, пытавшихся помешать посадке. Десантники, высадившиеся из транспортных самолетов, быстро овладели аэродромными объектами и прилегающими высотами.
Начальник порт-артурского гарнизона вице-адмирал Кобаяси был доставлен к генералу Иванову и сдал свой самурайский меч. Его примеру последовали и офицеры штаба. Под троекратный салют из винтовок и автоматов над редутами и фортами русско-японской войны 1904–1905 годов, над Электрическим утесом и горой Тигровой, над кладбищами и могилами русских солдат, над легендарным Порт-Артуром взвился флаг Советского Союза.
Плиеву также стало известно, что «в расположенном рядом, на восточном берегу полуострова, городе Дальнем (Далянь) арестована группа белоэмигрантов, совершивших во время Гражданской войны тяжкие преступления против советского народа, – атаман Семенов, начальник белоэмигрантского бюро генерал Нечаев, бывший комендант Читы генерал Токмаков, генерал Шулькевич, бывший командующий 5-й армией Колчака генерал Ханжин и другие.
Некоторые гарнизоны отказались выполнить приказ о капитуляции и продолжали бессмысленное сопротивление… С подобными случаями поведения отдельных гарнизонов пришлось встретиться на территории всей провинции Жэхэ. Советско-монгольские войска успешно блокировали их, уничтожили связь, дезорганизовали управление, парализовали способность противника к сопротивлению. Пламя войны постепенно угасало».
Сталин 23 августа издал приказ Верховного Главнокомандующего, извещавший Советскую Армию и весь советский народ о победном завершении наступательных операций на Дальнем Востоке.
В тот вечер Москва салютовала войскам Дальневосточных фронтов, в короткие сроки разгромивших Квантунскую армию.
Негласно же было принято Постановление ГКО СССР, первый пункт которого гласил: «I. Обязать НКВД СССР тт. Берия и Кривенко принять и направить в лагери для военнопленных до 500 000 военнопленных японцев». Военным советам фронтов было поручено «отобрать до 500 000 военнопленных японской армии – японцев из числа физически годных для работы в условиях Дальнего Востока и Сибири; б) организовать из военнопленных, перед их отправкой в СССР, строительные батальоны по 1 000 человек в каждом, поставить во главе батальонов и рот командный состав из числа военнопленных младших офицеров и унтер-офицеров, в первую очередь инженерных войск, включить в состав каждого батальона двух медицинских работников из военнопленных, придать батальону необходимый для хозяйственного обслуживания автомобильный и гужевой транспорт, обеспечить за счет трофейного имущества весь состав батальона зимним и летним обмундированием, постельными принадлежностями, бельем, а также походными кухнями и личным бытовым инвентарем (котелки, кружки, ложки и т. п.)».
После мятежа 15 августа подавивший его генерал Танака, который командовал войсками Восточного округа, включая Токио, взял на себя вину за это происшествие и подал рапорт об отставке. Ему отказал сам император. Его подчиненные один за другим заявляли о намерении совершить харакири. На что генерал отвечал, что сделает это за всех них.
24 августа недовольные капитуляцией курсанты военного училища заняли радиостанцию в Кавагути в префектуре Сайтама и призывали продолжать войну. Танака заявил, что отправится к бунтарям один. Он был уверен, что его убьют. Но нет. Его обращение к курсантам возымело действие, они согласились сложить оружие. Танака вернулся в свой штаб, привел в порядок свой рабочий стол, в 10 вечера громко крикнул находившемуся за дверью полковнику Цукамото:
– Спасибо за твою доброту, Цукамото!
Полковник бросился к двери, и тут раздался выстрел. Танака сидел за столом, на котором он поставил скульптуру Мэйдзи, положил свое завещание, адресованное офицерам и семье, свиток от Хирохито с отказом в отставке, подаренные императором сигареты, меч, фуражку, перчатки… и вставные зубы.
В Кремле Молотов принимал французского посла, который давно просился на встречу. Катру волновало учреждение в Берлине центральных административных секретариатов с участием немцев:
– По мнению Французского правительства, еще рано приступать к передаче власти в руки немцев. Власть должна находиться в руках Контрольного совета союзников, и высшие германские чиновники должны быть в полном распоряжении этого Совета только в качестве помощников и советников.
– На Берлинской конференции, как Вам известно, было принято решение о создании только пяти центральных секретариатов, и использование в них германских чиновников выгодно для союзников, – отметил Молотов.
– Может это и выгодно для союзников, – возразил посол, – но ответственность за администрацию в Германии должны нести союзники, а не немцы. Если немецкий чиновник будет иметь право подписи, то он будет иметь в своих руках и власть, чего надо остерегаться.
Молотов успокоил:
– Немцы будут нести ответственность, и если они не будут повиноваться, то будут немедленно изгнаны с этих постов, так что опасаться здесь нечего.
– Французское правительство хотело бы принять участие в обсуждении мирных договоров с Финляндией, Венгрией, Румынией, – резко сменил тему посол.
– Но Франция не воевала с этими странами, – удивился Молотов.
– Это не вина Франции, – парировал Катру.
Нарком чуть не опешил от такой наглости:
– Я ни в чем и не виню Францию. Однако подготовительная работа к заключению мирных договоров должна лежать на тех, кто воевал с этими странами.
Катру начал рассуждать о французских интересах в Восточной Европе. Напомнил о ноте французского МИД относительно передачи акций нефтяных компаний в Румынии, принадлежащих французам, в руки советских властей.
– Защита интересов союзников предусмотрена договорами о перемирии, – просто сказал нарком. – А мелкие вопросы должны изучаться и решаться конкретно.
Далее посла интересовала проблема Рура.
– Имеются сведения о том, что на Потсдамской конференции Советский Союз предложил создать особое государство на Рейне, так называемое Рейнско-Вестфальское государство, включающее в себя Рур.
Молотов разъяснил:
– Это неточная информация. На Берлинской конференции советская делегация выдвигала предложение о создании специального совета для контроля над Руром. Американцы, однако, этот вопрос рассматривать не хотели, и вопрос советской делегацией был снят.
– Французское правительство считает, что Рур должен быть поставлен под контроль четырех стран как в территориальном, так и в промышленном отношении.
– Французы, однако, нигде не высказывали такой точки зрения, – удивился нарком. – Я о ней слышу впервые.
– Франция не имела случая высказать свою точку зрения, – нашелся Катру. – Нетрудно понять, какой интерес представляет для Франции левый берег Рейна. Франция желает, чтобы левый берег Рейна находился под ее защитой, так же как Одер и Нейсе находятся под защитой Польши, а значит, и СССР. Как Вы, наверное, помните, я говорил со Сталиным по этому вопросу.
Молотов припомнил:
– Такой разговор был, но еще до разгрома Германии и при других обстоятельствах. Вероятно, де Голль обсуждает эти вопросы в Вашингтоне. Это действительно важно для обороны Франции.
– Поэтому Франция и прибегает к помощи СССР. Если со стороны англичан не будет возражений, можно будет поговорить об этом вопросе на предстоящей конференции в Лондоне. Германия попытается использовать противоречия между союзниками. Поэтому союзникам надо держаться вместе, понимать свои взаимные интересы и идти на взаимные уступки.
Молотов согласился. Катру перешел к вопросу об Индокитае:
– Относится ли положительно советское правительство к восстановлению суверенитета Франции в Индокитае.
– А разве кто-либо относится к этому отрицательно?
– Рузвельт в свое время высказывался против этого, но ни государственный департамент, ни Трумэн не подтвердили этой позиции, – вспомнил посол. – Поэтому, по моему мнению, вряд ли будут какие-либо возражения. Ибо в противном случае можно выдвигать возражения против возвращения Сингапура англичанам и Голландской Индии голландцам.
Заручившись обещанием Москвы не вмешиваться во французскую колонизаторскую политику, Катру тут же перешел в наступление:
– В распоряжении Французского правительства есть информация о том, что с советской стороны были высказаны пожелания получить китайский порт в Южном море. Это море Индокитая, и поэтому хочу попросить разъяснений по поводу этой информации.
Молотов успокоил:
– Советское правительство не имеет никаких претензий на получение порта в Южном море. Если оно и заинтересовано в получении каких-либо портов, то такими портами являются Дайрен и Порт-Артур. Эти порты нужны на некоторое время, до тех пор, пока не будут построены советские порты на Дальнем Востоке.
Москва еще нужна была американцам. Так, вставал вопрос и о судьбе оказавшихся в Китае американских военнопленных. Гарриман 24 августа писал Молотову: «Меня просили уведомить Вас о том, что согласно нашей информации вблизи Мукдена находится приблизительно 1200 американских военнопленных и 5 гражданских интернированных лиц, задержанных японским правительством. Мое правительство просит содействия Советского правительства в ускорении возвращения этих людей под американский контроль. Мое правительство было бы весьма благодарно за все то, что советские власти тем временем смогут сделать для обеспечения их благосостояния».
Ответ Гарриману пришел за подписью Вышинского 26 августа: «Настоящим имею честь сообщить, что эта просьба американского правительства передана на срочное рассмотрение соответствующих военных властей. О принятых ими мерах я не премину Вас уведомить».
Ситуация благополучно разрешилась. 29 августа Гарриман благодарил Молотова: «Я хотел бы уведомить Вас о том, что генерал Уайнрайт, а также несколько других американских офицеров, освобожденных Красной армией в районе Мукдена, прибыли в Чунцин.
Я хочу выразить свою благодарность за оказанное Вами содействие, которое будет весьма оценено всеми».
Однако дружеских жестов становилось все меньше. Окончание войны с Японией подвигло американских аналитиков резко переключиться на нового противника – СССР. 24 августа секретариат Объединенного разведывательного штаба (JIC) известил начальников штабов о намерении пересмотреть предыдущий доклад – Объединенного разведывательного комитета № 250/1 от 5 февраля 1945 года – «Возможности и намерения СССР в послевоенный период». Требовалось дать оценку возможностям и намерениям России в новой ситуации.
Хирохито, зная о резком падении дисциплины в японских войсках, 25 августа обратился со вторым посланием к вооруженным силам: «Мы обращаемся к нашим преданным солдатам и матросам по случаю объявления демобилизации Императорской армии и флота.
После тщательного рассмотрения положения в стране мы приняли решение сложить оружие и отменить военную подготовку. Нас переполняют глубокие чувства при одном лишь упоминании о заветах наших императорских предков и при мысли о верности, которую проявляли столь долго наши отважные бойцы. Мы глубоко скорбим обо всех павших в боях и умерших от болезней.
Когда мы объявили демобилизацию, то нашим самым большим желанием было, чтобы она прошла согласно плану, быстро и под строгим контролем, что стало бы убедительным примером высокого организационного уровня Императорской армии и флота.
Мы призываем вас, солдат вооруженных сил, выполнить возложенную на вас задачу в соответствии с нашими пожеланиями. Выберите себе гражданские профессии, оставаясь добропорядочными и верными подданными, и, стойко перенося жизненные тяготы и преодолевая трудности, направьте всю вашу энергию на решение задач послевоенного восстановления».
Обращение императора помогло успокоить войска.
Постепенно затухая, спорадические военные столкновения продолжались – на Сахалине и на Корейском полуострове.
Утром 25 августа морской десант был высажен в сахалинский порт Отомари (Корсаков). В тот же день советские войска вступили в административный центр Южного Сахалина – город Тойохара (Южно-Сахалинск), – где располагался штаб 88-й пехотной дивизии. Организованное сопротивление японского гарнизона на Южном Сахалине, который насчитывал около 30 тысяч солдат и офицеров, по сути, прекратилось.
А в Корее, как рассказывал Мерецков, соединения 25-й армии в тот день «освободили в городе Сейян (Сиань) (Синпхо? Сончжин? –
Но уже разгорались новые конфликты. 25 августа в Китае патруль китайских коммунистов приказал остановиться американскому спецподразделению из четырех человек под командованием капитана Джона Бёрча. Тот отказался, вспыхнул спор, посыпались взаимные оскорбления, и Бёрча застрелили. В США его объявят «первой жертвой третьей мировой войны между коммунистами и уменьшающимся свободным миром». И именем Бёрча будет названа влиятельная ультраправая организация. «Общество Джона Бёрча» развернет знамя борьбы с любыми проявлениями коммунизма – в Европе, Азии, но, в первую очередь, в самих Соединенных Штатах.
Трумэн 25 августа, получив из Госдепартамента согласованный текст жесткого ответа Сталину на его резкое письмо, направил его в Москву. Там говорилось: «Поскольку речь идет о базе на Курильских островах, то моя мысль заключалась в том, что пользование правами посадки на центральной группе Курильских островов во время оккупации Японии было бы существенным вкладом в те совместные действия, которые мы будем предпринимать в связи с осуществлением условий капитуляции Японии, так как это обеспечило бы еще один путь авиационной связи с Соединенными Штатами для использования в чрезвычайных случаях в период оккупации Японии…
Вы, очевидно, неправильно поняли мое послание, так как Вы говорите о нем, как о требовании, обычно предъявляемом побежденному государству или союзному государству, которое не в состоянии защищать части своей территории. Я не говорил о какой-либо территории Советской республики. Я говорил о Курильских островах, о японской территории, вопрос о которой должен быть решен при мирном урегулировании. Мне было известно, что мой предшественник согласился поддержать при мирном урегулировании приобретение этих островов советской стороной… Если Вы рассчитываете на нашу поддержку Вашего желания получить в постоянное владение все Курильские острова, я не могу понять, почему Вы считаете оскорбительным, если я прошу Вас рассмотреть просьбу о предоставлении прав для посадки самолетов только на одном из этих островов».
То есть президент, помимо прочего, прозрачно намекнул на то, что не считает вопрос о Курилах окончательно решенным.
Послание Трумэна вручил Сталину при личной встрече 27 августа Аверелл Гарриман. Он с самого начала считал идею получить базу на Курилах безнадежной затеей и, передавая письмо, заметил:
– Получив первое послание от президента Трумэна по этому вопросу, я опасался, что оно будет неправильно Вами понято. Последнее послание Трумэна вносит ясность в это дело.
Сталин поинтересовался:
– Имеется ли в виду создание временной базы на Курильских островах на период, пока будет оккупирована Япония?
Гарриман ответил утвердительно, добавив:
– Речь также идет о предоставлении права посадки коммерческим самолетам США в послевоенный период.
Сталин сослался на необходимость «обсудить этот вопрос с коллегами». К концу беседы Гарриман поднял еще одну тему: как Советский Союз отнесется к принципу «открытых дверей» в Китае.
– Это исконный принцип внешней политики США наряду с доктриной Монро, – уверял посол.
И для красного словца добавил:
– Сейчас выкристаллизовывается третий принцип американской внешней политики – дружба с Советским Союзом.
Сталин ответил в том же полушутливом стиле:
– У нас нет возражений, ибо советские люди считают политику открытых дверей и равных возможностей для торговли более прогрессивной и лучшей политикой, чем колониальная политика Англии.
Гарриман был удовлетворен встречей и докладывал Трумэну: «У меня создалось впечатление, что он считает право посадки на время оккупации приемлемым, но мне не ясна его реакция на возможность коммерческого использования этих объектов в послевоенный период… Сталин был довольно холоден в начале нашей беседы, но по мере того, как она продвигалась, он становился все более сердечным и держал меня более часа, говоря о процедуре, которую разрабатывал генерал Макартур для японской капитуляции, и других вопросах, представляющих общий интерес. Я сообщу об этом более подробно утром».
Действительно, Сталин не стал сжигать мосты, прямо отказывая Трумэну в его запросе на курильскую базу. Тем более что Генсек, конечно, уловил американскую увязку этого вопроса с соблюдением Вашингтоном ялтинского соглашения по Курилам. Сталин ответил встречной увязкой, заведомо неприемлемой для Трумэна, выдержав в то же время свое письмо в подчеркнуто вежливом тоне.
«Ваше послание от 27 августа получил, – сообщал Сталин. – Я рад, что недоразумения, вкравшиеся в нашу переписку, рассеялись. Я не был нисколько оскорблен Вашим предложением, но переживал состояние недоумения, поскольку я, как это видно теперь, неправильно понял Вас.
Я, конечно, согласен с Вашим предложением обеспечить для Соединенных Штатов право посадки на наших аэродромах на одном из Курильских островов в чрезвычайных ситуациях в период оккупации Японии.
Я согласен также с тем, чтобы на советском аэродроме на одном из Курильских островов предоставить возможность посадки коммерческим самолетам. При этом советское правительство рассчитывает на взаимность со стороны Соединенных Штатов в отношении права посадки советских коммерческих самолетов на американском аэродроме на одном из Алеутских островов. Дело в том, что нынешняя авиационная трасса из Сибири через Канаду в Соединенные Штаты Америки нас не удовлетворяет ввиду ее большой протяженности. Мы предпочитаем более короткую трассу от Курильских островов через Алеутские острова как промежуточный пункт на Сиэтл».
После этого письма и предложения создать советскую базу на Алеутских островах, тема американской базы на Курилах дальнейшего развития не получила. Трумэн, посоветовавшись с военными, не стал к ней больше возвращаться.
Союзная вежливость еще соблюдалась в личных контактах лидеров. В самый разгар перепалки по Хоккайдо и Курилам Сталин передал через американское посольство в Москве свои фотопортреты Трумэну и Эйзенхауэру. На одном была надпись: «Наилучшие пожелания президенту Трумэну от его друга И. Сталина». На другом: «Прославленному полководцу, генералу армии Д. Эйзенхауэру с наилучшими пожеланиями». Эйзенхауэр в ответ просил Гарримана передать Сталину «глубокую благодарность за столь великодушный отзыв» о своей персоне.
Гарриман также писал президенту в подробном послании, что Сталин на последней встрече «проявил большой интерес и расспрашивал меня о процедуре капитуляции Японии. Когда я рассказал ему все, что знаю об этом, он сделал комментарий, что существуют значительные риски, поскольку японцы – коварны, и осталось множество „сумасшедших головорезов“. Он сказал, что не мешало бы взять несколько заложников, чтобы защититься от таких инцидентов. Он предложил, что было бы более целесообразно приказать всем японским кораблям, самолетам и т. д. следовать в Манилу, а затем пригласить японцев в штаб-квартиру Макартура для подписания капитуляции. Когда я объяснил желательность принести поражение японцам прямо домой, подписав капитуляцию в сердце Японии, он заявил, что большая армада кораблей должна быть очень внушительна. Это рискованно, но если не будет инцидентов, то армада и высаженные по воздуху войска были бы наиболее впечатляющей демонстрацией силы для японского народа».
Советы Сталина – последнее, что интересовало Трумэна по этому вопросу. Он готовил большое политическое шоу, в основном для внутриамериканского потребления и для демонстрации решающей роли США во Второй мировой войне. Весь сценарий, время капитуляции – все это подстраивалось под Америку и Трумэна. Военное министерство инструктировало Макартура 28 августа: «Президент надеется, что подписание японской капитуляции будет организовано так, чтобы завершиться не позже 10.00 вечера по вашингтонскому времени. Он утвердил следующую процедуру, рекомендованную американскими сетями:
1. Радиорепортаж с линкора „Миссури“… В завершение диктор скажет, что капитуляция свершилась, и добавит: „Теперь мы переносимся в Белый дом в Вашингтоне“.
2. Президент после этого немедленно обратится к нации.
3. По завершении выступления президента трансляция будет вновь переключена на „Миссури“ для выступлений генерала Макартура и адмирала Нимица».
Макартур докладывал, что будет строго следовать полученным из Вашингтона инструкциям.
Проблемы в Восточной Азии у Вашингтона возникали и с другими союзниками. Англичане настаивали на своем участии в капитуляции Гонконга, который продолжали считать своей колонией. Эттли доказывал, что британские военно-морские силы уже находились на пути к освобождению Гонконга от японской оккупации, восстановлению британской администрации. «Возможно, что местное японское командование может рассматривать Гонконг как находящийся „в пределах Китая“, и поэтому я прошу вас дать указание главнокомандующему оккупационными войсками союзников генералу армии Макартуру приказать японскому командованию обеспечить, чтобы японские местные командиры в британской колонии Гонконг сдались командующему британскими военно-морскими силами по его прибытии».
Макартур получил указание из Вашингтона организовать сдачу японских войск в Гонконге британцами. Но с такой постановкой вопроса был категорически не согласен Чан Кайши, немедленно пожаловавшийся Трумэну: «Изменение порядка капитуляции в настоящий момент порождает риск создать плохой прецедент, который может иметь более серьезные последствия в других местах, кроме Гонконга. Англичане должны подчиниться общему приказу и воздержаться от высадки войск в Гонконг или попыток принять капитуляцию японцев на этом театре военных действий.
Если вы уже отправили телеграмму премьер-министру Эттли, как это было заявлено британским послом, то, чтобы не ставить вас в неловкое положение, я предлагаю следующее. Японские войска в Гонконге должны сдаться моему представителю на церемонии, на которую будут приглашены как американские, так и британские представители. После капитуляции британцы получат от меня разрешение высадить войска для повторной оккупации острова Гонконг. Британцы не должны ни под каким предлогом высаживать свои войска на материковой части Китая».
В разговоре с американским послом Хёрли Чан Кайши не скрывал своей ярости. «Он сказал, – докладывал Хёрли в Вашингтон, – что каждое известие, полученное им от британцев, сопровождалось угрозой применения силы не только в отношении Гонконга и Коулуна, но и в отношении других частей Китая. Генералиссимус заявил, что считает британскую позицию империалистической, властной и неподобающей для члена Организации Объединенных Наций».
Президент ответил Чану личным письмом, где настаивал на уже принятом решении и добавлял: «Ситуация в связи с капитуляцией Японии в Гонконге представляет собой проблему, которая, на мой взгляд, является главным образом военным вопросом оперативного характера. Никаких вопросов относительно британского суверенитета в этом районе не возникает, и, насколько я понимаю, вы не хотите поднимать этот вопрос».
В мемуарах Трумэн писал: «Чан Кайши по-прежнему не желал признавать главного. Он хотел, чтобы капитуляция Гонконга была принята от его имени, как часть Китая. Но он понимал, что своими силами ему до Гонконга не добраться, как не добраться и до Северного Китая и Маньчжурии без нашей помощи… Как бы я ни сожалел о трениях между двумя нашими союзниками, казалось, что мы мало что еще могли сделать. Британские военно-морские силы уже были на пути в Гонконг».
Чан Кайши оставалось только смириться. В итоге британский адмирал Харкорт принял капитуляцию японского флота в Гонконге.
В Соединенных Штатах генерал де Голль, завершив официальную часть визита, отправился в поездку по стране. В мемуарах генерала она выглядела как триумфальное шествие: «Нью-Йорк встретил де Голля и его свиту неистовым проявлением чувств дружбы. Мы прибыли туда из Уэст-Пойнта, где я посетил Военную академию, съездив предварительно в Гайд-парк на могилу Рузвельта. День приезда в Нью-Йорк совпал с воскресеньем и с отменой регламентированной продажи бензина. Все машины покинули места своих стоянок, образовав бескрайние вереницы по бокам стокилометровой трассы и приветствуя нас оглушительным шумом клаксонов. Мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла Гвардиа, излучая чувства радости и дружбы, встретил нас при въезде в город. Вечером, после различных приемов, он повел нас в Центральный парк, где известная певица Мэриэн Андерсон должна была исполнить „Марсельезу“. Десять пар рук вытолкнули меня на сцену огромного амфитеатра, и я предстал при свете мощных прожекторов взору тысяч американцев, разместившихся на ступенях полусферы. Когда смолк гул приветственных возгласов, и певица закончила пение нашего гимна, я взял слово и от всего сердца поблагодарил жителей великого города.
На следующий день было организовано „триумфальное шествие“. Кортеж машин пересек весь город. Рядом со мной сидел сияющий мэр. Шум высыпавших на улицу людей не умолкал, а этажи домов сверху донизу утопали в трепещущих флажках и вымпелах.
С той же теплотой встретил нас и Чикаго, хотя, в отличие от Нью-Йорка, европейские дела мало кого здесь волновали. Его население составляют выходцы из самых различных стран.
– Здесь, – сказал мне мэр Эдвард Келли, – вас будут приветствовать на 74 языках.
Побывав в день приезда на обеде, данном муниципальными властями, побродив на следующий день по улицам и бульварам для ознакомления со строительством, символизирующим новые веяния, ответив на приглашение посетить городскую ратушу, приняв участие в грандиозном банкете, организованном „Ассоциацией торговли“ и „Американским легионом“, мы повсюду были окружены массой людей самых различных национальностей, но единых в добром к нам отношении».
Из Чикаго путь де Голля лежал в Канаду. «В Оттаве власти и народ выказали нам все мыслимые и немыслимые знаки внимания. В наших беседах между премьер-министром Макензи Кингом и мною, которые проходили в присутствии министров иностранных дел Сен-Лорана и Бидо, а также послов Ванье и Жана де Отклока, мы чувствовали себя тем более непринужденно, что интересы Франции и Канады нигде и никак не пересекались».
28 августа Молотов получил записку от комиссии по установлению ущерба от немецкой оккупации: «По Вашему поручению комиссия в составе тт. Косяченко, Струмилина, Бодрова, Дегтярь, Богоявленского, Старовского проверила расчеты ЦСУ о потерях имущества колхозов и граждан СССР в результате немецкой оккупации. Комиссия считает возможным опубликовать следующие расчеты ЦСУ:
Ущерб, причиненный колхозам – 181 миллиард рублей в государственных ценах 1941 года.
Ущерб, причиненный гражданам СССР – 192 миллиарда рублей в государственных ценах 1941 года.
Учитывая, что ущерб, причиненный государственным, кооперативным и общественным предприятиям, учреждениям и организациям, оценивается в 306 миллиардов рублей, комиссия считает возможным опубликовать общую сумму прямых материальных потерь в 679 миллиардов рублей в государственных ценах 1941 года».
Было от чего схватиться за голову.
На территорию собственно Японии еще не ступал ни один солдат союзников. 28 августа началась первая за всю многовековую историю страны оккупация основных Японских островов иностранными войсками. На японскую землю сошел первый американский военнослужащий – полковник Чарльз Тенч, офицер штаба Макартура. Приземлившись на аэродроме Ацуги неподалеку от Иокогамы с оперативным подразделением из 150 человек, он телеграфировал в ставку Макартура в Маниле: «На враждебные действия не натолкнулись».
На следующий день началась оккупация Японии: на военно-морской базе в Иокогаме высадилась американская воздушно-десантная дивизия. В Токийский залив стали прибывать корабли союзников. 29 августа появились американский линкор «Миссури» и британский линкор «Герцог Йоркский».
Дальнейшие события, имевшие долговременные глобальные последствия, происходили в те дни внутри Китая.
28 августа на предоставленном американцами самолете в ставку Чан Кайши в Чунцине вылетел Мао Цзэдун.
Правительство Гоминьдана контролировало теперь две трети страны. Компартия удерживала Особый район Шэньси – Ганьсу – Нинся, охватывавший уже 30 уездов, а также 18 крупных «освобожденных районов», расположенных в Северном, Восточном и Южном Китае с общей численностью населения 95,5 млн человек. К концу августа 1945 года с советской помощью КПК захватила большую часть Чахара и провинции Жэхэ, включая их столицы – Чжанцзякоу и Чэндэ, расположенные всего в 150 километрах от Пекина.
После капитуляции Японии государство Маньчжоу-Го прекратило свое существование. При этом на территории Китая оставалось 2,3 млн японских солдат и почти 1,5 млн человек гражданского населения. «Непрочный контроль Пекина над Синьцзяном еще больше подвергся эрозии. Тибет и Монголия тяготели к квазиавтономии, попадая в орбиты влияния соответственно Британской империи и Советского Союза», – замечал Генри Киссинджер.
Северо-Восточный Китай был занят Красной армией. В Маньчжурии на тот момент, подчеркивают историки Чжан Юн и Джон Холлидей, ни у коммунистов, ни у гоминьдановцев «не было вооруженных сил, так как эта территория была оккупирована японцами, которые эффективно и беспощадно грабили ее на протяжении четырнадцати лет. Но красные партизаны находились гораздо ближе к Маньчжурии, чем войска Чана. Русские немедленно открыли китайским коммунистам доступ в оставленные японцами арсеналы, включая крупнейший из них, в Шэньяне, где хранились около 100 тысяч винтовок, тысячи артиллерийских орудий, а также большие количества боеприпасов, обмундирования и провианта… Войска подчиненного японцам марионеточного режима Маньчжоу-Го численностью около 200 тысяч человек без сопротивления сдались советской Красной армии, и теперь русские подготовили их к повторной мобилизации – уже на службу КПК».
Ситуация действительно благоприятствовала коммунистам, поскольку войска Чан Кайши располагались далеко от тех районов, которые ранее оккупировали японцы в Маньчжурии. Поэтому основной заботой Чан Кайши стала ускоренная переброска своих вооруженных сил в Северный, Северо-Восточный и Восточный Китай. Дойдет до того, что Чан даже попросит Сталина задержать эвакуацию Красной армии из Маньчжурии, поскольку американцы могли начать оказывать ему широкомасштабную помощь в переброске войск только с октября 1945 года.
Энтони Бивор достаточно точно описывал запутанную внутрикитайскую ситуацию: «Генерал Ведемейер, получив указание из Вашингтона помогать националистам в восстановлении контроля над страной, предоставил американские транспортные средства для переброски некоторых частей в города Центрального и Восточного Китая. Чан Кайши особенно стремился восстановить свою столицу в Нанкине. Он понимал, что должен опередить коммунистов и овладеть как можно большей территорией. Но самыми главными врагами националистов были они сами, когда речь шла о привлечении симпатий народных масс. Их командиров не интересовала деревня. В городах, ранее оккупированных японцами, они часто вели себя не лучше – грабили и отбирали, что хотели. А вновь введенные деньги националистов порождали неконтролируемую инфляцию.
Коммунисты были гораздо умнее. Они понимали, что источник власти находится в деревне, поскольку тот, кто будет контролировать поставки продовольствия в грядущей гражданской войне, в конечном итоге будет контролировать все. Их более лояльное отношение к крестьянству позволило мобилизовать массы на поддержку своего курса, что было нетрудно, так как поддержка националистов ослабевала с приближением поражения Японии. В Коммунистическую партию массово вступала молодежь, особенно студенты».
Американцы, ранее заигрывавшие с китайскими коммунистами как с «либеральной силой», кардинально меняли свое мнение. Сотрудники отдела военной разведки министерства обороны США летом 1945 года пришли к заключению: «Китайские коммунисты – это коммунисты. „Демократия“ китайских коммунистов – это советская демократия… Китайское коммунистическое движение – это часть международного коммунистического движения, финансируемого и руководимого из Москвы». Но не считаться с силой Компартии Китая в Вашингтоне тоже не могли.
Непростыми были отношения между Кремлем и руководством КПК, которые вели каждый свою сложную игру, не слишком доверяя друг другу, но сознавая наличие широкой сферы взаимных интересов.
Окончание войны с Японией и обрадовало, и озадачило руководство китайской компартии. По записи Владимирова, капитуляция Токио «потрясла руководство КПК. Япония, по их мнению, должна была обороняться еще несколько лет (во всяком случае, не менее двух)». В верхушке компартии Владимиров фиксировал глухое брожение против Москвы. «Руководство КПК считает, что при определении театров военных действий СССР взял на себя только Маньчжурию, предав забвению интересы КПК и ее вооруженные силы».
Сталин после окончания войны, пишет китаист Александр Панцов, «начал открыто выражать сомнения в способности китайских коммунистов взять власть: он просто не хотел ради безоговорочной поддержки КПК рисковать тем, что уже получил, оказав помощь США и Китаю в борьбе с Японией. Он даже посоветовал Мао Цзэдуну „прийти к временному соглашению“ с Чан Кайши, настаивая на поездке Мао в Чунцин для личной встречи с его заклятым врагом». Сталин не мог не учитывать и реальную расстановку сил на земле. Гоминьдановские войска, насчитывая 4,3 млн человек, значительно превосходили армию КПК, в которой было чуть более 1,2 млн солдат и командиров.
Не только Сталин подталкивал Мао Цзэдуна к замирению с Чан Кайши, но и американцы подвигали Чана к налаживанию отношений с Мао. Ни Москва, ни Вашингтон не чувствовали себя в силах соревноваться за абсолютное первенство в Китае. Трумэн настаивал на переговорах Чан Кайши с коммунистами, грозя в противном случае оставить гоминдановцев без флота, который был им необходим для переброски армии в Маньчжурию. И Чан, и Мао отчаянно сопротивлялись.
Чжан Юн и Холлидей утверждают: «Мао не желал ехать в Чунцин и дважды отклонял приглашение, главным образом из-за того, что не доверял мирным намерениям Чана и опасался за свою жизнь… Мао передал Чану, что пошлет вместо себя Чжоу Эньлая, но Чан настоял на том, что встреча на высшем уровне должна пройти с участием Мао, и в конце концов Мао был вынужден согласиться. Сталин не менее трех раз присылал Мао телеграммы с предложением принять приглашение…».
Владимиров свидетельствовал, что ему стоило немалых усилий уговорить Мао Цзэдуна отправиться на переговоры к Чан Кайши: «Мао Цзэдун еще раз просил подтвердить готовность советского правительства гарантировать его личную безопасность в Чунцине. Он просил в случае угрозы его безопасности предоставить ему убежище в советском военном представительстве в Чунцине. Я подтвердил ему, что его личная безопасность гарантирована, что он может рассчитывать на убежище в советском военном представительстве. Однако всякие сомнения излишни. Чан Кайши не посмеет посягнуть на его жизнь. Это твердая гарантия Москвы».
Мао предпочел пойти навстречу Кремлю. «Я был вынужден поехать, поскольку это было настояние Сталина», – скажет лидер КПК. 23 августа он собрал расширенное заседание Политбюро, на котором заявил:
– Советский Союз, исходя из интересов мира во всем мире и будучи скован китайско-советским договором, не может оказать нам помощь.
28 августа вместе с Чжоу Эньлаем он вылетел в Чунцин, хотя ЦК КПК получил многочисленные письма с протестами против переговоров с Гоминьданом от разных организаций партии. Сопровождали руководителей КПК гоминдановский генерал Чжан Чжичжун и американский посол Хёрли. На аэродроме перед отлетом Мао улыбался. Но, по свидетельству Владимирова, к трапу самолета «шел, как на казнь».
Чан Кайши встретился с Мао тем же вечером, в 21.30, на банкете. Оба держались подчеркнуто вежливо, улыбались, жали друг другу руки. Выпили даже вместе за мир и сотрудничество. О делах при первой встрече не говорили.
Мао проведет в Чунцине 43 дня. Он неоднократно встретится с Чаном и другими лидерами Гоминьдана, а также с представителями китайской либеральной общественности и зарубежной публикой. Но при этом Мао просто делал уступку Сталину, прекрасно понимая, что его противостояние с Гоминьданом могло быть успешным только при условии военной и экономической помощи КПК со стороны Советского Союза.
А тем временем СССР спешил с пользой использовать факт нахождения наших войск в Северном Китае и уничтожения государства Маньчжоу-Го. 30 августа вышло «Постановление ГКО СССР № 9940 о составе и задачах комиссии по вывозке оборудования из Маньчжурии» во главе с Сабуровым. Комиссии поручалось «вывезти из Маньчжурии в Советский Союз в течение сентября-ноября с.г. наиболее ценное комплектное трофейное оборудование, в первую очередь для оснащения: а) автосборочных заводов в гг. Комсомольске, Иркутске, автомобильного завода в г. Новосибирске и авторемонтных заводов в гг. Хабаровске, Чите и Ворошилове, имея виду при этом вывоз на эти заводы такого комплектного оборудования, которое обеспечило бы организацию в дальнейшем на этих заводах производства автомобилей; б) завода „Амурсталь“ в г. Комсомольске и металлургических заводов в Сибири, на Урале и в Казахстане металлургическим и горнорудным оборудованием, имея в виду вывоз в первую очередь тонколистового стана для производства автомобильного листа, а также установок по прямому восстановлению железа по способу Ренна».
И список этот был далеко не исчерпывающим. Кроме того, комиссию обязали «вывезти наиболее ценное оборудование японских военных предприятий в Маньчжурии, снабжавших японскую армию самолетами, танками, вооружением и боеприпасами».
Генерал Макартур 30 августа прилетел в Японию. Многие из сопровождавших его американцев были изрядно напуганы: вдоль всей дороги из аэропорта Ацуги в Иокогаму длинной в 24 км выстроилось более 30 тысяч японских солдат. Такого «почетного караула» не ожидали, но все обошлось благополучно.
На следующий день в Иокогаме к Макартуру доставили истощенного генерал-лейтенанта Джонатана Уэйнрайта, которого он оставил на посту командующего Батааном и Коррехидором на Филиппинах в 1942 году, когда сам Макартур ретировался в Австралию. Генерала Уэйнрайта, как мы знаем, нашли советские солдаты в лагере военнопленных в Маньчжурии, отправили его поездом в Мукден, оттуда на бомбардировщике – в Чунцин и в Манилу, откуда он перелетел в Иокогаму. Волосы Уайнрайта были белы как снег, а кожа напоминала пергамент. Макартур в тот вечер потерял аппетит и долго не мог уснуть.
Американские войска в тот день уже массово высаживались в Йокогаме. «За десять последующих дней в Йокогаме и соседнем районе Канагава было зарегистрировано 1336 случаев изнасилования, – писал Энтони Бивор. – Австралийские солдаты также совершили много изнасилований в районе Хиросимы». Созданные заранее публичные дома не помогли.
Оппенгеймер твердо решил уйти с поста директора Манхэттенского проекта по науке. К концу месяца – теперь уже прославленный ученый с мировым именем «отца ядерной бомбы» – получил приглашения на работу в Гарвардский, Принстонский и Колумбийский университет, но его тянуло в Калифорнию. Старые приятели по Калифорнийскому технологическому университету звали его в Пасадену, где находится Калтех, но формального приглашения оттуда долго не было: ректор университета Роберт Милликен считал Оппенгеймера плохим преподавателем, чьи достижения в теоретической физике – в прошлом, а в Калтехе и без него хватает евреев. Однако коллеги заставили Милликена передумать, и Оппенгеймер получил приглашение и от него 31 августа.
А накануне – 30 августа – 500 его коллег собрались в лекционном зале и приняли решение создать организацию – Ассоциацию ученых Лос-Аламоса (ALAS). Ханс Бете, Эдвард Теллер, Фрэнк Оппенгеймер, Роберт Кристи и другие написали программную декларацию, где говорилось об опасности гонки вооружений, невозможности защититься от атомной атаки и необходимости международного контроля над ядерным оружием. Роберта Оппенгеймера попросили передать документ в военное министерство. Авторы даже не сомневались, что вскоре его опубликуют в прессе.
Девятого сентября Оппенгеймер направил декларацию заместителю Стимсона Джорджу Гаррисону. В сопроводительном письме было сказано, что документ был передан на подпись 300 ученым и лишь трое из них отказались его подписывать. Оппенгеймер подчеркивал, что лично не участвовал в его составлении, но он разделяет мнение авторов. Выражал надежду на одобрение Пентагоном и предание документа гласности.
Гаррисон вскоре позвонил Оппенгеймеру и передал просьбу Стимсона прислать побольше экземпляров декларации, чтобы с ней могли ознакомиться в государственных органах. Гаррисон при этом добавил, что военное министерство пока не разрешает его обнародование.
Начало осени 1945 года окончательно положило конец боевым действиям Второй мировой войны.
Маршал Мерецков описывал последние дни военной кампании против Японии: «К концу августа было полностью закончено разоружение капитулировавшей Квантунской армии и войск марионеточных сателлитов Японии. Было пленено около 600 тысяч солдат и офицеров, взяты большие трофеи, освобождены Северо-Восточный Китай, Ляодунский полуостров, Южный Сахалин, Курильские острова и Северная Корея до 38-й параллели, причем наши войска ворвались сначала даже в Сеул, но затем, в соответствии с имевшимся соглашением, оставили его и отошли к северу».
К Мерецкову приводили пленных японских генералов. «Они были доставлены в район полевого управления 1-го Дальневосточного фронта, находившегося в восьми километрах юго-западнее Духовской, в полной форме, при всех регалиях и при холодном оружии. Сначала генералы держались очень робко. Но потом, когда их пригласили за стол и стали разговаривать с ними спокойно и корректно, они осмелели.
Первое, о чем они заговорили, касалось оказания всем японским пленным медицинской помощи и обеспечения их одеждой и продуктами… Тогда они перевели разговор на вопрос о судьбе своих семей. Главная просьба заключалась в том, чтобы не оставлять семьи в Маньчжурии, где к ним очень враждебно относится местное население. Не сможет ли советское командование отправить их в Японию? И нельзя ли, на худой конец, чтобы семьи сопровождали генералов в плен? Учитывая, что вопрос о семьях в общем-то сугубо человеческий, мы постарались и его разрешить достаточно позитивно».
Военные действия затухали. 31 августа сдался американцам японский гарнизон на острове Минамитори. 1 сентября была завершена операция на последнем из Курильских островов. Наиболее ожесточенное сопротивление японцы оказывали советским войскам на Парамушире и Онекотане. Несмотря на это, 101-я стрелковая дивизия и морские пехотинцы заняли и эти острова Курильской гряды. В целом на Курилах было взято в плен до 60 тысяч японских офицеров и солдат.
Второго сентября американцам сдались японские гарнизоны на одном из Каролинских островов под названием Трук, на Марианских островах Паган и Рота, а также на островах Палау.
Генералу Дугласу Макартуру 27 августа из Москвы пришла телеграмма, в которой подтверждалось, что от имени Верховного главнокомандования советских вооруженных сил подписать Акт о безоговорочной капитуляции Японии уполномочен генерал-лейтенант Кузьма Николаевич Деревянко. Кроме него в делегацию входили генерал-майор авиации Николай Васильевич Воронов, контр-адмирал Андрей Митрофанович Стеценко, полпред СССР в Японии Малик и консул советского представительства Иванов…
Почему Сталин, который настаивал на том, чтобы сам Жуков подписывал акт капитуляции Германии, направил на подписание акта капитуляции Японии мало кому известного 41-летнего генерал-лейтенанта Деревянко?
Существует несколько версий. Первая: США представили победу над Японией как свой индивидуальный бенефис, демонстративно не замечая вообще какой-либо роли Советского Союза. Сталин в ответ постарался принизить американский триумф низким статусом делегации. Вторая: так советский лидер выразил недовольство отказом Трумэна дать согласие на то, чтобы советские войска приняли капитуляцию японцев на севере Хоккайдо. Или отказом президента видеть советских представителей в оккупационных органах в Японии. И третья: Кремлю стало известно, что среди участников церемонии на «Миссури» будет находиться генерал французской армии, считавшийся в СССР предателем, – Зиновий Свердлов, родной брат Якова Михайловича Свердлова.
Как бы то ни было, Сталин якобы сказал, что на подписание надо отправить «зауряд-генерала – грамотного, чтобы расписался красиво. И чтобы полученные от нас инструкции соблюдал; большего не требуется, хватит с них».
За церемонией подписания акта о капитуляции Японии наблюдали специальные корреспонденты ТАСС Николай Богданов и Иван Бочарников: «Медленно рассеивается туман над Токийской бухтой в этот исторический день. Постепенно вырисовываются силуэты многочисленных кораблей союзников, грозно выстроившихся напротив столицы Японии.
Миноносец мчит нас к линкору, на котором должна произойти церемония подписания акта о капитуляции Японии… Перед нами – один из самых больших военных кораблей мира – „Миссури“. Справа и слева от него боевые соратники – американские линкоры „Айова“, „Южная Дакота“, за ними – лучшие английские линкоры „Георг“, „Герцог Йоркский“. Дальше на рейде австралийские, голландские, канадские, новозеландские крейсеры, миноносцы. Кораблей всех классов не счесть». Заметим, ни одного советского корабля там не было. Американцы даже не сочли нужным пригласить.
Корреспонденты ТАСС продолжали вести репортаж: «К правому борту линкора пришвартовался миноносец „Будконан“, на котором прибыл генерал Макартур. Вслед за ним поднимаются на линкор делегации союзных стран и гости. Делегации занимают свои места позади стола. Справа-налево – представители Китая, Великобритании, СССР, Австралии, Канады, Франции, Голландии, Новой Зеландии. Гости, свыше 230 корреспондентов, размещаются в носовой части линкора, заполняя капитанский мостик, все орудийные площадки башни.
Заканчивается подготовка к церемонии. Зеленым сукном накрывается небольшой стол, ставятся две чернильницы, промокательная бумага. Затем появляются два стула, один против другого. Устанавливается микрофон. Все делается неторопливо.
По трапу поднимается японская делегация в составе одиннадцати человек, привезенных на катере после подготовки всей церемонии… Впереди, весь в черном, глава японской делегации министр иностранных дел Мамору Сигэмицу. За ним – толстый приземистый начальник армейского Генерального штаба Японии генерал Умэдзу. С ними – японские дипломатические и военные чины в разношерстных мундирах и костюмах.
Жалкий вид являет вся эта группа! В течение пяти минут японская делегация стоит под суровыми взглядами всех присутствующих на корабле представителей свободолюбивых наций. Японцам приходится стоять как раз напротив китайской делегации».
Тассовцам был невдомек, чего стоило заставить этих людей явиться на эту церемонию. Поручение подписать акт о капитуляции было не только оскорбительным, но и опасным. В Японии было очень много желающих убить любого, кто захочет это сделать. Особенно сложно было найти действующего военного, который согласился бы поставить свою подпись. Правительство настаивало, чтобы это был начальник штаба армии Умэдзу, тот доказывал, что достаточно было бы и Ёнаи. Когда же решение о кандидатуре Умэдзу было принято, он резко протестовал, обещая сделать харакири. Но не сделал, уступив настоятельной «просьбе императора».
Вся японская делегация была тайно и быстро, чтобы избежать покушения, доставлена в Иокогаму, откуда ее уже под усиленной американской охраной отправили на борт «Миссури».
Этот момент назовут «пять минут позора Японии». Сигэмицу, назначенный императором Хирохито главой делегации, стоял впереди с низко опущенной головой, тяжело опираясь на трость – у него одна нога была на протезе. Чуть сзади – Умэдзу – в помятом кителе, кавалерийских галифе, ботинках и фуражке, без самурайского меча. За ними еще девять человек – по трое от МИДа, военного и морского министерств.
После этого состоялось явление на палубу корабля генерала Макартура. Теперь церемония превращалась в американский бенефис.
При общей тишине Макартур произнес речь:
– Я заявляю о своем твердом намерении, согласно традиции стран, которые я представляю, проявить при выполнении моих обязанностей справедливость и терпимость, принимая в то же время все необходимые меры для обеспечения полного, быстрого и точного выполнения условий капитуляции. Мы собрались здесь как представители главных воюющих держав для того, чтобы заключить торжественное соглашение, посредством которого можно будет восстановить мир. Проблемы, связанные с различными идеалами и идеологиями, были разрешены на полях сражений всего мира, а потому не подлежат дискуссии или дебатам.
Затем Макартур предложил японским представителям подписать Акт о капитуляции, который гласил:
«1. Мы, действуя по приказу и от имени императора, японского правительства и японского императорского Генерального штаба, настоящим принимаем условия декларации, опубликованной 26 июля в Потсдаме…
2. Настоящим мы заявляем о безоговорочной капитуляции союзным державам японского императорского Генерального штаба, всех японских вооруженных сил и всех вооруженных сил под японским контролем вне зависимости от того, где они находятся…
8. Власть императора и японского правительства по управлению государством будет подчинена Верховному главнокомандующему союзных держав, который будет предпринимать такие шаги, какие он сочтет необходимым для осуществления этих условий капитуляции».
Акт был составлен на английском, японском и китайском языках. Русским переводом американцы не заморочились.
Время подписания акта о капитуляции в различных репортажах и источниках варьируется от 9.02 до 10.30 утра.
Сигэмицу отставил трость, однако не стал садиться на стул, а подписал документ стоя. Его бледное лицо покрылось потом. Когда дошла его очередь, Умэдзу сел на стул, несколько замешкался. У него не было с собой ручки, пришлось ее одолжить для этого унизительного действа. Начав выводить свою подпись, генерал обнаружил, что она не пишет.
Богданов и Бочарников добавляют деталей: «Медленно подходит Сигэмицу. Неловко выполнив свою тяжелую обязанность, Сигэмицу отходит от стола, ни на кого не глядя. Старательно ставит свою подпись генерал Умэдзу. Японцы удаляются на свои места».
Следующие подписи поставят американцы. Макартур объявил:
– Верховный главнокомандующий союзных держав подпишет теперь документ от имени союзных наций. Я приглашаю генерала Уэйнрайта и генерала Персиваля подойти со мной к столу для подписания документа.
Союзные нации олицетворял сам Макартур. Американский генерал Уэйнрайт считался героем боев за Коррехидор на Филиппинах. Английский генерал Персиваль сдал японцам Сингапур. Оба оказались в японском плену и лишь незадолго до подписания обрели свободу. Уэйнрайта, напомню, освободила Красная армия в Маньчжурии.
Затем настало время подписывать акт от имени Соединенных Штатов. Это сделал адмирал Нимиц.
Далее к столу позвали представителя Китайской республики. Это был генерал Су Юн-чан, начальник оперативного отдела китайского совета национальной обороны. За ним генерал Макартур пригласил представителя Великобритании. Адмирал Фрэзер подписывает акт.
Генерал Макартур говорит:
– Сейчас акт подпишет представитель Союза Советских Социалистических Республик.
Тассовцы зафиксировали: «Треск и щелканье многочисленных фото– и киноаппаратов увеличивается, когда Макартур приглашает к столу советскую делегацию. Она здесь в центре внимания. Присутствующие видят в ней представителей могущественной советской державы, которая, разгромив фашистскую Германию, ускорила затем капитуляцию Японии.
Подписывающего акт по уполномочию Верховного Главнокомандующего генерал-лейтенанта Деревянко сопровождают генерал-майор авиации Воронов и контр-адмирал Стеценко».
Затем акт подписал от Австралии генерал Томас Блэми, главнокомандующий австралийскими войсками, за ним – посланцы Канады генерал Грейв, Франции – генерал Леклерк, Голландии, Новой Зеландии. Вся церемония продлилась 45 минут.
Когда подписание закончилось, по радио из Вашингтона передали речь президента Трумэна.
– Мои соотечественники-американцы. Мысли и надежды всей Америки – воистину, всего цивилизованного мира – сегодня вечером прикованы к линкору «Миссури». Там, на маленьком кусочке американской земли, пришвартованной в Токийской бухте, японцы только что официально сложили оружие. На земле и на воде американские мужчины и женщины отдавали свои жизни, чтобы пришел этот день окончательной победы и было обеспечено выживание цивилизованного мира.
Мы не забудем Перл-Харбор. Японские милитаристы не забудут «Миссури». Зло, причиненное японскими военными лидерами, никогда не может быть исправлено или забыто. Но и у них отняли способность разрушать и убивать. Их армии и то, что осталось от их флота, теперь бессильны…
Свободные люди со свободными союзниками, которые могут создать атомную бомбу, могут использовать те же навыки, энергию и решимость, чтобы преодолеть все возникающие трудности.
Эта речь Трумэна занимает в его мемуарах почти четыре страницы, 26 абзацев. Как вы думаете, сколько раз в выступлении, посвященном завершению Второй мировой войны, был упомянут Советский Союз, внесший решающий вклад в Победу? Верно. Ни разу. А сколько раз вообще союзники по антифашистской коалиции? Один раз, в 16-м абзаце, причем в контексте оказания им американской военной помощи.
Столь популярный сейчас миф, что войну выиграла Америка, стал активно создаваться еще в 1945 году. И в Москве это прекрасно видели и были, мягко говоря, разочарованы.
И в завершение еще две речи – Макартура и Нимица. «Высказав убеждение, что отныне прочный мир установится во всем мире, Макартур с улыбкой заканчивает процедуру и просит делегации проследовать за ним в салон адмирала Нимица на „Миссури“.
Некоторое время японские делегаты стоят одни. Затем Сигэмицу вручают черную папку с экземпляром подписанного акта. Японцы спускаются вниз по трапу, где их ждет катер.
Над линкором „Миссури“ величественным парадом проплывают „Летающие крепости“, на бреющем проносятся истребители…
Гости отъезжают с „Миссури“ на миноносцах.
Вслед за этим в осуществление акта о капитуляции к Токио и Йокогаме устремляются сотни десантных судов с войсками для оккупации Японских островов», – заключали советские журналисты.
Американское шоу с местом для СССР между гоминдановцами и австралийцами. Скорее всего, Сталин предполагал, что именно этим все и закончится, потому и не отправил Василевского. И, думаю, именно поэтому у Генсека не возникло желание считать 2 сентября днем Победы над Японией.
Тем не менее, Сталин не забыл в тот день принести свои поздравления Трумэну: «В день подписания Японией акта капитуляции разрешите поздравить Вас, Правительство Соединенных Штатов Америки, и американский народ с великой победой над Японией. Приветствую вооруженные силы Соединенных Штатов Америки с блестящей победой». Трумэн поздравит Сталина ответной телеграммой только 5 сентября.
Ну а в тот день Калинин и Горкин подписали Указ Президиума Верховного Совета СССР: «В ознаменование победы над Японией установить, что 3 сентября является днем всенародного торжества – ПРАЗДНИКОМ ПОБЕДЫ над Японией. 3 сентября считать нерабочим днем».
Сталин выступил с обращением: «Товарищи! Соотечественники и соотечественницы!
Сегодня, 2 сентября, государственные и военные представители Японии подписали акт безоговорочной капитуляции. Разбитая наголову на морях и на суше и окруженная со всех сторон вооруженным силами Объединенных Наций, Япония признала себя побежденной и сложила оружие.
Два очага мирового фашизма и мировой агрессии образовались накануне нынешней мировой войны: Германия – на западе и Япония – на востоке. Это они развязали Вторую мировую войну. Это они поставили человечество и его цивилизацию на край гибели. Очаг мировой агрессии на западе был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Япония, главная союзница Германии, также оказалась вынужденной подписать акт капитуляции.
Это означает, что наступил конец Второй мировой войны. Теперь мы можем сказать, что условия, необходимые для мира во всем мире, уже завоеваны.
Следует отметить, что японские захватчики нанесли ущерб не только нашим союзникам – Китаю, Соединенным Штатам Америки, Великобритании. Они нанесли серьезнейший ущерб также и нашей стране. Поэтому у нас есть еще свой особый счет к Японии. Свою агрессию против нашей страны Япония начала еще в 1904 году во время русско-японской войны…
Правда, атаки Японии в районе Хасана и Халхин-гола были ликвидированы советскими войсками с большим позором для японцев. Равным образом была успешно ликвидирована японская военная интервенция 1918–1922 годов, и японские оккупанты были выброшены из районов нашего Дальнего Востока. Но поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции.
Это означает, что Южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии.
Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на западе и японского нашествия на востоке. Наступил долгожданный мир для народов всего мира».
Третьего сентября вышел приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной армии и Военно-Морскому Флоту: «Война советского народа, совместно с нашими союзниками, против последнего агрессора – японского империализма – победоносно завершена. Япония разгромлена и капитулировала.
В ознаменование победы над Японией сегодня, 3 сентября, в день ПРАЗДНИКА ПОБЕДЫ над Японией, в 21.00 столица нашей родины МОСКВА от имени Родины салютует доблестным войскам Красной армии, кораблям и частям Военно-Морского Флота, одержавшим эту победу, – двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати четырех орудий».
На Мерецкова незабываемое впечатление произвел митинг в Харбине по случаю победы над Японией. «3 сентября я прилетел в этот город, чтобы решить ряд вопросов, связанных с экономическими и административными проблемами… Вслед за мной вторым самолетом сюда прибыли А. М. Василевский, главный маршал авиации С. А. Худяков, маршал артиллерии М. Н. Чистяков и другие военачальники. Нас встретил А. П. Белобородов, войска которого отвечали за порядок в районе Харбина. Мы отправились на ипподром смотреть трофеи, захваченные у Квантунской армии…
Митинг состоялся на следующий день. Площадь, украшенная флагами, была переполнена. Здесь находилось около 20 тысяч русских жителей города, а также много маньчжур и китайцев».
Праздновали День победы над Японией только в 1946 году. Формально указ не был отменен, просто 7 мая 1947 года Президиум Верховного Совета СССР постановил считать 3 сентября обычным рабочим днем. И праздник победы над Японией после 1946 года в Советском Союзе больше никогда не отмечался.
А праздновать было что. Фактически за две недели боев советские войска заняли Маньчжурию, Северную Корею, Южный Сахалин и Курильские острова.
87 участников войны с Японией стали Героями или дважды Героями Советского Союза. Свыше 300 тысяч человек получили ордена и медали. Многие соединения и части удостоились почетных наименований Курильских, Сахалинских, Уссурийских, Харбинских, Амурских, Хинганских, Мукденских, Порт-Артурских. Всем участникам военных операций была вручена медаль «За победу над Японией». На ее реверсе стояла дата «3 сентября 1945 года». Это к ответу на вопрос, почему мы вдруг отмечаем именно эту дату как день победы над Японией.
Вооруженные силы СССР, по официальным советским данным, потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 36 456 человек. Людские потери советских войск и сил флота были в 18,6 раз ниже, чем японских вооруженных сил.
В ходе боевых действий советские войска уничтожили 84 тысячи японских солдат и офицеров. В советском плену окажется 148 японских генералов и 594 тысячи офицеров и солдат. Огромными были военные трофей, которые затем сильно помогут китайским товарищам. «Только два наших фронта захватили у бывшей Квантунской армии и передали представителям НОА 3,7 тыс. орудий, минометов, гранатометов, 600 танков, 861 самолет, около 1,2 тыс. пулеметов, почти 680 различных воинских складов, а также корабли Сунгарийской военной речной флотилии, – свидетельствовал маршал Василевский. – Позднее была передана значительная часть советского оружия. Трофейное и наше, отечественное, оружие и боевая техника помогли перевооружить Народно-освободительную армию и технически оснастить ее новые части и соединения, ставшие потом костяком и ударной силой революционного Китая».
Японские войска в Китае капитулировали перед гоминьдановскими войсками. Всего была принята капитуляция у 1230 тыс. японских военнослужащих и 1460 тыс. военнослужащих марионеточных войск.
За годы Второй мировой войны Япония потеряла убитыми 2 млн военнослужащих, а также 580 тысяч мирных граждан (в основном в результате бомбардировок, в том числе – ядерных).
Число жертв японской агрессии в странах Юго-Восточной Азии оценивается от 5,5 до 20 млн человек. Потери вооруженных сил Китая превысили 5 млн человек, среди мирного населения жертв было гораздо больше – до 12 млн человек (и еще миллионов 20 погибли до официального начала Второй мировой войны).
Для Советского Союза Вторая мировая война закончилась. 4 сентября 1945 года Указом Президиума Верховного Совета СССР был упразднен Государственный Комитет Обороны. Прекратила свою деятельность и Ставка Верховного Главнокомандования. Непосредственное руководство Вооруженными Силами было теперь возложено на Наркомат Вооруженных Сил, в который вошел и Военно-морской флот.
Но для других начиналась новая война. В меморандуме № 329 от 4 сентября 1945 года Объединенный разведывательный комитет США поставил задачу «отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и контролируемой им территории».
Война закончилась. Война продолжалась…
На 7 сентября был назначен парад Победы союзников в Берлине. По договоренности его должны были принимать четыре главкома. Буквально накануне оговоренной даты трое западных главкомов сообщили, что не смогут прибыть в Берлин и на трибуне их заменят генералы.
Жуков немедленно проинформировал о сложившейся ситуации Сталина. Тот ответил: «Они хотят принизить политическое значение парада войск стран антигитлеровской коалиции. Подождите, они еще не такие будут выкидывать фокусы. Не обращайте внимания на отказ союзников и принимайте парад сами, тем более что мы имеем на это прав больше, чем они».
«Отцом ядерной физики» считают британского барона Эрнеста Резерфорда, который опытом рассеяния альфа-частиц в 1911 году доказал существование в атомах положительно заряженного ядра и отрицательно заряженных электронов вокруг него и создал планетарную модель атома. Проблема расщепления атомного ядра с целью получения нового источника энергии начала азартно изучаться во всем мире.
В сентябре 1918 года был подписан декрет Советской власти о создании в Петрограде физико-технического отдела Государственного рентгенологического и радиологического института (ГРРИ) во главе с Абрамом Федоровичем Иоффе.
Выдающийся ученый Владимир Иванович Вернадский в 1922 году произнес оказавшиеся пророческими слова о «великом повороте в жизни человечества, когда оно получит атомную энергию». В январе 1922 года в Петрограде по его инициативе на базе разделившегося ГРРИ возникли Радиевый институт во главе с самим Вернадским и Государственный физико-технологический рентгенологический институт под руководством Иоффе. В 1925 году в институте Иоффе появился молодой сотрудник, которого звали Игорь Васильевич Курчатов.
Прорывным для ядерной физики оказался 1932 год. Сэр Джеймс Чедвик открыл нейтрон. Американский физикохимик Гарольд Юри получил тяжелый водород – дейтерий. Джон Кокрофт и Эрнест Уолтон в Кембридже пучком высокоэнергичных протонов расщепили ядро лития, превращая его в гелий и другие элементы. А американец Карл Андерсон обнаружил позитрон.
Не удивительно, что в конце столь урожайного на открытия года Курчатов забросил изучение занимавшей его до этого физики полупроводников и полностью переключился на исследование физики атомного ядра. Организационно это сопровождалось приказом по Ленинградскому физико-техническому институту (ЛФТИ) от 16 декабря 1932 года «О создании „особой“ группы по ядру» под руководством Иоффе. Курчатов стал правой рукой академика. Фактическое руководство исследованиями перешло к Игорю Васильевичу с 1 мая 1933 года, когда группа была преобразована в отдел ядерной физики. Заказчиком исследований выступал Наркомат тяжелой промышленности, выделивший тогда ЛФТИ на работы по атомному ядру 100 тысяч рублей.
Исследования по физике атомного ядра начали разворачиваться и в других научно-исследовательских центрах СССР – Радиевом институте АН СССР (РИАН), московском Физическом институте АН СССР (ФИАН) и харьковском Украинском физико-техническом институте (УФТИ). Причем харьковчане поначалу вырывались вперед: именно в УФТИ впервые в Советском Союзе 11 октября 1932 года Антон Карлович Вальтер, Кирилл Дмитриевич Синельников, Александр Ильич Лейпунский и Георгий Дмитриевич Латышев – вслед за Кокрофтом и Уолтоном – расщепили ядро лития.
После прихода нацистов к власти в Германии в мире физики (и не только) началась большая миграция. От нацистов поспешили унести ноги многие выдающиеся ученые, особенно те из них, кто по классификации Гитлера и его сподвижников не принадлежал к «арийской расе». В 1933 году в США эмигрировал Альберт Эйнштейн, получивший должность профессора физики в Институте перспективных исследований в Принстоне.
Ядерные исследования заметно интернационализировались. Только в Советском Союзе с 1933 по 1940 годы состоялось пять ядерных конференций, в которых участвовали, помимо советских ученых, такие светила мировой науки, как Нильс Бор, Виктор Фредерик Вайскопф, Льюис Грэй, Фредерик Жолио-Кюри, Джон Кокрофт, Пьер Виктор Оже, Жан Батист Перрен, Рудольф Пайерлс, Вольфганг Паули, Поль Дирак, Франко Разетти, Гленн Сиборг и другие.
Ну а в Ленинградском физтехе Курчатов приступил к разработке методов искусственного ускорения заряженных частиц, создав в 1933 году ускорительную трубку, с помощью которой провел первые собственные эксперименты с протонами на литии и боре.
В 1934 году во Франции супруги Жолио-Кюри открыли искусственную радиоактивность. В Риме начал опыты по изучению искусственной радиоактивности Энрико Ферми. Развивая пионерские исследования итальянца, Курчатов в 1935 году провел целый цикл исследований по облучению нейтронами ядер элементов, получая искусственно радиоактивные изотопы. В Англии венгерский физик Лео Сцилард получил в 1936 году патент на идею цепной реакции для атомной бомбы.
В 1937 году Виталий Григорьевич Хлопин, ставший директором РИАН, пригласил Курчатова запустить в действие создававшийся по проекту Льва Владимировича Мысовского циклотрон в Радиевом институте. В том же году циклотрон – пятый в мире (первые четыре были запущены в США) и первый в Европе – заработал. 17 марта 1937 года «Ленинградская правда» отметила пуск советского циклотрона статьей «Атомная пушка РИАНа». Первые ускоренные частицы на нем удалось получить в октябре-ноябре 1938 года.
В предвоенные годы в СССР были проведены масштабные исследования ядерно-физических процессов на различных веществах – литий, бор, золото, рутений и другие. Анатолий Петрович Александров, также работавший в ЛФТИ, а позднее возглавивший советскую Академию наук, подчеркивал: «Научный характер проводившихся у нас работ был примерно такой же, как в передовых лабораториях Запада».
Для советских контролирующих инстанций это было не так очевидно. Исследования «по ядру» оказались под угрозой закрытия как не приносящие практического результата. 5 марта 1938 года из ЛФТИ было отправлено письмо Молотову за подписями Иоффе, Курчатова, Алиханова, Дмитрия Владимировича Скобельцына, Льва Андреевича Арцимовича и других сотрудников института (всего было 23 подписи). Они доказывали настоятельную необходимость создания в стране более совершенной технической базы ядерных исследований, создания собственного циклотрона ЛФТИ, на который не хватало денег. Обращение к Молотову дало результат. Специально созданная комиссия Академии наук 17 июня 1938 года признала целесообразным сооружение в ЛФТИ еще одного, более мощного циклотрона для получения частиц с большой энергией.
25 ноября 1938 года Президиум АН СССР принял постановление «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра». В академии была создана Комиссия по атомному ядру, которую возглавил директор ФИАН академик Сергей Иванович Вавилов. В нее вошли также Иоффе, Илья Михайлович Франк, Алиханов, Курчатов. В декабре Президиум Академии наук предложил перевести лабораторию Курчатова из ЛФТИ в ФИАН и построить циклотрон в Москве.
Решением правительства от 28 января 1939 года вся работа по исследованию атомного ядра была сосредоточена в Академии наук СССР, для чего ей выделялись дополнительные средства. ЛФТИ передавался из Наркомата среднего машиностроения в систему Академии наук. С 1 апреля 1939 года Президиум АН СССР утвердил Курчатова в должности заведующего физическим отделением РИАНа. Академик Николай Николаевич Семенов написал в Наркомат тяжелого машиностроения письмо, указав на возможность создания оружия фантастической силы.
В целях ускорения работ по использованию внутриатомной энергии Отделение геолого-географических наук АН СССР 25 июня 1940 года организовало группу под председательством Вернадского, в которую также вошли академики Ферсман и Хлопин. 12 июля академики направили письмо заместителю председателя СНК СССР Булганину, рассказав, что в США и Германии соответствующие работы ведутся в экстраординарном порядке, на них ассигнуются крупные средства.
Реакция правительства была оперативной. 30 июля решением Президиума Академии наук была создана Комиссия по урану (Урановая комиссия) под председательством Хлопина. В числе других крупных ученых в ее состав вошел Курчатов. Иоффе видел во главе советского атомного проекта Курчатова и его сотрудников Георгия Николаевича Флерова и Константина Антоновича Петержака, а также сотрудников Ленинградского института химической физики (ЛИХФ) Юлия Борисовича Харитона и Якова Борисовича Зельдовича, которые провели расчет цепной реакции деления урана и показали, что, обогащая природный уран его легким изотопом – ураном-235, можно получить взрывную реакцию.
Курчатовым с коллегами в 1940 году было зарегистрировано спонтанное, без облучения нейтронами, деление тяжелых ядер урана. Это было самое значительное достижение школы Курчатова в ядерной физике довоенного времени. Однако откликов на свою прорывную публикацию на этот счет из-за границы авторы не получили, что было лучшим свидетельством того, что все ядерные исследования были уже плотно засекречены.
29 августа 1940 года Курчатов, Харитон, Русинов и Флеров представили в Президиум Академии наук программу «Об использовании энергии деления урана в цепной реакции» с развернутым планом работ. Параллельно директор РИАН академик Хлопин разработал свою программу – «План работы по проблеме урана на 1940-41 гг.». Оба проекта рассматривались на Президиуме АН СССР 15 октября. Победила программа Хлопина. Причина ее успеха была банальной: на ее осуществление запрашивалось нескольких миллионов рублей, а Курчатов ставил вопрос о сумме в сотни раз больше.
Атомный проект, как скоро выяснится, действительно требовал средств, сопоставимых со всем советским военным бюджетом. В условиях подготовки к схватке с германским нацизмом, когда форсировалось производство танков, самолетов, артиллерийских орудий, когда резко увеличивалась численность армии, он просто не мог быть приоритетным – на него элементарно не было денег.
При этом появилось новое обширное и весьма перспективное поле работы для советских спецслужб за рубежом.
В резидентуры в США и Великобританию была послана осенью 1940 года директива – выявлять центры поиска способов применения атомной энергии для военных целей и обеспечивать получение достоверных сведений о создании атомного оружия. Инициатором этой директивы был начальник научно-технической разведки, инженер-химик Леонид Романович Квасников, в то время единственный на всю разведку человек, знакомый с основами ядерной физики.
Отделение научно-технической разведки (НТР) организационно входило в состав 5-го англо-американского отдела 1-го управления НКГБ-НКВД, работавшего по Великобритании, Соединенным Штатам Америки и Канаде. В Англию и США были направлены сотрудники как внешней разведки, так и Главного разведывательного управления Наркомата обороны, которые обладали научно-техническими знаниями.
В Соединенных Штатах действовали нью-йоркская резидентура во главе с Василием Михайловичем Зарубиным и три подрезидентуры: в Вашингтоне, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. К 1941 году там находилось около двадцати оперативных работников внешней разведки. Но у них на связи уже было несколько десятков агентов, причем в основном по линии научно-технической разведки.
С началом Великой Отечественной войны Советскому Союзу на время стало не до ядерных исследований. Работы в области атомного ядра как не связанные с непосредственными нуждами фронта и реально дорогостоящие были почти полностью остановлены.
Академию наук эвакуировали одной из первых – в Казань. ЛФТИ оказался в помещение Этнографического музея Казанского университета, где сконцентрировались могучие научные силы – Иоффе, Капица, Курчатов, Александров, Зельдович, Харитон, Хлопин, Флёров. Но до поры работы по основному – ядерному – профилю у них не было.
Многие сотрудники и ученики Курчатова были мобилизованы на фронт, ушли добровольцами в ополчение, да и сам он рвался на передовую. Но ему было поручено ответственное дело: он вместе с Александровым и Тучкевичем работал над обеспечением защиты кораблей от магнитных мин, участвовал в установке и испытаниях аппаратуры на кораблях в боевых условиях. За это все трое в 1942 году были удостоены Сталинской премии I степени. Затем Курчатов возглавил «броневую» лабораторию ЛФТИ, чьи разработки позволили улучшить качество брони танков, выпускавшихся на заводах Магнитогорска, Горького и Свердловска.
Советский Союз в тот момент в ядерной сфере начал сильно отставать от других великих держав. Уже с сентября 1941 года по разведывательным каналам стали поступать сведения, что в Великобритании и США ведутся работы в области создания ядерного оружия, что оно может появиться до окончания войны и повлиять на ее ход.
Из Лондона от «Вадима» – легального резидента Анатолия Вениаминовича Горского – 25 сентября 1941 года пришло спецсообщение о состоявшемся 16 сентября заседании Уранового комитета под председательством сэра Мориса Хэнки. Его личным секретарем являлся Джон Кернкросс, один из «кембриджской пятерки», работавший на нашу разведку под оперативным псевдонимом «Лист». В сообщении, содержавшем много технических подробностей, говорилось, что «урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет». В сентябре 1941 года НКВД начал получать разведданные и об американских ядерных исследованиях.
Не дремала и армейская разведка. Именно на нее вышел ценнейший источник наших спецслужб – Клаус Фукс – немецкий физик с английским гражданством. Фукс родился в семье немецких квакеров, учился в Лейпцигском университете, где в 1931 году вступил в Социал-демократическую партию Германии, а через год – в Коммунистическую. За годы нацистского правления несколько членов его семьи были репрессированы. В 1937 году Фукс защитил диссертацию по физике в Бристольском университете и стал работать в Эдинбурге под руководством бывшего учителя Оппенгеймера профессора Макса Борна. После начала войны Фукс уехал в Канаду, где его интернировали. Но Борн добился его освобождения, в июне 1942 года Фукс получил британское гражданство. К этому времени он уже успел передать в Москву сведения об английском атомном проекте. А потом Фукс отправился в Лос-Аламос, где внес большой вклад в успех американского проекта. А также в знание о нем в Советском Союзе.
У Советского Союза окажется немало и других информаторов, причем далеко не только среди приверженцев коммунистических убеждений. Многие из них стремились искренне помочь стране, ведущей реальную войну с фашизмом. Информация шла из разных источников. Но, что примечательно, она почти вся оказывалась достоверной – никакой дезы или «тупиковых вариантов».
В мае 1942 года правительство поручило Академии наук выяснить, что в ядерной области делалось за границей и какие исследования продолжались у нас. Хлопин доложил, что в Германии и США работают над созданием атомного оружия, при этом американцы – с чрезвычайной секретностью. Одновременно Флёров, в ту пору техник-лейтенант, написал из армии на имя Сталина и Кафтанова, что за границей работы по созданию атомного оружия, безусловно, ведутся, и вскоре оно может появиться. Он предлагал «пока не поздно» начать соответствующую работу в СССР.
Совещание у Сталина по этому вопросу состоялось в сентябре 1942 года. На него были вызваны из Казани академики Иоффе, Семенов, Хлопин и Капица, которых проинформировали о том, что делалось в Германии, Англии и США. Кафтанов вспоминал: «Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение… После некоторого раздумья Сталин сказал:
– Надо делать».
«Возглавил это дело Молотов. Тогда же было принято решение ввиду важности атомной проблемы сделать ее приоритетной в деятельности разведки НКВД. Берия первоначально выступал в качестве заместителя Молотова и отвечал за вопросы обеспечения военных и ученых разведывательной информацией», – писал Судоплатов.
Молотов после консультаций с Иоффе и Кафтановым 28 сентября 1942 года подготовил и подписал распоряжение ГКО СССР № 2352 «Об организации работ по урану»: «Обязать Академию наук СССР (акад. Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить Государственному комитету обороны к 1-му апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива. Для этой цели:
1) Президиуму Академии наук СССР:
а. организовать при Академии наук специальную лабораторию атомного ядра;
б. к 1-му января 1943 года в Институте радиологии разработать и изготовить установку для термодиффузного выделения урана-235;
в. к 1-му марта 1943 года в Институте радиологии и Физико-техническом институте изготовить методами центрифугирования и термодиффузии уран-235 в количестве, необходимом для физических исследований, и к 1-му апреля 1943 года произвести в лаборатории атомного ядра исследования осуществимости расщепления ядер урана-235…».
Стоит заметить, что проходившее в то время контрнаступление под Сталинградом было названо операцией «Уран». Полагаю, в умах руководителей страны тогда была не планета.
Правительство озадачило Комитет по науке при ГКО поисками кандидата в руководители этой лаборатории. 22 октября 1942 года впервые с начала войны в Москву был вызван Курчатов. Его принял Молотов, который позднее вспоминал о начале работ по атомному проекту: «Мне было поручено за них отвечать, найти такого человека, который мог бы осуществить создание атомной бомбы. Чекисты дали мне список надежных физиков, на которых можно было положиться, и я выбирал. Вызвал Капицу к себе, академика. Он сказал, что мы к этому не готовы и атомная бомба – оружие не этой войны, дело будущего. Спрашивали Иоффе – он тоже как-то неясно к этому отнесся. Короче, был у меня самый молодой и никому еще не известный Курчатов, ему не давали ходу. Я его вызвал, поговорили, он произвел на меня хорошее впечатление. Но он сказал, что у него еще много неясностей. Тогда я решил ему дать материалы нашей разведки – разведчики сделали очень важное дело. Курчатов несколько дней сидел в Кремле, у меня, над этими материалами…
Я-то в них не понимал ничего, но знал, что они из хороших, надежных источников взяты. Он говорит:
– Замечательные материалы, как раз то, чего у нас нет, они добавляют.
Это была очень хорошая операция наших чекистов. Очень хорошо вытащили то, что нам нужно было. В самый подходящий момент, когда мы только начали этим заниматься…
Я представил Курчатова Сталину, он получил всяческую поддержку, и мы на него стали ориентироваться. Он организовал группу, и получилось хорошо».
В течение октября-ноября Курчатов занимался подготовкой «Записки» для ГКО о ядерных исследованиях. Она была представлена Молотову 27 ноября. В ней содержался обстоятельный анализ отечественных наработок и зарубежных материалов, в том числе добытых разведкой. Курчатов сделал следующие выводы и предложения:
«В исследованиях проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки и располагает в данное время несравненно меньшей материальной базой для производства экспериментальных работ… Ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена, представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана и привлечь к ее решению наиболее квалифицированные научные и научно-технические силы… Помимо тех ученых, которые… уже занимаются ураном, представлялось бы желательным участие в работе: проф. Алиханова А. И. и его группы, проф. Харитона Ю. Б. и Зельдовича, проф. Кикоина И. К., проф. Александрова А. П. и его группы, проф. Шальникова А. И.
Для руководства этой сложной и громадной трудности задачей представляется необходимым учредить при ГКО Союза ССР под Вашим председательством специальный комитет, представителями науки в котором могли бы быть акад. Иоффе А. Ф., акад. Капица П. Л. и акад. Семенов Н.Н».
Сталин согласился сделать ставку на Курчатова. «Ему едва исполнилось сорок лет, – напишет Судоплатов. – Это было смелое решение. Но мы знали, что американский ядерный проект возглавил 44-летний Оппенгеймер, не имевший звания лауреата Нобелевской премии. Наши физики старшего поколения не могли поверить, что Бор и Ферми работают в подчинении у Оппенгеймера. Уже в декабре 1943 года по прямому указанию Сталина Курчатов был избран действительным членом Академии наук».
А за пять дней до того, как в Чикаго Ферми впервые осуществил управляемую цепную ядерную реакцию, Молотов подписал постановление ГКО «О добыче урана»: «К 1.V. 1943 г. организовать добычу и переработку урановых руд и получение урановых солей в количестве четырех тонн в год на Табошарском заводе „В“ Главредмета… Комитету по делам геологии при СНК СССР (т. Малышев) в 1943 г. провести работы по изысканию новых месторождений урановых руд с первым докладом Совнаркому СССР не позже 1 мая 1943 г.».
В советской внешней разведке началась операция, получившая название «Энормоз». Это странное слово было всего-навсего русской транскрипцией слова «Enormous», переводимого с английского языка как «громадный», «огромный», а в американском английском имеющего еще и значение «чудовищный», «ужасный». В январе 1943 года в Америку выехал сам Квасников, чтобы на месте руководить сбором научно-технической информации.
Насколько разведка помогла в создании нашей бомбы? Сильно. Харитон утверждал: «Разведка помогла нашим физикам максимально сократить время, помогла избежать „осечки“ при проведении первого атомного взрыва, имевшего огромное политическое значение. Разведка сделала И. В. Курчатова самым информированным физиком-ядерщиком, который, зная достижения своих коллег, одновременно на важном начальном этапе ядерной гонки был посвящен в результаты западных специалистов». «Данные разведки примерно на год сократили время создания советской атомной бомбы», – писали сотрудники Курчатовского института в 2017 году.
Этапной вехой можно считать сведения разведки о плутонии («эка-осмии»).
Курчатов 22 марта 1943 года в послании зампреду СНК и наркому химической промышленности Михаилу Георгиевичу Первухину подчеркивал: «Бомба будет сделана, следовательно, из „неземного“ материала, исчезнувшего на нашей планете. Как видно, при таком решении всей проблемы отпадает необходимость разделения изотопов урана, который используется и как топливо, и как взрывчатое вещество».
11 февраля 1943 года выходит еще одно постановление ГКО за подписью Молотова: «1. Возложить на тт. Первухина М. Г. и Кафтанова С. В. обязанности повседневного руководства работами по урану и оказывать систематическую помощь специальной лаборатории атомного ядра Академии наук СССР. 2. Научное руководство работами по урану возложить на профессора КурчатоваИ. С. 3. Разрешить Президиуму Академии наук СССР перевести группу работников специальной лаборатории атомного ядра из г. Казани в г. Москву для выполнения наиболее ответственной части работ по урану… 10. Обязать Ленсовет (т. Попкова) обеспечить демонтаж и отправку в Москву оборудования и циклотрона Ленинградского физико-технического института. 11. Обязать руководителя специальной лаборатории атомного ядра проф. Курчатова И. С. провести к 1 июля 1943 г. необходимые исследования и представить Государственному комитету обороны к 5 июля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива». Этим же постановлением наркоматам черной металлургии, среднего машиностроения, электропромышленности, цветной металлургии, финансов поручалось к 1 марта – 15 мая изготовить и поставить для лаборатории Курчатова все необходимое ему оборудование и сырье.
Начальником (директором) Лаборатории № 2 АН СССР в соответствии с распоряжением по АН СССР от 10 марта 1943 года № 122 был назначен Курчатов. Продолжая формально оставаться в штатах Академии наук, новая лаборатория и ее руководитель фактически подчинялись ГКО. Первые курчатовцы трудились в обоих временно выделенных помещениях: в здании Сейсмологического института в Пыжевском переулке в Замоскворечье и в помещениях Института общей и неорганической химии (ИОНХ) на Калужской улице.
К числу первоочередных работ, без которых программа не могла быть реализована, Курчатов относил получение чистейших реакторных материалов – металлического урана и графита; специальных алюминиевых сплавов; создание измерительной техники для обеспечения мер радиационной безопасности.
Идея создания плутониевой бомбы окончательно укрепилась в сознании Курчатова после того, как в июле 1943 года разведка, наконец, предоставила ему информацию о пуске Ферми экспериментального ядерного реактора. Сам факт практического осуществления цепной реакции на первом в мире ядерном реакторе Курчатов оценил как «событие выдающееся». Он заключает: «Таким образом, главной целью стало создание уран-графитового котла как базы для следующего шага – промышленного производства „ядерной взрывчатки“ – плутония».
Как подчеркивают ученые-ядерщики из Сарова, «это было поистине провидческое решение. Выбор Курчатова, с одной стороны, определил развитие нового вида техники – ядерных реакторов, приведших впоследствии к созданию ядерной энергетики и ядерных силовых установок. Это были несравненно более богатые практические и технологические результаты, чем те, которые были бы получены в случае выбора физически очевидного „уранового пути“».
Одновременно Курчатов занимался созданием научного коллектива. Он получил право оформить для начала на работу в Москву 100 сотрудников, взяв их из любых отраслей промышленности и с фронта. Ядро Лаборатории № 2 составили ленинградские физтеховцы.
К концу лета 1943 года число сотрудников не превышало 20 человек, к весне 1944 года – 50. С весны 1944 года по специальному решению правительства начали прибывать демобилизованные из армии будущие ведущие научные сотрудники Курчатова. К концу 1944-го численность сотрудников лаборатории составляла до 100 человек, из которых половину составляли научные сотрудники, а другую половину – лаборанты, водители и кочегар. Курчатова не смущало, что большинство набираемых сотрудников не имели даже ученых званий и научных степеней. Зато они были молоды, талантливы, преданы науке и разделяли цели своего молодого руководителя, получившего прозвище «Борода».
Научными руководителями основных направлений проекта по предложению Курчатова были утверждены: Алиханов – тяжеловодное, Кикоин – диффузионное, Арцимович – электромагнитное разделение изотопов урана, Харитон – конструирование атомной бомбы, Леонид Михайлович Неменов – строительство циклотрона, Борис Васильевич Курчатов (брат) – получение плутония, Виктор Александрович Давиденко и Флеров – изучение резонансного поглощения нейтронов в уране-238. Создание атомных котлов (реакторами их станут называть позже) на природном уране с углеродом в качестве замедлителя Курчатов взял на себя. Такая система давала быструю возможность получить плутоний.
Курчатов был наделен чрезвычайными полномочиями по мобилизации любых человеческих и материальных ресурсов. Он присмотрел место в Покровском-Стрешневе, где уже начинались работы по строительству нового здания Всесоюзного института экспериментальной медицины, и именно на этой базе будет создан комплекс зданий, куда перебралась Лаборатория № 2.
Первые корпуса Лаборатории № 2 на окраине бывшего Ходынского поля были готовы к лету 1944 года. Поначалу поле стало преображаться в сельскохозяйственное угодье. Создатели бомбы выращивали для прокорма картофель, огурцы, помидоры, редис, патиссоны, кабачки и зелень.
Не все шло гладко. Курчатов 29 сентября направил Берии записку «О неудовлетворительном состоянии работ по проблеме», где настаивал на введении чрезвычайных мер для форсирования научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ по созданию предприятий атомной промышленности. После рассмотрения этой записки 3 декабря 1944 года было принято распоряжение ГКО «О неотложных мерах по обеспечению развертывания работ, проводимых Лабораторией № 2 Академии наук СССР». Курчатова обязали разработать и представить ГКО план научно-исследовательских и экспериментальных работ на 1945 год. Этим же постановлением Государственный комитет обороны возложил контроль над организацией работ на Берию. Молотов перестал курировать ядерный проект по понятной причине – в последующие месяцы и годы предстояло решать судьбы послевоенного мира на серии международных конференций. Молотова просто физически не будет в стране большую часть времени. Руководить атомным проектом из-за рубежа невозможно.
В плане на 1945 год наряду с продолжением научно-исследовательских работ Курчатов намечал уже и проектно-технические: «Разработать эскизный проект опытного завода по получению урана диффузионным методом и технический проект одной секции этого завода; разработать эскизный и технический проект уран-графитового котла; разработать техническое задание на проектирование атомного снаряда-бомбы; спроектировать завод диффузионного получения урана-235, построить его в 1946 году, а в 1947 году получить уран-235 и испробовать его в опытных конструкциях атомного снаряда-бомбы». В третьем квартале 1945 года намечалось пустить на Чирчикском химкомбинате установку по производству тяжелой воды для котла «уран-тяжелая вода», изготовить опытные партии высококачественных графитированных электродов для уран-графитового котла.
Тогда же Курчатов внес на рассмотрение ГКО два проекта: первый – о строительстве при Лаборатории № 2 второго в мире по мощности циклотрона (установки «Мс»). Второй – проект увеличения производительности предприятий по добыче урановых руд, концентратов и соединений урана, а также строительства предприятий по получению концентрированного металлического урана.
Озаботились подготовкой кадров физиков-ядерщиков. 21 февраля 1945 года вышло постановление ГКО «О подготовке специалистов по физике атомного ядра» – в МГУ, ЛГУ, Московском институте тонкой химической технологии, Ленинградском политехническом институте.
Разведка только наращивала объемы передаваемой в Москву информации. Наиболее «урожайным» стал для советской разведки период с конца 1944 года, когда от основных ее источников в США, среди которых были такие непосредственные участники проекта «Манхэттен», как Клаус Фукс, Бруно Понтекорво, СэвиллС.Сакс, ТеодорО.Холл и другие, были получены детальные описания лаборатории в Ок-Ридже и завода в Лос-Аламосе, системы охраны предприятий, сведения об участии в создании ядерной промышленности корпораций «Келекс», «Дюпон», «Юнион Карбайд» и других фирм, данные об ученых, участвовавших в реализации проекта.
Юный выпускник Гарварда Тед Холл занимался приборами для испытаний бомбы имплозивного типа и слыл одним из лучших молодых технологов. Он был социалистом, влюбленным в СССР, хотя не состоял в компартии. Наслушавшись разговоров старших коллег об опасности гонки ядерных вооружений после войны и об идеале «открытого мира», Холл сделал вывод, что ядерная монополия США чревата новой войной. В октябре 1944 года, находясь в отпуске, он без церемоний принес в советское консульство в Нью-Йорке отчет о работе лаборатории в Лос-Аламосе с указанием имен ведущих участников проекта. В дальнейшем Холл передал много других сведений, в том числе исключительно важную информацию об устройстве имплозивной бомбы. При этом он ничего не просил взамен.
Данные о ядерных разработках носили настолько секретный характер, что о них не подозревали даже физики-ядерщики, прямо не занятые в проекте. Андрей Дмитриевич Сахаров подтвердит: «Как известно, исследования продолжались – и очень энергично – в секретном порядке. Что касается меня, то до 1945 года я просто забыл, что существует такая проблема. Лишь в феврале 1945 года я прочитал в ФИАНовской библиотеке в журнале „Британский союзник“ (который издавался английским посольством в Москве для советских читателей) о героической операции английских и норвежских „коммандос“ (впоследствии Черчилль назвал эту операцию подвигом исторического значения). Они уничтожили в Норвегии завод и запасы тяжелой воды, предназначенной немцами для производства „атомной бомбы“ – взрывного устройства фантастической силы, использующего явление деления ядер урана. Это, по-моему, было первое упоминание об атомной бомбе в печати. История и истинная цель этой удивительной публикации мне неизвестны».
В апреле 1945 года была получена подробная информация о конструкции американского опытного реактора Ферми, который мог послужить прототипом реактора, заработавшего в Лаборатории № 2 в августе 1946 года.
Описание бомбы, которую американцы испытают в Аламогордо и взорвут в Хиросиме и Нагасаки, было предоставлено заранее и с абсолютной точностью.
Разведка помогла Курчатову сделать вывод и о принципе приведения в действие ядерной бомбы. Специалисты называют это «вторым судьбоносным решением, определившим принципиальный облик ядерного оружия». Проведя анализ материалов разведки, он сделал выбор в пользу принципа имплозии.
Получив 5 марта новую порцию материалов, Курчатов 16 марта направляет свое заключение: «
Вскоре после Победы – 15 мая – состоялось заседание Оперативного бюро ГКО СССР, в повестке дня которого, помимо прочего, значились такие пункты: «12. О плане работ Лаборатории № 2 Академии наук на 1945 год. 13. О строительстве большого Циклотрона при лаборатории № 2 Академии наук. 14. Об увеличении производства урана предприятиями 9-го Главного управления НКВД СССР».
По итогам Сталин утвердил постановление ГКО, включавшее в себя план научно-исследовательских работ Лаборатории № 2. В VI разделе плана значились «Работы по атомной урановой бомбе», а их научным руководителем – Харитон.
Для бомбы нужен был уран, которого в Советском Союзе по-прежнему не было. От слова совсем. Вернадский 13 марта 1943 года направил записку президенту АН Комарову и академикам Иоффе и Хлопину с предложением скорейшего восстановления деятельности Урановой комиссии и организации геологоразведочных работ по поиску новых месторождений урана. Следствием этого явилось новое распоряжение ГКО от 30 июля 1943 года «Об организации геолого-разведочных работ, добычи урана и производства урановых солей». ГКО обязывал Наркомат цветной металлургии добыть в 1943 году первую партию урана – 100 тонн. Но это постановление не было выполнено ни в 1943-м, ни в 1944 годах.
Первый слиток урана весом около килограмма был получен в лаборатории Института редких и драгоценных металлов в конце 1944 года. Таким образом, к 1945 году США располагали 3140 тоннами металлического урана, Советский Союз – одним килограммом.
В начале 1945 года недалеко от главного здания Лаборатории № 2 поставили большую армейскую палатку, куда начал поступать особо чистый графит, а затем и уран. Расчеты показывали, что для достижения критических размеров, позволяющих осуществить самоподдерживающуюся цепную реакцию деления, потребуется до 50 тонн урана и около 500 тонн графита.
Ситуацию с ураном спасла Победа. В поверженную Германию направили комиссию во главе с Завенягиным, Махневым, Кикоиным и Харитоном, которой удалось найти уран и немало узнать о состоянии немецкой ядерной программы.
Немцы так и не создали ядерного оружия. Общепринято мнение, что проект не был реализован из-за выбора далеко не оптимального пути, связанного с использованием тяжелой воды. Из-за игнорирования руководителями рейха атомной проблемы: в середине войны в руководстве Германии возобладало стремление сосредоточить ресурсы на проектах, дающих скорейшую отдачу в виде новых систем оружия. Но – может быть, самое главное – на германские атомные исследования было затрачено в двести раз меньше средств и в них было занято в полторы тысячи раз меньше людей, чем в американском «Манхэттенском проекте».
В 1945 году на территории Германии победители усиленно разыскивали немецких учёных и инженеров всех специальностей, имеющих отношение к военным исследованиям и производству, особенно ученых-ядерщиков. Часть из них была обнаружена в лагерях для военнопленных. Всего советскими органами было выявлено 1600 человек, имевших отношение к ядерным исследованиям, среди них 111 докторов физико-математических наук. Они сильно помогут в реализации нашего ядерного проекта и многие заслуженно получат высшие правительственные награды СССР.
Но, главное, группой Завенягина в СССР было направлено 300 тонн окиси урана, что резко изменило ситуацию к лучшему. В Лабораторию № 2 были доставлены также научная и техническая документация, приборы и оборудование из ряда профильных немецких исследовательских центров. Это позволило, как сказал Курчатов Харитону, «на несколько лет сократить сроки пуска реактора».
Урановые залежи разведывали и в СССР. В Среднюю Азию была отправлена комиссия, обнаружившая новые значительные запасы урана. Начинались горные разработки вблизи Желтых вод на Украине, в Силламяэ в Эстонии, Сланцах в Ленинградской области, вблизи Пятигорска на Кавказе, на Урале, на востоке Сибири, на Колыме. В 1945 году в Советском Союзе было произведено 115 тонн урана.
Кроме того, активно использовали урановые месторождения в советской зоне оккупации в Германии, где были построены фабрики для получения уранового концентрата, отправляемого затем в Советский Союз. Урановые рудники закладывали в Болгарии, Польше, Чехословакии. СССР начал добычу урана в китайской провинции Синьцзян.
Теперь требовалось создать технологию получения чистого металлического урана, которая была разработана по заданию Курчатова (в решение этой задачи выдающийся вклад внес немецкий ученый Н. Риль) и освоена в промышленном масштабе на заводе № 12 в г. Электросталь Московской области.
Параллельно с проблемой урана решалась и другая важнейшая задача – производство в больших количествах сверхчистого реакторного графита. Летом 1945 года удалось разработать технологический процесс, графит требуемой чистоты был выпущен на Московском электродном заводе.
К этому времени американская бомба была уже практически готова. Как американцы ею распорядились, мы уже знаем.
В Вашингтоне в середине августа был выпущен пространный отчет, составленный профессором физики из Принстона Генри Деволфом Смитом, где рассказывалась история разработки ядерного оружия в США.
«Отчет Смита» помог советским ядерщикам. Этот труд – тут же пересланный в Москву Квасниковым, – был по-своему уникален. Как писал в предисловии генерал Гровс, книга содержала все научные данные, опубликование которых не нарушает интересов национальной безопасности США. Сам Смит подчеркивал, что книга была адресована специалистам и представляла собой общий отчет о работах по созданию атомных бомб, которые проводились в США с 1939 года. Книга была быстро переведена на русский язык и уже 10 ноября сдана в набор. Из 30-тысячного тиража книги 60 % предписывалось направить научным работникам и в библиотеки НИИ Академии наук СССР, наркоматов и ведомств, 20 % предназначалось для продажи в вузах, а остальные поступили в свободную продажу.
Андрей Дмитриевич Сахаров пришел в возбуждение: «В ближайшие дни „Британский союзник“ начал публикацию „Отчета Смита“ – так назывался отчет об американских работах по созданию атомной бомбы – целый массив рассекреченной информации о разделении изотопов, ядерных реакторах, плутонии и уране-235 и кое-что об устройстве атомной бомбы (в самых общих чертах). Я с нетерпением хватал и изучал каждый вновь поступающий номер. Интерес у меня при этом был чисто научный».
В конце войны с Германией и сразу после Победы у Сталина было ощущение растущей безопасности СССР. Люди и правительства и в Европе, и в США устали, и мобилизоваться на новую войну, тем более против признанного всеми освободителя – Советского Союза – им было немыслимо, как бы ни хотел этого Черчилль. СССР, обладавший самой мощной армией на континенте, впервые чувствовал себя в безопасности.
Появление у американцев ядерного оружия полностью рушило такую логику. Война могла прийти неожиданно и с любого направления, откуда только могли атаковать американские стратегические силы.
В то же время для Москвы фактор американского ядерного оружия означал растущее желание отодвинуть возможные пункты базирования американской стратегической авиации как можно дальше от наших границ. Для этого требовалось обеспечить стратегическую глубину, что могло обеспечить только расширение территории с дружественными просоветскими правительствами. Задача максимально отодвинуть границу с западным миром на запад, восток и юг, становилась экзистенциальной.
В Кремле не без оснований полагали, что США не остановятся перед применением ядерного оружия против СССР. Сталин в этой угрожающей обстановке сразу после Хиросимы принял решение форсировать создание собственного атомного оружия. Пока шла война с Японией, Сталин – в основном на Ближней даче – проводил серию совещаний с Молотовым, другими членами ГКО и руководителями урановой программы.
По свидетельству Игоря Николаевича Головина, который позднее станет первым заместителем Курчатова, после Хиросимы и Нагасаки «обстановка выглядела панической. В августе на И. В. Курчатова и старших физиков его команды – Ю. Б. Харитона, И. К. Кикоина, Л. А. Арцимовича и других – буквально обрушились сверхсекретные заседания в Кремле, на Лубянке и в Министерстве боеприпасов у Б. Л. Ванникова. Министры, генералы, руководители страны и военной промышленности старались понять ранее им совсем безразличные и непонятные термины и слова: атомное ядро, нейтроны, критмассы и множество других, сразу оказавшиеся столь важными в объяснении устройства, продемонстрированного американцами оружия угрожающей мощности».
В августе происходит личная встреча Курчатова со Сталиным (документально не подтвержденная, но авторитетно засвидетельствованная академиком Анатолием Петровичем Александровым). Генсек будто бы сказал Курчатову, что тот мало требует для максимального ускорения работ. На что физик ответил:
– Столько разрушено, столько людей погибло. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает.
Сталин раздраженно бросил:
– Дитя не плачет – мать не разумеет, что ему нужно. Просите все, что угодно. Отказа не будет.
Головин писал: «Сталин понял, что если потребовать быстрого выполнения работ по бомбе, то от Курчатова и его сотоварищей последует масса запросов, и им необходимо будет помогать. Он сформулировал Берии следующую мысль: „Если Курчатов со своими просьбами будет обращаться к нам с тобой, то мы не сможем жить. Надо подчинить авторитетному человеку те министерства, от которых потребуется самый большой вклад в дело создания бомбы, дать неограниченные кредиты, контролировать и самим решать только ключевые задачи. Во главу поставить, например, Ванникова, сумевшего в течение всей войны обеспечивать фронты боеприпасами. Его все министры знают и уважают“».
Результатом стало Постановление ГКО от 20 августа, которое создавало новую структуру управления атомным проектом. Для общего руководства был создан Специальный комитет с чрезвычайными полномочиями во главе с Берией. В него также входили Маленков, Вознесенский, Ванников, Завенягин, Курчатов, Капица, Махнев, Первухин. В Постановлении говорилось: «Возложить на Специальный Комитет при ГОКО руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана:
развитие научно-исследовательских работ в этой области,
широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и др. странах);
организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования и материалов, связанных с использованием внутриатомной энергии;
а также строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы…
3. Для предварительного рассмотрения научных и технических вопросов, вносимых на обсуждение Специального комитета при ГОКО, рассмотрения планов научно-исследовательских работ и отчетов по ним, а также технических проектов сооружений, конструкций и установок по использованию внутриатомной энергии урана – создать при Комитете Технический совет в следующем составе:
Ванников (председатель), Алиханов (ученый секретарь), ВознесенскийИ. Н. (член-корр.), Завенягин, Иоффе, Капица, Кикоин, Курчатов, Махнев, Харитон, Хлопин.
… 4. Для непосредственного руководства научно-исследовательскими, проектными, конструкторскими организациями и промышленными предприятиями по использованию внутриатомной энергии урана и производству атомных бомб организовать при СНК СССР Главное управление – „Первое Главное управление при СНК СССР“, подчинив его Специальному комитету при ГОКО…
6. Специальный комитет при ГОКО принимает оперативные меры по обеспечению выполнения заданий, возложенных на него настоящим постановлением; издает распоряжения, обязательные к выполнению для наркоматов и ведомств, а в случаях, требующих решения правительства, вносит свои предложения непосредственно на утверждение Председателя ГОКО…
7. Специальный комитет при ГОКО определяет и утверждает для Первого Главного управления при СНК СССР размер потребных ему денежных ассигнований, рабочей силы и материально-технических ресурсов с тем, что Госпланом СССР эти ресурсы включаются в балансы распределения как „Специальные расходы ГОКО“.
8. Председателю Госплана СССР т. Вознесенскому Н. А. организовать в Госплане СССР управление по обеспечению заданий Специального комитета при ГОКО…
9. Установить, что финансирование расходов и содержания Специального комитета при ГОКО, Первого Главного управления при СНК СССР, научно-исследовательских, конструкторских, проектных организаций и промышленных предприятий последнего, а также работ, выполняемых другими наркоматами и ведомствами по заказам Управления, относятся на союзный бюджет по статье – „Специальные расходы ГОКО“.
Финансирование капитального строительства для Первого Главного управления проводить через Госбанк.
Освободить Первое Главное управление и подведомственные ему учреждения и предприятия от регистрации штатов в финансовых органах.
10. Утвердить начальником первого Главного управления при СНК СССР и заместителем председателя Специального комитета при ГОКО тов. ВанниковаБ. Л., с освобождением его от обязанностей народного комиссара боеприпасов. Первый зам – Завенягин…
12. Поручить Специальному комитету в 10-дневный срок внести на утверждение Председателю ГОКО предложения о передаче Первому Главному управлению при СНК СССР необходимых для его работы научных, конструкторских, проектных, строительных организаций и промышленных предприятий, а также утвердить структуру, штаты и оклады работников аппарата Комитета и Первого Главного управления при СНК СССР.
13. Поручить тов. Берия принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)».
Заказы Спецкомитета и ПГУ должны были выполняться вне очереди и оплачиваться Госбанком «по фактической стоимости» без предоставления смет и расчетов. Это был первый послевоенный проект, потребовавший полной мобилизации всех ресурсов страны. Руководители военной промышленности – Ванников, Завенягин, Устинов, Малышев, Первухин – и тысячи других специалистов вернулись к ритму работы военного времени.
Резидентуры начали еще шире работать по атомной тематике. 23 августа консул Иванов из Токио прибыл в Хиросиму, чтобы собрать сведения о последствиях взрыва. В сентябре от Фукса, а позднее от Понтекорво пришли детальные описания конструкции атомной бомбы. Большинство интернированных в СССР ученых-ядерщиков из Германии были размещены в двух институтах на Черноморском побережье, где велись работы по разделению изотопов. Специальная комиссия была направления в Среднюю Азию для ускорения работ по добыче урановой руды.
В Москве на свое первое заседание собрался Специальный комитет ГКО по ядерному оружию. На заседании присутствовал весь состав Спецкомитета: Берия, Маленков, Вознесенский, Ванников, Завенягин, Капица, Махнев, Первухин, а также приглашенные члены Технического совета: Алиханов, Вознесенский, Иоффе, Кикоин, Харитон. Курчатов сделал доклад «О состоянии работ по урану в СССР». В 1945–1953 годах ему предстояло принять участие примерно в 140 заседаниях Спецкомитета.
Академик Евгений Павлович Велихов писал: «Когда знакомишься с протоколами Специального комитета при Государственном комитете обороны, видишь: его заседания – не что иное, как планерка. Игорь Васильевич говорит, что нужно сделать, а Берия транслирует это в соответствующие государственные поручения. Никогда ранее и никогда позже в мировой истории власть не передавала до такой степени бразды правления ученым».
Дальше круг участников проекта будет стремительно расширяться. К работе по созданию атомной бомбы будут привлечены научные, проектные, производственные организации, находившиеся в ведении:
– Академии наук СССР,
– Министерства сельскохозяйственного машиностроения,
– Министерства транспортного машиностроения,
– Министерства вооружения.
Несколько позднее этот круг организаций и предприятий был расширен за счет:
– Министерства производства средств связи,
– Министерства электропромышленности,
– Министерства авиационной промышленности,
– Министерства цветной металлургии,
– Министерства металлургической промышленности.
Из академических институтов в работах по атомной проблеме участвовали:
– Институт химической физики (ИХФ),
– Математический институт им. В. А. Стеклова и его ленинградское отделение,
– Институт геофизики,
– Институт физических проблем,
– Радиевый институт (РИАН),
– Ленинградский физико-технический институт (ЛФТИ),
– Физический институт ФИАН,
– Институт физической химии (ИФХ),
– Институт общей и неорганической химии (ИОНХ),
– Уральский филиал АН СССР,
– Биохимическая лаборатория АН СССР им. Академика В. И. Вернадского,
– Физико-технический институт АН СССР.
Кроме академических институтов к работам над атомным проектом были привлечены:
– Физико-химический институт им. Л. Я. Карпова наркомата химической промышленности (НКХП),
– Государственный научно-исследовательский институт № 42 НКХП,
– Всесоюзный институт авиационных материалов (ВИАМ),
– Лаборатория при наркомате электропромышленности,
– Уральский индустриальный институт,
– Центральный котлотурбинный институт им. И. И. Ползунова (ЦКТИ) наркомата тяжелого машиностроения,
– Физический институт Ленинградского университета,
– Научно-исследовательский институт № 6 наркомата боеприпасов,
– Центральный институт рентгенологии и радиологии наркомата здравоохранения.
Это еще далеко не все задействованные исследовательские центры.
И, конечно, не стоит забывать разведку. Когда в 1992 году академика Харитона спросили, правда ли, что первая советская атомная бомба – двойник первой американский, он ответил:
– Наша первая атомная бомба – копия американской. И я считал бы любое другое действие в то время недопустимым в государственном смысле. Важны были сроки: кто обладает атомным оружием, тот диктует политические условия.
Великая Отечественная война не повлекла за собой крупных изменений и реформ во внутренней политике, если не считать, что сразу после завершения войны с Японией было заявлено об отказе от чрезвычайных форм управления.
Зачем что-то существенно менять в системе управления, которая только что позволила сокрушить самого сильного врага? «Война показала, – скажет Сталин избирателям 9 февраля 1946 года, – что советский общественный строй является лучшей формой организации общества, чем любой несоветский общественный строй». Отсюда вывод о необходимости продолжить после войны оправдавшую себя политику. Историк Рудольф Пихоя отмечал, что «это была не только политическая установка, шедшая „сверху“, но и социальные представления весьма широких слоев населения, ощущавших себя победителями в этой войне. Милитаризованное сознание политического руководства сохраняло ориентиры предвоенного развития СССР».
Сразу же после окончания войны на Дальнем Востоке – 4 сентября 1945 года – Указом Президиума Верховного Совета СССР был упразднен Государственный Комитет Обороны.
Функции ГКО были переданы Совету Народных Комиссаров СССР во главе со Сталиным и, по большей части чисто формально – Президиуму Верховного Совета СССР во главе с Калининым.
Но уже 6 сентября Политбюро утвердило постановление СНК «Об образовании оперативных бюро Совета Народных Комиссаров», что сохранило сложившееся за годы войны разделение высшего органа управления на две самостоятельные структуры. Оперативное бюро ГКО было просто переименовано в Оперативное бюро СНК по вопросам работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта. В его состав вошли Берия (председатель), Маленков (заместитель), Вознесенский, Микоян, Каганович, Косыгин.
Сохранили в неприкосновенности и Бюро СНК, которое по аналогии назвали Оперативным бюро СНК по вопросам работы наркоматов и ведомств обороны, военно-морского флота, сельского хозяйства, продовольствия, торговли, финансов, здравоохранения, образования и культуры в составе Молотова (председатель), Вознесенского (заместитель), Микояна, Андреева, Булганина и Шверника.
Оперативные бюро готовили на утверждение председателя Совнаркома «проекты решений по народнохозяйственному плану (квартальному и годовому), по планам материально-технического снабжения», принимали «оперативные меры по обеспечению выполнения установленных Совнаркомом планов», а также осуществляли «оперативный контроль за выполнением соответствующих решений СНК» (принимали от его имени «обязательные для соответствующих наркоматов и ведомств решения по вопросам оперативного руководства деятельностью наркоматов и ведомств».)
Примечательно, что включенные в высший эшелон власти Булганин и Косыгин на тот момент еще не являлись не только членами, но даже кандидатами в члены Политбюро.
Координацию международной деятельности обеспечивала Внешнеполитическая комиссия Политбюро – Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков и Жданов.
Прекратила свою деятельность и Ставка Верховного Главнокомандования. Непосредственное руководство Вооруженными Силами было возложено на Наркомат Вооруженных Сил, в который вошел и Военно-Морской Флот.
Принятие решений узким кругом руководителей оставалось основной моделью. Больше 13 лет – с марта 1939 по октябрь 1952 года – не созывались съезды ВКП(б). Политбюро – 10 членов и 4 кандидата в члены – считанные разы в послевоенные годы собиралось при Сталине в полном составе из-за утвердившейся практики «малых комиссий» с расплывчатыми полномочиями. Выросла роль личного Секретариата Сталина и Специального сектора Секретариата ЦК под руководством Поскребышева как инструмента надзора над Секретариатом, который стал реальным центром принятия оперативных решений и контроля над их исполнением.
Реальная власть в послевоенные месяцы оказалась в руках «пятерки» – Сталин, Молотов, Берия, Маленков, Микоян, – отношения между которыми были весьма не простыми. Причем в это время Сталин начал поговаривать о своей отставке. Не думаю, что он всерьез думал об уходе. Здесь был и элемент кокетства («уговорите меня остаться»), и желание прощупать лояльность своих подчиненных. В качестве возможного преемника и сам Сталин, и его коллеги называли Молотова.
Дед вспоминал: «Уходить Сталину на пенсию нельзя было, хотя он и собирался после войны. „Пусть Вячеслав поработает!“».
Югославский коммунист Попович рассказывал о застолье на Ближней даче, когда Сталин в ответ на здравицы, неожиданно помрачнев, произнес:
– Нет, я долго не проживу.
– Вы еще долго будете жить, Вы нужны нам! – кричали соратники.
Но Сталин покачал головой:
– Физиологические законы необратимы, – и он посмотрел на Молотова. – А останется Вячеслав Михайлович.
Молотов был популярен. По словам писателя Константина Симонова он «существовал неизменно как постоянная величина, пользовавшаяся – боюсь употребить эти громкие, слишком значительные слова, хотя они в данном случае близки к истине, – в нашей стране, в среде моего поколения, наиболее твердым и постоянным уважением и авторитетом».
Подобный полуофициальный статус преемника создавал для Молотова колоссальные проблемы. Сталин, на самом деле уходить не собиравшийся, видел в нем не только, а может и не столько преданного соратника, сколько соперника. А другие коллеги по «пятерке» и Политбюро – как главное препятствие на их собственном пути к сердцу Сталина и на властную вершину. «Все понимали, что преемник будет русским, и вообще, Молотов был очевидной фигурой, – утверждал Микоян. – Но Сталину это не нравилось, он где-то опасался Молотова: обычно держал его у себя в кабинете по многу часов, чтобы все видели как бы важность Молотова и внимание к нему Сталина. На самом же деле Сталин старался не давать ему работать самостоятельно и изолировать от других, не давать общаться с кем бы то ни было без своего присутствия… Самый большой карьерист и интриган был Берия. Он стремился к власти, но ему нужна была русская фигура в качестве номинального лидера. Жданов его не любил. А Маленков идеально подходил для такой роли; сам тщеславный, абсолютно безвольный, привыкший исполнять чужие приказы».
Молотов неизменно с огромным пиететом относился к Сталину. Он и в конце жизни – а прожил он до 1986 года – считал, что без Сталина мы бы и войну не выиграли. И, конечно, не допускал и мысли о его отставке и не претендовал на его место.
В тройку наиболее часто посещавших кабинет Сталина – после Молотова – в военные и первые послевоенные годы входили Берия и Маленков, действительно составившие плотную связку.
Молотов крайне негативно относился к Берии, считая его человеком больших способностей, талантливым организатором, но беспринципным, далеким от марксизма, трусливым, готовым идти на все для достижения своих целей. В ПБ знали, что Берия собирал досье на все высшее руководство и активно его использовал.
Маленков, в годы войны сочетавший фактическое руководство партаппаратом с кураторством авиационной промышленности, быстро набирал политический вес.
Сталин, держа Молотова на коротком поводке, не упускал случая указать ему и другим товарищам в руководстве на его ошибки и упущения.
В российско-американских отношениях внешне царила благопристойность. 5 сентября Сталин дождался ответных поздравлений от Трумэна: «Пожалуйста, примите выражение признательности американского народа и моей лично за Ваше любезное послание с поздравлениями по случаю общей победы союзников над Японией.
Все союзники внесли свой вклад в победу в той степени, в какой им позволили это сделать их наличные ресурсы, и теперь мы все можем надеяться на длительный мир и новое процветание во всех миролюбивых странах».
А 14 сентября советский лидер получил еще одно послание от президента: «Уважаемый Генералиссимус Сталин,
Прошу Вас принять благодарность за фотографию с Вашей личной подписью, которая теперь благополучно прибыла. Я не могу выразить словами мою признательность за сердечность надписи, и я всегда буду хранить портрет как счастливое вспоминание о весьма приятном сотрудничестве в Потсдаме. Искренне Ваш».
В тот же день у Сталина в Кремле оказались группа американских конгрессменов и сенатор Пеппер. Об их визите к Сталину сохранилось в воспоминаниях Кеннана: «В сентябре, в отсутствие посла, я встретился с группой наших конгрессменов, желавших видеть Сталина. Я сообщил об этом советским властям без энтузиазма, поскольку знал, что такие разрешения обычно не даются. В этом случае дело осложнялось тем, что с подобной просьбой почти одновременно обратился и сенатор из Флориды Клод Пеппер. К моему удивлению, однако, на обе встречи были даны разрешения. Я сопровождал обе делегации и играл в обоих случаях роль переводчика».
Конгрессмены были первыми. «Перед этим, однако, для конгрессменов устроили экскурсию по московскому метро. Я и так хорошо знал метрополитен, поэтому не стал участвовать в экскурсии, а договорился с членами делегации о встрече в центре Москвы в 5.30 вечера. Однако в это время и даже минут через десять никто не явился. Я встревожился и навел справки. Оказалось, что наших конгрессменов на какой-то из станций метро пригласили на „чаепитие“. С трудом, через посредников, мне все же удалось собрать их в условленном месте без десяти минут шесть. К своему ужасу, я убедился, что гостеприимные хозяева, подобно тому, как это было со мной в Новосибирске, угостили наших конгрессменов не только чаем, но и водкой. Мы поехали в Кремль на двух лимузинах; я сидел на переднем сиденье в одном из них. Когда мы подъезжали к воротам Кремля, я услышал в машине чей-то хриплый голос:
– Черт побери, да кто такой этот Сталин? Почему я должен с ним встречаться? Я, пожалуй, выйду.
Я знал о проверке всех кандидатур на участие во встрече, о представлении всех паспортов в советский МИД и понимал, что отсутствие хотя бы одного из нас вызовет осложнения. Поэтому я твердо сказал нарушителю спокойствия:
– Не выдумывайте! Вы будете сидеть здесь и останетесь со всеми.
Однако, когда мы уже въехали в Кремль, сопровождаемые двумя машинами с вооруженными людьми, я услышал, как тот же голос произнес: —
– А что, если я щелкну этого старикана по носу?!
Не помню, что я ответил ему, но никогда в жизни я не говорил с такой серьезностью, как в этом случае. С помощью более трезвых членов нашей делегации мне удалось усмирить нашего товарища, и он во время встречи со Сталиным вел себя прилично».
В сталинском кабинете в 20.00 оказалась вся группа американских конгрессменов: У. М. Колмер, К. Р. Роуп, Д. Л. Февр, С. Симпсон, Д. П. Уолкотт, Ч. Уалвертон, О. Зиммерман, Г. Адельсберг и Г. Смитт.
Кеннан, до этого близко не общавшийся со Сталиным, был само внимание: «Он был человеком невысокого роста, ни полным, ни худощавым (скорее уж второе). Великоватый китель, который носил Сталин, возможно, компенсировал недостаточную представительность его внешнего облика. Волевое лицо этого человека, несмотря на грубоватые черты, казалось даже привлекательным. Желтые глаза, усы, слегка топорщившиеся, оспинки на щеках придавали ему сходство со старым тигром, покрытым шрамами. Сталин был прост в обращении и выглядел спокойным и хладнокровным. Он не стремился к внешним эффектам, был немногословен, но слова его звучали веско и убедительно. Неподготовленный гость мог не догадаться, какая бездна расчетливости, властолюбия, жестокости и хитрости скрывалась за этим непритязательным внешним обликом».
Сталин начал с главного:
– Россия не желает тратить свои силы на войну или приготовления к войне, и она не думает о нападении на другие страны мира. Мой народ принес самые большие жертвы, чем любой из союзников. В течение этой долгой войны он оставался без должной пищи, одежды и крова, для нас было бы самоубийством не посвятить все наши усилия и ресурсы тому, чтобы дать народу все, без чего он так долго обходился.
Беседу с американской стороны вел Колмер:
– Я обеспокоен тем, что мы должны делать, чтобы помешать Германии и Японии стать снова агрессорами.
Генералиссимус положил сжатый кулак на стол:
– Мы должны быть суровы в нашем обращении с этими странами. Что касается Германии, мы допустили ошибку после прошлой войны в том, что разрешили ей вооружиться снова. Мы были слишком уступчивы с Германией. Результат был таков, что Гитлеру позволили создать военную мощь и вести опасную и смертельную войну. Она должна быть разоружена. Но мы должны пойти дальше этого, мы должны лишить Германию силы вести войну в будущем. Если идти по этому пути, то Рур должен быть отнят у Германии, потому что именно Рур давал Германии большую часть ее силы для ведения войны.
– А как насчет Силезии, – спросил Колмер.
– Она уже передана Польше, так что Германия не сможет получить помощь из этого источника. Но я озабочен тем, что мы обращаемся с Японией в настоящее время так же, как обращались с Германией после прошлой войны, а не так, как обращаемся с Германией после этой войны. Мы совершим великую глупость, если позволим Германии и Японии подняться снова как поджигателям войны.
– Не думаете ли Вы, что Соединенные Штаты и Россия, действуя совместно, могут в значительной мере содействовать сохранению мира во всем мире.
– Думаю, они смогут.
– Как главные члены Объединенных Наций мы могли бы также способствовать все большему разоружению, чтобы страны мира могли использовать свои богатства для подъема жизненного уровня своих народов вместо того, чтобы производить орудия войны, – продолжал сыпать банальностями Колмер.
– Мы не можем ожидать, что все страны разоружатся, если агрессивные страны снова вооружатся, – заметил Сталин. – Большое счастье, что Красная Армия оказалась достаточно сильна, чтобы остановить, повернуть вспять и помочь сокрушить немцев.
– Да, это было большим счастьем не только для России, но и для всего мира, и миролюбивые страны повсюду чрезвычайно обязаны генералиссимусу и Красной армии за это замечательное достижение. Вы весьма любимы в Соединенных Штатах, и часто Вас с большой сердечностью называют «дядя Джо».
Сталин улыбнулся:
– Не знаю, что я сделал, чтобы заслужить такое уважение. Но очень благодарен американскому народу за его добрую волю по отношению ко мне и Советскому Союзу. И хотел бы снова выразить глубокую благодарность за все то, что Америка сделала, чтобы помочь нам в борьбе против нацистов и за готовность Соединенных Штатов помочь России оправиться от разорений войны и встать снова на ноги экономически.
– Не хотите ли Вы передать со мной какое-либо послание или предложение?
Сталин поколебался, затем сказал:
– Судите о Советском Союзе объективно. Не хвалите нас и не ругайте нас. Узнавайте нас и судите о нас так, как мы есть. И оценивайте нас на основании фактов, а не слухов.
Почти сразу же после подогретых водкой конгрессменов Сталин принял сенатора Пеппера. Встреча, писал Кеннан, «прошла нормально, хотя и не без некоторых затруднений. Когда я просил об этой встрече, то, естественно, имел в виду, что прошу за государственного деятеля, сенатора и члена одного из сенатских комитетов. Однако он признался мне, что прибыл в Москву для встречи со Сталиным не только как государственный деятель, но и как журналист – для публикации интервью в одной из газет Флориды.
Знай я об этом заранее, просьба о встрече была бы по-другому изложена и прошла бы по другим каналам. Не помню, как все же решили эту проблему, но мне трудно было бы объяснить русским, почему серьезный государственный деятель, обсуждая важные международные проблемы с руководителем зарубежной страны, должен одновременно выступать как репортер коммерческой прессы, тем более что я и сам это не очень хорошо понимал».
По возвращении на родину Пеппер опубликует статью о беседе со Сталиным, где говорилось: «Почти в течение часа вечером 14 сентября я разговаривал в Кремле с генералиссимусом Сталиным. Это – колоссальное ощущение, потому что, когда Вы сидите с ним за одним столом, Вы знаете, что Вам предоставлена привилегия говорить с самым могущественным человеком в мире, человеком, который во многом определит, каким должен быть наш мир».
– Я являюсь членом комитета сената по международным делам, который в большой степени участвует в определении нашей внешней политики, и хотел бы иметь честь обсудить некоторые вопросы, – набивал себе цену Пеппер. – Не могли бы Вы сказать мне, каковы цели Советского Союза во внутренней и внешней политике теперь, когда наступил мир?
Суть ответа Сталина в изложении Пеппера прозвучал так:
– Советский Союз хочет восстановить разрушенное войной и создать индустриальную силу страны и поднять уровень жизни народа. Так, Советский Союз страшно пострадал во время войны в отношении железных дорог, промышленности и производственного оборудования. Советский Союз обратился к Соединенным Штатам шесть месяцев назад с просьбой предоставить заем в 6 млрд долларов, чтобы ликвидировать эти разрушения и восстановить советскую промышленность. Это прямо относится к внутренней политике. Что касается внешней политики, цель Советского Союза – сотрудничество с другими странами в поддержание мира.
«На генералиссимусе была форма Красной армии с одним только орденом, висевшим как раз над сердцем, – сообщит Пеппер читателям. – Его манеры скромны и лишены аффектации. Он обычно чертит цифры на блокноте, ожидая, пока его слова будут переведены. Обычно он сидит очень тихо и говорит тихим голосом, спокойно. Но когда речь заходит о предмете, который живо его интересует, его большие коричневые глаза загораются, лицо оживляется, и он начинает говорить твердо и быстро, смотря Вам прямо в глаза. Время от времени он с силой жестикулирует сжатым кулаком, что указывает на его несгибаемую волю. Вы инстинктивно доверяете генералиссимусу во время разговора с ним. Его ответы прямы и по существу. Когда он смеется – это смех от всей души, какой мы, американцы, любим».
– Какой ответ Вы могли бы дать критикам, которые заявляют, что, если Соединенные Штаты предоставят заем Советскому Союзу, то эти деньги будут использованы Советским Союзом не на повышение уровня жизни народа или расширения производства, а чтобы продолжать поддерживать в большем масштабе военную промышленность.
Сталин улыбнулся:
– Такого рода утверждения являются абсурдными. Будет самоубийством для Советского Союза пытаться поддерживать в большом масштабе военное производство. Лучшим доказательством того, что Советский Союз сокращает свою военную промышленность является тот факт, что демобилизовано свыше трех, почти четыре миллиона военнослужащих Красной армии и демобилизация будет продолжаться до тех пор, пока Красная армия не будет доведена до одной трети своего состава военного времени. Советский Союз вернет предоставленную ему сумму, и если о займе договорятся в принципе, то два правительства смогут выработать детали, касающиеся выплаты займа. В настоящее время наши общие враги побеждены нашими совместными усилиями. Ваша страна и моя должны найти новую общую почву для сотрудничества в мирное время.
– А Вы уверены, что будет найдена такая новая основа для сотрудничества? – поинтересовался сенатор.
– Это, может быть, будет нелегко, – ответил Сталин, – но как Христос сказал, «ищите и обрящете».
Пеппер завершал свою статью на оптимистической ноте: «Он с проницательностью следит за международными делами, и он знает, что мы не всегда будем понимать друг друга и что великие расстояния, которые отделяют нас географически, и наши различия в языке и традициях часто будут ставить барьеры между нами. Однако после разговора с генералиссимусом Вы чувствуете новую уверенность в его желании совместно с Соединенными Штатами и другими нашими союзниками строить лучший мир».
Джордж Кеннан в связи с визитом членов Конгресса напишет: «Великое умение притворяться – часть его великого искусства управлять. В творческом смысле Сталин не был оригинален, зато он являлся превосходным учеником. Он был удивительно наблюдателен и (в той мере, в какой это соответствовало его целям) удивительно восприимчив. Дьявольское искусство тактики производило большое впечатление на собеседников. Пожалуй, наш век не знал более великого тактика, чем он. Его хорошо разыгранное хладнокровие и непритязательность были только ходом в его тактической игре, продуманной, как у настоящего шахматного гроссмейстера… Я не сомневался, что передо мной один из самых удивительных людей в мире, что он жесток, беспощаден, циничен, коварен, чрезвычайно опасен, и вместе с тем – один из подлинно великих людей своего века».
Вторая мировая война закончилась. Но ее завершение, помимо прочего, означало потерю интереса западных союзников к СССР как к партнеру, резко ужесточило их позицию.
«Попытка западных союзников оспорить советский контроль в решающей и казавшейся уже обеспеченной зоне влияния СССР вкупе с происходившим на Дальнем Востоке в глазах советского руководства могло означать только одно – ободренные новым атомным козырем в своих руках, англосаксы перешли в наступление, пытаясь ревизовать Ялтинско-Потсдамские договоренности в своих целях. Разговоры союзников о „защите демократии“ в Восточной Европе и на Балканах, безусловно, воспринимались в Москве как лицемерное прикрытие попыток возродить антисоветский „санитарный кордон“», – считает Печатнов.
Первое заседание СМИД в Лондоне в сентябре-октябре 1945 года показало, насколько сложно Москве будет иметь дело с Соединенными Штатами. Олег Трояновский, переводивший на многих послевоенных переговорах, писал, что та встреча, «столь резко контрастировавшая с предыдущими встречами союзников, осталась в моей памяти, пожалуй, как самая неприятная из всех, в которых мне пришлось участвовать».
Молотов находился на ежедневной связи со Сталиным, который проявлял интерес ко всем деталям встречи министров.
Главным партнером по переговорам становился новый госсекретарь Джеймс Бирнс, которого с Молотовым объединяло одно: они оба были политиками, а не карьерными дипломатами. Вопросы решались не столько за столом официальных переговоров, сколько в ходе их кулуарных встреч. Стимсон написал в своем дневнике: «С бомбой и долларом в кармане, Бирнс не предвидел больших трудностей в достижении согласия остальных министров по мирным договорам на условиях Соединенных Штатов». Все оказалось не так просто.
«У меня большой опыт общения с людьми, – рассказывал Бирнс. – Этому способствовала моя активная практика в качестве судебного адвоката. За время службы в палате представителей и сенате я общался с двумя тысячами конгрессменов и двумя сотнями сенаторов. Я говорил почти со всеми из них, снимая противоречия между ветвями власти и между палатами Конгресса. Как член Верховного Суда и как директор – сначала Агентства экономической стабилизации, а затем – военной мобилизации, я встречался с людьми самых разных интересов и решил множество проблем. Но за все эти годы я не приобрел ни малейшего опыта, который подготовил бы меня к переговорам с мистером Молотовым».
В роли третьего, скорее, подыгрывающего, выступал Бевин. Он все больше раздражал Молотова и его окружение. Помощник наркома Ерофеев отмечал, что Бевин «был человеком грубым и в этом смысле разительно отличался от своего предшественника, красивого и элегантного Энтони Идена, дипломата высокого класса».
Молотов рассказывал: «Иден, конечно, мне больше нравился. С Иденом можно было ладить. А с Бевином – это такой, что невозможно. Этот Бевин был у нас на вечере в Лондоне. Ну, наша публика любит угощать. Мои ребята его напоили. Изощрились так, что когда я пошел его провожать, вышел из дома, а он был с женой, такая солидная старушка, она села первой в автомобиль, он за ней тянется, и вот когда он стал залезать туда, из него все вышло в подол своей супруги. Ну что это за человек, какой же это дипломат, если не может за собой последить? Его напаивали, ему нравилось, а русские любят напоить».
Францию представлял Бидо, Китай – Ван Шицзэ, но не они заказывали музыку.
«Охарактеризованный британским наблюдателем как „выдающийся в своем мастерстве переговорной процедуры, упрямый и неуступчивый до самой крайней степени“, он доминировал на Лондонской конференции и предрешил ее исход… Он использовал привычку Бирнса говорить без подготовки, заставляя его уточнять и объяснять, надеясь на ошибки, и на буйный темперамент Бевина, стараясь его спровоцировать», – замечал биограф Молотова Дэрек Уотсон.
Сессия начала работу с процедурного вопроса об участии всех участников, включая Китай и Францию, в обсуждении всех мирных договоров. Молотов согласился, (поскольку речь шла только об обсуждении, а не о принятии решений), о чем потом сильно пожалеет. Строго говоря, такой порядок противоречил договоренности в Потсдаме о том, что по каждому из мирных договоров «Совет будет состоять из членов, представляющих те государства, которые подписали Условия Капитуляции, продиктованные тому вражескому государству, которого касается данная задача».
Конфликты не заставили себя ждать. Первый касался Италии и ее колоний.
Сталин инструктировал: «По вопросу о Триполитании следует нажать также на ту сторону дела, что американцы в Сан-Франциско обещали нам поддержать наши требования по получению подопечных территорий. Я имею в виду письмо Стеттиниуса. Этот аргумент нужно выставить выпукло.
Что касается того, что американцы боятся организации нашей военно-морской базы в Триполитании или в той части Ливии, которую мы получим, то надо им сказать, что мы согласны пойти в этом вопросе навстречу союзникам. Но нужно добиваться, чтобы наши военные корабли в ограниченном количестве имели возможность стоянки в триполитанских портах. Надо добиваться индивидуальной опеки с нашей стороны, т. к. именно такая опека имелась в виду в Сан-Франциско».
В той же телеграмме Сталин дал добро на расширение советско-британских культурных и спортивных связей: «Можешь ответить англичанам, что их пожелание относительно приезда наших футболистов, а также оперно-балетной группы не вызовет возражений».
Бирнс 14 сентября посетил Молотова, чтобы обсудить вопрос об итальянских колониях, а также напомнить, что в Атлантической Хартии, в Московской декларации и других заявлениях союзников речь шла о предоставлении народам возможности выбирать себе форму правительства. Бирнс полагал естественным передать эти колонии в ведение Совета по опеке ООН. И услышал в ответ:
– Советское правительство хотело бы испытать свои силы, осуществляя опеку под контролем Совета по опеке хотя бы над одной из бывших итальянских колоний.
– Как Советский Союз при своей огромной территории сможет управлять миллионным арабским населением?
– Советский Союз хочет показать, что он сможет лучше это сделать, чем итальянцы.
Молотов напомнил, что Стеттиниус в Сан-Франциско подтвердил право СССР на получение подопечной территории. На что Бирнс сказал:
– В Соединенных Штатах каждый гражданин имеет право стать президентом, но это не означает, что каждый гражданин станет президентом.
«Бирнс, – докладывал Молотов в Кремль, – прикинулся, что он не знаком с перепиской Громыко-Стеттиниус… Бирнс вертелся и отговаривался всякими общими фразами. При первом подходящем случае я снова насяду на него и на других».
На пленарном заседании Молотов предложил формулу индивидуальной, а не коллективной опеки над итальянскими колониями и говорил о таком большом преимуществе Советского Союза, как «опыт в установлении дружеских отношений между разными национальностями».
Он вспоминал: «На одном из заседаний совещания министров иностранных дел я заявил о том, что в Ливии возникло национально-освободительное движение. Но оно пока еще слабенькое, мы хотим поддержать его и построить там свою военную базу. Бевин подскочил, кричит:
– Это шок, шок! Шок, шок! Никогда вас там не было.
Бевину стало плохо. Ему даже укол делали».
А вот воспоминания Громыко: «Советский Союз твердо отстаивал предложение о предоставлении независимости этим колониям. Западные союзные державы выступали против. В сложившейся обстановке советская делегация высказалась конкретно за то, чтобы СССР передали ответственность за опеку от имени Объединенных Наций над одной из этих территорий – Триполитанией, исторически являвшейся областью Ливии.
Цель предложения состояла в том, чтобы по возможности скорее обеспечить предоставление ей независимости. Последовательные усилия Советского Союза в достижении этой цели во многом способствовали тому, что Ливия смогла затем обрести суверенитет.
Указанное предложение встретило яростное сопротивление со стороны как Лондона, так и Вашингтона. Особенно усердствовал английский министр Бевин. Он защищал откровенно колониалистские притязания в отношении бывших итальянских колоний. Упорству лейбористского лидера мог бы позавидовать любой из консерваторов, занимавших до него это министерское кресло».
Впрочем, к тому времени в Вашингтоне и Лондоне уже твердо решили не допустить советского присутствия в Средиземном море, и ни «уступки» Сталина, ни «наседания» Молотова роли не сыграли.
Вопрос об атомной энергии не стоял на официальной повестке дня, но Молотов сам поднял его во время приема на третий день конференции. Когда Бирнс подошел к нему и спросил, когда тот намерен прекратить процедурные дискуссии и обратиться к делу, Молотов поинтересовался:
– Нет ли у господина Бирнса атомной бомбы в кармане?
– Вы не знаете южан, – ответил Бирнс, – мы носим в карманах пистолеты. Но если Вы не прекратите свои увертки и не дадите нам заняться делом, я намерен вынуть атомную бомбу из кармана, и тогда Вы получите.
Молотов рассмеялся. И вскоре предложил тост:
– Выпьем за атомную бомбу! У нас она есть.
У кого – у нас, нарком не уточнял.
В германском вопросе наибольшую активность проявляла Франция, надеясь максимально ослабить Германию и присоединить к себе ее территории. Но Де Голля ждало разочарование: «Невозможность прийти хоть к какому-то решению особенно ярко проявилась при обсуждении германской проблемы. Франция оказалась единственной страной, которая смогла предложить конкретное решение. Накануне открытия Лондонской конференции я публично изложил нашу точку зрения на условия заключения мира с Германией в интервью, данном парижскому корреспонденту газеты „Таймс“ Джеральду Норману. Уточнили мы свои позиции и на самой Лондонской конференции – в специальном меморандуме и в выступлении Бидо. Конференция не отвергла с ходу французскую программу. Предложение заменить рейх федерацией германских государств показалось ей разумным. Никакого возражения не встретила идея создания франко-саарского экономического союза. Проект о преобразовании Пфальца, Гессена и Рейнской провинции в самостоятельные государства с их интеграцией в западную экономическую и стратегическую систему также не показался неприемлемым. Наши партнеры сразу одобрили предложение о международном статусе Рура. Но когда Молотов заявил, что Россия также должна быть участницей этого международного проекта и что ее солдаты должны находиться в Дюссельдорфе наряду с частями союзников, Бирнс, а за ним и Бевин схватились за голову. На этом обсуждение предложенного нами решения закончилось. Других решений, кстати, никто не предложил».
Бирнс выступил за пересмотр потсдамской формулы мирного договора с Германией, предложив ограничить время оккупации периодом, необходимым для разоружения и демилитаризации, после чего вывести все войска (замечу, американское военное присутствие в Германии сохранилось до сих пор и сохранится еще долго). Москва увидела в этом опасность своим позициям в советской зоне оккупации и предложила в ответ распространить эту формулу Бирнса и на договор с Японией. Однако американцы отказались это даже обсуждать, как и вопрос об участии СССР в работе союзного контрольного механизма в этой стране.
Гораздо более серьезной стала схватка вокруг мирных договоров с Румынией и Болгарией, правительства которых по-прежнему не признавались западными державами. Инструкции Политбюро предусматривали их рассмотрение в увязке с главным приоритетом англосаксов – договором с Италией. Сталин в послании Молотову настаивал на еще большей жесткости: «Румыны чувствуют себя хорошо, будут держаться крепко, и, по всем данным, махинации союзников будут разбиты. Необходимо, чтобы ты также держался крепко и никаких уступок за счет Румынии не делал…
Надо было, кроме того, сказать прямо, что представители Америки и Англии в Румынии поддерживали антисоветские элементы в лице Радеску и его друзей, что несовместимо с нашими союзническими отношениями… В случае проявления непримиримости союзниками в отношении Румынии, Болгарии и т. д. тебе следовало бы, быть может, дать понять Бирнсу и Бевину, что правительство СССР будет затруднено дать свое согласие на заключение мирного договора с Италией. При этом можно было использовать такие аргументы, как их неблагодарное отношение к нашему предложению о колониях Италии, а также неразрешенность вопроса о размерах репарации с Италии в пользу СССР…
Что может получиться при таком положении вещей? Может получиться, что союзники могут заключить мирный договор с Италией и без нас. Ну что же? Тогда у нас будет прецедент. Мы будем иметь возможность в свою очередь заключить мирный договор с нашими сателлитами без союзников. Если такой поворот дела приведет к тому, что данная сессия Совета министров окажется без совместных решений по главным вопросам, нам не следует опасаться такого исхода». Молотов заверил: «При первой возможности использую указанные тобой аргументы в пользу нашей политики в Румынии».
Возможность представилась в воскресенье 16 сентября. Бирнс был недоволен началом конференции: «Мы потратил много часов, обсуждая процедуру. Франция хотела обсуждать контроль над Германией. Молотов хотел обсуждать немецкие репарации. Он также поднимал вопрос о Контрольном совете в Японии. Мы достигли небольшого прогресса с итальянским мирным договором, а советская делегация настаивала, чтобы мы признали их марионеточные правительства в Восточной Европе. Последнее требование казалось мне главным камнем преткновения на конференции». В 17.30 госсекретарь появился в российском посольстве.
– У Вас не должно быть сомнений, что Соединенные Штаты желают, чтобы соседние с СССР страны в Европе были дружественно настроены к СССР.
– Не буду скрывать, у советского правительства имеются сомнения в этом, – заметил Молотов. – Почему англичане и американцы поддержали враждебное Советскому Союзу правительство Радеску и не поддерживает дружественное правительство Грозы?
– Если Вы подумаете о том, как народ в Соединенных Штатах представляет себе свободные выборы, то Вы поймете, когда я скажу, что правительство Грозы было создано при таких обстоятельствах, которые произвели очень плохое впечатление в Америке, где принято считать, что Вышинский приказал королю в течение двух часов уволить правительство и поручить Грозе сформировать новое, – разъяснил Бирнс.
– Хотел бы знать, допустило ли бы американское правительство существование в соседней США Мексике правительства, враждебного США, в особенности после того, как Мексика, напав на США, воевала против США и в течение двух лет ее войска оккупировали их территорию?
– Может найти способ, подобный тому, который был применен в Польше, – предложил Бирнс, – чтобы обеспечить наличие в правительстве представителей всех демократических партий страны.
– В Румынии невозможно повторить опыт Польши, где существовало два правительства, а не одно, как в Румынии. Кроме того, Румыния выступила против Советского Союза, а Польша была нашим союзником. В побежденной стране нельзя терпеть враждебного правительства, и ни одно уважающее себя правительство на месте советского правительства этого не допустит. До выборов советское правительство не считает возможным переформатировать правительства Румынии и Болгарии. А все ли партии представлены в американском и британском правительствах? Насколько известно, это не так. Почему американское и британское правительства не пошли на изменение состава правительства Греции до выборов, хотя оно нарушило Варкизское соглашение, заключенное с демократическими партиями?
– Но греческое правительство сформировано не так, как правительство Грозы, – возразил Бирнс. – Оно разрешает корреспондентам работать в Греции.
Молотов резонно парировал:
– Греция ведь создана не для американских корреспондентов, а для греческого народа. Демократическим правительством является такое, которым довольно большинство народа, а не иностранные корреспонденты.
«Это был мрачный вечер для американской делегации, – делился впечатлениями Бирнс. – Мы обсуждали встречу и проблемы, которые она поставила на длительную перспективу. Как казалось, Советский Союз был твердо намерен доминировать в Европе. Мы не видели решения этой проблемы, но знали что его надо продолжать искать».
А Молотов сел, чтобы впервые с начала конференции отправить весточку супруге и дочери. Ход работы сессии он оценивал скорее оптимистично: «Утешительно все же то, что теперь, работая вместе со своими товарищами, мы, в общем, справляемся с делом, а на Совете Министров – мы самые активные и вполне можем противостоять партнерам. Это уже большой шаг вперед против довоенного. Пока, правда, нельзя похвастаться результатами, но на таких совещаниях обыкновенно решает вторая половина работы, которая скоро только начнется. Думаю, что еще неделю здесь пробудем, едва ли больше».
Оптимизм по поводу возможности успешного завершения встречи Молотов выражал и по официальной линии. 19 сентября он писал Сталину, что хотя американцы, видимо, «заранее договорились с англичанами», а французы и китайцы «идут за ними», ситуация «в целом является нормальной для начала… Предстоит торг и усиленные поиски компромисса».
Накануне намеченного на 20 сентября обсуждения проектов мирных договоров Молотов пригласил Бирнса, чтобы уточнить позиции и обнаружил ситуацию тупика. Госсекретарь однозначно заявил:
– Правительство США не сможет подписать мирных договоров с Румынией и Болгарией. Но у меня нет возражений против обсуждения проектов в надежде, что к моменту подписания в правительствах Румынии и Болгарии произойдут такие изменения, которые будут соответствовать условиям Ялтинского соглашения.
– Если Соединенные Штаты откажутся подписать мирный договор с Румынией и Болгарией, советское правительство не сможет подписать мирного договора с Италией, так как все эти страны находятся в одинаковом положении как сателлиты Германии, – не менее однозначно реагировал Молотов. – В нынешнем румынском правительстве представлены Социал-демократы, Земледельческий союз, Коммунистическая партия, либералы, беспартийные. Спрашивается, представителей каких партий не хватает в румынском правительстве?
– На одном из собраний Сельскохозяйственной партии милиция не разрешила собранию выдвинуть желаемого кандидата, – настаивал Бирнс. – Этот и подобные факты произвели на американских представителей неблагоприятное впечатление.
– По секрету могу сообщить, что Вышинский помогал образованию нового правительства, но если бы советское правительство не вмешалось, то в Румынии возникла бы опасность беспорядков и опасность перерастания в гражданскую войну. При такой обстановке советское правительство не могло не помочь румынскому правительству найти выход из положения. То же самое делают американцы и англичане в Италии, и советское правительство не мешает им.
Молотов отверг предложение Бирнса о создании новой международной комиссии по изучению проблемы правительства Румынии, напомнив при этом, что США поддерживали дипломатические отношения с фашистскими правительствами Испании и Аргентины.
20 сентября Вашингтон делает неожиданный ход. Бирнс пригласил Молотова и торжественным тоном произнес:
– Американский народ, как правило, не заключает договоров с другими странами. Но сейчас, когда американский народ исполнен решимости не дозволить Германии вооружаться, я готов, если вы сочтете это полезным, рекомендовать Трумэну переговорить с лидерами Конгресса о возможном договоре между США и СССР. Цель договора в том, чтобы держать Германию разоруженной в течение 20–25 лет. Я еще ни с кем, кроме Вас, об этом не говорил.
– Не могу говорить от имени советского правительства, но лично мне кажется, что идея представляет интерес, – осторожно заметил нарком. И в своей манере сделал демарш на злобу дня. – С одной стороны, господин Бирнс вместе с СССР ищет пути предупреждения германской агрессии, а с другой – делегация США делает сегодня прямой выпад против СССР в вопросе о Румынии.
В послании Сталину Молотов высказался еще более определенно: «Я думаю, что мы должны поддержать предложение Бирнса о договоре четырех держав с целью предупреждения новой агрессии со стороны Германии, внешне не проявляя, однако, особой заинтересованности. Разумеется, это приемлемо будет, если американцы более или менее пойдут нам навстречу по Балканским странам».
Сталин не разделил молотовского оптимизма: «Предложение Бирнса преследует четыре цели: первое – отвлечь наше внимание от Дальнего Востока, где Америка ведет себя как завтрашний друг Японии, и тем самым создать впечатление, что на Дальнем Востоке все благополучно; второе – получить от СССР формальное согласие на то, чтобы США играли в делах Европы такую же роль, как СССР, с тем чтобы потом в блоке с Англией взять в свои руки судьбу Европы; третье – обесценить пакты о союзе, которые уже заключены СССР с европейскими государствами; четвертое – сделать беспредметными всякие будущие пакты о союзе с Румынией, Финляндией и т. д.
При всем этом, конечно, нам трудно отказаться от антигерманского пакта с Америкой. Но, используя страх Америки перед ростом влияния СССР в Европе, нам следует добиваться того, чтобы антигерманский пакт СССР и США был обусловлен антияпонским пактом между СССР и США. Отсюда наше предложение: заключить прежде всего антияпонский пакт с США, с тем, чтобы вслед за этим или одновременно заключить антигерманский пакт, при этом дать понять партнеру, что без заключения антияпонского пакта мы не считаем возможным пойти на антигерманский пакт с США.
Американское предложение об организации Консультативного комитета имеет своей целью отложить на неопределенное время вопрос о Контрольном Совете и дать тем самым Макартуру единолично решать все вопросы относительно Японии, как военные, так и гражданские… Мы считаем, что нужно покончить с неограниченными правами Макартура и институтом единоличного Верховного главнокомандующего четырех держав, который, как известно, делает, что ему вздумается, и даже не сообщает нам о своих распоряжениях».
Похоже, Сталин стал испытывать раздражение от бесплодности лондонских переговоров. И виновным за это решил назвать Молотова с его согласием допустить к обсуждению мирных договоров Китай и Францию. О крайней степени раздражения говорил переход на «вы». «Следуйте решениям Потсдама об участии только вовлеченных государств… Пока против Советского Союза стояли англосаксонские государства – США и Англия – никто из них не ставил вопроса о большинстве и меньшинстве. Теперь же, когда в нарушение решений Берлинской конференции и при Вашем попустительстве англосаксам удалось привлечь еще китайцев и французов, Бирнс нашел возможным поставить вопрос о большинстве и меньшинстве», – писал Сталин 21 сентября. Молотов счел за благо немедленно повиниться: «Признаю, что сделал крупное упущение. Немедленно приму меры… Настою на немедленном прекращении общих заседаний пяти министров… Так, конечно, будет лучше, хотя это и будет крутой поворот в делах Совета министров».
Бирнс вспоминал: «День 22 сентября переломил хребет Лондонской конференции. Незадолго до 10.00 секретарь Молотова позвонил, чтобы сообщить, что русская делегация не сможет присутствовать на заседании Совета, назначенное на 11.00, но спросил, не смогу ли я встретиться с Молотовым в 11.30. Я прибыл вовремя и обнаружил, что он хочет обсуждать Японию».
– Советское правительство считает своевременным заключение между США и СССР договора против возможного возобновления агрессии со стороны Японии. Условия капитуляции оставляют возможности для будущей агрессии. Японские дивизии на главных островах не демобилизуются и берутся в плен американцами. Таким образом, в руках Японии остаются обученные кадры офицеров и солдат. Личный состав Военно-морского флота также распускается по домам. Все это проводится американским командованием без согласования с союзниками.
Присутствовавший при беседе генерал Данн запротестовал, что Макартур уже приступил к уничтожению вооружений и береговых укреплений. Бирнс его поддержал:
– Нужно сделать все, чтобы японцы не вооружились снова. Но вопрос о личном составе армии и флота Японии очень трудный. Если взять миллион человек в плен, то их надо будет кормить.
– В Советском Союзе военнопленные работают, – напомнил Молотов.
Тем временем подошел приглашенный Молотовым на более позднее время Бевин. И здесь нарком заявил:
– Работа Совета Министров продвигается очень медленно и недостаточно гладко. Происходит это оттого, что все мы в самом начале совершили ошибку, отступив от решения Берлинской конференции, не имея на то права. Я имею в виду пункт 3-й решения о Совете Министров, в соответствии с которым Совет должен заседать в составе трех и, в случае обсуждения договора с Италией – в составе четырех, то есть при участии Франции.
Западные коллеги заявили о решительном несогласии с отступлением от изначально принятого решения по процедуре.
– А я не могу нарушать решения Берлинской конференции, – заявил Молотов, который слишком хорошо знал, что именно он не мог нарушать.
Во второй половине дня нарком озвучил свое предложение на заседании СМИД. «Наши самые настойчивые убеждения не оказывали ни малейшего эффекта на мистера Молотова, – писал Бирнс. – Позже вечером я встретился с Бидо, который был в ярости. Я опасался, что он выйдет из Совета». Бирнс решил обратиться за помощью к Трумэну.
История в изложении Трумэна: «Молотов оказался гораздо более несговорчивым, чем когда-либо. 22 сентября, через одиннадцать дней после открытия конференции, Бирнс счел вынужденным просить меня лично переговорить со Сталиным, чтобы предотвратить срыв совещания.
Я проводил короткие выходные на острове Джефферсон в Чесапикском заливе, когда получил закодированное сообщение от адмирала Леги на борту „Вильямсбурга“. Адмирал только что провел телетайпную беседу с госсекретарем Бирнсом в Лондоне, в ходе которой государственный секретарь сообщил, что в первый день конференции было единогласно решено, что Франция и Китай будут участвовать в обсуждениях, но не смогут голосовать по вопросам, которые их непосредственно не касаются. Однако теперь Молотов заявил, что он не станет присутствовать на дальнейших встречах, если Франция и Китай не будут исключены из всех обсуждений, которые их непосредственно не касаются как сторон, подписавших соглашение о перемирии. Бирнс полагал, что это было лишь предлогом для Молотова покинуть конференцию и что на самом деле он был зол из-за того, что Соединенные Штаты и Великобритания не признали Румынию. Бирнс предложил мне немедленно телеграфировать Сталину с просьбой связаться с Молотовым и не допустить распада совета».
Трумэн разрешил отправить от его имени послание Сталину: «Меня информировали о том, что г-н Молотов рассматривает вопрос об уходе из Совета министров иностранных дел в Лондоне из-за трудности в достижении соглашения относительно участия Франции и Китая в обсуждении положения на Балканах. Я настоятельно прошу, чтобы вы снеслись с г-ном Молотовым и сообщили ему, что он не должен допустить прекращения работы совета, ибо это неблагоприятно отразилось бы на международной безопасности…».
С борта «Вильямсбурга» Трумэн конкретизировал свою позицию: «Я согласен с тем, что по строгому толкованию текста Потсдамского соглашения Франция и Китай не имеют права участвовать в обсуждении мирных договоров, если они не являются сторонами, подписавшими условия капитуляции, или если они не приглашены в соответствии с пунктом 3 (2) Потсдамского соглашения, который предусматривает, что члены Совета, не подписавшие условий капитуляции, могут по соглашению быть приглашены к участию в обсуждении вопросов, непосредственно их касающихся.
Как мне помнится, за столом конференции в Потсдаме во время обсуждения было достигнуто соглашение о том, что члены Совета, не являющиеся участниками подписания, могут присутствовать и участвовать в обсуждении, но не могут голосовать. Как мне кажется, в первый же день заседания Совета было единогласно решено, что члены Совета, не подписавшие условий капитуляции, могут участвовать в обсуждении, но не могут голосовать. Если мы теперь изменим это правило и откажем Франции и Китаю, вправе даже обсуждать вопрос, в котором, по их заявлению, они заинтересованы, потому что они не подписали условий капитуляции, я опасаюсь, что это создаст нехорошее впечатление. Будет выдвинуто обвинение в том, что три великие державы отказывают другим членам Совета даже в возможности изложить свои взгляды».
Молотов, ознакомившись с этой депешей, писал: «Послание Трумэна немного пахнет испугом. Они, особенно Бевин, вначале и слышать не хотели о возвращении к точному соблюдению решений Берлинской конференции».
Сталин ответил президенту США 23 сентября: «Запросил Молотова, но ответа пока не имею. Я ознакомился с делом и пришел к выводу, что если вопрос касается участия Франции и Китая при решении балканских дел, то согласно точному смыслу решения Берлинской конференции эти государства не должны привлекаться к участию».
Трумэн не унимался и вновь попросил Сталина повлиять на своего наркома. Ответ был аналогичным: «Считаю, что позиция Молотова строго держаться решения Берлинской конференции не может создать плохого впечатления и не должна кого-либо обидеть».
Тогда же с жалобой на Молотова обратился Эттли, писавший, что предложенная им отмена прежнего решения Совета «явно нанесла бы глубокое оскорбление Франции и Китаю и была бы совершенно не понята в Англии общественностью и парламентом». Сталин ответил, что «исправление допущенной ошибки во имя восстановления решения Берлинской конференции, на чем настаивает В. М. Молотов, не может породить отрицательного отношения к конференции и к Совету Министров и не может быть для кого-нибудь оскорбительным». Трумэн, тем не менее, был и оскорблен, и разочарован: «Я не видел никаких причин для дальнейшего общения со Сталиным на эту тему».
А Молотов между тем в тот день отчитывал в Лондоне Бевина:
– Гитлер смотрел на Советский Союз как на государство низшей расы, считая Советский Союз чем-то вроде географического понятия. Но что делать, если мы не считаем себя низшей расой, а считаем Советский Союз государством, имеющим равные права с другими государствами, и не хотим, чтобы на Советский Союз смотрели как на государство низшей расы. Отношения с Советским Союзом должны строиться на основе равенства. Пока шла война, Советский Союз был, видно, нужен. Как только война окончилась, против Советского Союза принимаются всякие меры. Конечно, если эта линия будет продолжаться, то это не будет сближать, а, напротив, создаст затруднения в наших взаимоотношениях.
Молотов 24 сентября вручил СМИД меморандум с предложением создать в Токио Контрольный Совет по Японии из представителей США, Великобритании, СССР и Китая под американским председательством. Западные партнеры напрочь отказались обсуждать этот вопрос.
Сталин 26 сентября пишет Молотову: «Я считаю верхом наглости американцев и англичан, считающих себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас как следует по вопросу о Контрольном совете в Японии… Это говорит о том, что у них отсутствует элементарное чувство уважения к своему союзнику. Не следует ли намекнуть Бирнсу и Бевину, что при таком положении мы вынуждены будем отозвать своих людей из Японии, так как не можем нести никакой ответственности за политику США и Англии по отношению к Японии… Мы имеем сведения, что американцы наложили руку на золотой запас Японии, исчисляющийся в один-два миллиарда долларов, и взяли себе в союзники англичан. Нужно намекнуть им на это, дав понять, что здесь лежит причина того, что американцы и англичане противятся организации Контрольного Совета и не хотят подпускать нас к японским делам, несмотря на то, что англичане еще недавно сами предлагали организовать в Японии Контрольный Совет».
Предсказуемо, встречу в Бирнсом и Бевином 26 сентября Молотов посвятил Японии, выразив удивление по поводу отношения партнеров к советскому предложению о контрольном механизме:
– Невольно возникает мысль, что советские представители в Японии не нужны и их следует отозвать.
Бирнс отвечал, что это вопрос в Лондоне не решить, необходимы консультации с военными.
– Американцы и англичане просто отказались обсуждать советские предложения. Как это можно понять? Чего СССР, Британия и США не поделили? Ходят слухи, что американцы захватили в Японии 1–2 миллиарда долларов японского золота. Вероятно, англичане об этом знают. Может быть, это препятствует участию советского представителя в Контрольном Совете по Японии?
– Не слышал о захвате золота, – заметил Бирнс. – Но если бы золото было найдено, неужели Вы думаете, что американцы положили бы его в мешок и отправили в Америку?
– Я ничего не говорил о мешке.
Действительно, мешком дело не обошлось бы, требовался корабль.
Бевин заявил о принципиальной невозможности обсуждать японский вопрос в трехстороннем формате без участия британских доминионов – Канады, Австралии и Новой Зеландии.
На следующий день Бирнс заверил Молотова, что США вовсе не против обсуждения советских предложений по контрольному механизму, а отсутствие ответа объяснил сопротивлением англичан. Нарком в слегка завуалированной форме уличил американцев во лжи:
– Вчера Трумэн заявил, что по вопросу о создании Контрольного Совета к нему никто не обращался. Если бы меня спросили об этом, мне было бы неудобно молчать.
Впрочем, не стал и обострять ситуацию:
– Вы доложите в Вашингтоне советское предложение об антияпонском договоре, а я доложу в Москве об американском предложении по поводу антигерманского договора.
Бевин в очередной раз задал Молотову вопрос о процедуре:
– Вы твердо стоите на своем?
– Без вопросов.
Союзники начали проявлять колебания. Бевин писал Бирнсу, что «мы все согласились, что с точки зрения буквы права Молотов прав, но его позиция не оправдана с моральной точки зрения». Бирнс в попытке выйти из создавшегося тупика предложил договориться о созыве мирной конференции с участием пяти членов Совета в обмен на принятие советской позиции о процедуре рассмотрения мирных договоров на СМИДе. Имелось в виду перенести эти переговоры на конференцию, где у западных стран окажется больше голосов.
Телеграмма от Сталина 27 сентября гласила: «По всей видимости, американцы не захотят уйти с Лондонского Совета с пустыми руками. Будут стараться добиться решения от Совета. Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю и заставить пойти на уступки. Ясно, что ты должен проявить полную непреклонность. С другой стороны, возможно, что американцы, с целью добиться решений Совета, постараются пойти на некоторые уступки, чтобы вызвать с твоей стороны некоторые серьезные уступки – по принципу: уступка за уступку. Я думаю, что ты и в этом случае должен проявить полную непреклонность. Возможно и то, что совещание Совета кончится ничем, короче говоря – провалом. Нам и здесь нечего горевать. Провал конференции будет означать провал Бирнса, по поводу чего нам горевать не приходится».
Молотов ответил на следующий день. Он еще не терял надежд. «Согласен, что сейчас наступил решающий момент. Согласен, что лучше пусть первая сессия Совета министров кончится провалом, чем делать существенные уступки Бирнсу. Думаю, что теперь можно либо сорвать покровы благополучия, видимость которого американцы хотели бы иметь, либо добиться от американцев (а значит, и от других) существенных уступок в пользу СССР… Вероятно, не удастся добиться уступок американцев сразу и по Балканским странам, и по Японии. Но без существенных уступок со стороны американцев хотя бы по одному из этих вопросов (Балканы или Япония) нельзя, по-моему, идти с ними на соглашение по основным теперешним вопросам. Если же американцы (и англичане) согласятся уступить хотя бы по одному из этих вопросов, то следует с ними договориться. Тогда успех работы Совета будет в нашу пользу».
Бирнс 30 сентября вновь спросил у Молотова, можно ли надеяться на согласие Москвы на созыв мирной конференции, если советские требования по процедуре в СМИД будут удовлетворены?
– Незачем создавать видимость, что Совет что-то решает, когда в действительности он ничего еще не решил. Если правительство США договорится с правительством СССР о признании правительств Румынии и Болгарии, то и по остальным вопросам будет нетрудно договориться. Если же правительство США к этому не готово, то это значит, что не следует торопиться… Иначе бесцельно созывать мирную конференцию. Я не тороплю с признанием правительств Румынии и Болгарии. Пройдет еще некоторое время, и в этих странах состоятся выборы и будут образованы новые правительства, – заметил нарком.
Бевин стоял на своем.
– Если выборы будут проводить те правительства, которые стоят сейчас у власти, то посторонние наблюдатели не смогут проверить, что выборы в этих странах были свободные.
– Во всяком случае, выборы в Румынии и Болгарии будут организованы лучше, чем в Греции, и не хуже, чем в Венгрии, правительство которой признано США.
В конце сентября споры вокруг процедуры стали приобретать скандальные формы. Молотов предложил новую уловку: если какой-то член СМИД отказывается от ранее принятого решения, оно перестает действовать. Дальнейшее он описывал Сталину: «Этим я намекнул на наше требование пересмотреть решение Совета от 11 сентября. В это время Бевин, с обычной для него развязностью, заявил, что он не может согласиться с таким толкованием прав министров и что метод отказа от совместно принятых решений очень близок к гитлеровскому методу. Я заявил, что если Бевин не возьмет свои неуместные слова обратно, то я не смогу участвовать в этом совещании».
Версия Гарримана: «Оба – и Бирнс, и Бевин – новый британский министр иностранных дел, не имея опыта в качестве дипломатов, вскоре умудрились, каждый по-своему, оскорбить Молотова. На одном из заседаний Бевина так вывела из себя аргументация Молотова, что он сказал, что она напомнила ему о гитлеровской философии. Молотов вскочил, как только слова Бевина были переведены, и стал выходить из комнаты.
Я давно усвоил, что можно критиковать русских, но нельзя сравнивать их с Гитлером. Я полагаю, от Бевина нельзя было ожидать подобного понимания. Молотов, как бы то ни было, был в состоянии контролируемой ярости. Я наблюдал его вблизи, когда он подходил к двери, и мне казалось, что он разрывался между желанием уйти, что означало бы срыв конференции, или остаться. Комната была плотно заполнена людьми. У меня создалось впечатление, что Молотов делал все возможное, чтобы между ним и дверью оказалось как можно больше людей. Затем Бевин заговорил и, конечно, сказал:
– Я извиняюсь, если Вас оскорбил.
Молотов остановился, повернулся и занял место за столом».
Бевин потом жаловался на свою неуклюжесть, а Гарриман его утешал.
А вот тот же эпизод в описании Громыко: «Бевин допустил непозволительно грубое выражение по адресу Молотова, который сразу же потребовал:
– Господин министр, извольте взять свои слова обратно.
Когда этот призыв не дал нужного результата, советский министр встал и направился к выходу, бросив на ходу фразу:
– В таком случае я не могу участвовать в работе Совета.
За столом переговоров поднялся шум, в общем неблагоприятный для Бевина. Он, в считаные секунды оценив ситуацию, заявил, повысив голос:
– Хорошо, я беру свои слова обратно.
Но Молотов не расслышал, а скорее, не уловил смысла в выкрике Бевина и продолжал энергично идти по направлению к двери. Закройся она за его спиной – совещанию, возможно, пришел бы конец.
Не раздумывая, я громко сказал вслед удалявшемуся Молотову:
– Бевин взял свои слова обратно.
Эту фразу глава советской делегации услышал у самой двери. Он вернулся и сел за стол. Несколько минут ушло на естественную в подобной ситуации „разрядку“, или, можно сказать, „раскачку“. Но заседание возобновилось, хотя лица всех участников не скрывали озабоченности. А Молотов и Бевин почти не смотрели один на другого.
Позже мне стало известно, что Сталин одобрительно отнесся к проявленному советским министром на Совете намеренно прервать свое участие в заседании, хотя это могло привести к его полному срыву. Сталин находил такого рода ситуации даже занятными».
Действительно, 1 октября он подбодрял Молотова: «Подтверждаю твою позицию. Не воспринимай махинации Бевина в трагическом свете, а смотри на все это спокойно. Мы ничего не проиграем, проиграют только они».
В принципе, после этого скандала работу конференции можно было заканчивать, Молотов больше не разговаривал с Бевином. Но Ван Шицзэ попросил продолжить переговоры.
Наконец 2 октября была его очередь председательствовать. В какой-то момент, когда переговорщики застыли в мрачном молчании, китайский министр произнес:
– Я тот человек, который продлил работу до сегодняшнего дня. Я не слышу предложения о следующем заседании. Объявляю заседание Совета закрытым. Я очень надеюсь, что следующая встреча Совета будет организована соответствующими правительствами.
Так конференция и закончилась – даже без принятия коммюнике.
Самым запоминающимся событием в ее ходе Бирнс назвал прием, который устроил для делегатов Эттли. Настроение было напряженным, тосты короткими, и программа вечера, казалось, подходила концу гораздо раньше запланированного. Неожиданно Бевин стал напевать. Бирнс сказал ему, что петь тот не умеет, но в составе американской делегации есть замечательный певец – полковник Келли. Бевин заказал ирландскую песню, которую неожиданно подхватил весь зал – добрая сотня человек, – включая Эттли и Молотова. По заявке главы советской делегации песня была исполнена на бис. Обстановка разрядилась. В мировой политике не все было потеряно.
Срыв переговоров был расценен в Вашингтоне как результат возросших аппетитов СССР, которому нужно противопоставить еще более твердый отпор.
«Бирнс надеялся, что демонстрация очевидной мощи ядерной бомбы в Японии усилит американскую переговорную позицию, – напишет в „Дипломатии“ Генри Киссинджер. – Вместо этого, Молотов вел себя столь же буйно, как обычно. К концу конференции стало ясно, что атомная бомба не сделала Советы более настроенными на сотрудничество – по крайне мере в отсутствии еще более угрожающей дипломатии».
Молотов, – писал знаток ядерной политики и дипломатии Д. Холловей, «вел себя таким образом, чтобы создать впечатление, что Советский Союз не запугать и не принудить к уступкам посредством американской атомной монополии. Если это действительно было его целью, он добился блестящего успеха. Бирнс теперь понял, что русские были, по его собственным словам, „упрямы, настойчивы и не из пугливых“. На Трумэна также произвело впечатление, что бомба не оказала никакого влияния на Молотова, и он был озабочен быстрыми темпами проводимой в США демобилизации… Успех Молотова в Лондоне был куплен дорогой ценой. Лондонская встреча закрепила за ним репутацию „господина Нет“».
Впрочем, траура не было и в Вашингтоне. «Газеты назвали это провалом, – писал Трумэн. – Но у меня не было ощущения, что от каждой такой конференции можно ожидать немедленных осязаемых результатов. Это был еще один этап в наших усилиях достичь понимания, если это было возможно».
Полностью разочарованным остался де Голль: «Участники конференции разъехались по домам после двадцати трех дней дебатов, столь же бесплодных, сколь и обескураживающих с точки зрения будущего развития событий».
Трояновский напишет, что на сентябрьской встрече «уже дули другие ветры, предвестники набиравшей силу холодной войны. Уже тот факт, что эта лондонская сессия закончилась, не приняв никаких решений, говорит о многом. Такого раньше не бывало».
Советская сторона была крайне обеспокоена результатами лондонской встречи. Во внутреннем отчете НКИД отмечалось, что Запад при поддержке враждебно настроенной англо-американской прессы ставит целью поставить под сомнение решения Крымской и Потсдамской конференций. Совещание закончилось «провалом попытки определенных англо-американских кругов развернуть первое после войны дипломатическое наступление на внешнеполитические завоевания Советского Союза, достигнутые в ходе войны».
Жертвой провала лондонской встречи стал планировавшийся визит маршала Жукова в Соединенные Штаты. Предыстория такова. 14 сентября Вышинский сообщал Молотову в Лондон: «Тов. Сталин сказал, что первоначально казалось правильным отказаться от такой поездки, но такой отказ может быть плохо воспринят президентом Трумэном. Он может обидеться, подумать, что если бы тов. Жуков был приглашен Рузвельтом, мы, вероятно, не отклонили бы приглашения, а приглашение Трумэна отклоняем потому, что с ним мало считаемся. Тов. Сталин высказался в том смысле, что, может быть, следовало бы принять приглашение и тов. Жукову посетить Соединенные Штаты. Сам тов. Жуков не выразил желания ехать в Америку. Тов. Сталин хочет знать Ваше мнение, целесообразно ли отказываться от приглашения Трумэна».
Молотов ответил: «Поездку Жукова, по просьбе Трумэна, в Америку считаю целесообразной». 17 сентября Вышинский сообщил Кеннану, что «генералиссимус И. В. Сталин поручил мне просить Вас уведомить г-на Президента, что маршал Г. К. Жуков принимает его любезное приглашение».
Однако после провала лондонского совещания СМИД визит был отменен из-за «неотложных и весьма важных дел», как сообщала американцам советская сторона. Гарриман прокомментировал этот шаг как «ужесточение позиции и нагнетание давления, как это обычно бывает после расхождений. Жуков не едет в США. Дальше будет еще жестче…».
Проинспектировать переходившие от Японии к СССР территории и наметить пути их интеграции в нашу страну Сталин отправил на Дальний Восток Микояна. Тот подробно описал свой вояж в мемуарах.
«В первых числах сентября 1945 г. мне позвонил Сталин и попросил зайти к нему. Когда я пришел, он, как обычно, только кивнул в знак приветствия: с близкими людьми, с которыми ему часто приходилось встречаться, он за руку не здоровался.
Мне казалось, что я предвидел, о каких делах пойдет речь, но то, что Сталин сказал, никак не входило в круг моих предположений:
– Ты мог бы полететь на Дальний Восток?
И не дожидаясь ответа, продолжил:
– Меня интересует, как наше командование налаживает жизнь в южной части Сахалина и на Курильских островах. Как они обходятся там с японцами? Нет ли жалоб у местного населения? Посмотри порты, предприятия, железные дороги: что они сегодня могут дать нашему народному хозяйству? Какие там есть бухты, пригодные для морского дела, для флота? Съезди заодно и на Камчатку, узнай, как там идут дела. Сейчас на Дальнем Востоке путина – заготавливается красная икра. Проследи, чтобы ее хранение и вывоз были хорошо организованы. О своих впечатлениях сообщай каждый день подробно шифровками.
И еще раз повторил:
– Обязательно каждый день. Не пропуская.
Походил по комнате:
– Ну как, полетишь?
– Если ЦК решит, конечно, – ответил я.
Это было около двух часов дня. Сталин не спросил меня, когда я вылечу, но зная его нетерпение к выполнению порученного дела, которое особенно сильно проявлялось у него в последние годы жизни, я поспешил к себе, чтобы поскорее решить самые неотложные дела.
Около десяти часов вечера заехал к Сталину и сказал ему, что вылетаю в час ночи.
– Сегодня?
– Сегодня. Хотя это будет уже завтра.
Он ничего не ответил, но я почувствовал, что он доволен такой оперативностью.
Я знал, что Сталин всегда уделял Дальнему Востоку большое внимание, хотя сам никогда там не был. Впрочем, на Сахалине и на Камчатке не был никто из членов правительства».
15 сентября – с остановками в Омске, Красноярске и Чите – Микоян прибыл в штаб маршала Василевского в Хабаровске.
«Василевский рассказал мне о тамошних условиях, посетовав на то, что военным, не имеющим опыта гражданского управления, да еще не знающим японского языка местного населения, приходится переживать на Южном Сахалине и на Курильских островах много трудностей. Поздно вечером созвали мы с ним в Хабаровске совещание, на котором вместе с секретарем крайкома партии Назаровым решили вопрос о создании при Дальневосточном военном округе гражданского управления. Утвердили список руководящих работников, специалистов в различных отраслях народного хозяйства, которые поедут на Южный Сахалин и Курильские острова».
И 18 сентября Микоян вылетел в Тайохару, как тогда назывался Южно-Сахалинск. «Тайохара оказалась довольно большим городом. Когда вышел из машины и прошелся по улицам, я не увидел никаких разрушений. Японцы мирно занимались своими делами. По улицам рядом с местным населением группами и по одиночке шли наши солдаты и офицеры. Японские полицейские поддерживали порядок. Судя по этой мирной картине, можно было понять, что наши войска повели себя так тактично, что, казалось бы, неизбежных в таких случаях трений и конфликтов нет…
Улицы Тайохары были застроены преимущественно одноэтажными домами, как показалось мне, не по климату легкими. Видимо, сюда был перенесен традиционный тип построек, пригодных для мягкого климата Японии. Один дом походил на другой, и стояли они впритык».
В южной части Сахалина распоряжались еще не столько наши военные власти, сколько японский губернатор Оцу Тосио. Микоян счел нужным нанести ему визит. «Дом губернатора находился на окраине города. Оцу Тосио оказался человеком уже немолодым. Встретил он нас предупредительно вежливо и спокойно. Я представился. Поблагодарил за то, что он принимает все меры, чтобы не было трений между нашими войсками и японским населением. Он ответил:
– Благодарю вас. Ваши войска ведут себя по отношению к местному населению хорошо. Но мне хотелось бы получить ответ: до какого времени я буду тут сидеть и что мне делать?
Я успокоил его:
– Мы пока не будем вносить изменения, которые, конечно, неизбежны в связи с введением советского образа жизни. Пока же продолжайте работать и делать все, чтобы товары, продукты питания были выданы населению в тех же размерах, что и до прихода наших войск.
Губернатор, вздохнув, сказал:
– У нас иссякают запасы риса и сои».
В своих путешествиях и встречах Микоян, похоже, совсем запамятовал о просьбе Сталина ежедневно информировать его о ходе поездки. Во всяком случае 22 сентября датирована телеграмма главы правительства Микояну: «Мы послали тебя на Дальний Восток не для того, чтобы ты набрал воды в рот и не делал никаких сообщений в Москву. Прошу тебя систематически, ежедневно или, по крайней мере, в два дня раз сообщать о своих впечатлениях не только по рыбным делам, но и по другим делам, сообщать о том, что видел, что застал на месте и какие меры необходимо принять для улучшения дела».
Микоян быстро исправился. «В телеграмме, посланной Сталину, я сообщил, что, по моим наблюдениям, большинство японцев проявляют готовность работать на нас, хотя работают они, как я выяснил, в данное время значительно хуже, чем до вступления наших войск, что это происходит в основном из-за неопределенности их положения.
И, конечно, всех волновало положение с продовольствием. После того как мы посчитали, сколько нужно продуктов питания для Сахалина, учитывая особые нормы для рабочих, для детей, для беременных женщин и больных, я попросил Сталина дать указание отправить на Южный Сахалин в течение октября-ноября 1945 г. 25 тыс. т необрушенного риса и 5 тыс. т сои. Через день или через два я получил телеграмму, из которой явствовало, что все мои предложения приняты».
Действительно, 25 сентября Сталин сообщал: «Все твои шифровки получены. Соответствующие решения Совнаркома приняты и посланы тебе.
Прошу сообщить:
1) В каком состоянии находится порт Тайохара, какова его пропускная способность?
Каковы перспективы кетовой икры, когда и сколько можно отправить на Запад?
2) Каковы твои впечатления от Курильских островов, есть ли там какие-либо пригодные порты?
3) Скоро ли думаешь быть на Камчатке?»
Микоян продолжал подбрасывать в Москву списки проблем, с которыми сталкивались новые советские регионы. «Надо было еще решить, как быть с торговлей, валютой, зарплатой, ценами, коммунальными вопросами, здравоохранением. Я сообщил Сталину о том, что командование на Южном Сахалине с моего согласия ввело хождение советского рубля по курсу: один рубль равен одной иене.
Большой интерес на Южном Сахалине представляли для нас лесная, бумажная, угольная и рыбная промышленность. После ознакомления с этими отраслями я информировал Сталина о лесных запасах Южного Сахалина. Написал о том, что для лесозаготовок срочно необходимо оказать помощь: завезти топоры, поперечные пилы, а к наступлению морозов дать теплую одежду и обувь».
На окраине Тайохары обнаружились питомники, где разводились черно-бурые лисы, что крайне заинтересовало Микояна, который в правительстве, помимо прочего, занимался пушным делом. Обратил, конечно, внимание и на рыбную отрасль, которую в свите Микояна представлял нарком рыбной промышленности Ишков.
С Сахалина 24 сентября Микоян на военном корабле отправился на Курилы. Подошли к острову Кунашир, но из-за шторма не смогли причалить и двинулись на Итуруп. «Понимая особый интерес Сталина к Курильским островам, я постарался как можно подробнее осветить свою поездку. Я сообщил подробно обо всем увиденном: о бухтах, о промысле лососевых. На острове Итуруп вылавливают главным образом горбушу и кету. Небольшие уловы лососевых японцы объясняют тем, что в прошлом рыбопромышленники хищнически отлавливали их в местах продвижения на нерест…
На острове Топпей (неизвестно, о каком из Курильских островов говорит Микоян, но, очевидно, что о каком-то из крупных –
Группа Микояна 25 сентября высадилась со стороны Охотского моря на острове Уруп. Сопровождавшие военные докладывали, что на острове есть советский гарнизон, но таковой обнаружен не был. Напротив, у причала находилось множество японских солдат и офицеров. Подошел японский бригадный генерал и отрапортовал, что по приказу императора японские войска на острове Уруп капитулировали.
– Оружие собрано на складе. Мы ждем советских офицеров, которые примут у нас капитуляцию.
«Поблагодарили генерала за порядок и сказали, что он может быть уверен в нашем гуманном отношении к подчиненным ему солдатам и офицерам», – писал Микоян.
Прибыли 28 сентября в Петропавловск-Камчатский, где Микоян с Ишковым впервые осмотрели закупленную еще до войны у японцев фабрику по производству консервных банок.
Командующий Тихоокеанским флотом адмирал Юмашев 29 сентября передал Микояну очередную телеграмму Сталина: «СНК СССР постановляет: принять предложения, внесенные Микояном по вопросам лесной, бумажной и угольной промышленности на Сахалине».
А нарком продолжал свою миссию. На гидросамолете слетал в Усть-Камчатск, помня просьбу Сталина обратить внимание на заготовку красной икры. Микоян вернулся в Москву в середине октября, когда Сталин уже уехал на отдых в Сочи.
В начале октября, как пишут даже солидные исследователи, у Сталина случился инсульт, из-за чего 3 октября – в день завершения Лондонской конференции – Политбюро оформило ему отпуск, чтобы скрыть это обстоятельство. Дед ни о чем таком не вспоминал. И если инсульт был, то из разряда микроинсультов. Скорее, если о чем и могла идти речь, то максимум о транзиторной ишемической атаке. Во всяком случае Сталин проводил встречи, отбыл в Сочи и давал оттуда руководящие указания.
Сталин и Молотов 8 октября встречались с делегацией общества «Финляндия – СССР» во главе с его председателем, министром просвещения Хело. Встреча началась в 22.05 и продолжалась полтора часа. Не похоже, что Сталин хворал.
Девятого сентября глава Совнаркома уехал на Юг, а на следующий день было опубликовано сообщение ТАСС о том, что «тов. Сталин отбыл в отпуск на отдых». За главного в Москве он оставил Молотова – во главе «четверки». Тот оказался в довольно двусмысленном положении. «Формально руководителем в отсутствие Сталина остался Молотов, – замечают историки Данилов и Пыжиков. – Но никаких принципиальных решений он не мог принять не только без согласования со Сталиным, но и без поддержки Маленкова, Берии и Микояна. Однако ответственность за все принимавшиеся этой „четверкой“ решения нес именно Молотов. Есть основания полагать, что именно этим и попытались воспользоваться Маленков и Берия с целью дискредитации Молотова в глазах Сталина во время его отсутствия в столице». К тому же и Сталин не спускал с него глаз.
Претензии к Молотову появились едва ли не сразу же. 13 октября Сталин шлет «четверке» гневное послание: «Как выяснилось, руководящие люди США и Англии гораздо лучше знакомы с делами конференции трех держав или мининделов, чем мы, советские руководители. Они знакомы в точности не только с высказываниями своих представителей на конференции, но и высказываниями советских делегатов… Все это говорит о нашей отсталости и неопытности в этой области… 1. Предложить Молотову и его помощникам в недельный срок разослать Сталину, Берии, Маленкову точную запись всех речей на конференции пяти министров в Лондоне;
2. Предложить Молотову разослать тем же товарищам запись или подробное резюме деловых бесед между ним, Бирнсом и Бевином в промежутках между заседаниями конференции; 3. Предложить Молотову разослать тем же лицам текст предложений и проекты решений делегаций США, Англии, Франции, Китая; 4. Принять за правило, чтобы Сталин, Молотов, Микоян и другие руководящие товарищи, обязанные в силу занимаемых должностей встречаться с представителями иностранных держав, – рассылали Сталину, Молотову, Берии, Микояну, Маленкову запись всех речей или подробное изложение всех речей, имевших место во время бесед с иностранными представителями.
5. Прошу провести это мое предложение, как решение Политбюро».
Дальше – хуже. Исчезновение Сталина из Москвы вызвало в мировой прессе и в дипломатических кругах массу слухов и спекуляций. Москва гудела, как растревоженный улей. Зарубежные газеты пестрели заголовками о его тяжелой болезни, состоявшейся или скорой отставке, а одна турецкая газета даже поспешила сообщить о смерти вождя.
Муссировался вопрос о преемнике. «Я один из немногих иностранцев в Москве, если не единственный, кто не уверен, что Сталин остается тем диктатором, каким его считают, – запишет в дневник Джордж Кеннан. – Я подозреваю, что власть находится в руках группы внутри Политбюро, в которой сильнейшие фигуры – Берия и Молотов. Я думаю, что не только Сталин уйдет с авансцены, отказавшись от поста Председателя Совета народных комиссаров, но и Молотов не захочет долго лично встречаться с одним за другим представителем зарубежного мира и покинет Комиссариат иностранных дел, возможно, после выборов, и вернется на прежнюю позицию Председателя Совета народных комиссаров».
Вероятнее всего, с подачи Берии (это ему прямо инкриминировали на июльском пленуме 1953 года) в московский журналистский пул была вброшена версия о развернувшейся битве за власть в Кремле, сильнейшими фигурами в которой объявлялись Молотов и Жуков (они же были наиболее сильными конкурентами Берии). Британская Daily Express уверяла, что Сталин готовится передать дела Молотову и стать «почетным старейшиной». Chicago Tribune повествовала о том, что «честолюбивые планы маршала Жукова стать диктатором имеют за собой поддержку армии, в то время как за Молотовым стоит коммунистическая партия». Соответствующие публикации любовно подбирались ведомством Берии и направлялись Сталину.
Конфликт между Молотовым и Жуковым в те дни действительно был. Но касался он совсем других материй. 20 октября Начальник тыла генерал Хрулев направил Молотову секретное послание: «В ноябре с/г заседание Союзного Контрольного Совета в Германии будет проходить под председательством Маршала Советского Союза тов. Жукова. По установившемуся порядку, обслуживание питанием участников заседаний производит председательствующий. Заместитель тов. Жукова генерал армии тов. Соколовский для этой цели просит выделить продовольственные товары обязательно отечественного производства. Об отпуске отечественных деликатесных продуктов также поступило ходатайство от маршала тов. Конева.
Прошу Вас предложить Наркоммясомолпрому, Наркомпищепрому и Наркомрыбпрому СССР выделить для просимой цели на 4-й квартал с/г. за счет переходящих остатков промышленности:
колбасы в ассортименте и копченостей – 4 тонны
икры разной – 3
рыбных изделий, сельдей и рыбных деликатесов – 8
шпрот и сардин и других консервов – 12 тыс. банок
кондитерских изделий в ассортименте – 3 тонны
водки – 10 тыс. литров
вин разных и коньяков – 70
папирос высшего сорта – 700.000 штук».
На записке Молотов наложил резолюцию: «Тт. Булганину, Хрулеву. Нельзя „угощенье“ превращать в пиршество несусветных размеров. Если раз в
Меж тем мировые лидеры тоже не знали, что и думать о судьбе советского лидера. Зондаж решили провести на высшем уровне. 15 октября Гарриман напрашивается на встречу с Молотовым и заявляет, что получил послание от Трумэна для генералиссимуса Сталина, с поручением вручить лично, чтобы сделать необходимые комментарии. Молотов объяснил, что Сталин отбыл на отдых месяца на полтора. Но Гарриман настаивал:
– Речь идет о Лондонской конференции, и президент считает, что этот вопрос настолько важен для Советского Союза, США и для всего мира, что я надеюсь, что генералиссимус Сталин меня примет.
Молотов обещал проинформировать Сталина, что и сделал в тот же день. 18 октября Сталин писал «четверке»: «Ввиду выраженного вами желания я не возражаю против приема Гарримана в Сочи с целью выслушать его комментарии к посланию Трумэна. Если во время беседы с Гарриманом выяснится, что он не ограничивается своими комментариями и добивается решения вопроса, я отвечу, что, находясь в отпуске, не могу принять какого-либо решения без участия специального представителя правительства. В этом случае я вызову Молотова и вместе с ним примем решение… День приема – 24, 25 или 26 число сего месяца по выбору Гарримана». Молотов незамедлительно пригласил Гарримана, который выбрал, естественно, наиболее близкую по времени дату – 24 октября. На вопрос Молотову, составит ли он ему компанию, нарком ответил:
– Не знаю, окажется ли это необходимым… Кроме того, ввиду отсутствия Сталина я должен заниматься в Москве не только делами наркоминдела.
В назначенный день Гарриман был у Сталина. После приветствий посол приступил к сути:
– Президент поручил мне вручить Вам послание лично в силу ряда соображений. В первую очередь потому, что он хочет решить в реалистическом и дружественном духе ряд вопросов, вытекающих из того факта, что не были завершены длительные переговоры в Лондоне.
В письме Трумэна говорилось: «После возвращения из Лондона г-н Бирнс сделал мне доклад. Я был рад узнать, что Совет Министров Иностранных Дел достиг общего соглашения по ряду вопросов. Я считаю, что на этом первом совещании Министры достигли существенных успехов.
Однако я был удивлен, узнав, что не только в частных разговорах между г-ном Молотовым и г-ном Бирнсом, но также за столом Совета г-н Молотов говорил, что политика Соединенных Штатов в отношении признания Правительств Румынии и Болгарии якобы диктуется недружественным отношением к Советскому Союзу.
Я не могу поверить, что Ваше Правительство серьезно считает, что американская политика продиктована этим. Наша политика в отношении признания Временных Правительств Финляндии, Польши, Венгрии и Австрии показывает, что мы стремимся координировать нашу политику с политикой Советского Союза и что мы готовы далеко идти по этому пути. Как я пытался пояснить на Берлинской конференции, наше Правительство старается лишь осуществить ту политику, которая была одобрена Президентом Рузвельтом и которая была принята тремя правительствами на Ялтинской конференции.
Г-н Бирнс, также доложил мне о трудностях в процедурных вопросах, которые завели Лондонскую конференцию в тупик. Оказывается, что 11 сентября Совет пригласил тех членов Совета, которые не подписывали условий капитуляции, участвовать без права голоса в обсуждении договоров. Эта процедура, которая не была подвергнута сомнению ни одним из членов Совета во время ее принятия, была, по-моему, явно подходящей и допустимой процедурой, соответствующей Берлинскому соглашению. Г-н Бирнс не счел для себя возможным согласиться на изменение этой процедуры, предложенное г-ном Молотовым 22 сентября. Он правильно считал, что наше Правительство не пойдет на то, чтобы унизить Францию и Китай взятием назад в разгар конференции – после того как Франция и Китай уже участвовали в шестнадцати заседаниях – направленного им приглашения принять участие в обсуждении мирных договоров.
Стараясь найти решение, которое было бы приемлемо для всех членов Совета, г-н Бирнс заявил о своей готовности согласиться на ограничение процедуры составления договоров, если бы было достигнуто соглашение, что Совет созовет мирную конференцию в составе наиболее заинтересованных государств, как оно предусмотрено статьей 2 (4) (II) Берлинского соглашения.
Я надеюсь, что Вы сочтете возможным принять предложение г-на Бирнса. Я считаю, что, ввиду того что мы все направили Китаю и Франции приглашение принять участие в обсуждении договоров, мы должны разработать процедуру, которая обеспечит созыв полным составом Совета мирной конференции для рассмотрения договоров…
Скорое разрешение разногласия о механизме составления мирных договоров необходимо для того, чтобы предотвратить возникновение у народов обеих наших стран недоразумений, которые могли бы затруднить наше дальнейшее сотрудничество. Я уверен, что Вы согласитесь со мной, что общие интересы наших стран в деле мира гораздо более важны, чем любые возможные расхождения между нами».
Сталин прочел послание, которое его явно разочаровало, и заметил, что оно не датировано.
– Послание было получено мною в Москве 14 октября.
– В послании не ставится вопроса о Японии, – с удивлением констатировал советский лидер.
– Не удивлен, что Вы коснулись Японии. Могу сообщить, что японский вопрос все еще обсуждается государственным департаментом, военным министерством и генералом Макартуром. Президент надеется, что 30 октября, когда в Вашингтоне состоится первое заседание Консультативной комиссии по Японии, он сможет представить конкретные предложения. Однако сейчас неофициально могу информировать о том, в каком направлении работает мысль советников президента.
Как известно, по поручению правительства США 21 августа я передал Молотову предложение о создании Консультативной комиссии по Японии. Китайцы первыми приняли предложение. Советское правительство приняло это предложение 7 сентября. Но Британское правительство – лишь в конце сентября. Кроме того, англичане хотели, чтобы в Комиссию была введена Индия. Я не знаю, почему англичанам потребовалось пять недель для принятия решения. В качестве первого шага считалось, что капитуляция Японии, разоружение японской армии и принятие контроля над Японией должны быть осуществлены американской армией. Правильно ли это было или неправильно, но считалось, что все эти задачи будет легче осуществить силами одной армии, чем силами армий нескольких государств.
Далее имеется в виду пригласить Советский Союз, Китай и Англию послать некоторое количество своих войск для участия во второй фазе контроля над Японией… Еще одна мысль заключается в том, чтобы объединить функции Консультативной комиссии и Военного Совета в одном органе – Политическом Совете.
Сталин заметил:
– Вижу, постановкой вопроса о контроле над Японией я поставил Вас в затруднительное положение.
– Ну что Вы, – возразил посол. – По моему мнению, нет таких вопросов, которые бы мы не могли бы обсуждать откровенно.
Сталин объяснил свой первоочередной интерес к Японии:
– Я вынужден был поставить этот вопрос о контроле над Японией, так как он политически связан с вопросами, поставленными в послании Трумэна. «Контрольная комиссия» является более подходящим термином, чем «Контрольный совет», так как Союзники имеют Контрольный совет только в Германии, где нет правительства. В Японии существует правительство, и поэтому Контрольная комиссия более подойдет там, нежели Контрольный Совет. А чтобы сохранить преобладающую роль генерала Макартура как постоянного председателя, может быть, не стоило бы вводить в Японию войска союзников – русских, англичан и китайцев?
Гарриман перешел к вопросу о подготовке мирных договоров:
– Я не присутствовал на первых заседаниях Потсдамской конференции, но читал протоколы и был информирован Бирнсом, что было достигнуто соглашение о целесообразности присутствия Франции и Китая во время обсуждения мирных договоров со всеми странами при условии, что голосовать должны те, кто подписал условия перемирия. Для того чтобы найти выход из положения, которое возникло в связи с требованием Молотова в Лондоне, Бирнс предложил после окончания подготовки мирных договоров созвать Общую конференцию. На Конференции в Лондоне Бирнс предложил разбить приглашаемые страны, так называемые «наиболее заинтересованные страны», на три группы. В первую группу входят пять постоянных членов Совета Безопасности, поскольку они несут основную ответственность за поддержание мира. Вторая группа – это европейские страны – члены Объединенных Наций, вовлеченные в войну в Европе. В третью группу входят те страны – члены Объединенных Наций, которые предоставляли существенные военные контингенты для войны с европейскими странами «оси». В эту категорию входят Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка и Индия, а из числа южноамериканских стран – только одна Бразилия.
Сталин заявил, что у него в этой связи есть еще несколько вопросов.
– Если будет созвана одна общая конференция, то спрашивается, будет ли Италия участвовать в рассмотрении мирного договора с Финляндией. Мне кажется, что должно быть созвано несколько конференций: одна для Италии, другая для Болгарии, третья для Румынии, четвертая для Венгрии и пятая для Финляндии. Что может сказать Бразилия по поводу того, на какой основе между Финляндией, с одной стороны, Советским Союзом и Англией – с другой, должен быть заключен мирный договор. Мне казалось, что должно быть созвано несколько конференций в составе тех стран, которые должны будут в последующем подписать мирные договоры.
– Война была неделимой, и те страны, которые были в нее вовлечены, должны иметь возможность рассмотреть работу, проделанную Советом министров иностранных дел, – сказал Гарриман. – Однако окончательные решения должны быть приняты теми странами, которые вели войну.
– Это понятно, когда речь идет о тех странах, которые воевали. Но какое отношение имеют к мирным договорам те из Объединенных Наций, которые, хотя и объявили войну, не израсходовали ни одного солдата, – поинтересовался Сталин. – Какое дело Коста-Рике до мирного договора с Румынией? Хотя Коста-Рика и объявила Румынии войну, но она не израсходовала в войне с Румынией ни одного солдата. Если Китай, который не израсходовал ни одного солдата в войне с Италией, будет участвовать в подготовке мирного договора с Италией, на чем настаивают американцы, то что скажут Греция и Югославия, страны, действительно воевавшие против Италии, в том случае, если они не будут допущены к участию в этом деле? Что касается Индии, то должен сказать, что Индия не является государством. Это дело будущего. Если англичане дадут Индии права, то я буду голосовать за участие Индии в конференции. Но сейчас Индия является не доминионом, а колонией.
Я предлагаю созвать еще одно Совещание министров иностранных дел, на котором министры четырех государств – Англии, США, СССР и Франции – должны выработать условия мирного договора для Италии. Министры трех государств – Англии, США и СССР – условия мирных договоров для Румынии, Болгарии и Венгрии. Условия мирного договора с Финляндией, вероятно, должны выработать два государства – Англия и СССР. Затем, после разработки условий мирных договоров этими странами, должна быть созвана конференция из представителей государств, не только подписавших условия перемирия, но и тех, которые не подписали условия перемирия, но предоставили существенные военные контингенты и вели войну.
– Война была неделимой и в нее были в разное время и в разных местах вовлечены разные страны, – настаивал Гарриман, похоже, даже не задумываясь, как эти слова звучат для лидера страны, разгромившей 80 % германских дивизий и потерявшей 27 млн человек.
Сталин всего лишь заметил:
– Нельзя ставить на одну доску государство, которое действительно воевало, понесло жертвы и испытало оккупацию, с другим государством, которое не понесло никаких потерь. Это было бы несправедливо. Случилось так, что одни государства воевали, другие только объявили, что они находятся в состоянии войны, а третьи, из числа Объединенных Наций, помогали немцам. Например, Чили, сейчас одна из Объединенных Наций, во время войны помогала как немцам, так и японцам.
– Президент согласен с Вами, что Чили не должна участвовать, – заверил Гарриман.
– Может быть, лучше составить список тех стран, которые будут участвовать в Конференции, – выступил с рацпредложением Сталин. – Думаю, нужно попытаться еще раз созвать Совет министров и выработать проекты мирных договоров. Вот только нужен ли Китай?
– Президент считает, что участие Китая необходимо, поскольку он является постоянным членом Совета Безопасности. Кроме того, у Италии есть кое-какие интересы на Дальнем Востоке. Нужно также учесть, что Китай ведет себя на конференциях очень тихо.
– Однако Китай не воевал с европейскими странами «оси», не израсходовал ни одного солдата в войне с ними.
Гарриман в очередной раз повторил, что война была неделимой, поскольку речь идет о Европе.
– Если война неделима, то нужно было бы пригласить все восточноевропейские и западноевропейские страны. Это было бы абсурдно и нелогично.
Сталин предложил еще раз встретиться и попросил Гарримана передать президенту:
«– Я связываю вопрос о Японии с вопросами, возбужденными в послании президента».
Встреча вечером 25 октября стала продолжением предыдущей…
Вновь начал Гарриман:
– Президент надеется, что советское правительство пошлет в Вашингтон своего представителя для участия в заседании Консультативной комиссии по Японии 30 октября и что с этим советским представителем возможно будет урегулировать вопрос путем двусторонних переговоров еще до общего заседания Комиссии.
– Вопрос о Японии надо решать не в первую очередь, а вместе с вопросами, затронутыми в послании президента. Советскому правительству очень трудно послать своего представителя, ибо советскому правительству трудно фигурировать в качестве бесплатного приложения, в качестве государства, разделяющего ответственность за политику по отношению к Японии, но не имеющего на нее влияния.
– По мысли президента, вопрос должен быть рассмотрен всеми союзниками – Советским Союзом, Китаем, Англией и США, – настаивал Гарриман, хотя осознанно лгал – Вашингтон собирался все решать самостоятельно. – И они достигнут соглашения, которое будет удовлетворять все заинтересованные стороны. В число задач Консультативной комиссии входит также рассмотрение вопроса о создании механизма в целях осуществления условий капитуляции Японии. А какой иной метод Вы бы предложили?
– Такой вопрос, как создание контрольного механизма, должен быть решен между правительствами. Ни Консультативная комиссия и никто другой не могут при нынешних условиях решить этот вопрос. В решении вопроса будут участвовать четыре правительства. Но разногласие имеет место, главным образом, между американцами и русскими, и им придется взять на себя основное бремя.
Гарриман вновь слукавил:
– Не знаю, существуют ли между русскими и американцами разногласия.
– По моему мнению, разногласия существуют, – сказал Сталин. – Советское правительство и правительство США не смогли пока сговориться между собой, а это значит, что разногласия существуют.
– К сожалению, еще нет окончательных конкретных предложений правительства США, – развел руками посол.
– Американцы, а также англичане были склонны затягивать решение вопроса. Бирнс даже не хотел затрагивать этот вопрос на Совете министров в Лондоне. Советское правительство было вынуждено отозвать своего представителя в Японии генерала Деревянко. Советское правительство не может нести ответственность за решения генерала Макартура, которые принимаются и проводятся без ведома советского представителя в Японии. Советский Союз как государство имеет свой престиж. Советское правительство даже не информировали о принимаемых решениях, и в результате Советский Союз оказался в положении не союзника, а посторонней силы. Может быть, Америке нужны сателлиты, а не союзники? Должен сказать, что Советский Союз не годится для такой роли. Вот что заставило Молотова поднять в Лондоне вопрос о контрольном механизме для Японии.
Гарриману, которому прекрасно известна установка Трумэна на изоляцию СССР от каких-либо решений по Японии, оставалось только продолжать линию лицемерия:
– Здесь имеет место полное недоразумение. Никогда не было намерения не считаться с взглядами советского правительства или не консультироваться исчерпывающим образом с ним по вопросам, представляющим взаимный интерес, к каковым относится вопрос о Японии.
Сталин сделал вид, что поверил:
– Хотя такой мысли, возможно, и не было, на деле Советский Союз попал в такое положение, когда не только не считаются с его мнением, но даже не информируют о решениях, которые были приняты одним человеком. Разве так обращаются с союзником? Советское правительство не желает отвечать за действия, о которых оно узнает из печати. Будет честнее уйти, сказав, что советское правительство не отвечает за политику в Японии, чем находиться там в качестве мебели.
Гарриман заверил:
– Я получал обширные телеграммы о директивах, которые даются генералу Макартуру, и вообще о всех действиях, предпринимаемых по отношению к Японии. Содержавшаяся в этих телеграммах информация передавалась через посредство американской военной миссии Генеральному штабу Красной армии.
– Советский представитель в Японии ничего не получал от генерала Макартура, – резко ответил Сталин. – Советское правительство, например, было совершенно не информировано о создании и составе японского правительства. После этого оно также не было информировано о том, что это правительство было заменено недавно другим японским правительством.
Гарриман лжет в очередной раз:
– Для меня это ново. Я, конечно, сообщу об этом в Вашингтон.
– Никто не спрашивал мнения советского правительства, советское правительство не получало официальной информации и узнавало обо всем из печати. Мне, например, неизвестно, почему почти весь генералитет японского военно-морского флота, сухопутных сил и авиации сохранен, почему он находится на свободе. Почему нельзя было изолировать японский генералитет? Это неясно. Мне неизвестно, почему допускается, что японские радиостанции и японская печать оскорбляют Советский Союз?
Гарриман изобразил недоумение:
– По моей информации, генералу Макартуру даны директивы о том, что именно разрешается публиковать в японской печати. У меня нет информации, что японское радио и печать оскорбляют Советский Союз.
– Не сомневаюсь, что Вашингтон не преминет дать директивы оберегать достоинство союзников в Японии. Тем не менее, японцы безнаказанно оскорбляют Советский Союз. Советский военный представитель в Японии дважды обращался по этому вопросу к генералу Макартуру. В результате этих обращений выпады японской печати прекратились на некоторое время, но потом снова японская печать начала поносить Советский Союз в типично фашистском стиле. В советской оккупационной зоне в Германии или в Болгарии, Румынии и Венгрии советское правительство не допустит того, чтобы кто-нибудь оскорблял американцев или англичан. В Японии положение советской стороны с каждым днем ухудшается, и это заставляет советское правительство поставить вопрос об организации контрольного механизма.
– Президент намерен консультироваться с союзниками, когда закончится первая фаза капитуляции Японии, – Гарриман продолжал линию беззастенчивой лжи. – Предложил возражать против действий американских властей в Японии.
– Как можно возражать, когда те или иные действия уже совершены, – возмущался Сталин. – Недавно генерал Макартур закрыл несколько десятков японских банков, и неизвестно, например, что стало с золотой наличностью и иностранной валютой в этих банках. Никто не спрашивал мнения советского правительства по этому вопросу. Какое значение будут иметь наши возражения теперь, когда акт уже состоялся?
– Конечно, советскому правительству будет предоставлена исчерпывающая информация по этому вопросу. Это как раз один из тех вопросов, которые могут быть обсуждены в Консультативной комиссии. Генерал Макартур предпринимал только такие действия, которые были необходимы для осуществления капитуляции Японии. Что же касается дальнейших мероприятий в отношении Японии, то они будут приниматься после консультации с союзниками.
– У Консультативной комиссии нет прав, – констатировал Сталин. – Что она сможет обсуждать? Боюсь, что если советское правительство пошлет туда своих людей, то они будут только мешать американцам, а отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами еще более ухудшатся. Может, было бы лучше Советскому Союзу отойти в сторону, и пусть Америка действует, как хочет. В Америке долго подвизалась партия изоляционистов, которой я не сочувствовал. Может быть, Советскому Союзу перейти на точку зрения изоляционизма? Ничего страшного в этом не будет.
Гарриман попытался изложить американскую схему механизма согласования политики союзников в отношении Японии, но понял, что звучит неубедительно и перешел в контратаку:
– Вы упомянули Румынию и Болгарию. Хотел бы заметить, что американцы и англичане были недовольны, когда с ними там не консультировались.
– Положение тогда было совершенно другое, – не поддался Сталин. – В Болгарии и Румынии действовали советские войска, там не было союзных войск. Для американских и английских представителей в Румынии и Болгарии были созданы такие же условия, какие были созданы для советских представителей в Италии. Позже, на Потсдамской конференции, эти условия были изменены в пользу американцев и англичан, хотя в Италии положение не претерпело изменений в пользу русских. А еще нужно иметь в виду, что Советский Союз в течение десяти лет держал против Японии от 25 до 40 дивизий, оттягивая на себя ее вооруженные силы, а в последнее время в войне против Японии действовало 70 советских дивизий. Советское командование было готово помочь силами своих войск американцам и хотело высадить несколько дивизий на японских островах. Но в этом Советскому командованию было отказано, чего не было сделано в отношении советских представителей в Италии.
– Завтра я вылетаю в Москву и полностью информирую оттуда президента о беседах с Вами, – заверил посол. – Уверен, президент будет разочарован теми взглядами, которые были Вами высказаны.
– Лучше решать эти вопросы вместе, ибо они связаны друг с другом, – повторил Сталин.
Гарриман поинтересовался, что он должен сообщить президенту по поводу созыва Общей конференции.
– Можете сообщить то, что я сказал Вам вчера.
– Правильно ли я понял, что Вы считаете необходимым сначала договориться о списке стран, приглашаемых на Конференцию?
– Было бы неплохо это сделать, – предложил Сталин.
Гарриман продолжал уточнять:
– Правильно ли я понял, что, по Вашему мнению, сначала те страны, которые подписали условия перемирия или которые считаются подписавшими их, должны составить проекты договоров. Затем должна быть созвана Общая конференция, на которой должны быть выслушаны мнения других стран, а затем страны, подписавшие условия перемирия или приравненные к таковым, должны составить окончательные мирные договоры и подписать их.
– Вы правильно меня поняли, – подтвердил Сталин. – Я возражаю против участия не только Китая и Индии, но также Польши, Бельгии, Голландии, Норвегии и Люксембурга, причем последние пять государств должны быть приглашены при подписании мирного договора с Германией, так как они на деле вели войну против Германии.
– Президент считает войну неделимой, считает, что те страны, которые были вовлечены в войну и пострадали, должны получить право изложить свои взгляды, – вновь произнес Гарриман.
– Если так рассуждать, тогда на Конференцию надо пригласить все 16 советских республик, которые действительно воевали и пострадали. Буду согласен на приглашение тех стран, против которых сейчас возражаю, при том условии, если будут приглашены все 16 советских республик. Их положение можно сравнить с положением доминионов. Во всяком случае, они находятся в лучшем положении, чем Индия.
На сем беседа завершилась.
По возвращении в Москву 29 октября посол посетил Молотова, который поинтересовался:
– Ну как чувствует себя Генералиссимус Сталин?
– Несмотря на короткий отдых, – ответил Гарриман, – он выглядит очень хорошо, вопреки слухам, циркулирующим сейчас за границей.
Молотов выразил недоумение:
– Слухов почему-то сейчас очень много. Недавно с вопросом о таких слухах ко мне обратился один американский корреспондент. Я ему посоветовал обратиться к послу Гарриману как только что видевшемуся со Сталиным.
– Слухов в последнее время появилось очень много, – философски отметил посол. – Даже начинают поговаривать о войне между СССР и Турцией и о войне между союзниками.
– Таких слухов много, но они столь неправдоподобны, что вряд ли кто им поверит.
Гарриман поблагодарил за оказанный прием в Сочи и за содействие в поездке туда. Молотов поинтересовался судьбой обещанных Гарриманом Сталину предложений по Японии. Гарриман уверил, что работа ведется, не покладая рук, и скоро они будут представлены.
И действительно на следующий день Гарриман появился у Молотова не с пустыми руками.
– Первый документ, – заявил Гарриман, – это предложение американского правительства относительно контрольного механизма для Японии. В нем наше правительство пошло навстречу советскому правительству, и надеюсь, проект не встретит возражений и будет приемлем. Этот проект также был вручен англичанам и китайцам.
Американское правительство согласилось с предложением генералиссимуса Сталина решить японский вопрос путем двусторонних переговоров. Контрольный механизм для Японии решено назвать Советом, а не Комиссией. Дальневосточная комиссия, учреждение которой предусмотрено во втором документе, представляет собой орган, целью которого является формулирование политических вопросов.
Через пару дней Молотов в предварительном ответе признал американский проект в целом приемлемым.
Сделанные в Москве заявления Гарримана о том, что Сталин находится в добром здравии, сбило волну слухов в мире. Но не раздражение, которое копилось у Сталина в отношении своего заместителя. Прочтя запись беседы Молотова и Гарримана и подготовленный ответ на американские предложения, Председатель Совнаркома жестко ответил: «Первое. Получил Ваш проект ответа на записку Гарримана о контрольном механизме по Японии. Он неудовлетворителен по двум вопросам. Во-первых, по пункту первому. Вы рассматриваете „Союзный Военный Совет“, как приемлемое, тогда как оно, по-моему, неприемлемо, так как ограничивает функции контрольного органа по Японии чисто военными вопросами, между тем как этот орган будет заниматься не только военными, но и политическими, административными, культурными и хозяйственными вопросами.
Этот вопрос поставлен в последней беседе Молотова с Гарриманом, и его нужно решить. Гарриман не прав, утверждая, что я согласился на присвоение Макартуру безапелляционных прав. Предлагаю внести в Ваш проект поправку о том, чтобы при несогласии одного из членов контрольного органа с Макартуром в вопросах принципиального характера решение Макартура по этим вопросам было приостановлено исполнением до согласования этих вопросов между правительствами или в Дальневосточной комиссии.
Второе. Теперь о Дальневосточной комиссии. Само собой понятно, что Дальневосточная комиссия должна сидеть не в Токио, а в Вашингтоне или в Лондоне, поближе к правительствам или их дипломатическим органам. Поэтому надо согласиться на Вашингтон, как на место пребывания комиссии. Что касается процедуры голосования в комиссии, то надо добиваться единогласия четырех держав, подписавших документ о капитуляции Японии. Предложение о большинстве трех голосов великих держав – есть жульническое предложение, имеющее своей целью изолировать нас. Предложение о большинстве двух голосов не лучше предложения о трех голосах. Молотов не имел права высказываться за предложение о двух голосах. Манера Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство – никуда не годится.
Третье. Не следует передавать Гарриману проектов наших предложений по контрольному механизму для Японии и по Дальневосточной комиссии до получения ответов Гарримана на вопросы Молотова. После получения ответов Гарримана нужно еще раз обсудить наши предложения и только после этого можно их передать Гарриману».
Сталин сам составил ответную ноту американцам, в которой выдвигалось требование принципа единогласия. Политбюро в порядке встречной инициативы приняло проект специального решения, в котором признавало «неправильной манеру Молотова отделять себя от правительства и изображать себя либеральнее и уступчивее, чем правительство», к чему сам он сделал приписку: «Постараюсь впредь не допускать подобных ошибок».
Пятого ноября Молотов вручил Гарриману сталинские предложения. Посол прочел их и кисло заметил:
– При чтении поправок к проекту о Дальневосточной комиссии обращает на себя внимание отсутствие Индии в перечне стран, участвующих в ее работе. Преднамеренно ли советской стороной не включена в этот список Индия?
– Да, – ответил Молотов. – Сталин в беседе с Вами в Сочи уже говорил о точке зрения советского правительства относительно невключения Индии в число стран, участвующих в Дальневосточной комиссии.
– Я спрашиваю об этом не в порядке обсуждения, а в порядке уточнения вопроса.
– Советский Союз мог бы помочь Америке справиться с японцами, но отнюдь не имеет никаких намерений мешать деятельности американцев в Японии, – заверил Молотов.
– Я это понимаю и уверен, что можно достичь согласия при решении спорных вопросов. Однако генералиссимус Сталин признал и согласился с тем, что за американским главнокомандующим должно быть последнее слово.
Молотов подтвердил:
– Советское правительство также считает, что Макартур как генерал и главнокомандующий и как председатель Союзной Контрольной Комиссии будет иметь достаточно власти для того, чтобы действовать. Но следует учесть и то обстоятельство, что если советское правительство также должно нести долю ответственности за положение в Японии, то с этим надо считаться. Оно сформулировало свою позицию в письменном виде. Теперь можно перейти на практические рельсы.
Не получилось. Гарриман явился с отрицательным ответом 9 ноября, изложив его в виде вербальной ноты.
Гарриман стал зачитывать ноту, которую тут же переводили на русский: «Советские поправки включают в контроль над Японией те же принципы единогласия, которые применяются в Германии, где положение целиком отличное. Правительство Соединенных Штатов с самого начала ясно изложило, что подобный режим является для него неприемлемым… Ни Правительство Соединенных Штатов, ни главнокомандующий Соединенных Штатов в Японии не могут быть лишены ответственности за принятие и осуществление окончательных решений».
Выслушав текст ноты, Молотов заметил:
– Советское правительство полагает важным наличие согласованной точки зрения между членами Контрольного Совета и Главнокомандующим. И если почему-либо нет единства мнений между членами Совета и Главнокомандующим, то важные вопросы, имеющие принципиальное значение, должны рассматриваться между правительствами или в Дальневосточной комиссии.
Гарриман заверил Молотова:
– Правительство Соединенных Штатов имеет намерение и желает консультироваться с советским правительством и с другими союзными правительствами. Но ввиду сложности и опасности положения в Японии, правительство США должно иметь возможность принимать соответствующие решения в случае возникновения разногласий в Союзном Военном Совете.
Молотов обещал дать официальный ответ. Он последует 12 ноября и будет не менее резким.
Речь по поводу 28-й годовщины Октябрьской революции на торжественном собрании 6 ноября произносил Молотов. Отдав должное героизму и жертвам советского народа, он много внимания уделил международным делам, судьбе антигитлеровской коалиции:
– Окажется ли эта коалиция такой же сильной и способной к совместным решениям в новых условиях, когда возникают все новые проблемы послевоенного периода? Неудача лондонского совещания пяти министров явилась известным предостережением на этот счет. Но затруднения в англо-советско-американской коалиции бывали и во время войны.
Высказавшись за продолжение сотрудничества во имя всеобщего мира, Молотов заметил в то же время, что «будет у нас и атомная энергия, и многое другое» и закончил утверждением:
– У нас нет более важной задачи, чем задача
Так совпало, что 8 ноября в палате общин выступал Черчилль. Речь была посвящена только что прозвучавшей внешнеполитической программе Трумэна, но британский премьер упомянул и Советский Союз. Он выразил «чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу» и «величайшее восхищение» по отношению к Сталину – «этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны». Никогда публичные слова Черчилля так не контрастировали с тем, что он реально думал и конфиденциально писал. На следующий день сообщение ТАСС с изложением основных положений речи напечатала «Правда».
Сталин 10 ноября из Сочи шлет гневную шифровку «Молотову и другим членам четверки» – Берии, Маленкову и Микояну: «Первое. Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР, в частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американо-французского блока против СССР. Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жесткую борьбу. Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство. Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня». Это был прямой и резкий выпад против Молотова. Он был единственным в «четверке», кто встречался со всеми названными западными лидерами и контролировал содержание публикаций по внешнеполитической проблематике. Обвинение в потере пролетарской бдительности звучало весьма серьезно.
Молотов думал легко отделаться, ответив Сталину на следующий день: «Опубликование сокращенной речи Черчилля было разрешено мною. Считаю это ошибкой, потому что даже в напечатанном у нас виде получилось, что восхваление России и Сталина Черчиллем служит для него маскировкой враждебных Советскому Союзу целей. Во всяком случае, ее нельзя было публиковать без твоего согласия».
После этого гнев Сталина на какое-то время смягчился. Так, письмо Молотову «для пятерки» от 11 ноября было деловым, выпадов против наркома иностранных дел не содержало. И содержало в себе ответ на вербальную ноту Гарримана: «Как видно из ответа Правительства США, последнее не хочет видеть разницы между положением Японии в период разоружения японских вооруженных сил (август-сентябрь), когда Главнокомандующий действовал без какого-либо контроля и контрольного органа союзников, и положением после окончания их разоружения, когда появилась необходимость создания контрольного органа союзников. Исходя из этой концепции, Правительство США, по-видимому, намерено сохранить в основном без изменения все права и привилегии Главнокомандующего, которыми он пользовался в период августа-сентября, когда он создавал и изменял режим в отношении Японии, создавал и распускал японское правительство по своему личному усмотрению, без ведома союзных представителей в Японии. Но такая концепция исключает необходимость создания какого-либо контрольного органа, заслуживающего того, чтобы назвать его контрольным органом. Советское правительство не может согласиться с такой концепцией…
Сталин признавал и продолжает признавать, что на США ложится больше ответственности в делах Японии, чем на остальных союзников, но он никогда не соглашался с тем, чтобы ответственность несли только США, ибо он считает, что ответственность несут также и те союзные державы, войска которых приняли активное участие в деле разгрома японских вооруженных сил…
Советское правительство считает также целесообразным, чтобы при решении вопросов в Дальневосточной консультативной комиссии был сохранен принцип единогласия главных держав. Этот принцип успешно применялся в Европейской консультативной комиссии».
Эта позиция была немедленно доведена до американской стороны. Вопрос о контрольных органах для Японии заходил в подготовленный американцами тупик.
Гарриман 19 ноября пришел к Молотову с весьма неожиданным предложением:
– Если бы советское правительство пожелало послать свои войска в Японию для участия в ее оккупации, то американское правительство и Главнокомандующий приветствовали бы подобное решение. Эти советские войска не имели бы отдельной зоны оккупации, а вошли бы в состав вооруженных сил, находящихся под командованием Макартура. Британское правительство, например, обратилось к США с предложением послать 30 тысяч британских войск в Японию. Думаю, что в этом заинтересовано, главным образом, австралийское правительство.
– А не обращалось ли к США китайское правительство с просьбой об участии китайских вооруженных сил в оккупации Японии? – поинтересовался Молотов.
Гарриман был не в курсе.
– Но если советское правительство пожелает послать свои войска в Японию для участия в оккупации на таких условиях, то США отнесется к этому так же благожелательно, как и к предложению об отправке в Японию войск других союзных держав.
Такой вариант Кремль, означавший признание подчиненного положения, не сильно заинтересовал. Как и переданный тогда же Гарриманом ответ Вашингтона по Дальневосточной комиссии, который гласил: «Правительство Соединенных Штатов готово принять следующие поправки к своим предложениям относительно Дальневосточной комиссии:
В соответствии с желанием советского правительства обеспечить путем взаимной консультации решение основных вопросов, как, например, основных изменений в конституционной структуре или в режиме контроля Японии, Правительство Соединенных Штатов было бы готово включить в положения о работе Комиссии статью, предусматривающую, что директивы, касающиеся основных изменений в конституционной структуре или в режиме оккупации Японии, будут издаваться только после предварительной консультации и соглашения в Дальневосточной комиссии».
К этому Гарриман добавил «Устное заявление», где говорилось, что «лишение Главнокомандующего, путем требования единогласия четырех держав в Совете, полномочий вносить изменения в состав Японского Правительства означало бы лишение его существенной и основной власти, необходимой для осуществления своих приказов».
Молотов, взяв, как обычно, время для подготовки официального ответа, 23 ноября обозначил пределы советских уступок по контрольному механизму на очередной встрече с Гарриманом. Главная мысль звучала так: «Советское правительство полагает, что процедура голосования в Дальневосточной комиссии должна обеспечить осуществление принципа единогласия четырех союзных держав не только в вопросах, касающихся основных изменений в конституционной структуре или в режиме контроля над Японией, но и в таком вопросе, как смена всего японского правительства в целом, включая и премьер-министра. Вместе с тем советское правительство находит возможным, чтобы в необходимых случаях Главнокомандующий мог принимать решения о смене отдельных министров японского правительства после соответствующей предварительной консультации с представителями других союзных держав в контрольном органе».
После чего Молотов подчеркнул:
– Советское правительство, уточняя свою позицию, не возражает против того, чтобы Главнокомандующий мог, в случае необходимости, сменять отдельных министров Японского Правительства. Что же касается смены всего японского правительства в целом, во главе с премьер-министром, то считаем, что решения по такому вопросу необходимо принимать на основе соблюдения принципа единогласия четырех главных союзников.
– А как быть в таких случаях, если премьер-министр японского правительства откажется повиноваться приказам и распоряжениям Главнокомандующего, и премьеру надо будет предложить немедленно подать в отставку, – начал придумывать Гарриман.
Молотов и здесь готов бы пойти навстречу:
– Я считаю исключенным, чтобы советский представитель в контрольном органе мешал главнокомандующему принимать решения в подобных случаях. Это – случай невероятный. К тому же не следует забывать, что Главнокомандующий располагает достаточно широкими возможностями и именно он, а не кто другой, располагает всеми оккупационными войсками в Японии, то есть имеет реальную силу для принятия быстрых мер.
– Согласно последней, полученной мною из Вашингтона телеграмме, я должен заявить, что правительство США настаивает на своем праве издавать временные директивы по всем вопросам. Но могу Вас заверить, что наше правительство намерено всемерно стремиться к тому, чтобы договариваться по всем вопросам с союзными странами, – в который уже раз врал Гарриман.
Молотов сделал вид, что поверил:
– Именно с учетом этих стремлений и намерений правительства США и в соответствии с этим советское правительство и дает данный ответ.
Посол напомнил наркому его вопрос на предшествовавшей беседе об участии Китая в оккупации Японии.
– Я получил сообщение, что о посылке китайских войск в Японию для участия там в оккупации пока не ведется никаких переговоров.
Вновь никаких развязок. Казалось, советско-американские отношения в тупике.
Гарриман 22 ноября после встречи с Литвиновым докладывал в Вашингтон, что о будущем двусторонних отношений его собеседник рассуждал с крайним пессимизмом и обреченностью: никаких надежд на улучшение отношений нет и будет только хуже, что бы американцы ни делали. Утверждал, что ни одна из сторон не знала толком, как держать себя со своим контрагентом.
Но 24 ноября появился луч надежды. Поздно вечером Гарриман оказался у Молотова с еще более неожиданным предложением. Он дал ему прочесть письмо от госсекретаря Бирнса, датированное предыдущим числом: «Как Вы припомните, на Крымской конференции было решено, что министры иностранных дел трех держав, представленных там, будут устраивать регулярно консультации, возможно, встречаясь через каждые 3 или 4 месяца. Это было в феврале.
В мае министры иностранных дел были в состоянии консультироваться друг с другом, когда они трое были в Сан-Франциско на Конференции Объединенных Наций. В июле подобные консультации состоялись в Берлине, когда там встречались главы трех правительств, и в сентябре – в Лондоне во время Конференции министров иностранных дел.
В Берлине было согласовано, что учреждение Совета министров иностранных дел не должно нанести ущерба соглашению Крымской конференции о том, что между министрами иностранных дел трех держав должны происходить периодические консультации. Скоро будет три месяца, как мы встретились в Лондоне 11 сентября. Поэтому я предлагаю, чтобы следующая встреча состоялась во вторник 11 декабря. Согласно Крымскому соглашению, при выборе места встреч трех министров иностранных дел мы должны поочередно выбирать одну из трех стран. Так как министры иностранных дел встречались в Сан-Франциско и в Лондоне, я предлагаю декабрьскую встречу провести в Москве. Если Вы с этим согласны и если дата удовлетворительна, я снесусь с г-ном Бевином и выясню его мнение».
Ознакомившись с письмом, Молотов заявил:
– Действительно, имеется такое решение Крымской конференции о регулярных встречах министров иностранных дел трех держав и очень хорошо, что Бирнс напоминает об этом. И все же, какие вопросы Бирнс считает наиболее актуальными для данной Конференции?
– Могу об этом лишь строить свои личные догадки. Полагаю, на этом Совещании министров может быть обсужден вопрос о выработке мирных договоров. Надеюсь, что по японскому вопросу к этому времени будет достигнута договоренность. Возможно, Бирнс пожелает обсудить вопрос о положении в Китае и о гражданской войне там. Вообще на этом совещании могут быть обсуждены любые вопросы. Возможно, и вопрос о Болгарии.
– Что ж, сообщите Бирнсу, что я доложу своему правительству об этом предложении и дам ответ. Но уже сейчас готов приветствовать мысль Бирнса о конференции трех министров и, конечно, буду рад видеть и приветствовать Бирнса и Бевина в Москве. Я понимаю Ваше заявление в том смысле, что на конференции могут быть поставлены на обсуждение любые вопросы и что Бирнс каких-либо особых вопросов со своей стороны пока не выдвигает.
– Бирнс не информировал меня о намерении поставить на обсуждение какие-либо особые вопросы, – повторил Гарриман. – Но уверен, что Бирнс не выдвинул бы этого предложения, если бы он не был уверен в том, что оно будет встречено Вами одобрительно. Просит извинения, что так поздно побеспокоил Вас своим визитом.
Молотов, для которого это был разгар трудового дня, ответил:
– Вы, по-видимому, уже привыкли к встречам со мной в поздние часы.
– Я с удовольствием следую этому хорошему примеру работать в поздние часы, – заверил посол.
Молотов, давая предварительное согласие на совещание трех министров, был уверен, что Сталину идея понравится. Так оно и оказалось.
Уже 25 ноября наркоминдел сообщал Гарриману, что Бирнсу ушел ответ на его послание: «Вы совершенно правильно напомнили о том, что на Крымской конференции было решено устраивать периодические консультации министров иностранных дел трех держав и что в Берлине это решение было подтверждено. Я согласен, чтобы очередная встреча трех министров состоялась в Москве. Было бы желательно уже теперь обменяться мнениями о тех вопросах, которые будут поставлены на Совещании, что, однако, не должно препятствовать, при общем согласии, поставить в повестку дня и другие вопросы.
В связи с тем, что предварительный обмен мнениями относительно повестки дня Совещания и подготовка к Совещанию требуют некоторого времени, я предлагаю назначить встречу трех министров на вторую половину декабря, во всяком случае не ранее 17–19 декабря».
Бирнс в ответ назвал свою дату – 15 декабря. Молотов, согласовав вопрос со Сталиным, дал добро на эту дату.
Гарриман по поручению Бирнса запросил встречу с Молотовым для уточнения повестки предстоявшей конференции, после того как Москва и Вашингтон обменялись своими предварительными предложениями по набору предложенных к обсуждению вопросов.
– Я не знаю, насколько исчерпывающими являются американские предложения, – отрезал Молотов. – При этом в Вашем письме говорится, что окончательная повестка дня будет составлена по взаимному согласию между тремя министрами иностранных дел, когда они встретятся в Москве. Кроме того, я еще не знаю, что предложит Бевин.
Посол дал понять, что Вашингтон серьезно волнует ситуация в Китае.
– Я предполагаю, что ввиду наличия в различных районах Северного Китая еще неразоруженных японских войск, китайских коммунистических войск и войск национального правительства Китая, а также американских войск, будут обсуждаться пути решения всего этого вопроса в целом. Это, конечно, повлечет за собой обсуждение всего вопроса о взаимоотношениях между китайскими коммунистическими войсками и национальным правительством в Китае.
– Неужели японцы еще до сих пор не разоружены там? – удивился нарком.
– Я не знаю.
Молотов проявил большую осведомленность:
– В Маньчжурии не осталось неразоруженных японских войск. Поэтому непонятно о разоружении каких японских вооруженных сил в Северном Китае говорится в проекте американской повестки.
– Я знаю, что Бирнс готов предоставить Вам любую информацию, которой располагает, о положении в Китае, и, со своей стороны, хочет выслушать Ваши взгляды по поводу событий в Китае. Предполагаю, что Бирнс будет приветствовать Ваше предложение обсудить вопрос о выводе американских войск из Китая.
Сталин, судя по всему, не связывал с предстоявшей в Москве конференцией больших надежд. 9 декабря он написал Трумэну: «Одобряя предложение, сделанное г-ном Бирнсом г-ну Молотову о том, чтобы совещание трех министров иностранных дел было созвано до окончания этого года, я не упускал из виду того, что не должно быть никакого совещания до тех пор, пока не будет большей уверенности в прогрессе в отношении достижения соглашения по нерешенным вопросам. Но я счел, что в нынешнее критическое время дальнейшая пассивность и промедление были бы в высшей степени неблагоразумными».
Первого декабря британская Daily Herald со ссылкой на «советские источники в Москве» поместила статью, где говорилось, что весьма влиятельные русские «хотели бы, чтобы внешний мир наконец понял, что полностью ошибочна и никогда не была правильна мысль о том, что Сталин является своего рода верховным диктатором Советского Союза. Русским хотелось бы, чтобы внешний мир понял, что в Советском Союзе достаточно людей для ведения политических дел на время пребывания Сталина в отпуске». Говорилось и о том, что в связи с отпуском Сталина в Москве распространяются слухи о возможном уходе Сталина с поста председателя СНК и возвращении на этот пост Молотова. «На сегодняшний день, – писал корреспондент, – политическое руководство Советским Союзом находится в руках Молотова, при наличии, конечно, общих директив со стороны Политбюро».
Возмущению Сталина не было предела, причем – не столько английскими журналистами, сколько Молотовым, который отвечал, помимо всего прочего, за цензуру телеграфных сообщений иностранных корреспондентов из Москвы. Сталин звонит Молотову и устраивает ему разнос: «Я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденции газеты „Дейли Геральд“ из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства, насчет взаимоотношений членов правительства и насчет Сталина. Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропускать корреспонденции без особых строгостей. Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что он немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру».
Но 3 декабря Сталин прочел сообщение агентства «Рейтер» об ослаблении цензуры в СССР, в котором Молотова называли инициатором готовности пойти на сближение с Западом. Поводом для таких выводов стала реакция на жалобу ассоциации английских и американских журналистов. 1 ноября, сообщало «Рейтер», МИД СССР заявил, что эти жалобы беспочвенны. Однако на приеме 7 ноября Молотов заявил американскому корреспонденту: «Я знаю, что вы, корреспонденты, хотите устранить русскую цензуру. Что бы вы сказали, если бы я согласился с этим на условиях взаимности?» Через несколько дней корреспонденты действительно заметили ослабление цензуры.
На стол Сталина попала и статья из «Нью-Йорк Таймс», где говорилось, что Политбюро отправило его в отпуск сразу после возвращения Молотова из Лондона и обрело самостоятельность в принятии политических решений.
Сталин вне себя. В послании 5 декабря он демонстративно игнорирует Молотова, превращая «четверку» в «тройку» и адресуя свое послание Берии, Микояну и Маленкову. Рассказав им о своем недавнем телефонном разговоре с Молотовым, он продолжал: «Сегодня, однако, я читал в телеграммах ТАСС корреспонденцию московского корреспондента „Нью-Йорк таймс“, пропущенную отделом печати НКИД, где излагаются всякие клеветнические штуки насчет членов нашего правительства в более грубой форме, чем это имело место одно время во французской бульварной печати. На запрос Молотову по этому вопросу, Молотов ответил, что допущена ошибка. Я не знаю, однако, кто именно допустил ошибку. Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД. Если же Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД не причем и надо привлечь к ответу Молотова. Я прошу Вас заняться этим делом, так как нет гарантии, что не будет вновь пропущен отделом печати НКИД новый пасквиль на советское правительство. Я думаю, что нечего нам через ТАСС опровергать пасквили, публикуемые во французской печати, если отдел печати НКИД будет сам пропускать подобные пасквили из Москвы за границу».
«Тройка» 6 декабря доложила о результатах своего расследования: «Выяснив обстоятельства, при которых была пропущена клеветническая телеграмма московского корреспондента „Нью-Йорк Таймс“ и, проверив правильность передачи Рейтера, сообщаем:
1. После Вашего указания Молотову 2 декабря по поводу телеграммы московского корреспондента „Дейли Геральд“ Молотов немедля дал соответствующие распоряжения отделу печати НКИД и после этого со стороны отдела печати не было подобного рода упущений. Телеграмма же московского корреспондента „Нью-Йорк Таймс“ была послана из Москвы 30 ноября, появилась в „Нью-Йорк Таймсе“ 1 декабря, а ТАСС разослал эту телеграмму 3 декабря.
2. Относительно самого факта пропуска отделом печати НКИД телеграммы корреспондента „Нью-Йорк Таймс“ выяснилось, что эту телеграмму разрешил послать заместитель заведующего отделом печати Горохов, хотя соответствующий цензор обратил внимание Горохова на телеграмму до ее посылки. Горохов разрешил отправить телеграмму, никому не сообщил об этом и не включил ее в ежедневную сводку телеграмм инкоров, так как он не придал значения этой телеграмме. Начальник отдела печати Зинченко и его первый заместитель Ломакин в эти дни отсутствовали на работе по болезни.
3. По поводу сообщения Рейтера от 3 декабря об ослаблении цензуры в Советском Союзе.
а) Некоторое ослабление в цензуре над телеграммами инкоров в ноябре месяце имело место в соответствии с указаниями Молотова отделу печати НКИД, поскольку проверкой цензорской работы отдела печати было установлено, что цензора этого отдела очень часто без необходимости вычеркивали из телеграмм инкоров отдельные слова и выражения. Что же касается ошибок отдела печати, пропустившего телеграммы корреспондентов „Дейли Геральд“ и „Нью-Йорк Таймс“, то эти ошибки являются результатом слабости руководства в отделе печати НКИД в этот период и отсутствием надлежащего контроля за его работой.
б) Письмо ассоциации англо-американских инкоров с протестом против цензуры было прислано в НКИД 22 октября. На него, по поручению Молотова, был дан следующий ответ отделом печати 30 октября: „Ввиду несолидного характера письма ассоциации о цензуре, Народный комиссариат иностранных дел не видит возможности рассматривать его“.
в) Что касается той части сообщения Рейтера, где говорится о разговоре Молотова с американским корреспондентом на приеме 7 ноября, то, по заявлению Молотова, ему приписаны слова, которых он не говорил.
4. Вызывали начальника отдела печати Зинченко, дали ему указания о строгой цензуре со стороны отдела печати в отношении телеграмм инкоров. Обязали Зинченко докладывать о телеграммах инкоров Молотову или Вышинскому. Обязали Вышинского, наблюдающего за отделом печати, усилить контроль за работой отдела. Вышинский сегодня собирал ответственных работников отдела и как следует проинструктировал их. Горохова освободили от работы в отделе печати, как несоответствующего своему назначению. Принимаем меры к укреплению отдела печати НКИД квалифицированными работниками».
Ответ Сталина не просто не устроил: «Вашу шифровку получил. Я считаю ее совершенно неудовлетворительной. Она является результатом наивности трех, с одной стороны, ловкости рук четвертого члена, то есть Молотова, с другой стороны. Что бы Вы там ни писали, Вы не можете отрицать, что Молотов читал в телеграммах ТАССа и корреспонденцию „Дейли Геральд“, и сообщения „Нью-Йорк Таймс“, и сообщения Рейтера. Молотов читал их раньше меня и не мог не знать, что пасквили на советское правительство, содержащиеся в этих сообщениях, вредно отражаются на престиже и интересах нашего государства. Однако он не принял никаких мер, чтобы положить конец безобразию, пока я не вмешался в это дело. Почему он не принял мер? Не потому ли, что Молотов считает в порядке вещей фигурирование таких пасквилей особенно после того, как он дал обещание иностранным корреспондентам насчет либерального отношения к их корреспонденциям? Никто из нас не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Почему, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы?
Присылая мне шифровку, Вы рассчитывали, должно быть, замазать вопрос, дать по щекам стрелочнику Горохову и на этом кончить дело. Но Вы ошиблись так же, как в истории всегда ошибались люди, старавшиеся замазать вопрос и добивавшиеся обычно обратных результатов. До Вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем.
Эту шифровку я посылаю только Вам трем. Я ее не послал Молотову, так как я не верую в добросовестность некоторых близких ему людей. Я Вас прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту мою телеграмму полностью, но копии ему не передавать».
Такой знаток сталинского эпистолярного наследия, как Хлевнюк, замечает: «Телеграмма Сталина от 6 декабря 1945 г. содержала, пожалуй, самые резкие обвинения, которые Сталин когда-либо выдвигал против своих ближайших соратников, если не считать, конечно, тех членов Политбюро, которые были расстреляны». Тройка пригласила Молотова на ковер, и он понимал, что его судьба висит на волоске. Товарищи, полагаю, осуществили акт экзекуции над ним не без злорадства. И не без опасений. Они прекрасно понимали, что если Сталин мог так поступить с Молотовым, то тем более он может поступить подобным образом и в отношении каждого них. А, с другой стороны, Сталин ведь мог еще переменить гнев в отношении Молотова на милость – и что тогда?
Берия, Маленков и Микоян отвечают в Сочи 7 декабря: «Вызвали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился.
Мы со своей стороны сказали Молотову об его ошибках:
1. Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда он на совете министров сдал позиции, отвоеванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе пяти министров. Когда же ЦК ВКП(б) обязал Молотова исправить эту ошибку, то он, сославшись без всякой нужды на указания Правительства, повел себя так, что в глазах иностранцев получилось, что Молотов за уступчивую политику, а советское правительства и Сталин неуступчивы.
2. Мы привели Молотову другой пример, когда он противопоставил себя советскому правительству, высказав Гарриману свою личную, уступчивую и невыгодную для нас позицию по вопросу голосования в Дальневосточной комиссии. Здесь мы напомнили Молотову, что он сам согласился с проектом решения Политбюро, который мы по этому вопросу представили Сталину 4 ноября и в котором было сказано: „Указать т. Молотову, что он не имел права в переговорах с Гарриманом высказываться за предложение о двух голосах и признать неправильную манеру Молотова отделять себя от правительства и изображать либеральнее и уступчивее, чем правительство“.
3. Мы сказали Молотову, что понадобилось вмешательство Сталина, чтобы он, Молотов, обратил внимание и реагировал на гнусные измышления, распространяемые о Советском правительстве „Рейтером“, со ссылкой на парижское агентство и его московского корреспондента и, что даже после этого указания Молотов прошел мимо клеветнических телеграмм московских корреспондентов „Дейли Геральд“ и „Нью-Йорк Таймс“. Понадобилось снова вмешательство Сталина, хотя Молотов мог и должен был сам своевременно реагировать.
4. Мы указали Молотову, что он неправильно поступил, дав 7 ноября на банкете согласие на прием сыну Черчилля, который в это время находился в Москве как корреспондент газеты и хотел получить интервью у Молотова. Прием сына Черчилля не состоялся, так как мы высказались против.
5. Наконец, мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки за последний период, в том числе и ошибки в вопросах цензуры, идут в одном плане политики уступок англо-американцам, и что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, с Молотовым, можно сработаться.
Молотов заявил нам, что он допустил много ошибок, что он читал раньше Сталина гнусные измышления о Советском правительстве, обязан был реагировать на них, но не сделал этого, что свои лондонские ошибки он осознал только в Москве».
Молотов ответил Сталину в тот же день самостоятельно: «Сознаю, что мною допущены серьезные политические ошибки в работе. К числу таких ошибок относится проявление в последнее время фальшивого либеральничанья в отношении московских инкоров. Сводки телеграмм инкоров, а также ТАСС я читаю и, конечно, обязан был понять недопустимость телеграмм, вроде телеграммы корреспондента „Дейли Геральд“ и других, но до твоего звонка об этом не принял мер, так как поддался настроению, что это не опасно для государства. Вижу, что это моя грубая, оппортунистическая ошибка, нанесшая вред государству. Признаю также недопустимость того, что я смазал свою вину за пропуск враждебных инкоровских телеграмм, переложив эту вину на второстепенных работников. Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже моей жизни».
Сталин продолжает бушевать, Молотову не отвечает, 8 декабря отчитывает «тройку»: «Вашу шифровку от 7-го декабря получил. Шифровка производит неприятное впечатление ввиду наличия в ней ряда явно фальшивых положений. Кроме того, я не согласен с Вашей трактовкой вопроса по существу. Подробности потом в Москве».
Мучительная, уверен, для Молотова пауза. Но вот 9 декабря удивительная метаморфоза. Приходит послание «тов. Молотову для четверки». В нем, как ни в чем не бывало, Сталин писал: «Анализируя события внешней политики за период от Лондонской конференции пяти министров до предстоящей конференции трех министров в Москве, можно прийти к следующим выводам:
1. Мы выиграли борьбу по вопросам, обсуждавшимся в Лондоне, благодаря нашей стойкости. Конференция трех министров в Москве означает отступление США и Англии от своих позиций в Лондоне, так как эта конференция является конференцией без привлечения Китая по европейским вопросам и без привлечения Франции по балканским вопросам. То есть, благодаря нашей стойкости, мы добились теперь того, чего не могли добиться в Лондоне.
2. Мы выиграли борьбу в Болгарии, Югославии. Об этом говорят результаты выборов в этих странах. Если бы мы колебнулись в вопросах об этих странах и не проявили бы выдержки, мы наверняка проиграли бы борьбу.
3. Одно время Вы поддались нажиму и запугиванию со стороны США, стали колебаться, приняли либеральный курс в отношении иностранных корреспондентов и выдали свое собственное правительство на поругание этим корреспондентам, рассчитывая умилостивить этим США и Англию. Ваш расчет был, конечно, наивным. Я боялся, что этим либерализмом Вы сорвете нашу политику стойкости и тем подведете наше государство. Именно в это время вся заграничная печать кричала, что русские не выдержали, они уступили и пойдут на дальнейшие уступки. Но случай помог Вам, и Вы вовремя повернули к политической стойкости. Очевидно, что имея дело с такими партнерами, как США и Англия, мы не можем добиться чего-либо серьезного, если начнем поддаваться запугиваниям или проявим колебания. Чтобы добиться чего-либо от таких партнеров, нужно вооружиться политикой стойкости и выдержки.
4. Этой же политикой стойкости и выдержки нужно руководствоваться нам в своей работе на предстоящей конференции трех министров».
Почему вдруг Сталин резко смягчил свой гнев? Бог весть. Но понятно, что заменить Молотова было неудобно, да и некем в тот момент, когда в Москву неожиданно собрались главы внешнеполитических ведомств США и Великобритании.
Если Советский Союз после окончания Второй мировой войны еще только разгребал руины, то Америка переживала бум. Военные возвращались на родину, строили дома, создавали семьи, поступали в колледжи согласно закону о военнослужащих. Женщины, работавшие на фермах и фабриках, вновь уступали свои места мужчинам. Заводы переориентировались на выпуск гражданской продукции: автомобилей, бытовой техники и других потребительских товаров. На окраинах городов стали расти «спальные районы».
Идеи военной мобилизации, позволявшие осуществлять широкое вмешательство государства в экономические процессы, все больше уступали место консервативным взглядам в духе свободного рынка, опоры на индивидуальные права, сражения с коммунизмом и риторики свободы.
В первый год президентства Трумэн уволил из кабинета влиятельных идеологов «Нового курса», консерваторы заметно усилили свои позиции. Вместе с тем, программа, выдвинутая Трумэном в сентябре 1945 года, вобрала в себя многие законодательные инициативы либералов военных лет – национального медицинского страхования и создания первой в истории президентской комиссии по гражданским правам негров.
«6 сентября 1945 года я направил Конгрессу одно из самых важных посланий моей администрации… Это послание из 21 пункта положило начало „Справедливому курсу“, и 6 сентября 1945 года стало датой, которая символизирует для меня начало моего собственного управления президентской администрацией. Именно в этот день и этим посланием я впервые изложил детали программы либерализма и прогресса, которая должна была стать основой политики моей администрации», – заявлял Трумэн.
Это было одно из самых длинных посланий, которые президент США когда-либо направлял Конгрессу. «Оно содержало примерно 16 000 слов и было самым длинным с 1901 года, когда Теодор Рузвельт обратился к Конгрессу с посланием в 20 000 слов, – подчеркивал Трумэн. – Я не пытался передавать его лично, а разослал печатные копии всем членам палаты представителей и сената. Фактическое чтение послания осуществлялось клерками-чтецами в обеих палатах».
Одним из ключевых пунктов программы – революционным для США – стала рекомендация о подтверждении права на труд и создании условий для полной занятости. В течение следующих десяти недель Трумэн направил в Конгресс серию инициатив, которые касались медицинского страхования, национализации атомной энергетики, федеральной поддержки образования. При этом Трумэн не уставал петь дифирамбы свободному рынку и сокращению государственного регулирования.
В Соединенных Штатах неплохо понимали, что американская атомная бомба окажет серьезное воздействие на мышление советского руководства и на ее стремление создать собственное ядерное оружие.
Гарриман позднее размышлял о психологическом воздействии американской атомной бомбы на Москву: оно оказалось особенно сильным, поскольку пришлось на момент торжества советской военно-политической мощи, которая после долгих лет изоляции и войн, казалось, наконец-то обеспечила безопасность СССР на многие годы, создав необходимую «глубину обороны» по всему периметру страны. Ядерная бомба сразу девальвировала мощь Красной армии и оборонительное значение территориальных приращений, «возродив прежнее ощущение опасности».
Похожие мысли посещали советника-посланника английского посольства в МосквеФ.Робертса, который писал в Лондон: «Тень атомной бомбы омрачила наши отношения, и за каждым проявлением англо-американской солидарности, будь то Болгария или Румыния, правители Советского Союза, доселе уверенные в подавляющей мощи Красной армии, стали усматривать угрозу англо-американского блока, обладающего этим решающим оружием и потому способного не только лишить СССР плодов победы, но и создать угрозу его с таким трудом завоеванной безопасности».
Заместитель госсекретаря Дин Ачесон предупреждал президента Трумэна: «Столь сильное и озабоченное своей мощью государство, как советское, не может не прореагировать решительно на создавшуюся ситуацию. Оно должно и непременно будет направлять всю свою энергию для восстановления баланса сил, нарушенного этим открытием. Если мы сохраним политику исключения (СССР из сотрудничества по атомной теме –
Даже само использование ядерного оружия против Японии не встречало полного понимания в ближайшем окружении Трумэна. Адмирал Леги писал: «По моему мнению, применение этого варварского оружия против Хиросимы и Нагасаки не оказало нам материальной помощи в войне против Японии. Японцы были уже разбиты и готовы капитулировать в результате эффективной морской блокады и успешной воздушной бомбежки с использованием обычного оружия».
И в Америке уже набирали силу антиядерное движение, в первых рядах которого окажется Альберт Эйнштейн. В реализации проекта «Манхэттен» Смит в его нашумевшем отчете отводил историческую роль письму, написанному Эйнштейном Рузвельту в 1939 году, чем немало смутил великого ученого.
С того дня в сознании людей Эйнштейн и стал ассоциироваться с созданием атомной бомбы. Журнал «Time» немедленно поместил на обложку портрет Эйнштейна с грибовидным облаком сзади, украшенным формулой E = mc2. В редакционной статье говорилось: «Альберт Эйнштейн непосредственно над бомбой не работал. Но Эйнштейн является отцом бомбы по двум важным причинам: 1) именно по его инициативе началась разработка бомбы в США; 2) именно его уравнение (E = mc2) указало на теоретическую возможность создания атомной бомбы». Действительности это никак не соответствовало. Когда же в руки ученого попал «Newsweek» с его портретом на обложке и заголовком «Человек, положивший этому начало», Эйнштейн с горечью заметил:
– Зная, что немцам не удастся создать атомную бомбу, я бы никогда пальцем о палец не ударил…
Посвятив остаток дней борьбе за мир, Эйнштейн за несколько месяцев до смерти скажет:
– Возможно, я могу быть прощен, ведь все мы считали, что немцы, весьма вероятно, работают над этой проблемой, что они могут преуспеть и, используя атомную бомбу, стать господствующей расой.
После окончания войны с Японией в США развернулись дебаты о том, что же в итоге делать с бомбой и со знаниями о ядерном оружии.
Трумэну, от которого в этом вопросе зависело все, заранее знал на него ответ: «Теперь нам предстояло найти какой-то способ контролировать эту новую энергию, – достаточно цинично писал он. – Разрушение Хиросимы и Нагасаки стало для меня достаточным уроком. Мир не мог позволить себе рисковать войной с применением атомного оружия. Но до тех пор, пока не будет найден практичный и надежный способ контроля, важно было сохранить преимущество, которое давало нам обладание бомбой. Другими словами, теперь было более чем когда-либо необходимо соблюдать секретность бомбы».
Уже 15 августа Трумэн отдал приказ госсекретарю, военному министру, министру военно-морских сил, Объединенному комитету начальников штабов, директору Управления научных исследований и разработок: «Соответствующим министерствам и Объединенному комитету начальников штабов настоящим предписывается принять такие меры, которые необходимы для предотвращения разглашения любой информации, касающейся разработки, проектирования или производства атомной бомбы, а также ее использования в военных или военно-морских операциях, за исключением тех конкретных случаев, когда это санкционировано президентом». Бдительность на всех объектах, имевших отношение к ядерному проекту, была усилена.
Одновременно, как уже говорилось, прорабатывались планы ядерных бомбардировок Советского Союза. В 2018 году достоянием гласности стала секретная записка на имя генерала Лесли Гровса, датированная 15 сентября 1945 года. Там содержался расчет ядерных средств, необходимых для нанесения поражения Советскому Союзу. Говорилось, что для уничтожения 66 ключевых городов и основных военных объектов СССР потребуется минимум 224 ядерных заряда. Но с учетом «половинного коэффициента эффективности» первых двух использованных бомб, для уничтожения основного военного и промышленного потенциала Советского Союза понадобится 466 атомных бомб. Оценка для американцев была не самой обнадеживающей: к концу 1945 года США накопят только 9 бомб, которые не смогли бы решающим образом разрушить советскую военно-промышленную инфраструктуру. Но само существование подобных планов и расчетов уже говорило о многом.
Стимсон 11 сентября направил Трумэну меморандум о ядерном оружии и отношениях с Москвой. Он предложил вступить в прямые контакты с СССР для достижения соглашения о будущем применении атомного оружия. «По моему мнению, – писал военный министр, – Советы были бы склонны искреннее реагировать на прямое и открытое предложение Соединенных Штатов по этому вопросу, чем если бы оно делалось в рамках общей международной схемы или после ряда выраженных или подразумеваемых угроз в наших мирных переговорах… Моя идея заключается в том, чтобы после обсуждения с англичанами сделать прямое предложение Советам о нашей готовности фактически заключить соглашение с русскими, общая цель которого состояла бы в контроле и ограничении использования атомной бомбы как инструмента войны и, насколько возможно, в направлении и поощрении развития атомной энергетики в мирных и гуманитарных целях. Более конкретное предложение могло бы заключаться в том, что мы прекратим работу по дальнейшему усовершенствованию или производству бомбы как военного оружия, при условии, что русские и англичане согласятся сделать то же самое. Это может также означать, что мы будем готовы уничтожить те бомбы, которые у нас сейчас есть в Соединенных Штатах, при условии, что русские и британцы согласятся с нами, что ни они, ни мы ни в коем случае не будем использовать бомбу в качестве орудия войны, если только все три правительства не согласятся на такое использование. Мы могли бы также рассмотреть вопрос о включении в соглашение совместного обязательства с Великобританией и Советами, предусматривающее обмен результатами будущих разработок, где атомная энергия могла бы быть применена на взаимовыгодной основе в коммерческих или гуманитарных целях».
Американский историк Сюзан Батлер пишет: «Трумэн понял, что было поставлено на карту: речь шла о будущей дружбе с Советским Союзом или же о вражде с ним. Почти не приходится сомневаться в том, какой выбор сделал бы Рузвельт. Он бы поделился с Советским Союзом знаниями об атомной энергии и обеспечил бы совместный контроль над этим вопросом, продемонстрировав тем самым дружеское отношение к нему, сделав ставку на то, что такой курс уменьшит опасения СССР и его неуверенность в США, и обеспечив активное участие Советского Союза в деятельности международного сообщества».
Сказать, что предложение Стимсона встретило возражения Трумэна, это не сказать ничего. Хотя в мемуарах президент постарался скрыть свой гнев и свое участие в дальнейшей дискредитации идеи Стимсона.
«Стимсон не предлагал нам „отдать бомбу“ России, – напишет президент. – Насколько я мог судить, это не было предметом обсуждения. Я решил, что секрет изготовления этого оружия останется нашей тайной. На еженедельном обеде Кабинета 18 сентября я начал обсуждение вопроса по атомной энергии. Его результатом стало мое решение, что в повестку дня следующего официального заседания Кабинета 21 сентября будет включен только один пункт – атомная энергия. Это было, оказалось, последнее заседание Кабинета, на котором присутствовал Стимсон. Документ о его отставке уже находился в моих руках».
Для Стимсона 21 сентября был действительно знаменательным днем: ему исполнялось 78 лет, и это был последний день его службы на посту военного министра. В то утро у него состоялся последний официальный разговор с генералом Маршаллом, был проведен прощальный обед в ресторане для высшего командного состава вооруженных сил, и прошло последнее совещание с президентом, во время которого тот наградил Стимсона медалью «За выдающиеся заслуги».
Заехал к Стимсону и Оппенгеймер, довольный тем, что генерал в тот день выступит с прощальной речью в Белом доме, в которой «с большим опозданием», как считал ученый, намеревался поддержать «открытый подход к атому».
В два часа дня началось заседание кабинета министров. Стенограмму по поручению президента вели Коннелли и Форрестол.
Трумэн открыл заседание, предложив Стимсону изложить свои взгляды. Тот заметил, что будущее атомной энергии должно заключаться в дальнейшем развитии научных исследований и применении вновь полученных знаний в промышленных целях. Научные секреты, по мнению военного министра, уже не были секретами. Проблема в том, как обращаться с этими секретами, чтобы обеспечить безопасность всего мира. После чего повторил предложения из своего меморандума.
Трумэн предложил заслушать Вэнивара Буша, директора Управления научных исследований и разработок. Буш считал, что предложение Москве об обмене научной информацией откроет двери для международного сотрудничества в области атомной энергии и в конечном счете для эффективного контроля. Альтернативой этому станет гонка ядерных вооружений.
– В ближайшие пять лет советская сторона может достичь тех же успехов, которых добились мы к настоящему времени, – считал Буш. – У нас нет преимущества в знании или в активности ученых-физиков. Я за то, чтобы предоставить России всю информацию обо всем, что у нас есть касательно принципов атомной энергии. Такой шаг не предполагает разглашения секрета атомной бомбы. Этот секрет заключается главным образом в деталях конструкции самих бомб и в технологиях их изготовления. То, что дано и что получено, есть научное знание. Более того, мы не можем хранить научные секреты от России, не скрывая их также и от основной части американских ученых. Перед нами стоит проблема. Можем ли мы работать с Россией и доверять ей? В какой-то степени этот шаг позволит нам выяснить это. Но общее преимущество заключается в том, что этот шаг, когда он станет известен, возвестит всему миру, что мы хотим идти по пути международной доброй воли и взаимопонимания.
Вопрос действительно был поставлен ребром, и он касался будущего советско-американских отношений, а значит и всего мира.
Замещавший находившегося в Лондоне госсекретаря Бирнса Дин Ачесон вроде как согласился со Стимсоном. Но тут же заметил:
– При обмене научными знаниями необходимы гарантии. Американские ученые должны были быть полностью информированы о советских разработках, чтобы не возникло одностороннего обмена, в котором мы давали бы информацию и не получали ничего в ответ. При этом Объединенные Нации не могут функционировать в области атомной энергии без соглашения между Соединенными Штатами, Великобританией и Россией.
Министр финансов Фред Винсон возражал категорически:
– Почему тогда, если мы хотим поделиться частью наших знаний об атомной энергии, нам также не поделиться заодно и всеми военными секретами? Обмен информацией окажется односторонним, и мы почти ничего не получим взамен.
Министр юстиции Кларк согласился с Винсоном, заметив, что с учетом ситуации в мире не видит смысла делиться секретами.
– Мы обсуждаем не вопрос о передаче секрета самой бомбы русским или кому-либо еще, а возможности наилучшего контроля над атомным оружием и обмен исключительно научной информацией, – напомнил президент тему обсуждения.
После этого министр почт и телеграфа Боб Ханнеган поспешил поддержать Стимсона.
Слово взял Форрестол:
– Проблема имеет как военный, так и гражданский аспект, и оба эти аспекта должны быть согласованы. До дальнейшего изучения не следует предпринимать никаких поспешных действий. Готов представить соображения по этому вопросу.
Трумэн идею подхватил и предложил всем собравшимся представить свои предложения в письменном виде.
Министр сельского хозяйства Андерсон заявил:
– Я решительно выступаю против раскрытия любых научных или коммерческих секретов. А тем более не должны раскрывать военный секрет атомной энергии. Я не доверяю русским, и не верю в их готовность ответить взаимностью на наше предложение.
Генри Уоллес поинтересовался:
– Будем мы следовать линии ожесточения или линии мира? Научный прогресс не может быть сдержан искусственными законами.
Поддержал Стимсона. Как и заместитель военного министра Роберт Паттерсон, которого через несколько дней Трумэн назначит его преемником. Министр труда Швелленбах, глава федерального управления общественных работ Филипп Флеминг и председатель комиссии по рабочей силе в военной промышленности Пол Макнатт с оговорками также поддержали Стимсона.
Лео Кроули, председатель комитета военно-промышленного производства Джулиус Круг, глава управления военной мобилизации и реконверсии Джон Снайдер и временный председатель Сената Кеннет Маккеллар предложили не спешить с решением.
Согласно записи Коннелли, 13 участников заседания поддержали позицию Стимсона, трое высказались за то, чтобы подождать с реализацией плана, и четверо ее отвергли.
Трумэну была еще известна позиция начальников штабов. ОКНШ предлагал сохранить все секреты. В отсутствие согласия между великими державами по фундаментальным внешнеполитическим проблемам обнародование информации об атомном оружии подстегнет гонку атомных вооружений и подвергнет Соединенные Штаты еще большей опасности. Начальники штабов призвали «в течение, вероятно, ограниченного периода американской монополии оперативно и энергично предпринять шаги политического характера» для установления международного контроля над применением атомного оружия. «Возможность того, – заключили они, – что другие страны могут преуспеть в разработке атомного оружия в не столь отдаленном будущем, предполагает, что вопрос о политическом контроле является вопросом первостепенной важности».
Трумэн весьма быстро и эффективно в зародыше задавил инициативу Стимсона, поддержанную подавляющим большинством членов его кабинета.
На следующий день после заседания кабинета «Нью-Йорк таймс» представила отчет об этом сверхсекретном совещании, в котором не оказалось ни слова правды. На первой странице красовалась статья Феликса Билейра под говорящим названием: «Просьба предоставить Советам атомные секреты в правительстве: по плану Уоллеса поделиться данными о бомбе в качестве гарантии мира решения не принято». В пространной статье неоднократно упоминался якобы представленный на заседании и ставший предметом обсуждения «план Уоллеса» о передаче секрета ядерного оружия русским. Стимсон был упомянут лишь однажды как заявивший, что этот вопрос должен быть «поставлен перед международным органом, который будет создан в ближайшем будущем». При этом армия и военно-морские силы «готовы до конца противодействовать выдвинутому предложению». Поддержка этой идеи, говорилось в статье, была оказана со стороны «приверженцев Уоллеса».
И в тот же день генерал Гровс выступил с пространным заявлением о том, что, по его мнению, атомная бомба должна оставаться американским секретом.
После этого план Стимсона был обречен. «Предложение Стимсона, пишет Батлер, – глубоко уважаемого республиканца, который не только служил военным министром в администрации Рузвельта, но также военным министром в администрации Говарда Тафта и госсекретарем в администрации Герберта Гувера, который санкционировал применение атомных бомб и выбрал города для нанесения удара, был представлено как идея Генри Уоллеса, бывшего вице-президента, являвшегося весьма противоречивой личностью».
Сам Трумэн в мемуарах умывал руки: «Известие о том, что я провел заседание Кабинета по вопросу об атомной энергии, быстро привело к появлению ложных сообщений о том, что на нем произошел резкий раскол относительно „передачи бомбы русским“. После заседания Кабинета я провел выходные на острове Джефферсон с несколькими конгрессменами и официальными лицами правительства, а по возвращении в Вашингтон корреспондент Белого дома спросил меня, одобряю ли я или нет „предложение Уоллеса“. В прессе появились сообщения о том, что Генри Уоллес инициировал дискуссию в Кабинете, призывая сдать секрет бомбы. Я ответил, что Уоллес не делал такого предложения, добавив, что по всем вопросам касательно бомбы решения будут приниматься мной, и только мной».
Батлер считает: «Кто-то (вероятно, Джеймс Форрестол) подсунул ему фальшивый отчет о том, что происходило на заседании». Однако у меня нет сомнений, что такая утечка в прессу о сверхсекретном заседании кабинета, да еще в таком ключе не могла произойти по инициативе Форрестола или иного участника заседания кроме… Ну, конечно. Кроме самого Трумэна. Который, к тому же, имел привычку по любому поводу подставлять ненавистного ему ультралиберала Уоллеса.
Весьма технично официальный Вашингтон разделался и с декларацией ученых Лос-Аламоса. Еще 18 сентября Оппенгеймер вылетел в Вашингтон и сообщил оттуда коллегам, что «обстановка выглядит довольно хорошо». Их декларацию читали многие в администрации Трумэна, и есть основания надеяться, что они правильно на него отреагируют. Однако вопреки этим радужным ожиданиям администрация Трумэна в конце месяца просто присвоила документу гриф «секретно», что исключало какую-либо огласку. И Оппенгеймер это решение Белого дома поддержал. Участники ALAS не верили своим ушам. Оппенгеймер меж тем убеждал их, что администрация Трумэна готовилась представить законопроект об атомной энергии и общественные дебаты необходимо отложить в знак уважения к президенту до его выступления в конгрессе.
При этом Оппенгеймер продолжал в меру сил доносить до политиков тревожные мысли ученых. В конце сентября он заявил Ачесону о нежелании большинства участников Манхэттенского проекта продолжать работу «не только над супербомбой, но и над любыми бомбами». После Хиросимы, Нагасаки и окончания войны такая работа шла «вразрез с тем, что диктовали их сердце и душа».
Понятно, такую позицию разделял не каждый в научном мире. Эдвард Теллер упорно продвигал идею «супербомбы». А когда он попросил Оппенгеймера поддержать исследования по этому проекту, тот резко ответил:
– Я не могу и не стану этого делать.
Теллер никогда не простит Оппенгеймеру этот ответ.
У Трумэна были собственные идеи в отношении контроля над ядерным оружием. Еще 19 сентября он поделился ими в Белом доме с сенаторами Коннелли, Ванденбергом и Лукасом. «Я сказал им, что хочу, чтобы развитие атомной энергетики в нашей стране находилось под контролем правительственного агентства. Это была слишком важная разработка, чтобы стать предметом поиска прибыли. Прежде всего, дальнейший прогресс и развитие потребовали бы капиталовложений, которые вне правительства можно было бы найти только в монополистических условиях, а я решительно выступал против любой частной монополии в области атомной энергии. Я также сказал сенаторам, что надеюсь начать переговоры с нашими британскими и канадскими партнерами по этому вопросу для рассмотрения плана по международному контролю».
Перспективы сотрудничества в ядерной сфере сильно взволновали и Лондон. 25 сентября премьер-министр Эттли прислал Трумэну письмо с предложением совместно обсудить «будущее нашего атомного партнерства». Одна из проблем, которая беспокоила британского лидера, заключалась в том, насколько США готовы делиться атомными знаниями. Эттли попросил назначить дату встречи на ближайшее время.
Трумэн напомнил англичанам, что основные договоренности были достигнуты Рузвельтом и Черчиллем в Квебеке в августе 1943 года, когда было решено создать Объединенный комитет по политическим вопросам, который и служил каналом обмена информацией по атомному проекту. В Квебеке тогда зафиксировали, что «информация, охватывающая все научные исследования и разработки, должна передаваться в полном объеме, но информация, касающаяся производственного ноу-хау, должна передаваться только в том случае, если это необходимо для доведения проекта до конкретных результатов, и только в том объеме, который одобрен Политическим комитетом». Поэтому Трумэн не видел ни малейшей причины спешить встречаться с Эттли и предложил увидеться на троих с канадским премьер-министром Маккензи Кингом в ноябре.
Донесшийся из Вашингтона шум о возможной передаче ядерных тайн русским сильно озаботил и Джорджа Кеннана, который 30 сентября писал из Москвы в Вашингтон: «Я, как человек, имеющий примерно 11-летний опыт работы в России, категорически заявляю, что было бы весьма опасно для нас, если бы русские освоили атомную энергию, как и любые другие радикальные средства разрушения дальнего действия, против которых мы могли бы оказаться беззащитными, если бы нас застали врасплох. В истории советского режима не было ничего такого, я это подчеркиваю, что дало бы нам основания полагать, что люди, находящиеся у власти в России сейчас или будут находиться у власти в обозримом будущем, не применят, без всяких колебаний, эти мощные средства против нас, коль скоро они придут к выводу, что это необходимо для укрепления их власти в мире. Это остается справедливым независимо от того, каким способом может советское правительство овладеть такого рода силой – путем ли собственных научно-технических исследований, с помощью ли шпионажа или же вследствие того, что такие знания будут им сообщены, как жест доброй воли и выражения доверия».
Чтоб успокоить готовые было разгореться в Америке страсти, 3 октября Трумэн направил Конгрессу послание о национальной политике в области атомной энергии. Текст его был подготовлен в аппарате Ачесона молодым юристом Гербертом Марксом. Даже вашингтонские инсайдеры не подозревали, что писать послание помогал Оппенгеймер. Так что в выступлении президента прозвучали мысли как об угрозах, так и потенциальных выгодах, связанных с атомной энергией.
Трумэн заявил: «Прошло почти два месяца с тех пор, как против Японии была применена атомная бомба. Эта бомба не выиграла войну, но она определенно сократила ее продолжительность. Мы знаем, что благодаря ей спасены бесчисленные тысячи жизни американских и союзных солдат, которые в противном случае были бы убиты в бою.
Открытие средств высвобождения атомной энергии положило начало новой эре в истории цивилизации. Научные и промышленные знания, на которых основано это открытие, имеют не только военное применение. В один прекрасный день она может оказаться более революционной в развитии человеческого общества, чем изобретение колеса, использование металлов, паровых двигателей или двигателей внутреннего сгорания.
Никогда в истории общество не сталкивалось с энергией, столь полной потенциальной опасности и в то же время столь многообещающей для будущего человечества и для мира во всем мире…
Атомная энергия в невежественных или злых руках могла бы нанести неисчислимые бедствия нашей нации и всему миру. Общество не может даже надеяться защитить само себя и уж тем более осознать преимущества этого открытия, если не будут приняты срочные меры для защиты от опасностей его неправильного использования.
Для этих целей необходимо законодательство, наделяющее соответствующей юрисдикцией комиссию по атомной энергии с членами, назначаемыми президентом по рекомендации и согласию сената…
Все принадлежащие Соединенным Штатам земли и месторождения полезных ископаемых, которые являются источниками атомной энергии, и все склады материалов, из которых может быть получена энергия, а также все заводы или другое имущество Соединенных Штатов, связанное с их разработкой и использованием, должны быть переданы под надзор и контроль комиссии.
Другая часть проблемы – это вопрос международного контроля и развития этой вновь открытой энергии…
Научное мнение, по-видимому, практически единодушно в том, что основные теоретические знания, на которых основано это открытие, уже широко известны. Имеется также общее понимание того, что зарубежные исследования могут со временем приблизиться к нашим нынешним теоретическим знаниям… Поэтому я предлагаю провести обсуждение сначала с нашими партнерами по этому открытию Великобританией и Канадой, а затем и с другими странами в попытке достичь соглашения об условиях, при которых сотрудничество могло бы заменить соперничество в области атомной энергетики.
Я хотел бы подчеркнуть, что эти дискуссии не будут касаться раскрытия информации, касающейся производственных процессов, ведущих к изготовлению самой атомной бомбы. Они будут представлять собой усилия по разработке положений, охватывающих условия, при которых международное сотрудничество и обмен научной информацией могли бы безопасно продолжаться».
Оппенгеймер был уверен после этого чуть ли не в том, что убедил президента поддержать запрещение атомного оружия. Но это было далеко не так. Повлияв на тональность послания, Оппенгеймер не мог воздействовать на сам законопроект, который на следующий день внесли сенатор от штата Колорадо Эдвин Джонсон и конгрессмен от Кентукки Эндрю Мэй. Содержание законопроекта контрастировало с тоном речи Трумэна. Так, предлагалось ввести большие тюремные сроки и штрафы за любые нарушения секретности в ядерной сфере. Большие вопросы вызвало и предложение сосредоточить всю полноту власти по вопросам атомной энергии в руках комиссии из девяти человек, назначаемых президентом, среди которых были и представители вооруженных сил. Большинство ученых сочли законопроект победой военных и были немало удивлены, когда Оппенгеймер его публично поддержал. 7 октября он вернулся в Лос-Аламос и призвал членов ALAS одобрить билль Джонсона-Мэя, прибегнув к прямолинейным доводам: любой законопроект, который поможет быстро отрегулировать решение вопросов об атомной энергии внутри страны, вымостит дорогу для следующего шага – международного соглашения о запрещении ядерного оружия. «Оппи быстро превращался в вашингтонского инсайдера, покладистого и целеустремленного сторонника администрации, движимого благими пожеланиями и наивностью», – пишут его американские биографы.
Меж тем возник вопрос, в какой комитет направить законопроект – по обороне или по международным делам. Спорили долго, что вело, по словам Трумэна, к «досадной задержке». Пресса и общественность жаждали деталей, и через неделю после внесения законопроекта Трумэну на пресс-конференции вновь пришлось говорить об атомной энергии.
«– Научное знание, которое привело к созданию атомной бомбы, уже является всемирным достоянием. Наш секрет заключается только в том, что мы умеем применять эти знания на практике; точно так же, как мы умеем строить В-29 и самолет, который вскоре последует за В-29 и станет величайшим дальним бомбардировщиком в мире, и массово производить автомобили. Что касается научного знания, то все ученые им обладают, но как заставить его работать – в этом наш секрет».
– Будет ли позволено узнать о ноу-хау? – допытывались репортеры.
– Ну, мне не кажется, что было бы правильно разгласить ноу-хау, потому что я не думаю, что кто-то мог бы его разработать, – отвечал президент. – Если кто-то захочет нас догнать, то ему придется заниматься этим самостоятельно, как это делали мы.
В разгар дебатов вокруг законопроекта Джонсона-Мэя Оппенгеймер официально ушел с поста директора лаборатории Лос-Аламос. 16 октября состоялась церемония награждения и проводов, на которую собрались тысячи человек. Оппенгеймер говорил о гордости за проделанную работу. Но не удержался от замечания:
– Сегодня эту гордость омрачает глубокая озабоченность. Если атомные бомбы как новое оружие войдут в арсеналы воюющего мира или арсеналы стран, готовящихся к войне, то наступит время, когда человечество проклянет названия Лос-Аламос и Хиросима.
На следующий день Оппенгеймер вновь был в Вашингтоне и выступал по законопроекту перед комитетом сената. Сцилард тогда язвительно назвал речь Оппенгеймера произведением искусства. «Он выступил таким образом, что присутствующие конгрессмены вообразили, будто он поддерживает законопроект, а присутствующие физики – что он против него».
Затем Оппенгеймер встретился с шестью ключевыми сенаторами в отеле «Статлер». В жестких выражениях обрисовал все опасности, которые могло принести единоличное обладание атомной бомбой.
– Бирнс полагает, будто мы можем размахивать бомбой, как пистолетом, чтобы получить желаемое в международной дипломатии. Из этого ничего не выйдет. Русские – гордые люди, у них есть хорошие физики и обширные ресурсы. Возможно, им придется снизить уровень жизни, но они все пустят в ход, лишь бы как можно быстрее получить побольше атомных бомб. Ошибочная оценка ситуации в Потсдаме подготовила почву для будущего массового убийства десятков, если не сотен миллионов невинных людей.
Присутствовавший на беседе Генри Уоллес записал в дневнике: «Я никогда прежде не видел человека в таком нервном состоянии, как у Оппенгеймера. Он, похоже, уверовал, что все человечество стоит перед непосредственной угрозой гибели».
В 10.30 утра 25 октября Оппенгеймер впервые был приглашен в кабинет Трумэна, где третьим собеседником был новый военный министр Паттерсон. Трумэн начал разговор с просьбы помочь с принятием законопроекта Джонсона-Мэя.
– Сначала надо определиться с национальной задачей, а потом уж с международной.
Оппенгеймер после затянувшейся паузы срывающимся голосом ответил:
– Вероятно, сначала лучше было бы определиться с международной задачей.
И заговорил о необходимости остановить расползание атомного оружия, поставив под международный контроль все атомные технологии.
– А когда, на ваш взгляд, русские разработают свою атомную бомбу, – неожиданно спросил президент.
– Я не знаю, – честно ответил Оппенгеймер.
На что Трумэн уверенно заявил:
– Никогда!
Почувствовав, что Трумэн не хочет слышать его доводов, Оппенгеймер нервно бросил:
– Господин президент, мне кажется, что мои руки запачканы кровью.
Эти слова привели Трумэна в ярость:
– Кровь – на моих руках, так что не вам об этом беспокоиться. Ничего, она легко смывается водой.
Полагаю, это была фраза из богатого словарного арсенала партийной машины Пендергаста (не отличимой от мафии), где Трумэн начинал свою политическую карьеру.
По другой версии, президент протянул Оппенгеймеру свой носовой платок со словами:
– Вот, не хотите ли вытереть?
Оба замолчали. Трумэн поднялся, давая понять, что аудиенция закончена. Они пожали друг другу руки, и президент якобы сказал:
– Не волнуйтесь, мы что-нибудь придумаем, а вы нам поможете.
Когда за Оппенгеймером закрылась дверь, Трумэн пробормотал:
– Руки у него в крови, черт возьми, да у меня они в крови в два раза больше. Что теперь, ходить и хныкать?
Позднее президент сказал Ачесону, который и предложил эту встречу с Оппенгеймером:
– Я никогда больше не желаю видеть этого сукина сына в своем кабинете.
За обилием слов Трумэна о ядерной энергии, за его реакцией на Оппенгеймера, за дискуссиями и интригами в конгрессе, на самом деле скрывался один тщательно охраняемый, но очевидный (для Москвы уж точно) факт. Уже тогда Соединенные Штаты изготовились к ядерному нападению на СССР.
Как мы помним, в меморандуме № 329 от 4 сентября 1945 года Объединенный разведывательный комитет (ОРК) США поставил задачу «отобрать приблизительно 20 наиболее важных целей, пригодных для стратегической атомной бомбардировки в СССР и контролируемой им территории».
В сентябре-октябре 1945 года, Объединенный Комитет начальников штабов (ОКНШ) США утвердил две базовые директивы:
В директиве № 1496 от 19 сентября «Основы формулирования военной политики» говорилось: «Когда станет ясно, что против нас готовятся выступить войска потенциального противника, мы не можем позволить себе, чтобы из-за наших ложных и опасных идей нам был бы нанесен первый удар». Должны быть «приняты все подготовительные меры к нанесению первого удара, если он будет необходим».
В меморандуме Объединенного комитета начальников штабов США № 1518 от 9 октября 1945 года «Стратегическая концепция и план использования вооруженных сил США» главной военной целью был обозначен Советский Союз; утверждалось, что «единственной ведущей державой, с которой США могут войти в конфликт, неразрешимый в рамках ООН, является СССР», а «основой превентивной ядерной войны против СССР должно стать уничтожение его военно-стратегического потенциала».
Разработанная на основе этой логики «Стратегическая концепция разгрома России» стала быстро дополняться конкретными военными планами. Первый из них был разработан в октябре 1945 года и получил название «Тоталити». Он предусматривал ядерные бомбардировки 20 крупнейших городов Советского Союза, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов.
К осени 1945 года Комитет начальников штабов представил новый план базирования авиации, где размещение только основных опорных баз планировалось на всей акватории Тихого океана (от Новой Зеландии через Филиппины к Аляске и Алеутским островам), в Арктике (Ньюфаундленд и Истландия), Восточной Атлантике (Азорские острова), Карибском бассейне и зоне Панамского канала. Авиационный транзит должен был обеспечиваться по линии Манила – Бангкок – Рангун – Калькутта – Дели – Карачи – Дархан – Каир – Триполи – Касабланка. Это не считая стран Европы и Японии. Все эти страны и города рассматривались и реально использовались для базирования американской стратегической авиации, способной доставить ядерное оружие до территории СССР.
Серьезнейшей внутренней проблемой США являлась демобилизация армии: предстояло вернуть в мирную жизнь семь миллионов военнослужащих. При этом глобальные амбиции Белого дома предполагали поддержание мощной военной машины, что требовало массовой армии.
«Едва закончились боевые действия в Европе, как возникло общественное мнение, призывающее к расформированию вооруженных сил, – сокрушался Трумэн. – С окончанием военных действий на Тихом океане требование об увольнении миллионов солдат с военной службы стало еще настойчивее… Наша бешеная демобилизация фактически выросла из антагонизма нации к содержанию большой постоянной армии. На мой взгляд, существовала только одна альтернатива, и это был подготовленный солдат-гражданин».
Итак, 22 октября президент направил в Конгресс свои предложения о всеобщей военной подготовке. «Вкратце я предлагал систему всеобщей подготовки в мирное время, организация которой обеспечила бы нашу страну хорошо подготовленным и эффективным резервом граждан для усиления профессиональных вооруженных сил в случае опасности по решению Конгресса.
Я рекомендовал создать послевоенную военную организацию, которая содержала бы три основных элемента: 1) сравнительно небольшую армию, военно-морские силы и морскую пехоту; 2) значительно усиленную Национальную гвардию и организованный резерв для армии, военно-морских сил и корпуса морской пехоты и 3) общий резерв, состоящий из всех мужчин, граждан Соединенных Штатов, прошедших подготовку».
Трумэн упорно продвигал свой билль о всеобщей военной подготовке, надеясь добиться создания «гражданской армии», которую можно было бы быстро мобилизовать во время войны или чрезвычайной ситуации. Хотя эта программа была поддержана генералами Маршаллом и Эйзенхауэром, она так и не получила одобрения общественности или конгресса.
Трумэн постепенно сворачивал чрезвычайное законодательство военного времени, заметно усилившее государственное регулирование всех сторон жизни. В радиообращении 30 октября он заявил, что США должны как можно скорее вернуться к свободной конкуренции. «Я ясно дал понять, что единственной действенной альтернативой правительственному контролю цен является искреннее сотрудничество бизнеса, трудящихся, промышленности, сельского хозяйства, Конгресса и американской общественности. Мы были готовы действовать по согласованной добровольной программе борьбы с инфляцией, а не прибегать к использованию средств контроля. Инфляционное давление все еще было велико, и опасные сигналы указывали на его дальнейшее увеличение в течение зимы и весны».
«Одной из самых трудных и постоянных внутренних проблем, с которыми я столкнулся как президент Соединенных Штатов», Трумэн назвал подъем рабочего движения. С возвращением миллионов военнослужащих рабочие в промышленности столкнулись с растущей конкуренцией со стороны демобилизованных, сокращением заработков из-за снижения производства военной продукции, всплесков инфляции.
Осенью 1945 года забастовки охватили множество угольных шахт, отказалось работать 28 тысяч шахтеров. Профсоюзы требовали признания представителей рабочих договаривающейся стороной при ведении коллективных переговоров. Затем последовали забастовки в нефтяной и деревообрабатывающей промышленности, рабочие останавливали производство автомобилей на одном заводе за другим, кульминацией чего стала забастовка профсоюза Объединенных автомобильных рабочих против «Дженерал Моторс» с участием 175 тысяч человек в 19 штатах. Забастовки угрожали также сталелитейной промышленности и железнодорожному транспорту, нередко сопровождаясь насилием. Угрозами, силовыми действиями и переговорами забастовочную волну пытались сбить, но полностью справиться с ней удастся только к лету 1946 года.
Однако и о внешнеполитических сюжетах президент не забывал. Он выбрал День военно-морского флота – 27 октября – для программного заявления, которое прозвучало в Центральном парке Нью-Йорка сразу после торжественной церемонии по случаю спуска на воду авианосца «ФранклинД.Рузвельт». Ряд положений был адресован Советскому Союзу.
– Внешняя политика Соединенных Штатов твердо основана на фундаментальных принципах праведности и справедливости, – утверждал Трумэн. – Выполняя эти принципы, мы будем твердо придерживаться того, что считаем правильным, и не будем одобрять никаких компромиссов со злом. Объединенными и скоординированными действиями с нашими военными союзниками мы поможем побежденным вражеским государствам установить мирные демократические правительства по их собственному свободному выбору. И мы постараемся достичь мира, в котором нацизм, фашизм и военная агрессия не смогут существовать. Мы откажемся признавать любое правительство, навязанное какой-либо нации силой какой-либо иностранной державы. Мы будем и впредь стремиться поощрять свободу выражения мнений и свободу вероисповедания во всех миролюбивых районах мира.
Осенью Трумэн затеял реформу спецслужб. 20 сентября 1945 года он издал исполнительный указ 9621 о прекращении деятельности Управления стратегических служб. Этот шаг объяснялся тем, что УСС создавался в условиях войны как временный орган для выполнения специальных задач, связанных с военными операциями. Теперь необходимость в нем отпала. Аналитические функции УСС – сбор материалов по открытым источникам – передавались госдепартаменту. Разведка и контрразведка передавались в руки военного министерства.
Сотрудники УСС могли подать в отставку или перейти на работу в госдепартамент, военное министерство, министерство военно-морского или другие государственные ведомства, связанные с внешним миром.
Аллен Даллес по распоряжению Трумэна был отозван в США после распоряжения о роспуске УСС. Берлинская резидентура продолжила работу под эгидой Военного министерства. На свое место Даллес рекомендовал сотрудника упраздненной УСС Ричарда Хелмса. Того самого, который будет возглавлять ЦРУ в 1966–1973 годах.
В конце 1945 года Аллен Даллес с большой неохотой уволился с государственной службы и возобновил юридическую практику в фирме «Салливан энд Кромвелл», которую покинул, чтобы стать сотрудником разведки.
Забегая вперед отмечу, что Трумэн и его советники вскоре сочтут роспуск УСС ошибкой. Упразднив централизованный орган управления разведывательной деятельностью и передав эти функции различным ведомствам, они обрекали разведсообщество на несогласованность, нездоровую конкуренцию. Ошибку он исправил, но об этом ниже.
Дождливым вечером 2 ноября Оппенгеймер появился в Лос-Аламосе. Актовый зал набился битком, и сотрудники лаборатории услышали рассказ о том «переплете, в который мы угодили».
– Я плохо разбираюсь в политической практике, – начал Оппенгеймер. – Для меня очевидно, что характер войн изменился. Мне ясно, что, если даже первые бомбы способны все уничтожить на площади двадцать пять квадратных километров, это нечто невероятное. Мне ясно, что бомбы недорого обойдутся для тех, кто их захочет изготовить.
И далее Оппенгеймер изложил целую программу:
– Во-первых, крупным державам следует создать совместную комиссию по атомной энергии, наделенную полномочиями, не подлежащими пересмотру главами государств и направленную на применение атомной энергии в мирных целях. Во-вторых, необходимо создать механизмы для международного обмена научными работниками, чтобы гарантировать укрепление братства ученых. И наконец, я бы сказал, отказаться от производства бомбы.
Оппенгеймера поддержали тогда многие ученые, включая Нильса Бора. Но в стране в целом они оставались явным меньшинством. И совсем мало сторонников у них нашлось в американском политическом классе и в глубинном государстве.
Трумэн в упоминавшейся речи в Центральном парке Нью-Йорка по случаю Дня ВМС подтверждал:
– Соединенные Штаты будут держать атомную бомбу как священный залог от имени всего мира.
А Оппенгеймером немедленно занялись спецслужбы. 15 ноября директор Федерального бюро расследования Эдгар Гувер направил в Белый дом и Госдепартамент трехстраничную выжимку из досье ФБР на Оппенгеймера. Там говорилось, что активисты компартии в Сан-Франциско говорили об Оппенгеймере как о «действительном члене» партии. «После применения атомной бомбы отдельные коммунисты из Калифорнии, знавшие Оппенгеймера еще до его привлечения к проекту атомной бомбы, проявили заинтересованность к возобновлению контактов», – сообщал Гувер.
Лучшие агенты ФБР были брошены на сбор компромата на Оппенгеймера. Гувер руководил расследованием лично. В течение следующих восьми лет ФБР ежегодно будет отправлять в Белый дом по тысяче страниц компромата на Оппенгеймера, включая материалы наружного наблюдения и телефонной прослушки. Однако доказать его принадлежность к компартии или связи с СССР так и не удастся.
Десятого ноября в Вашингтон приехали Эттли и канадский премьер Кинг. В центре обсуждений был план международного контроля над атомной энергией. Трумэн начал с рассуждений о том, что свободный обмен научными знаниями будет иметь большое значение для всего мира. Но…
– Это не означает, что инженерные и производственные технологии должны быть свободно доступны в той же мере, в какой мы не будем свободно предоставлять любую из наших коммерческих тайн.
Президент рассказал о рассматриваемом в Конгрессе законопроекте о внутреннем контроле над атомной энергией в мирных целях. А контроль над использованием атомной энергии в разрушительных целях Трумэн предлагал возложить на Организацию Объединенных Наций, «когда мы придем к абсолютной уверенности в том, что доверие каждой нации в добросовестность другой страны станет вполне обоснованным». Тем более, что контроль над самой ООН принадлежал Соединенным Штатам. Но не над Советом Безопасности ООН. Поэтому не удивительно, что для реализации своей инициативы Трумэн предлагал избавить эту проблематику от права вето в Совете Безопасности.
Все это сопровождалось демагогией об англо-саксонских странах как носителях свободы, которые вправе вести за собой весь остальной неразумный мир.
– Мы стремимся к такому мировому порядку и такому сообществу, в котором все нации будут чувствовать себя так же, как Британское Содружество наций и сорок восемь штатов в Соединенных Штатах Америки, – утверждал Трумэн.
– Мы все здесь верим в демократию, – поддакивал Эттли. – Мы завершили эту войну в великой борьбе за свободу и демократию. И я думаю, что, стоя здесь сегодня вместе с Соединенными Штатами Америки и представителями Британского Содружества наций, мы все можем гордиться своей свободой; но я полагаю, что мы должны остерегаться приписывать это полностью нашим собственным добродетелям.
Переговоры завершились 15 ноября принятием декларации и меморандума, которые Трумэн зачитал корреспондентам прессы и радио в присутствии Эттли и Кинга. В декларации было сказано: «Мы считаем, что плоды научных исследований должны быть доступны всем народам и что свобода исследований и свободный обмен идеями имеют важнейшее значение для прогресса науки…
Мы не убеждены в том, что распространение специализированной информации о практическом применении атомной энергии будет способствовать конструктивному решению проблемы атомной бомбы, прежде чем можно будет разработать эффективные, взаимные и осуществимые гарантии, приемлемые для всех стран. Напротив, мы думаем, что это может иметь противоположный эффект. Однако мы готовы поделиться на взаимной основе с другими членами Организации Объединенных Наций подробной информацией о практическом промышленном применении атомной энергии, как только будут разработаны действенные принудительные гарантии против ее использования в разрушительных целях».
Краткий меморандум по итогам встречи гласил: «1. Мы желаем, чтобы между Соединенными Штатами, Соединенным Королевством и Канадой существовало полное и эффективное сотрудничество в области атомной энергии. 2. Мы согласны с тем, что работа Объединенного комитета по политическим вопросам и Объединенного фонда развития должны быть продолжены в приемлемой форме». То есть, начатое в военные годы сотрудничество трех стран в ядерной сфере решили продолжить и в мирные годы.
Всю осень 1945 года продолжались споры между комитетами сената о том, которому из них рассматривать законопроекты, затрагивающие ядерную энергетику. Спор был разрешен учреждением специально комитета по атомной энергии. Его возглавил сенатор от Коннектикута Брайан Макмагон.
30 ноября Трумэн разослал узкой группе заинтересованных лиц меморандум об управлении атомной программой, где предлагал изменить законопроект Мэя – Джонсона, чтобы усилить гражданский контроль в этой сфере. Однако через несколько дней Макмагон запросился на встречу, предложив пригласить на нее военного министра и министра военно-морских сил. Военные по-прежнему твердо настаивали на том, чтобы контроль находился в их руках.
Встреча состоялась в Белом доме 4 декабря. Кроме Паттерсона, Форрестола и Макмагона, участвовали генерал Гровс, директор Бюро стандартов доктор Эдвард Кондон и советник Комитета по атомной энергии Джеймс Ньюман. Трумэн подтвердил свою позицию: программа по атомной энергии должна находиться под гражданским контролем, и правительство должно обладать монополией на сырье, производственные мощности и технологии.
Сенатор Макмагон, согласившийся с такой концепцией, 20 декабря внес соответствующий законопроект. Но уже 27 декабря Паттерсон представил меморандум, в котором суммировал взгляды своих коллег, выступавших против законопроекта Макмагона. Вопрос завис.
Противники какого-либо диалога с Москвой явно набирали силу в американской администрации. Все громче звучал голос Кеннана, который писал: «Я не находил смысла в попытках спасти все, что еще осталось от Ялтинской декларации об освобождении Европы. По моему мнению, не имело никакого смысла также участие некоммунистических министров в правительствах ряда восточноевропейских стран, находившихся под полным советским контролем. А поэтому для меня было совершенно абсурдным сохранение видимости трехстороннего единства».
Одновременно с этим ряд влиятельных чиновников – заместитель госсекретаря Дин Ачесон, Чарльз Болен – предлагали признать советскую сферу влияния в Восточной Европе и отказаться от поддержки там антисоветских сил взамен на обещание Москвы оставить эти страны открытыми для западного влияния. Ведущие ядерщики, включая Ферми и Сцилларда, по-прежнему предлагали поделиться с СССР секретом ядерной бомбы. Американское общественное мнение еще не отошло от чувства благодарности Советскому Союзу за разгром нацизма.
Тупиковость в отношениях с Москвой не устраивала и амбициозного Бирнса. И он решил протянуть руку, предложив провести конференцию министров в ялтинско-потсдамском формате. Эта светлая мысль пришла в голову Бирнса в День Благодарения: «Неожиданно я вспомнил, что в Ялте условились проводить встречи трех министров иностранных дел каждые три месяца… Встреча трех министров должна вновь привести в движение механизм установления мира. Я подумал, что стоило попытаться, и на следующее утро направил послание мистеру Молотову со ссылкой на ялтинскую договоренность и на то, что министры уже встречались неформально в Сан-Франциско, Потсдаме и Лондоне, но не в Москве. Поэтому я предложил провести встречу в российской столице. Я чувствовал, что, учитывая русское гостеприимство, советское правительство пришлет соответствующее приглашение, и если мы встретимся в Москве, то сможем переговорить со Сталиным и снять преграды на пути мирных договоров».
Послание Бирнса Гарриман, как мы помним, доставил Молотову 24 ноября. Особенно Москве понравилось, что госсекретарь не ставил никаких предварительных условий, готов был обсуждать на встрече любые вопросы и внес предложение о ее проведении без согласования с Лондоном, что давало намек на возможность игры на «межимпериалистических противоречиях».
Но в Москве не знали, что Бирнс уже находился на подозрении у Трумэна как человек, покушавшийся на его полномочия.
«Пожалуй, никто в правительстве не обладал таким большим опытом работы, как ДжеймсФ.Бирнс, – напишет Трумэн. – Будучи сенатором, он являлся лидером пропрезидентских сил. Он нес службу в Верховном суде страны. Оттуда президент Рузвельт пригласил его в исполнительную власть, фактически назначив помощником президента по вопросам государственной экономики. В политических кругах было известно, что Бирнс надеялся быть избранным в качестве напарника Рузвельта в 1944 году.
Занимая в годы войны руководящую должность, Бирнс пользовался беспрецедентной свободой действий. Президент Рузвельт делегировал ему все необходимые полномочия, чтобы тот управлял национальной экономикой, не вмешиваясь в военные дела. Такая договоренность позволила президенту Рузвельту посвятить все свое время и энергию главным образом ведению войны и международным отношениям. Но это делегирование президентских полномочий оказало на Бирнса необычайное влияние. Оно заставило его поверить в то, что как должностное лицо исполнительной ветви власти он может иметь полную свободу действий в пределах своей сферы обязанностей. На самом деле он пришел к выводу, что его суждения были вернее, чем у президента.
Осенью 1945 года я все больше и больше убеждался в том, что в своей роли государственного секретаря Бирнс начинает считать себя помощником президента, полностью отвечающим за внешнюю политику. Видимо, он не понимал, что по Конституции президент обязан брать на себя всю ответственность за ведение иностранных дел. Президент не может отказаться от этой ответственности, и он не может передать ее кому-либо другому».
Бирнс, направляясь в Москву, на самом деле не имел никакого мандата от Трумэна.
Лейборист Клемент Эттли, возглавивший британский кабинет, был человеком непритязательным, у которого, как едко заметил Черчилль, «для скромности есть все основания». Впрочем, бывший премьер-министр не жалел и других язвительных эпитетов в отношении премьера действовавшего. Так, Черчилль называл Эттли «овцой в овечьей шкуре».
Новый премьер действительно вел себя вызывающе скромно. Ездил сам за рулем небольшого автомобиля, да еще и возил свою супругу, не пользуясь услугами шофера. Эттли приходил на заседания парламента пешком, а оттуда так же пешком двигался на ланч в свой клуб.
Ключевыми фигурами в правительстве помимо известного нам главы МИД Эрнста Бевина были заместитель премьер-министра Герберт Моррисон и министр здравоохранения горячий и вспыльчивый Эньюрин Бивен. Хотя в годы войны эти однопартийцы вместе работали в коалиционном правительстве, отношения между ними были далеко не дружескими. Услышав, что кто-то назвал Моррисона «злейшим врагом самому себе», Бевин не согласился:
– Нет, пока я дышу, его злейший враг я, а не он!
Англии остро нужны были деньги. Экономические переговоры Соединенных Штатов и Соединенного Королевства начались в Вашингтоне 11 сентября. Британскую делегацию возглавляли лорд Кейнс и лорд Галифакс. Американскую представляли заместитель госсекретаря Клейтон и министр финансов Винсон. Было достигнуто общее согласие, что Соединенные Штаты должны оказать существенную помощь Великобритании.
20 сентября Кейнс заявил, что минимальная сумма, в которой Англия нуждалась, составляла 5–6 млрд долларов. Однако у американской делегации было другое мнение. Клейтон готов был согласиться на 4 млрд долларов, но Винсон называл 3,1 млрд в качестве максимальной суммы. Переговоры заняли несколько месяцев. Американцы в конце концов расщедрились на 3,5 млрд как справедливый минимум и 4 млрд долларов как максимум. Закон о британском займе будет подписан Трумэном только 15 июля 1946 года.
Английский историк Саймон Дженкинс замечает: «Лейбористы пытались сохранить то настроение чрезвычайного положения, которое сплотило нацию во время войны, утверждая, что централизованное управление экономикой, которое было введено во время войны, должно сохраняться и далее, „чтобы добиться мира“. Государственный контроль распространялся на все аспекты экономики и жизни общества – и он был гораздо строже, чем даже во времена Первой мировой войны. Лейбористы использовали госконтроль в стремлении ввести в стране некий утопический социализм».
Поворот влево в британской политике действительно был налицо. Закон Батлера об образовании сделал все школы в стране государственными. Минимальный возраст выпуска из школы был поднят до 15 лет, отменялась плата за обучение в государственных средних школах.
Был принят закон о государственном страховании, вводивший также пособие на ребенка. В течение года национализированы Английский банк, угольная промышленность, железные дороги, авиационные, железнодорожные и автомобильные перевозки, а позже газовая, сталелитейная промышленность, электроэнергетика. Государственное казначейство выкупало доли в тех промышленных предприятиях, которые во время войны работали под правительственным контролем.
Но что касается внешней политики, то здесь преемственность с линией Черчилля сохранялась. И Бевин, и Моррисон были рекомендованы в состав кабинета Черчиллем, а их основным консультантом по внешнеполитическим вопросам выступал Иден. В палате общин Иден как главный голос консерваторов по международным делам выступал всегда вслед за Бевином и неизменно его поддерживал. В мемуарах Иден признавался, что поддерживал бы еще сильнее, если бы не опасения причинить тем самым неудобства действовавшему министру иностранных дел.
Правительство Эттли попыталось даже сдуть пыль с черчиллевского плана «Немыслимое», о чем свидетельствуют не так давно рассекреченные документы британских архивов. Историк Евгений Спицын пишет, что «ведение переговоров по этому плану было поручено руководителю британской военной миссии в Вашингтоне фельдмаршалу Генри Вильсону, который обсуждал английские военные проекты с президентом Гарри Трумэном, генералом Дуайтом Эйзенхауэром и канадским премьером Маккензи Кингом. Затем в сентябре 1945 года последовала окруженная особой завесой секретности „яхтинская встреча“ у побережья США генерала Эйзенхауэра и его британского коллеги фельдмаршала Бернарда Монтгомери, на которой два бывших главкома англо-американских войск в Европе пришли к неутешительному выводу, что союзники не смогут остановить Красную Армию, если она предпримет наступление в Западной Европе. Поэтому план операции „Немыслимое“, а точнее то, что от него осталось, был тогда же отправлен в архив».
Тем не менее осенью выяснилось, что около миллиона немецких солдат в британской зоне оккупации не были переведены на положение военнопленных, они даже продолжали заниматься военной подготовкой. Сохранялась в порядке немецкая военная техника. В декабре британская военная администрация в нарушение Потсдамских решений взяла на себя управление всеми угольными шахтами Рурского бассейна (а затем и над расположенными там металлургическими предприятиями, мотивировав эти шаги необходимостью поддерживать военные возможности перед лицом советской агрессии).
Очень активны по всей Западной Европе были британские спецслужбы. Для Управления специальных операций и его преемника – подразделения Ми-6 по спецоперациям – долговременные цели были поставлены британскими начальниками штабов 4 октября 1945 года. Было приказано создать сеть, способную к быстрому расширению в случае войны и обслуживанию оперативных потребностей тайной сети британского правительства за границей. Приоритет отдавался странам, «пока еще не находящимся под советским влиянием». Многочисленный персонал УСО оставался после войны в Германии, Австрии, Италии, Греции и Турции. Послевоенная директива УСО четко давала понять, что главными врагами были коммунизм, Советский Союз и европейские коммунисты.
Ну и, конечно, активной антисоветской политической величиной первого порядка оставался Уинстон Черчилль.
После поражения на выборах Черчиллем овладела депрессия, нехарактерная для него меланхолия, он проводил дни в раздражительности, самооправданиях, обличениях неблагодарных.
Он стал лидером оппозиции, но привык себя видеть в другой роли. Вокруг шли разговоры, что ему надо как следует отдохнуть. Даже парикмахер в палате общин мимоходом заметил:
– Сэр, почему бы Вам не бросить все это? Так было бы лучше, чем привязывать себя к этому месту.
Клементина и Иден поддержали бы мнение парикмахера: они также склонялись к мнению, что Черчиллю лучше уйти в отставку. Лорд Бивербрук и другие призывали не сдаваться и продолжать борьбу. После мучительных размышлений Черчилль решил, что ему не по душе «роль обвешанного регалиями быка в загоне, вся заслуга которого в былой ловкости». Он останется в политике и сохранит руководство консервативной партией, хотя меньше времени будет уделять дебатам в палате общин.
Лечащий врач Черчилля лорд Моран замечал: «Черчиллю было 70 лет, когда случился шок от выборов в 1945 года. Это произошло сразу же после суровых военных испытаний. И конечно же стресс поражения явился ударом по его здоровью. Однако по мере того, как проходили месяцы, мои главные страхи стали почти забываться. Он восстановил свой интерес к жизни, энергично возвратился к жизни и, казалось, оставил все прошлое позади».
Второго сентября на любезно ему предоставленном самолете фельдмаршала Александера, командовавшего союзными войсками в Италии, Черчилль отбыл на Апеннины. Клементина осталась в Англии, чтобы привести в обитаемый вид заброшенный за годы войны Чартвелл и наконец-то купленный новый лондонский дом на Гайд-парк-гейт, 28.
Похоже, именно в этот день Черчилль начал писать свои мемуары. Как и за четверть века до этого, когда он описал события Первой мировой войны в шеститомном «Мировом кризисе». Его доктор зафиксировал в дневнике: «Второе сентября 1945 г. Этим утром мы вылетели на „Дакоте“ Александера и прибыли в Милан после 5 с половиной часов полета. Все это время Уинстон был буквально закопан в груде записей, накопленных в течение пяти лет, когда он месяц за месяцем отсылал документы управляющему своим кабинетом. Даже во время ланча он продолжал читать, отводя взгляд только для того, чтобы закурить сигару». Работа растянется более чем на пять лет, но результат превзойдет даже ожидания автора: за шеститомную «Историю Второй мировой войны» Черчилль получит Нобелевскую премию по литературе.
«Разумеется, историографическая работа представляла собой и вариант самоутверждения, возвращения в национальную жизнь в качестве эпического героя, проведшего корабль британской политики сквозь бурные воды самого большого национального испытания. И Черчилль еще надеялся. Он думал, что написанная с фантастической быстротой история второй мировой войны будет эффективным оружием в главной сфере его жизни – политике», – писал Анатолий Уткин.
Александер выбрал для Черчилля идеальное место для отдыха и занятий живописью – виллу Роза на озере Комо. Она возвышалась над озером, и из нее открывался прекрасный вид на противоположный берег с деревушками, зарослями и горами, а сад спускался к самой воде. В письме Клементине от 5 сентября Черчилль сообщал: «Мне стало гораздо лучше, и я ни о чем не переживаю. С тех пор, как покинули Англию, мы не читаем газет, и у меня больше нет прежнего острого желания листать их».
На озере Комо Черчилль провел семнадцать дней. За первую неделю он нарисовал три картины и принялся за четвертую. Затем пожил в окрестностях Генуи, откуда на автомобиле отправился на запад вдоль побережья Монте-Карло. В Антибе Эйзенхауэр предоставил ему свою виллу с полным штатом прислуги.
Через двадцать пять безмятежных дней под итальянским солнцем, с пятнадцатью законченными картинами Черчилль вернулся в Лондон, в новый дом на Гайд-парк-гейт.
Он старался также как можно больше времени проводить в своем имении в Чартвелл, где восстанавливался довоенный порядок. Немецкие военнопленные чистили рыбный пруд и бассейн, сооруженные Черчиллем двумя десятилетиями ранее.
Черчилль занял место в первом ряду на скамье оппозиции в палате общин и продолжил борьбу. Когда он в первый раз вернулся в зал заседаний, которые проходили тогда в палате лордов (зал палаты общин восстанавливали после бомбежки), консерваторы вскочили с мест и запели «For He's a Jolly Good Fellow», на что лейбористы ответили пением «The Red Flag». Черчилль еженедельно проводил совещания теневого кабинета, вырабатывавшего политику теперь парламентской оппозиции.
Он не уставал клеймить эксцессы правления социалистов.
– Очереди стали длиннее, полки опустели, в магазинах стало меньше товаров, – говорил он в ноябре в парламенте. – Вмешательство министерств в повседневную жизнь стало более жестким и унизительным. Теперь нужно заполнять больше бумаг, общаться с большим количеством чиновников. Целые сферы потенциальной деятельности заморожены, застыли и онемели, поскольку правительству важнее доказать свою приверженность социализму, чем показать, как они могут возродить страну и двигаться дальше.
Впрочем, основное внимание Черчилля постепенно переключилось за пределы Великобритании. Он начал оттачивать свою повестку, ставя две глобальные цели: установить особые отношения между англоязычными народами, в первую очередь, с американцами; и более предсказуемые отношения со странами Западной Европы, что укладывалось в его давнюю идею о Соединенных Штатах Европы. И все для целей борьбы с «советской агрессией». Британцы отправили его в отставку, но в Европе и за океаном к нему по-прежнему относились с симпатией.
Задержание в октябре в Канаде «советского шпиона» дало Черчиллю повод 26 октября сказать канадскому премьер-министру Кингу:
– Нам ничего не выиграть, если не дать русским понять, что мы их не боимся. Русские – реалисты-ящерицы и принадлежат к семейству крокодилов. Они будут с тобой максимально любезны, между тем как будут готовиться тебя уничтожить. Необходим постоянный альянс между Соединенными Штатами и Британией. Это не надо прописывать, это надо понимать.
В ноябре Черчилль с кратким визитом посетил Париж и Брюссель. Повсюду его радостно встречали толпы людей.
В Париже он отобедал с де Голлем, кандидатура которого на пост главы правительства как раз рассматривалась в Учредительном собрании. Узнав немного позднее о его избрании, Черчилль прислал любезное письмо с горячими поздравлениями. Вспоминая высказывание Плутарха, сказавшего, что «неблагодарность к великим мужам – черта сильных народов», он написал: «Плутарх ошибся».
В выступлении в бельгийском парламенте 16 ноября Черчилль объяснял причины, по его словам, «необязательной войны»:
– Если бы союзники решительно противостояли Гитлеру в начальный период его власти и вплоть до ремилитаризации рейнских земель в 1936 году, он был бы вынужден отступить. Перед войной я тщетно пытался обратить внимание на это. Так давайте хотя бы извлечем пользу из этого кошмарного урока. Европейская цивилизация должна возродиться из хаоса и кровавой бойни, в которую была вовлечена. И в то же время нам необходимо разработать меры по обеспечению безопасности мира, чтобы предотвратить новую трагедию. Надо создать Соединенные Штаты Европы, которые объединят Европейский континент так, как не удавалось со времен падения Римской империи, и в которой все народы смогут жить вместе в благополучии, справедливости и мире.
Даже далеко не все лидеры консервативной партии разделяли взгляды своего лидера на будущее Британии, Европы и мира. Некоторые коллеги по партии вновь заговорили о его отставке. Но это уже совсем не отвечало намерениям Черчилля.
– Еще недавно я был готов уйти на покой и с достоинством умереть, – сказал он Морану. – Теперь я собираюсь остаться и выпроводить лейбористов. Я выпущу им кишки. Я в прекрасной форме.
Антикоммунистический поход во всемирном масштабе был для Черчилля и частью внутриполитической повестки – борьбы с социалистическим правительством Эттли.
Единственное, в чем Черчилль был солидарен с лейбористским правительством, так это в необходимости сохранения колониальной империи. Лейбористы, выступая против расовой дискриминации, одновременно предлагали сохранять господство белых в Африке. Выступали за предоставление самоуправления Индии, но не конкретизировали каким образом и когда. По словам Эрнста Бевина, «если Британская империя падет, то огромное количество свободных наций окажутся отброшенными в неопределенность прошлого».
Черчилль остро нуждался в площадке для обнародования своих глобальных замыслов, откуда его услышал бы весь мир. Вскоре такая площадка появилась.
В октябре Черчилль получил приглашение президента заштатного Вестминстерского колледжа в Фултоне, штат Миссури, прочесть там лекцию. Черчиллю приходила масса подобных приглашений, и он их попросту игнорировал. Но не в этот раз…
Это приглашение было передано через президента Трумэна. И с его припиской. «Чудесное заведение в моем родном штате», – написал Трумэн. А Уинстон уже запланировал провести зиму в США в Майами-Бич.
В июле 1945 года Временное правительство Франции приняло решение о проведении в октябре всеобщих выборов в Национальное собрание.
Де Голль решил укрепить свои позиции, заявляя в то же время о своем неприятии программ ни одной из партий и режима партийного правления. «Итак, как я это и обещал, я передам право решения народу путем всеобщих выборов, – замечал генерал. – Но, отклоняя мысли о моем собственном правлении, я тем не менее остаюсь в убеждении, что нация нуждается в режиме, при котором власть будет сильной и прочной. Существующие партии не способны дать ей такую власть, исключая коммунистов, правительство которых при необходимости опиралось бы на уже готовую организацию и которые нашли бы внутри страны решительную поддержку части населения, не считая помощи Советов, но при этом поставили бы Францию в зависимое положение».
Сам же де Голль оставлял за собой роль полномочного «отца нации»: «По моему мнению, необходимо, чтобы у государства был глава, то есть руководитель, в котором нация могла бы видеть человека, ответственного за основу государства и гаранта ее судьбы. Необходимо также, чтобы осуществление исполнительной власти, служащей исключительно интересам всего сообщества, не происходило от парламента, объединяющего представителей разных партий, выражающих интересы узких групп. Эти условия требуют, чтобы глава государства не принадлежал ни к одной партии, назначался народом, сам назначал министров и имел право консультироваться со страной, либо путем референдума, либо путем учреждения ассамблей, и, наконец, чтобы он имел полномочия в случае опасности для Франции обеспечить целостность и независимость страны».
Де Голль назначил на день выборов еще и референдум, на котором избирателям предлагалось ответить на два вопроса. Первый: «Хотите ли вы, чтобы избранное сегодня собрание было Учредительным?» Отрицательный ответ означал бы возвращение к политической системе Третьей республики и Конституции 1875 года. Положительный – выработку новой Конституции. Для избирателей, ответивших «да» на первый вопрос, имелся второй: «Хотите ли вы, чтобы государственные власти до введения в действие новой конституции были организованы в соответствии с положениями проекта закона, помещенного на обороте избирательного бюллетеня?» Этот проект предусматривал ограничение деятельности Учредительного собрания семью месяцами. Де Голль, социалисты и МРП призывали ответить положительно на оба вопроса.
На референдуме 21 октября большинство французов последовали этому призыву.
Выборы были проведены в соответствии с принципом пропорционального представительства, по спискам, что обычно помогает крупным партиям.
Победила Французская компартия (ФКП), получившая 26,2 % голосов и 161 мест в Учредительном собрании. Социалисты, которые тогда назывались Французской секцией Рабочего Интернационала (СФИО), пришли третьими с 23,4 % голосов и 150 мандатами. Вместе две левые партии получили твердое большинство в парламенте. Социально-католическая партия Народно-демократическое движение (МРП) оказалась второй с 23,9 % и теми же 150 мандатами.
Учредительное собрание открыл 6 ноября старейший из парламентариев, депутат от радикальной партии Кютолли. Де Голль не счел нужным даже появиться для передачи полномочий главы правительства Республики в руки представительной власти.
Избрав на пост своего председателя Феликса Гуэна, Учредительное собрание перешло к назначению председателя правительства. Де Голль воздержался от выдвижения своей кандидатуры и не сказал ни слова о своей программе. «Если я буду востребован, берите меня таким, какой я есть, или никаким», – считал он сам. Неделю шли межфракционные переговоры.
Де Голль тем временем провел 11 ноября церемонию на Площади Этуаль возле могилы Неизвестного солдата, посвященную памяти победы в Первой мировой войне, и выступил с речью у подножия Триумфальной арки, призвав к единству и братству, чтобы «вылечить раненую Францию… и идти вперед одним путем, в одном строю, с одной песней на устах».
– Устремим в будущее взор великого народа, в груди которого бьется единое сердце!
Народ на площади был в восторге.
Два дня спустя парламент единогласно избрал де Голля председателем правительства Французской Республики. Но сам он не сомневался, что «голосование в Национальном собрании было реверансом в мою сторону за мои прошлые заслуги, а не гарантией на будущее».
Приступив 15 ноября к формированию правительства, первое что сделал де Голль – рассорился с коммунистами и социалистами, составлявшими парламентское большинство. Вот как описывал это сам де Голль: «Надменные и недоверчивые социалисты докапывались до сути моей программы, ставили многочисленные условия и заявили, что в любом случае они проголосуют только за тот состав кабинета, который поддержат и в котором будут представлены коммунисты. Сами же коммунисты, затеяв крупную игру, потребовали устами Мориса Тореза по крайней мере один из главных, по их мнению, портфелей: министра национальной обороны, министра внутренних дел или министра иностранных дел. Это был ключевой вопрос. Если я уступлю, то коммунисты, располагая одним из главных командных рычагов в государстве, получат, в случае возникновения беспорядков, средство прийти к власти. Если я откажу, я рискую потерять возможность сформировать правительство, и тогда ФКП, доказав, что она сильнее де Голля, станет хозяйкой положения.
Я решил резать по живому и вынудить коммунистов либо принять мои условия вхождения в правительство, либо остаться ни с чем. Я объявил Торезу, что ни одного из трех выше перечисленных министерств его партия не получит и что он может рассчитывать лишь на „экономические“ портфели».
Впрочем, здесь де Голль преувеличивал степень своей самостоятельности в принятии решений по составу кабинета. В отстранении ФКП от реальной власти не обошлось без американского вмешательства. Швейцарский историк Даниэль Генсер обнаружил: «Только позже выяснилось, что в тихий переворот был вовлечен Вашингтон. Генерал Реверс, начальник штаба во Франции, позже сообщил, что американское правительство попросило Рамадье подвинуть коммунистических министров. В частности, „социалисты обсуждали этот вопрос заранее с послом Кэффери“, который объяснил французским социалистам, что американская экономическая помощь не будет оказана, пока коммунисты остаются в исполнительной власти».
Правительство было сформировано 21 ноября. Коммунисты – Бийу, Круаза, Поль и Тийон – получили четыре министерства – национальной экономики, труда, производства и военной промышленности.
Четверо министров были социалистами – Мок, Танги-Прижан, Тома и Тиксье, четыре представляли МРП – Бидо, Мишле, Прижан и Тетжен; два были участниками Сопротивления из Демократического союза – Плевен и Сустель, радикалов представлял Жакоби. Дотри и Мальро были беспартийными и не имели депутатских мандатов. Декоративную верхушку правительства составили четыре государственных министра: социалист Ориоль, народный республиканец Гэ, умеренный Жакино и коммунист Торез.
Коммунисты не простили де Голлю такого отношения к победившей на выборах партии.
Свою весьма аморфную программу Де Голль изложил 23 ноября в Национальном собрании. Он жаловался на сложность положения в стране, требовал укрепления институтов, обеспечивающих «ответственность, стабильность и авторитет исполнительной власти» и призывал депутатов объединить усилия для переустройства Франции. Парламент опять единогласно одобрил программу.
Де Голль, человек далеко не левых взглядов, оказавшись у кормила Франции, был, по сути, вынужден проводить левую политику, которая отражала доминировавшие в стране настроения.
Он согласился с коммунистами и социалистами, что «главные источники национального богатства должны вновь стать коллективной собственностью». Под его руководством началась национализация угольных шахт, отдельных предприятий черной промышленности, депозитных банков, страховых компаний. При этом входившие в состав правительства коммунист Марсель Поль и социалист Роберт Лакост прилагали усилия к тому, чтобы во главе национализируемых предприятий оказались видные фигуры Сопротивления или профсоюзные деятели. Под руководством комиссара Пьера Ларока осуществлялась программа создания единой системы социального страхования.
«Все эти меры, которые можно было бы назвать „левыми“, в то время воспринимались не как часть одной программы, которую проводил генерал де Голль в качестве главы правительства, но как завоевания, достигнутые благодаря коммунистам и Национальному совету Сопротивления, – пишет историк Марк Ферро. – Они не были по-настоящему оценены главным образом потому, что в восстанавливающейся стране казались естественными».
Правительство предложило и провело через парламент закон о национализации Французского банка и четырех кредитных учреждений. Был создан Национальный совет по кредиту при министре финансов. За этим последовал закон о национализации газовой промышленности и электроэнергетики.
Коммунисты не раз использовали парламентскую трибуну, чтобы резко осудить французскую колониальную войну в Индокитае. Депутат Жанет Вермеерш утверждала, что «в пылающих вьетнамских деревнях французы творили те же зверства», что и нацисты во Франции несколькими годами ранее. Замечание вызвало смятение в парламенте, его президент не выдержал:
– Мадам, крайне вежливо повторяю Вам, что это неприемлемо. Вы оскорбили и Национальную ассамблею, и страну. Мадам, я никогда не верил, что женщина способна так ненавидеть.
– Да, я ненавижу. Ненавижу, когда думаю о миллионах рабочих, которых вы эксплуатируете. Да, я ненавижу большинство этой Ассамблеи!..
Продолжался конфликт вокруг французского военного присутствия в Северной Италии, которое превращалось в постоянную оккупацию. Де Голлю удастся дожать ситуацию в свою пользу, получив крошечные территориальные приращения взамен на мирный договор с Италией.
Но на Ближнем Востоке Францию ждал, скорее, провал. Ее войска из Леванта были выведены, о чем мы еще поведаем.
Стоить ли говорить, как де Голль был возмущен тем, что Францию не пригласили на московское совещание министров иностранных дел. В мемуарах он писал: «Вновь возвращались времена изоляции Франции, после того как конференция в Лондоне, учреждение четырехстороннего управления в Германии и Австрии, занятие Францией места постоянного члена Совета Безопасности и участие в церемонии подписания акта капитуляции Японии, казалось, положили этому конец».
Правда, предметом обсуждения на совещании «тройки» была подготовка мирных договоров с Болгарией, Румынией, Венгрией и Финляндией, и Лондон, Москва и Вашингтон оправдывали отсутствие Франции тем, что официально Франция не принимала участия в войне против этих четырех стран, ибо военные действия против сателлитов Германии начались во время вишистского режима. «На самом же деле речь шла о передаче судьбы восточноевропейских стран в руки советской диктатуры».
Во Франции с подачи и американцев, и самого де Голля уже началась активная антисоветская и антикоммунистическая кампания в прессе. Посол Богомолов по этому поводу даже сделал представление французскому правительству. Сталин, узнав об этом, был весьма недоволен. 17 декабря он телеграфировал Молотову: «По чьему поручению Богомолов говорил с де Голлем о выпадах против Сталина во французской печати? Если это было ему поручено – это большая ошибка. Если же он затеял это дело с де Голлем по собственной инициативе, то нужно признать, что Богомолов не посол, а пустой болтун, ничего не понимающий в политике. Надо принять предложение, чтобы такие случаи больше не имели бы места».
Тем не менее французы были заинтересованы в том, чтобы на переговорах в Москве были подняты и интересующие их вопросы, прежде всего, о Руре. 12 декабря Молотов принял директора экономического департамента французского МИДа Альфана и посла Катру. Он напомнил, что проблема Рура излагалась в меморандуме, который Бидо 14 сентября вручил на конференции министров иностранных дел в Лондоне. Тогда было договорено, что вопрос будет рассмотрен в дипломатическом порядке. После этого с 12 по 26 октября французская делегация вела переговоры в Лондоне, а с 12 по 20 ноября – в Вашингтоне. Теперь Альфан намеревался обсудить вопрос о Руре в Москве.
– До тех пор, пока Рур и Рейнская область не будут отторгнуты от Германии, угроза германской агрессии будет довлеть над Францией, – доказывал Альфан. – Французское правительство считает, что ампутация германской территории на востоке и отделение Рура от Германии на западе позволят лишить Германию 95 % угля, 78 % чугуна, 80 % стали и 78 % проката.
Молотов согласился:
– Рур – это главная военно-промышленная база Германии.
Французский дипломат конкретизировал свою позицию:
– Рур должен быть поставлен под международный контроль. Новый режим в Руре должен быть определен и гарантирован великими державами. Там должно быть создано международное правительство с участием всех более или менее заинтересованных держав. Территория Рура должна быть по возможности меньшей, но на ней должно находиться большее количество угольных шахт и основных промышленных предприятий.
Альфан показал на принесенной с собой карте предлагавшиеся границы Рура.
– Речь идет лишь о территории, расположенной на правом берегу Рейна. Французское правительство предлагает также отделить от Германии Рейнскую область. Эта область менее важна в промышленном отношении, но имеет значение для Франции в стратегическом и историческом отношениях. Точка зрения нашего правительства заключается в том, чтобы, отторгнув эту территорию от Германии, создать на ней суверенное государство под постоянной военной оккупацией союзных государств.
Молотов был слегка озадачен французскими аппетитами и поинтересовался:
– Отмечены ли предлагаемые границы Рейнской области на карте, которую Вы мне передали?
– Нет, – ответил Альфан. – Рейнская область будет территорией, не входящей в состав ни Франции, ни Германии. Что касается Саарской области, то мое правительство хочет, чтобы угольные шахты были переданы в ее собственность, и чтобы область была включена в таможенные и валютные границы Франции. Саарская область должна находиться под постоянной военной оккупацией Франции. Окончательный режим ее можно определить позже.
Нарком продолжал уточнять границы французских амбиций:
– Будет или нет оставлено на месте население всех этих территорий?
Французский представитель проявил великодушие:
– Жители этих территорий получат возможность заявить о своей воле. Те, которые захотят остаться, будут считаться жителями Саарской области, Рейнской области или Рура.
– Так значит, немцы там остаются?
– Жители получат возможность выехать с этой территории, если они того пожелают, – повторил Альфан. – Франция хочет политического отделения Рура от Германии. Как раз этим новое французское предложение отличается от предложения, сделанного советской делегацией на Берлинской конференции.
Молотов покачал головой:
– Не только этим.
Альфан поспешил поправиться:
– Это одна из сторон, отличающая французское предложение от советского.
Наркоминдел поинтересовался реакцией на французские инициативы со стороны Британии и США.
– Английское и американское правительства выслушали изложение французской точки зрения, – продолжал темнить француз. – Бевин не указал, согласно или нет английское правительство с французскими предложениями. Возражения делались, однако, только по экономическим вопросам. Никакого официального ответа английское правительство не дало, так как заявило, что оно желает предварительно узнать позицию американского и Советского правительств.
Молотов сделал вывод:
– Следовательно, пока Французское правительство никакого ответа от англичан и американцев не получило.
– Да. Но ни от английской, ни от американской стороны никаких важных политических возражений не делалось.
Молотов обещал ознакомить советское правительство с новыми французскими предложениями. И поинтересовался отношением Парижа к выдвинутой Москвой в Потсдаме инициативой по Руру:
– Следует ли понимать, что французское правительство не согласно с советским предложением?
Альфан задумался:
– Если Французское правительство правильно понимает советское предложение, то вы предлагаете установить международный контроль над Руром, оставляя его в составе Германии. Французское же предложение сводится к политическому отделению Рура от Германии и к созданию там международного правительства.
– В советском предложении есть другая часть, в которой говорится, что Рур должен находиться под контролем Франции, СССР, Англии и США, – напомнил Молотов. – Следует ли понимать, что это предложение не поддерживается Французским правительством?
Альфан ушел от прямого ответа, но он был очевиден: французские планы не предусматривали какой-либо роли для Советского Союза, который в данном случае должен был выступить тараном для французской политики.
В разговор вступил Катру, рассказавший о второй части миссии Альфана:
– Французская торговая делегация была очень хорошо принята народным комиссариатом внешней торговли. Однако, похоже, Микоян придерживается той позиции, что надо заключить чисто юридический торговый договор, но к обмену товарами не приступать.
– Господин Катру, Вы прекрасно знаете, насколько разрушено хозяйство СССР немцами во время войны и насколько велика нужда сейчас в том, чтобы восстановить разрушенное, – заметил Молотов, который помимо дипломатии занимался руководством восстановления экономики СССР. – Придет время, будем торговать по-настоящему, а сейчас для Советского Союза это трудно.
– Франция готова даже лишить себя части того, что имеет, чтобы доказать свою волю к товарообмену между нашими странами, – заверил посол. – Франция хочет торговли не ради торговли и не ради денег. Франция беднее, чем Советский Союз.
– В СССР разрушено очень много городов, предприятий, железных дорог, мостов. Советский Союз, наверное, еще многое не смог подсчитать из того, что разрушено, – просто констатировал Молотов.
И обещал дать ответ на поставленные вопросы после их тщательного изучения.
Соглашение о торговых взаимоотношениях и о статусе торгового представительства СССР во Франции было подписано 29 декабря 1945 года и предусматривало, что две страны «предоставляют взаимно друг другу режим наиболее благоприятствуемой нации в отношении всех вопросов торговли и мореплавания между обеими странами». Было бы чем торговать…
Только в Потсдаме было окончательно решено передать главных нацистских военных преступников в трибунал. При этом, как мы помним, именно СССР настоял на том, чтобы они тогда же были названы поименно.
Олег Трояновский, работавший в нашем посольстве в Лондоне, стал непосредственным свидетелем и участником переговоров об учреждении военного трибунала. «С советской стороны в этих переговорах участвовали член Военной коллегии Верховного суда СССР генерал-майор юстиции И. Т. Никитченко, который впоследствии был назначен судьей Нюрнбергского трибунала от СССР, и профессор международного уголовного права А. Н. Трайнин. При них я был единственным помощником, так что в мои обязанности входило быть и переводчиком, и секретарем, и экскурсоводом, и завхозом. Делегацию Соединенных Штатов возглавлял член Верховного суда США Роберт Джексон, впоследствии главный обвинитель на процессе в Нюрнберге, Великобритании – сэр Дэвид Максуэлл-Файф (будущий заместитель главного обвинителя на процессе), Франции – судья Робер Фалько (заместитель члена трибунала от Франции)».
Лондонские переговоры по согласованию Устава международного трибунала оказались сложными и затяжными. Временами они, казалось, были на грани срыва. Серьезная трудность заключалась в том, что англо-американская система права в процедурном отношении серьезно отличалась от европейской, будь то французская, российская или немецкая. А американская делегация, и особенно ее глава Роберт Джексон, настойчиво добивалась, чтобы по всем основным пунктам в устав были включены процедурные правила из англо-американской правовой системы.
Джексон неоднократно угрожал обойтись без русского участия, если его требования не будут приняты. У американцев в этом торге на руках были весьма серьезные козыри. Дело в том, что подавляющее большинство главных военных преступников бежали на Запад, там же оказалась и большая часть важнейших документов, поскольку немецкие архивы были эвакуированы во время войны из Берлина также на запад страны. И лишь два преступника, оказавшиеся в руках советских властей (бывший командующий немецким флотом адмирал Эрих Редер и один из помощников Геббельса по линии пропаганды Ганс Фриче), были признаны «достойными» сесть на скамью главных подсудимых. И все же в угрозах Джексона был значительный элемент блефа, ибо в обстановке 1945 года общественное мнение в западных странах вряд ли могло принять такой процесс над главными военными преступниками, в котором не участвовал бы Советский Союз.
Только 8 августа 1945 года четыре правительства – СССР, США, Англия и Франция – подписали соглашение о Международном военном трибунале (МВТ), к которому присоединились 19 правительств объединенных наций. К 27 августа согласовали первый список главных военных преступников. Договорились также, что МВТ должен был рассмотреть вопрос о признании преступными таких организаций: правительственный кабинет, руководящий состав НСДАП; охранные отряды НСДАП (СС), включая службу безопасности (СД); государственную тайную полицию (гестапо); штурмовые отряды НСДАП (СА); генеральный штаб и высшее командование германских вооруженных сил.
Третьего сентября Молотов направил Сталину записку о мероприятиях в связи с предстоявшим судебных процессом с приложением проекта решения Политбюро: «Первый процесс намечается в Нюрнберге в конце октября, причем к середине сентября представители всех четырех упомянутых выше Правительств должны представить обвинительные материалы в отношении первых 24 обвиняемых, список которых опубликован 30 августа».
Предложенное и принятое 5 сентября постановление ЦК предусматривало: «1. Назначить главным обвинителем от Советского Союза Прокурора УССР тов. Руденко Р. А.
2. Назначить членом Международного Военного Трибунала от Советского Союза заместителя Председателя Верховного Суда СССР генерал-майора юстиции тов. НикитченкоИ. Т.
3. Для руководства подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном Трибунале и в Комитете Обвинителей при нем образовать Комиссию в следующем составе: ВышинскийА. Я. (Председатель), ГоршенинК. Л. (Прокурор СССР), ГоляковИ. Т. (Верховный Суд СССР), КобуловБ. З. (НКГБ), КругловС. Н. (НКВД СССР), КудрявцевД. И. (Чрезвычайная комиссия по расследованию немецких злодеяний)».
Украинский прокурор Руденко был опытным юристом. Окончив семь классов сельской школы, он работал сначала по комсомольской линии, затем был переведен в органы прокуратуры. В 1938 году стал прокурором Сталинской области. В августе 1940 года Руденко был снят с работы, нависла угроза ареста, но буря промчалась мимо. Его зачислили слушателем Высших академических курсов Всесоюзной правовой академии и – заочно – Московской юридической школы Наркомата юстиции РСФСР. После чего назначили прокурором УССР.
Выбор Никитченко, как считал Трояновский, был весьма удачным. «Нужно отдать должное советскому судье – генерал-майору юстиции Ионе Тимофеевичу Никитченко – он проявил себя не только как юрист, но и как квалифицированный дипломат. В дискуссиях с другими судьями требовалось не только хорошее знание юриспруденции, но и умение отстаивать свою позицию, а когда нужно, то и проявлять достаточную гибкость».
6 сентября появился дополнительный пункт протокола заседания Политбюро: «Ввести тов. Абакумова В. С. в состав Комиссии по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном Военном Трибунале».
Документы этой комиссии направлялись Сталину, Молотову, другим членам Политбюро. Вышинский и члены его комиссии готовили директивы для советской делегации в Нюрнберге, подбирали обвинителей, переводчиков, связистов, шифровальщиков и других работников для отправки в Нюрнберг.
Так 12 сентября Трумэн объявил о назначении членом Международного Военного Трибунала бывшего генерального прокурора США Фрэнсиса Биддла. Его заместителем стал Джон Паркер, судья из Северной Каролины. Следует заметить, что Верховный Суд США в принципе скептически относился к идее суда над нацистскими военными преступниками, а потому не одобрял и кандидатуры членов МВТ от Соединенных Штатов.
Британское правительство определилось со своими кандидатурами судей 28 сентября. Ими стали судья Высшего апелляционного суда Джеффри Лоренс и один из ведущих адвокатов страны Норман Биркетт в качестве его заместителя.
Де Голль отправил судьей на Нюрнбергский процесс Донедье де Вабра, автора книг по международному уголовному праву. А его заместителем – члена Высшего кассационного суда Франции Робера Фалько.
Теперь – после назначения всех членов Трибунала и их заместителей – суд смог приступить к работе. 9 октября в Берлине, в здании Контрольного Совета по Германии, состоялось первое организационное заседание Международного Военного Трибунала. Согласились, что на протяжении всего процесса будет председательствовать один судья. При этом никто из членов МВТ и их заместителей не будет давать печати или радио никакой информации, кроме согласованной всеми членами Трибунала.
Какое-то время заняло обсуждение формы одежды судей. В итоге американцы и англичане предпочли заседать в мантиях, как дома, наши – в военной форме.
Обвинители от четырех стран по предложению британского генерального прокурора Шоукросса договорились сперва собраться в Лондоне. В середине октября туда прилетел и Руденко. 16 октября Молотов, Берия, Маленков и Микоян направили Сталину в Сочи проект указаний Руденко в отношении текста Обвинительного заключения. «Четверка» подчеркивала, что главной является четвертая поправка к Обвинительному заключению. «Вместо слов: „Заговорщики запретили все политические партии, за исключением нацистской партии. Они сделали нацистскую партию правящей организацией с обширными чрезвычайными привилегиями“ – предложите следующую формулировку этих двух фраз:
„Заговорщики запретили все политические партии и все профессиональные союзы. Они сделали исключение только для нацистской (гитлеровской) партии, превратив ее в правящую организацию с обширными чрезвычайными привилегиями, не ограниченную ни конституцией, ни законами“.
Следует мотивировать эту поправку необходимостью указать на характер нацистского (гитлеровского) государства и нацистской (гитлеровской) партии, которые не совместимы с принципами демократизма и законности…»
Но именно эту поправку Сталин отверг и указал, что коррективы, без учета которых нельзя подписывать документ, следует внести в пункт 6-й первого раздела Обвинительного заключения. Он касался нападения Германии на СССР. Сталин предложил новый текст этого пункта. «22 июня 1941 г. гитлеровские заговорщики, вероломно нарушив пакт о ненападении между Германией и СССР, без объявления войны, напали на советскую территорию, начав, тем самым, агрессивную войну против СССР.
С первого же дня вторжения на территорию СССР гитлеровские заговорщики, в соответствии с детально разработанным планом, начали осуществлять разрушение городов и сел, уничтожение фабрик и заводов, колхозов и совхозов, электростанций и железных дорог, ограбление и варварское разрушение национально-культурных учреждений народов СССР, разрушение музеев, школ, больниц, церквей, исторических памятников, массовый угон советских граждан на подневольную работу в Германию, а также физическое истребление взрослого населения, женщин, стариков и детей, особенно русских, белорусов, украинцев и повсеместное истребление евреев…
Германия 15 марта 1939 года или около этой даты незаконно, путем принуждений и запугиваний военной силой, вынудила Чехословакию передать свою судьбу и судьбу своего народа в руки фюрера и рейхсканцлера Германии, не пытаясь разрешить свой спор с Чехословакией мирным путем».
Именно такой текст и войдет в обвинительное заключение.
Большое внимание в Москве уделялось вопросам освещения Нюрнбергского процесса. Политбюро приняло аж четыре постановления – 20 октября, 15, 24 и 30 ноября – о направлении на процесс журналистов, писателей, кино– и фотооператоров других представителей СМИ.
Девятого ноября Комитет обвинителей по инициативе Джексона принял решение не допускать политических выпадов со стороны защиты в адрес стран – учредителей Трибунала, а также представить перечень вопросов, которые не должны были затрагиваться. 19 ноября Покровский – заместитель Руденко – сообщал в Москву, что обвинители намерены избежать скользких тем, чтобы не дать подсудимым возможности вовлекать суд в дискуссии. Составление списка закрытых для обсуждения на Трибунале вопросов вызвало в Москве немалый интерес.
Под непосредственным руководством Вышинского к 26 ноября перечень вопросов, не подлежавших обсуждению, был составлен. Комиссия его утвердила, однако Комитету обвинителей в то время список передан не был. Решили подождать других.
Трояновский прибыл в Нюрнберг 19 ноября, накануне начала процесса. «Город производил удручающее впечатление. Весь его исторический центр в результате англо-американских бомбардировок был превращен в развалины. Никто там не жил и не мог жить, и только время от времени из развалин домов появлялись огромных размеров крысы. Окраины города, однако, сохранились в более или менее приличном состоянии. Они были застроены небольшими коттеджами, из которых в большинстве случаев прежние немецкие владельцы были выселены американскими оккупационными властями. Многие из этих домов занял персонал трибунала. Я поселился в доме, который занимали советские судьи…
Пожалуй, наиболее убедительный аргумент, благодаря которому американцам удалось склонить представителей других государств – учредителей международного трибунала провести суд над главными военными преступниками именно здесь, в Нюрнберге, заключался в том, что тут каким-то чудом сохранилось в довольно приличном состоянии огромное здание местного Дворца юстиции, к которому непосредственно примыкала большая тюрьма. Как будто сама судьба распорядилась так, чтобы сохранить этот комплекс для наступившего после войны возмездия. К тому же Нюрнберг был местом массовых фашистских пропагандистских действ, которые Геббельс умел организовывать на широкую ногу. Так что в этом смысле существовала определенная символика – где все начиналось, там суждено было всему и завершиться».
Исследователь Нюрнберга, поработавший и заместителем Генпрокурора РФ, Александр Григорьевич Звягинцев справедливо, хотя и слегка пафосно писал: «Нюрнбергский процесс приобрел всемирно-историческое значение как первое и по сей день крупнейшее правовое деяние Объединенных Наций. Единые в своем неприятии насилия над человеком и государством народы мира доказали, что они могут успешно противостоять вселенскому злу, вершить справедливое правосудие».
20 ноября в 10 часов утра председатель Международного Военного Трибунала лорд Джеффри Лоренс в торжественной обстановке открыл первое судебное заседание.
Почему именно он, пояснял Трояновский: «Председателя суда избирали сами судьи. Очень хотел занять председательское кресло американский судья Фрэнсис Биддл. Но ему сами американцы настоятельно рекомендовали не добиваться этого, поскольку и без того США играли слишком заметную роль в организации и проведении процесса. В результате председателем суда был без каких-либо проблем избран член апелляционного суда Англии Джеффри Лоуренс. Это было весьма удачное решение. Хотя Лоуренс с первого взгляда производил впечатление мягкого, безобидного джентльмена, как бы сошедшего со страниц романов Диккенса, он мог, когда необходимо, проявлять и твердость, и настойчивость, не злоупотребляя, однако, этими качествами».
Лоуренс произнес:
– Процесс, который должен теперь начаться, является единственным в своем роде в истории мировой юриспруденции, и он имеет величайшее общественное значение для миллионов людей на всем земном шаре. По этой причине на всяком, кто принимает какое-либо участие в этом процессе, лежит огромная ответственность.
Лоренс заверил, что процесс будет публичным в самом широком смысле этого слова, и выразил удовлетворение тем, что главные обвинители приняли все меры, чтобы защита получила доступ к многочисленным документам обвинения, и тем самым предоставили обвиняемым полную возможность для защиты.
Весь день 20-го и первую половину 21 ноября зачитывалось Обвинительное заключение. После этого подсудимых спросили, признают ли они себя виновными. «Все обвиняемые ответили отрицательно. Были попытки распространенных ответов, но они пресечены судом», – сообщал Покровский в Москву.
Содержание вступительной речи Руденко, сбор доказательной базы находились под прямым контролем из Кремля. Чтобы не пускать дело на самотек, Политбюро ЦК ВКП(б) 21 ноября решило создать еще одну Комиссию, уже в Нюрнберге, под председательством все того же Вышинского. Его заместителем стал прокурор СССР Горшенин, который в отсутствие Вышинского фактически руководил работой этой новой комиссии и почти ежедневно направлял в Москву телеграммы с подробным изложением хода процесса. Членами Комиссии стали профессора Трайнин, Маньковский, член-корреспондент АН СССР Строгович, Кузьмин.
В тот же день, 21 ноября, было принято еще одно секретное решение Политбюро: «Провести в течение декабря 1945 – января 1946 г. открытые судебные процессы по делам изобличенных в зверствах против советских граждан бывших военнослужащих германской армии и немецких карательных органов в городах: Ленинграде, Смоленске, Брянске, Великие Луки, Киеве, Николаеве, Минске и Риге». К подсудимым должен был применяться Указ Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, предусматривавший смертную казнь через повешение.
Вступительную речь по первому разделу Обвинительного заключения, где инкриминировался общий план или заговор, произнес главный обвинитель от США Роберт Джексон:
– Преступления, которые мы стремимся осудить и наказать, столь преднамеренны, злостны и имеют столь разрушительные последствия, что цивилизация не может потерпеть, чтобы их игнорировали, так как она погибнет, если они повторятся.
Особый упор Джексон сделал на вопросе о геноциде евреев:
– В преследованиях евреев участвовали правительство, партийные организации, государственная тайная полиция, армия, частные и полуобщественные организации, а также «стихийная толпа», инспирированная официальными кругами. Преследование было направлено не против отдельных евреев. Имелось в виду уничтожение всего еврейского народа – это было самоцелью, средством подготовки войны и должно было явиться уроком для побежденных народов. Уцелели лишь остатки европейского еврейского населения.
Из 9 600 000 евреев, проживавших в подвластной нацистам Европе, по заслуживающим доверия данным, погибло 60 %… История не знает преступления, направленного одновременно против такой массы людей, произведенного с такой расчетливой жестокостью.
Об истреблении миллионов советских граждан речи не было.
В своей вступительной речи Джексон, вероятно, предвидя возможность обсуждения темы мюнхенского сговора, заявил:
– Соединенные Штаты Америки не желают вступать в дискуссии по вопросу сложных довоенных течений европейской политики, и они надеются, что этот процесс не будет затянут рассмотрением их.
Тем не менее выступление Джексона было высоко оценено не только прессой, но и его советскими коллегами. Покровский писал Вышинскому: «Джексон начал свою прекрасно подготовленную речь. Одна из основных мыслей: „Если мы пронесем чашу с ядом мимо уст подсудимых, то мы поднесем ее к своим собственным устам“. Отдельные места речи являются образцовыми с точки зрения международной вежливости и ораторского мастерства». Покровский предлагал дать ее развернутое изложение в советской печати.
В Нюрнберг 25 ноября прибыл Вышинский. Он дал указания Руденко по содержанию его выступления, провел инструктаж обвинителей, следователей, журналистов и организовал 26 ноября заседание Комиссии, на котором постановили: «По каждому документу тт. Руденко и Никитченко обязаны давать заключение о его приемлемости или неприемлемости, с точки зрения интересов СССР, в случае надобности не допускать передачи и оглашения на суде нежелательных документов».
Если принять во внимание, что обвинители от западных союзников намеревались предъявить суду несколько тысяч документов, преимущественно на немецком языке, то можно представить, какую работенку Вышинский задал аппарату. Следует заметить, что ни Руденко, ни Никитченко немецким не владели.
Оперативно удалось разобраться с наиболее важными документами. Уже 27 ноября Вышинский информировал Молотова, что Руденко заявил об отводе представленного делегацией США для рассмотрения Трибуналом секретного приложения к советско-германскому договору о ненападении 1939 года. Таким образом, секретный протокол к пакту Риббентропа-Молотова суду передан не был.
30 ноября Вышинский устроил прием для судей, обвинителей, работников аппарата от всех стран. Тосты, переводившиеся на разные языки, следовали один за другим. К своему ужасу, американские и английские судьи обнаружили, что, не дослушав перевода до конца, осушили бокалы после тоста Вышинского за то, чтобы все подсудимые были казнены. Они вздохнули с облегчением, когда в прессе об этом конфузе не появилось никаких упоминаний.
Британская делегация 1 декабря представила свой список «запретных» тем, начиная с англо-бурской войны, кончая обстоятельствами нападения немцев на Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Югославию и Грецию. В английском меморандуме предлагалось не обсуждать колониальную политику Британской империи в XIX–XX веках, обвинения ее в нарушении нейтралитета Норвегии и Дании, в намерении вторгнуться в эти страны, переговоры генеральных штабов Бельгии и Нидерландов с британским и французским штабами, смещение правительства Цветковича в Югославии, высадку в Греции английских войск и многое другое.
Джексон 3 декабря предложил главным обвинителям выработать общую позицию «запретных» вопросов, для чего требовались предложение ото всех стран. 5 декабря советская Комиссия, которую после отъезда Вышинского в Нью-Йорк на Генеральную ассамблею ООН, возглавлял Горшенин, поручила Руденко, Никитченко и Кузьмину составить окончательный текст соответствующего меморандума. Он был написан и на следующий день утвержден Комиссией. Но в Комитет обвинителей его не представили. Это было, как мы помним, не самое удачное время для согласования чего-либо между Сталиным и Молотовым.
Вплоть до начала марта, пока шла обвинительная стадия процесса, в перечне не было острой потребности, и он так и не был утвержден. В то же время советские обвинители добивались исключения из текстов выступлений западных коллег тех документов, где затрагивались вопросы советско-германских отношений в 1939 – первой половине 1941 годов.
Четвертого декабря вступительную речь произнес главный обвинитель от Великобритании Хартли Шоукросс. Он подчеркнул, что Трибунал, созданный державами-победительницами, будет, тем не менее, действовать с полной юридической объективностью.
Сама же речь Шоукросса советским представителям сильно не понравилась, что нашло отражение в неопубликованном сообщении ТАСС, направленном 7 декабря Сталину и всему советскому руководству: «Иностранные корреспонденты обратили внимание на несколько тенденциозное построение английского обвинения. Основная обвинительная речь генерального прокурора Великобритании Шоукросса отличалась явно выраженным стремлением, во-первых, смазать, или даже обелить мюнхенскую политику английского и французского правительств, во-вторых, обойти тот решающий фактор в германской внешней политике, что в ее основу легли внешнеполитические установки, изложенные Гитлером в его главном программном документе „Майн кампф“. Шоукросс совершенно обошел вопрос о том, что основной идеей гитлеровской внешней политики была борьба против Советского Союза и против славянских народов вообще. Вместо этого он попытался изобразить историю послевоенных международных отношений так, будто Англия одна всегда боролась с гитлеровской Германией, будто Гитлер считал Англию своим главным врагом, которого он пытался разбить даже с помощью Советского Союза. Пытаясь показать коварство немцев, главный английский обвинитель выбрал из богатой документации и многочисленных высказываний только такие, какие могли бы иллюстрировать его мысль, что Советский Союз якобы помогал немцам вести войну против Англии».
Ну а чего другого можно было ожидать от англичан?
На Потсдамской конференции очевидно доминировали настроения сохранить Германию как единое целое. Однако с осени 1945 года это становилось все менее очевидно.
Далеко не последнюю роль в германском вопросе играло американское посольство в Москве. Кеннан доказывал в записке вашингтонскому руководству: «Идея совместного управления с русскими Германией – бред». Западную Германию следовало превратить в независимый (то есть зависимый от Запада) оплот демократии, поскольку реализовать идею четырехстороннего контроля попросту невозможно. «Расчленение Германии – уже факт из-за линии Одер – Нейсе. Будет ли кусок советской зоны вновь соединен с Германией или нет, сейчас не важно. Лучше расчлененная Германия, по меньшей мере западная часть которой будет барьером для сил тоталитаризма, нежели единая Германия, которая вновь даст дорогу этим силам вплоть до Северного моря».
Так думали и многие в Вашингтоне. Для воплощения в жизнь этой идеи в ноябре США внесли в берлинский Контрольный совет предложение о создании центральных административных департаментов для трех или двух зон оккупации. СССР, верный решениям Потсдама, отклонил его, сочтя его несовместимым с принципом четырехстороннего управления Германией как единого целого.
Управление Германией действительно оказалось предельно запутанным. Особенно сложно было разобраться в имущественно-правовых отношениях, где постоянно сталкивались противоречившие друг другу советское право, советское оккупационное право, союзное договорное право, немецкое право, национальное право других государств.
Неразберихи добавила разворачивавшаяся с конца июля деятельность немецких органов самоуправления в провинциях, в округах, в районах, в городах и поселках. «Заметно активизировал свою деятельность и блок демократических антифашистских партий и общественных организаций, – писал Котиков, комендант советского сектора Большого Берлина. – Нарастала немецкая организационная сила, которая требовала от нас исключительной ясности и чистоты отношений, решительности в пресечении всяких аморальных явлений, которые бередят уже не разрозненную массу немцев, а организованную, способную действовать».
Задачи нашей оккупационной власти достаточно откровенно сформулировал Жуков на совещании 16 августа:
– В области экономического порядка в Германии первый и важный вопрос, за который нужно сейчас же взяться и выполнить в кратчайший срок, – это покрыть издержки войны для нашей страны вывозом из Германии. Надо исходить из того, что мы гости здесь не вечные, мы не будем постоянно в Германии жить, поэтому на бесконечность рассчитывать здесь не следует. Нам нужно быстрее вывезти все, что нужно вывезти за счет покрытия издержек войны, чтобы залечить раны, нанесенные нашей стране, нашей промышленности и покрыть издержки войны…
Второй вопрос. До сих пор мы живем здесь на своих хлебах. Оккупационные войска по всем законам, которые существовали постоянно и которых всегда придерживалась Германия, должны содержаться за счет побежденной стороны. Таков закон войны, таков закон всех послевоенных договоров. Мы до сих пор нашу оккупационную армию содержим за счет нашего народа, за счет нашей страны. Это неправильно…
Третий вопрос, вытекающий из второго. Мы должны освободить нашу страну не только от расходов, но и ввоза сюда всего необходимого для поддержания военных запасов и жизни оккупационных войск. Мы должны освободить нашу страну от ввоза горючего, от того, чтобы нам слали сюда сапоги, шинели, гимнастерки и прочее. Все это, от иголки до корки, должны делать для нас немцы…
Мы должны воспитывать немцев в таком виде, чтобы они не были способны к какой-либо военной организации…
Нам очень важно заложить здесь основы уважения со стороны немцев и доверия к себе, к советскому народу, к нашему Советскому Союзу. Мы с Вами являемся ответственными за то, какие у нас взаимоотношения будут в будущем с немецким народом.
Итогом этого совещания стал приказ Соколовского от 21 августа: «В ряде городов и районов к изъятию ценностей еще не приступлено. Задержка в проведении этой работы тормозит организацию и развертывание работы вновь создаваемых провинциальных, городских и военных банков.
1. Военным комендантам городов и районов немедленно создать Комиссии из представителей военных комендатур, органов внутренних дел и полевых учреждений Госбанка для изъятия ценностей из прекративших свою деятельность немецких банков и других кредитных учреждений…
3. Изъятию из банков подлежат:
а) все ценности, ценные бумаги, акции и другое имущество, принадлежащее членам нацистской партии, крупным помещикам, владельцам предприятий военной и бывшему фашистскому государству…
б) золото, серебро и платина в слитках, в монете. Вся иностранная валюта, акции, бумаги, имущественные документы и другие иностранные ценности – независимо от того, кому бы они ни принадлежали…».
Отношения с западными союзниками в Германии до поры оставались рабочими. Эйзенхауэр вспоминал: «Последний раз я видел Маршала Жукова 7 ноября 1945 года. Это был день советского праздника, и в честь его он устроил большой прием в Берлине, пригласив всех командующих и старших штабных офицеров своих союзников. Погода резко ухудшилась, и лететь оказалось невозможным. Двое других командующих отменили свои поездки, а я, поскольку мне было известно, что вскоре получу приказ о возвращении в Соединенные Штаты, решил побывать на приеме, хотя знал, что обратно мне придется ночью ехать поездом, а затем днем покрыть большое расстояние на автомашине.
Когда я прибыл, Маршал Жуков со своей женой и несколькими старшими помощниками стояли в центре зала, принимая гостей. Он приветствовал меня и затем быстро покинул центр зала. Маршал взял свою жену под руку, и мы втроем уединились в уютной комнате, где был накрыт стол с самой изысканной закуской. В разговоре прошло два часа.
Общий тон высказываний маршала сводился к тому, что, по его мнению, мы в Берлине кое-чего добились для разрешения трудной проблемы установления взаимопонимания между двумя странами, столь разными по своим культурным и политическим взглядам, какими являлись Соединенные Штаты и Советский Союз. Маршал считал, что мы могли бы добиться еще большего…
Русские великодушны. Они любят делать подарки, принимать гостей, и это может подтвердить почти любой американец, которому приходилось работать вместе с ними. По своему великодушию, по своей преданности товарищу, по своему здравому и прямому взгляду на дела повседневной жизни обыкновенный русский, как мне кажется, очень похож на так называемого среднего американца.
После моего возвращения в Соединенные Штаты мы с маршалом продолжали переписываться в привычном для нас дружеском тоне до апреля 1946 года».
Но постепенно работа Контрольного совета становилась все более конфликтной. Это хорошо описывал Серов: «К концу 1945 года в Контрольном совете стали возникать спорные вопросы, особенно по ликвидации военно-экономического потенциала Германии, то есть крупнейших концернов, которые снабжали фашистскую армию оружием и приборами, разоружение и ликвидация различных воинских и военизированных подразделений, ликвидация фашистских организаций и т. д.
Я все это подробно изложил Г. К. Жукову, который, возмущенный тем, что союзники умышленно не выполняют Потсдамское соглашение, разразился меморандумом в Контрольный совет, где указал, что несмотря на решение Потсдамской конференции в английской зоне существуют военные части немецкой армии, а также воздушные и морские, которыми управляют немецкие военные округа, и перечислил пять городов, где они дислоцируются… Также было указано 25 городов, где немцы организовали открытые военные комендатуры. И в заключение в меморандуме было указано, что в Шлезвиг-Гольштейне до миллиона немецких солдат не распущены и продолжается военная подготовка…
Был Контрольный совет, Монтгомери на заседании вертелся как еж, приводя в объяснение различные трудности в ликвидации воинских подразделений. Эйзенхауэр, видимо, был в курсе дела, так как он ссылался зачастую на Монтгомери. Затем через некоторое время был отозван в Вашингтон, а вместо него был назначен генерал-полковник Клей.
После Эйзенхауэра дела пошли все хуже и хуже, так как Клей на себя многое не брал, а Монти уже не считался с американским коллегой…
В общем, начались прохладные отношения с союзниками».
Военная администрация США в декабре понесла знаковую потерю: закончилась жизнь одного из самых ярких американских военачальников – генерала Паттона, который занимал должность военного губернатора Баварии. Британский историк Эндрю Робертс замечал: «Сам Паттон был человеком, мягко говоря, не очень объективным. Обратной стороной его ярого американизма был антисемитизм: его вера в сионистско-большевистский заговор нисколько не уменьшилась после освобождения концентрационных лагерей. В конце службы он находился под наблюдением психиатра, а его телефонные разговоры прослушивались. Он умер во сне 21 декабря 1945 года, через двенадцать дней после аварии, сломав шею во время столкновения с грузовиком у Мангейма».
В январе Серов записал в дневнике: «С немцами ужасно тяжело. Я уже говорил, что в первые дни, когда мы ворвались в Берлин, ходили они тихими, как овцы. Теперь, когда за полгода освоились, так готовы с ногами на голову влезть…
Коменданты городов неплохо взяли власть в свои руки, пользуясь авторитетом у немцев, вернее, немцы их боятся… Начальники СВА провинций – довольно дельные генералы. Стараются как можно больше выжать из немцев, как по производству на предприятиях, которые идут в СССР по репарациям, так и по демонтажу машин, оборудования и других агрегатов, необходимых для нашей Родины, которую немцы разрушили. Шлем вовсю.
Немцы, правда, косятся, но боятся и демонтируют. Надо сказать, что наши некоторые „деятели“ приезжают сюда не работать, а, как говорят, „побарахолиться“. Этим мы подрываем себе авторитет…
Союзники ведут себя сдержанно. Зам Эйзенхауэра генерал Клей говорит, возражает, а Монтгомери не поймешь – бурчит себе под нос, а когда выступает, то он ни за, ни против, не поймешь. Де Латр де Тассиньи, тот на словах соглашается с нами, улыбается мило, а на деле все делает, как скажут американцы. В общем, получается нескладно».
Союзники, мягко говоря, не спешили с искоренением наследия гитлеровского режима. Жуков справедливо опишет ситуацию: «Решения Крымской конференции и Контрольного совета проводились в их зонах оккупации односторонне, чисто формально, а в ряде случаев и просто саботировались. Это относится и к решению о демилитаризации Германии. Ни в экономической, ни в политической, ни непосредственно в военной области это решение полностью осуществлено не было».
То же можно сказать о денацификации. Здесь базовыми документами стали Законы Союзнического Контрольного совета (СКС) в Германии № 1 «Об отмене нацистских законов» от 20 сентября 1945 года и № 2 «Прекращение и ликвидация нацистских организаций» от 10 октября. Во втором законе говорилось, что «упраздняются и объявляются вне закона» НСДАП, «ее образования, примыкающие организации и органы, находившиеся под ее наблюдением, включая полувоенные организации, и все другие нацистские учреждения, установленные в качестве орудий для осуществления партийного господства» без возможности «преобразования любой из ныне перечисленных организаций под прежним или другим названием».
За этим последовал Закон СКС № 10 «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и против человечности» от 20 декабря, который регламентировал привлечение к ответственности военных преступников, определял составы преступлений – против мира, против человечности, военные преступления, а также за принадлежность к таким организациям, как НСДАП, гестапо, СС.
Американцы, казалось, займутся денацификацией всерьез. В их зоне оккупации каждый взрослый немец должен был заполнить составленную спецслужбами анкету, которая содержала 131 (!) позицию. Зимой 1945 года каждый день в западногерманской прессе можно был прочитать информацию о работе трибуналов по военным преступлениям. 10 декабря в германском Аурихе канадским трибуналом за убийство по меньшей мере сорока одного канадского военнопленного был осужден бригаденфюрер СС Курт Мейер. В тот же день в американском лагере Бад-Тёльц покончил с собой Теодор Даннекер, один из ответственных за депортацию евреев из Франции и Греции.
Но США на глазах теряли интерес к денацификации. По мере того, как на первый план выходила борьба с Советским Союзом, бывшие нацисты все больше воспринимались не как военные преступники, а как перспективные партнеры.
Пятого марта 1946 года в соответствии с законом «Об освобождении от национал-социализма и милитаризма» проведение денацификации и лагеря для содержания военных преступников будут частично переданы в компетенцию местных властей. И именно эти власти должны будут создавать суды присяжных по денацификации из трех-пяти немцев. При этом оккупационная администрация оставляла за собой право корректировать принятые ими решения. 545 таких судов рассмотрели за время своего существования более 950 тысяч дел. 90 % обвиняемых были оправданы, нередко за взятки: справки об успешном прохождении процедуры денацификации были доступны на черном рынке.
Всего в Западной Германии до февраля 1950 года «проверку в рамках мероприятий по денацификации» пройдут 6,08 млн немцев. Дела в отношении почти 4 млн человек были закрыты. К 1-й категории – главные преступники – было отнесено менее 1700 человек, ко 2-й – преступники – около 23 000, к 3-й – второстепенные преступники – более 150 400, а к 4-й – последователи – чуть больше миллиона. Наказание лиц, попавших в четвертую категорию, не было связано с ограничением свободы или поражением в правах.
И, конечно, западные союзники по нарастающей пополняли в Германии свои спецслужбы. И воссоздавали германские. Гансер пишет: «Количество антикоммунистов, получивших боевое крещение во время войны и имевших опыт работы с оружием и взрывчаткой, было огромным. Таким образом, Соединенные Штаты в Германии тайно вербовали бывших нацистов в тайную сеть…
По приказу Пентагона в Вашингтоне вновь созданная американская служба контрразведки (CIC) вычислила местонахождения немецких нацистов и привезла их на Нюрнбергский процесс, в то время как CIC также тайно вербовала правых экстремистов в состав антикоммунистической армии. Такая тактика Пентагона была раскрыта только в 1986 году, когда министерство юстиции США во время большой пресс-конференции – которая, возможно, собрала самую большую толпу журналистов в Вашингтоне со времени Уотергейтского скандала – признало, что в послевоенные года CIC набирал в свои ряды высокопоставленных нацистов».
Звездой для американских спецслужб оставался генерал Рейнхардт Гелен, которого мы оставили в Вашингтоне.
Там его с коллегами выдержали несколько дней, прежде чем приступить к делу. Гелен вспоминал: «Автомашина остановилась в пункте, расположенном, по моим расчетам, километрах в двадцати южнее Вашингтона. Я предполагал, что это – район Александрии, что позднее подтвердилось. Мы оказались в одном из военных лагерей, который обозначался № 1142. Нас разместили в одном из зданий, где каждый получил вполне прилично обставленную комнату. Однако на внутренней стороне двери не было ручки, так что покинуть комнату было невозможно. Здание, которое мы позднее назвали в шутку „Трумэн-отель“, было обнесено проволочным забором с четырьмя вышками по углам, где сидели часовые».
Там немцы оказались в распоряжении капитана Эриксона, которого позднее правительство ФРГ наградит «Крестом за заслуги».
«Каждое утро Эриксон отвозил нас на службу. Работа наша заключалась в том, что мы беседовали со специалистами службы „Джи-2“ военного министерства, отвечали на устные и письменные вопросы о Вооруженных Силах Советского Союза и составляли справки по различным проблемам, связанным с СССР, используя предоставляемые нам материалы. В это время я довел до сведения еще непосвященных сотрудников свои планы создания с помощью американцев немецкой разведслужбы, которая станет заниматься сбором секретной информации о большевистской империи».
Гелен, по его словам, заключил с генералом Зайбертом джентльменское соглашение, которое предусматривало: «1. Создаваемая немецкая разведывательная организация с использованием имеющегося кадрового потенциала предназначается для ведения разведки на Востоке, то есть фактически продолжает прежнюю деятельность. В ее основу кладется заинтересованность западных государств в совместной обороне против агрессии коммунистического блока.
2. Организация работает не на американцев, не под их командой, а совместно с разведывательной службой США.
3. Во главе организации стоит немецкое руководство, которое получает задания от американской стороны до тех пор, пока в Германии не будет создано суверенное национальное правительство.
4. Организация финансируется американской стороной… За это организация обязуется передавать соответствующим американским учреждениям полученные ею разведывательные данные».
Совершенно очевидно, Гелен врал. Он был тогда не в том положении, чтобы заключать «джентльменские соглашения». Он делал то, что ему говорили американцы, как и сейчас действует германская разведка.
Рассекреченные в последние годы документы свидетельствуют, что уже с лета-осени 1945 года Соединенные Штаты в рамках секретных программ «Pastime» и «Kibitz» создавали на территории американской оккупационной зоны в Германии и в Западном Берлине сеть немецкой агентуры для работы против СССР. Эта сеть включала и бывших гитлеровских профессиональных разведчиков, и их многонациональную агентуру. Всей этой работой поначалу ведал Аллен Даллес, опиравшийся во многом на предоставленные Геленом возможности.
Организация Гелена (в американском жаргоне – Геленорг) в течение многих лет останется единственной реальной возможностью для американской разведки шпионить в СССР и в странах Восточной Европы.
Агенты Организации Гелена, в основном бывшие офицеры вермахта и СС, допрашивали всех немцев, возвращавшихся из советского плена, черпая информацию о внутреннем положении в СССР. Устанавливали связи с антикоммунистическими эмигрантами из Советского Союза, из стран Восточной Европы. Забрасывали новых шпионов в Прибалтику и на территорию Украины.
Ни Даллес, ни Гелен отнюдь не гнушались пользоваться услугами нацистских военных преступников. Более того, полагали, что информация об их преступлениях позволяла покрепче держать их на поводке. Для них формировались возможности уйти от ответственности. При участии Даллеса стали создаваться так называемые «крысиные тропы», по которым бывшие эсэсовцы, палачи из концентрационных лагерей, в основном через территорию Испании или Италии, добирались до Аргентины, Бразилии или других латиноамериканских стран. Именно таким образом за океаном оказались один из главных организаторов геноцида евреев Адольф Эйхман и «доктор смерть» Йозеф Менгеле, ставивший чудовищные опыты над заключенными концлагерей.
Даллес активно работал над вывозом в Соединенные Штаты немецких ученых, прежде всего, занятых в оборонных и высокотехнологичных отраслях. Он был одним из разработчиков операции «Paperclip» – «Скрепка», позволившей переправить в США более 1400 действительно крупных ученых и инженеров. Среди них были ведущие специалисты в области ракетостроения Вернер фон Браун, Вальтер Дорнбергер, Курт Дебус, Фриц Мюллер, авиаконструкторы Александр Липпиш и Курт Танк, специалисты в области электроники Курт Леховец и Ганс Циглер, медики Вальтер Шрайбер, Курт Блюме, Губертус Штругхольд. Многие из них были причастны к военным преступлениям.
Гелен и его коллеги вернутся в Германию. Благодаря американской финансовой и материальной помощи в Оберурзеле недалеко от Франкфурта была возведена первая штаб-квартира Геленорг, которая затем переедет в бывший учебный центр «Ваффен-СС» в Пуллахе недалеко от Мюнхена. Он до сих пор остается штабом немецкой секретной службы БНД… И, как и тогда, под полным контролем американцев.
После Второй мировой войны партийно-политическая система Германии создавалась во многом заново. Но и она во многом повторила свои контуры времен Веймарской республики. Ряд партий возродились из пепла – Компартия Германии (КПГ), Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), либералы.
Другие создавались заново, как Христианско-демократический союз (ХДС) или баварский Христианский социальный союз (ХСС). Электоральной базой для них были в основном те же немецкие бюргеры, которые голосовали за Гитлера. «Для подавляющего большинства немецкого населения после тотального поражения во Второй мировой войне была характерна политическая апатия. Рядовые немцы пытались обрести будущее в личном счастье и материальном благополучии. Поэтому логичным выглядело то, что возрождением политической деятельности занялись преимущественно политики старшего поколения, еще во времена Веймарской республики „вошедшие во власть“ и познавшие, что такое демократическая ответственность», – пишет германист Николай Валентинович Павлов.
И стоит ли говорить, что практически за каждой партией стояли интересы тех или иных союзных государств и их оккупационных администраций.
Так, Жуков говорил на упоминавшемся совещании 16 августа:
– В области политических задач в первую очередь перед нами стоит задача ликвидации фашистской идеологии во всех областях, в организации психологии немецкого народа. Для выполнения этой задачи нужно организовать большую активность самого немецкого народа на основе программы действий блока четырех партий. Конечно, что бы мы ни говорили, главная и основная программа, которую мы должны поддерживать, – это программа Коммунистической партии, и близкая к этой программе – программа Социал-демократической партии. Я не совсем согласен, что мы должны иметь одинаково равное отношение ко всем партиям блока. Одних мы должны поддерживать и способствовать их росту и поднятию их авторитета, а другие партии мы должны поддерживать с целью нейтрализации тех прослоек населения, которые поддерживают две буржуазно-либеральные партии, нейтрализовать и направить их активность в то русло, которое нам нужно.
Не удивительно, что в советской зоне, как мы уже знаем, после Победы активно стали воссоздаваться коммунистические организации, которые возглавляли возвращавшиеся из Советского Союза и из концентрационных лагерей.
СДПГ дала о себе знать еще до падения нацистского режима – по мере освобождения немецкой земли. Уже 6 мая 1945 года бывший депутат рейхстага Курт Шумахер выступил с речью по случаю образования ганноверской организации СДПГ. Поскольку разрешения на занятие политической деятельностью со стороны союзников еще не последовало, собрания социал-демократов поначалу проходили нелегально.
На руководящую роль в партии претендовали «бюро Шумахера» в Ганновере, которое априори отвергало возможность сотрудничества с коммунистами и Советским Союзом, и берлинский Центральный комитет СДПГ во главе с еще одним бывшим депутатом рейхстага Отто Гротеволем. Он представлял то крыло в партии, которое было нацелено на сотрудничество с Компартией. Третья, наименее влиятельная группа представляла членов президиума СДПГ, избранного еще в 1933 году, а затем убежавшего в Лондон. Формально именно она имела наибольшее право претендовать на руководство партией, а по взглядам она была близка группе Шумахера. В октябре близ Ганновера состоялась первая рабочая встреча представителей трех групп для обсуждения путей достижения единства действий. Но СДПГ заживет разной жизнью в советской и западной зонах оккупации.
В апреле 1946 года по настоянию Москвы в Восточном Берлине состоится объединение СДПГ и КПГ советской зоны и образование Социалистической единой партии Германии (СЕПГ). В ответ 9 мая в Ганновере соберутся социал-демократы западных зон оккупации и завершат оформление Социал-демократической партии Германии. Председателем СДПГ трех западных зон стал Курт Шумахер, его заместителем – член лондонского президиума СДПГ Эрих Олленхауэр.
В стане консерваторов и христианских демократов, чьи инициативные группы под разными названиями начали организовываться в разных частях Германии, наибольшую роль в будущей судьбе партии сыграют группа во главе с Якобом Кайзером в Берлине и группа Конрада Аденауэра.
Кайзер выдвинул идеи национального «христианского социализма», развития конструктивных отношений с Советским Союзом, приверженности решениям Потсдамской конференции. Он возглавит ХДС в Восточной Германии.
В Западной Германии ХДС формировалась в католической среде Рейнской области, где доминировали настроения в пользу самых тесных связей с Западом. Будущий ХДС – первоначально в виде Христианско-демократической народной партии – был учрежден в Кёльне 17 июня 1945 года. Одним из семи сопредседателей ХДНП стал бывший обербургомистр Кёльна Аденауэр, в прошлом активный член католической партии Центра и ярый антикоммунист.
В Баварии у западногерманской ХДС вырастет региональный придаток в виде ХСС.
Аденауэр, уроженец земель Рейна, считал себя скорее западным немцем, чем просто немцем, восток страны был ему чужд. Вилли Брандт, будущий канцлер ФРГ от СДПГ, свидетельствовал: «Он любил рассказывать, что когда он ехал поездом в Берлин, его никогда не оставляло чувство, что за Эльбой кончается Европа, а начиная с Магдебурга он задергивал занавески, „чтобы не видеть азиатскую степь“».
В письме эмигрировавшему в США бывшему депутату Зольману Аденауэр писал: «Азия стоит на Эльбе». К тому же на Востоке Германии и до Гитлера голосовали не за «черных», как обычно назвали консервативных католических политиков, а за «красных». В глазах Аденауэра СССР был не просто центром коммунизма, он воплощал все мыслимые пороки азиатчины и «являлся, – пишет Павлов, – смертельным врагом всему тому, что было ему дорого, – католицизму, Рейнской области, Европе и Западу. А немецкие социал-демократы были для него наследниками протестантской Пруссии – авторитарно настроены, централистски организованы, выступающие в лучшем случае с антикапиталистических, в худшем – с просоветских позиций».
Оккупационные власти уговорили Аденауэра вернуться к управлению Кёльном, которой тогда представлял собой груду развалин, где число жителей уменьшилось с довоенных 790 тысяч до 30 тысяч, ютившихся по подвалам. Американская военная администрация поражала Аденауэра своей некомпетентностью. «Все распоряжения американских администраторов касательно расчистки улиц, снабжения населения продуктами или восстановления транспортной системы казались ему абсурдными, не учитывающими „немецкий менталитет“. „Малые дети“ – это была самая безобидная характеристика; он говорил об американцах еще и как о „плохо воспитанных“, „распущенных“ детях. Когда они ушли из города, передав его под управление англичанам (это произошло 21 июня 1945 года) Аденауэр нисколько об этом не сожалел», – пишет биограф будущего канцлера Чарльз Уильямс.
Хозяйствование англичан, которые теперь принимали все решения в Кёльне, было ничуть не лучше, и неудивительно, что Аденауэр стал быстро утрачивать интерес к городским делам. Летом его увлекли идеи независимости Рейнской области. Известно как минимум о его шести встречах с французскими эмиссарами, в ходе которых Аденауэр обсуждал идею создания на территории Германии ряда небольших государств. Одно из них, которое включило бы в себя Рейнланд, Рур и часть Вестфалии, находилось бы, по его мысли, под протекторатом Франции.
Кёльнский бургомистр довольно быстро надоел британским военным властям, и в конце сентября он был лишен своего поста с запретом проживать в Кёльне и заниматься какой-либо политической деятельностью. Это при том, что с середины сентября англичане разрешили немцам занятия политикой, а Аденауэр уже считался одним из лидеров христианских демократов. Однако вмешались те руководители британской оккупационной администрации, которые выстраивали германскую партийную и государственную системы, и запрет на политическую деятельность для перспективного кадра был снят. И взгляды его быстро менялись в правильную для англосаксов сторону.
Уже в одном из своих писем в октябре 1945 года Аденауэр доказывал, что Советскому Союзу, который теперь доминировал на востоке Европы, должен быть противопоставлен блок западноевропейских государств с участием Западной Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Люксембурга и, если получится, Великобритании.
Теперь уже Аденауэр, в отличие от Кайзера или Шумахера, не пытался играть в самостоятельность от оккупационных администраций, прекрасно понимая, что ничего нельзя было предпринять против воли западных союзников, и «проводить свою внешнюю политику Германия сможет поначалу лишь в ограниченных масштабах».
Аденауэр представлял антипрусское и прозападное крыло немецкого католицизма.
– Мы хотим нового возрождения Германии. Мы не желаем империи Бисмарка под предводительством Пруссии, – заявлял он.
Такая позиция позволила ему быстро найти общий язык с западными столицами.
Аденауэр прекрасно сознавал, что реализация его программы исключает объединение восточной и западной частей оккупированной Германии. В интервью «Ассошиэйтед пресс» в октябре 1945 года он прямо заявил, что «занятая Россией часть потеряна для Германии на неопределенное время».
Аденауэр принял участие в собрании христианско-демократических групп из разных частей страны в конце 1945 года в Бад-Годесберге. Общий тон дискуссии, прошедшей скорее в духе христианского социализма, его не устроил.
По согласованию с главой политического отдела британской оккупационной администрации Кристофером Стилом Аденауэр погрузился в создание собственной партии.
На съезд в Херфорде, который проходил 19–20 января 1946 года, Аденауэр ехал как глава делегации Рейнланда. Чарльз Уильямс рассказал, как ему удалось на съезде занять место на верху партийной иерархии: «Это была аморфная масса, лишенная ориентиров и лидера. Наш герой тут же постарался заполнить этот вакуум – разумеется, своей собственной персоной. Когда делегаты, все как один мужчины и все в почти одинаковых строгих темных костюмах, утром перед первым заседанием начали заполнять зал заседания и рассаживаться по местам, никто не решился занять большое кресло, стоявшее во главе стола. Никто, кроме Аденауэра. Он, как, видимо, и большинство собравшихся, догадывался, что оно зарезервировано для того, кто их, собственно, пригласил, – бургомистра Херфорда Хольцапфеля, который, как предполагалось, и должен был открыть форум. Однако Аденауэра это не остановило. Бодрой походкой он прошел вдоль стола и спокойно уселся в председательское кресло. Выждав немного, встал, попросил прекратить разговоры и объявил:
– Я родился 5 января 1876 года, так что среди вас, наверное, самый старый. Если никто не возражает, то по праву старшинства я принимаю на себя обязанности председателя.
Сказано это было легким, шутливым тоном, и многие действительно засмеялись. Смех был, правда, у некоторых довольно нервный – их явно поставили перед свершившимся фактом: Аденауэр фактически сам назначил себя их лидером, причем это было сделано так, что вроде и не подкопаешься. Обретенную позицию самоназначенец использовал на все сто».
А когда Якоб Кайзер как буржуазный деятель утратил позиции в советской оккупационной зоне, стало очевидно, что бразды правления в ХДС окажутся в руках Аденауэра.
Летом-осенью 1945 года американские и английские власти уже вовсю организовывали по своему вкусу Западную Европу, благо, что и войска союзников там оставались.
Четвертого июля в Лондоне было подписано Соглашение о контрольном механизме в Австрии и сформирован четырехсторонний орган управления – Союзническая комиссия, состоявшая из Союзнического совета и Исполнительного комитета с 13 отделами. В Союзнический Совет входили четыре верховных комиссара. От Советского Союза эту роль исполнял главнокомандующий Центральной группы войск на территории Австрии маршал Конев. Временное правительство Австрии получало право принимать законы, но при условии предварительного одобрения Союзнического Совета.
Союзнический совет долго раскачивался. «Русские не торопились отсылать инструкции члену совета маршалу Коневу, который сказался больным, – писал Фейс. – Генерал Марк Кларк, бывший представителем США, находился с миссией доброй воли в Бразилии. Договоренности о снабжении Вены продовольствием все еще не были достигнуты; такое положение сохранилось и тогда, когда Контрольный совет собрался 11 сентября в первый раз в Вене. В конце заседания комитет принял заявление, обращенное к австрийцам, в котором говорилось, что он будет представлять высшую власть в Австрии».
Следует признать, что союзники избегали бесцеремонного вмешательства в политику кабинета Реннера. Австрийские чиновники исполняли прежде всего решения собственного правительства.
Впрочем, Реннеру не все нравилось. 17 октября он писал Сталину: «В этот момент я чувствую необходимость высказать Вам, глубокоуважаемый товарищ, благодарность за ту чрезвычайную услугу, которую Вы оказали Австрийской Республике, поручив действующим на нашей территории частям Красной Армии немедленно после их вступления в апреле предоставить демократическим антифашистским партиям страны возможность свободного образования правительства, признать деятельность образованного таким путем правительства и доверить ему гражданское управление над областями, в которых водворился мир…
К этому изъявлению благодарности я присоединяю просьбу о Вашем дальнейшем благожелании и о Вашей помощи многострадальной Австрии. Она верит, что окажется достойной Вашей ценной помощи…
Все несогласия в большом внешнем мире отражаются на нашем маленьком государстве. С нами происходит то же, что с ревматиком, который на своем тщедушном теле ощущает все внешние перемены в большой атмосфере мира. Поэтому моя просьба состоит в том, чтобы представители России содействовали тому, чтобы, при неизбежных разногласиях в мировых проблемах, Австрия рассматривалась как особый случай и выносилась за споры с тем, чтобы влияние мировой политики не каждый раз отражалось на нашей стране. Хотя мы точно и не знаем, но отчетливо чувствуем одно: если бы не было этих обстоятельств, наше правительство было бы давно уже признано…
По этим причинам я решаю обратиться к Вам с дальнейшей просьбой: повлияйте на союзников, чтобы немедленно произошло признание, чтобы была разрешена свобода действий на основе международного права и распространена власть правительства на всю территорию государства!..
Поэтому моя третья просьба заключается в том, чтобы представители России на заседаниях союзников придерживалась следующих принципов:
1. Союзники ограничиваются высшим надзором и контролем, но сами они не управляют, а предоставляют полностью гражданское управление австрийским властям.
2. После того как будут определены требования оккупационной власти, известные средства страны должны быть, наконец, предоставлены в исключительное распоряжение Австрии: правительство должно, наконец, знать, что оставляют за собой военные власти и чем оно само может распоряжаться».
Еще до того, как послание Реннера было переведено и отправлено в Сочи, управлявшая в Москве «четверка» 19 октября писала Сталину: «1 октября Союзнический Совет в Австрии принял решение рекомендовать правительствам СССР, США, Англии и Франции, чтобы власть Временного Австрийского Правительства, расширенного в результате конференции провинций, была распространена на всю Австрию, с соблюдением четырех условий, указанных в этом решении Союзнического Совета. Просим утвердить предлагаемый текст ответа маршала Конева канцлеру Реннеру: „Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно одобрило рекомендацию Союзнического Совета от 1 октября с.г. о распространении власти Временного Австрийского Правительства на всю Австрию и приняло решение установить с Временным Правительством Австрии дипломатические отношения и обменяться дипломатическими представителями“.
Как видно из сравнения нашего ответа Реннеру с текстами американской и английской нот, в нашем заявлении Реннеру говорится не только о согласии на распространение власти Временного Австрийского Правительства на всю Австрию, но и предлагается установить дипломатические отношения».
В октябре 1945 года, когда ключевой пост министра иностранных дел занял лояльный Западу Карл Грубер, последовало официальное признание австрийского правительства со стороны США, Великобритании и Франции.
Конференция представителей всех австрийских земель назначила парламентские выборы на 25 ноября, союзные военные власти не возражали. В результате Австрии удалось избежать раскола, который будет ждать послевоенную Германию.
На выборах 49,8 % получила Австрийская народная партия (АНП), 44,6 % – Социалистическая партия Австрии (СПА). Коммунистическая партия Австрии (КПА) набрала только 5,4 % голосов, что стало неприятным сюрпризом для Москвы. Но коммунистам неоткуда была взяться в большом количестве в этом осколке гитлеровского рейха. Сразу после выборов АНП и СПА подписали коалиционное соглашение, даже не сочтя нужным проинформировать об этом коммунистов. В соответствии с этим соглашением две партии разделили ключевые посты в правительстве, заявив, что сложившееся соотношение сил должно учитываться при формировании земельных правительств и органов местного самоуправления.
В кабинете, сформированном в декабре лидером Австрийской народной партии Леопольдом Фиглем, коммунисты получили лишь один второстепенный портфель. Восемь из одиннадцати министров в годы войны участвовали в движении Сопротивления, что обеспечило кабинету общественную поддержку. Сам канцлер Фигль провел несколько лет сначала в лагере Дахау, а затем в Маутхаузене. Реннер 20 декабря стал президентом Австрийской республики и занимал этот пост вплоть до своей смерти в 1950 году.
Все четыре союзника признали законно избранное правительство. При этом удалось избежать ожесточенных споров, какие имели место в деле признания правительства в Польше и в других малых странах-союзницах Германии. Оно и понятно – в правительстве Австрии присутствие коммунистов было символическим.
Серьезной денацификации в Австрии не проводилось. Характерной была судьба Иозефа Йохама, главы банка «Кредитанштальт». После присоединения Австрии к гитлеровской Германии Австрийский Нацбанк (Центробанк) был ликвидирован, все его активы достались немцам. Крупнейший частный банк Австрии «Кредитанштальт» сохранился, но значительную часть мест в его совете директоров заняли немцы. Гитлеровские власти арестовали Людвига фон Ротшильда, основного акционера, но оставили в руководящем кресле гендиректора Йохама.
Именно он занимался «ариизацией» финансов и промышленности Австрии, когда были конфискованы или выкуплены за символические суммы принадлежавшие евреям акции банков и предприятий. В годы войны «Кредитаншальт» успешно осуществлял финансовую экспансию в оккупированные нацистами страны – Югославию, Чехию, Польшу. С 1940 года именно этот банк осуществлял финансовое обслуживание концлагеря Освенцим. Йохам сохранил свой пост и на полтора десятилетия после войны, когда ранее переданные Германии акции банка были возвращены в собственность Австрийской Республики.
Серьезные разногласия вызывал вопрос о присутствии в Австрии союзнических войск. Западных союзников, естественно, волновали советские войска. 30 января 1946 года Конев сделает заявление, согласованное, естественно, на высшем уровне: «1. Считаю необходимым довести до членов Союзнического Совета о том, что в связи с проводимой нами демобилизацией количество союзных войск в Австрии непрерывно сокращается… 2… Как Вам известно, на заседании Союзнического Совета от 10. 1.1946 г., я в специальном меморандуме на имя Главнокомандующих изложил факты, свидетельствующие о том, что вопреки положениям Декларации о поражении Германии, австрийскими властями проводились незаконные мероприятия по возрождению австрийской армии, что даже были выработаны планы создания австрийской армии на базе бывших немецких воинских частей и австрийских военнопленных, и что такие соединения, как австрийская бригада, немецкий корпус и белогвардейский корпус Рогожина продолжают существовать и в настоящее время в английской оккупационной зоне Австрии.
Я должен заметить, что, проводя мероприятия по возрождению армии, Австрийское правительство, видимо, забыло об ответственности за участие в войне на стороне гитлеровской Германии. Таким образом, Декларация о поражении Германии и полная демилитаризация Австрии еще не выполнены.
3. Я должен также отметить, что денацификация в Австрии проводится неудовлетворительно. До сих пор военные процессы над военными и нацистскими преступниками затягиваются; чистка государственных учреждений не проведена и большинство нацистских преступников находится на свободе…».
28 июня 1946 года будет подписано второе Соглашение о союзническом контроле над Австрией, которое существенно расширит полномочия австрийского правительства. Австрийские власти отныне могли издавать законы, которые вступали в силу, если военные администрации единогласно не налагали на них свое вето. Соглашение предусматривало ослабление контроля на границах между зонами, что восстанавливало единое экономическое и правовое пространство страны.
Вена быстро дрейфовала к тесному сотрудничеству с Америкой и Великобританией. В ноябре 1947 года в знак протеста против усиления американского влияния коммунисты покинули правительство и перешли в жесткую оппозицию.
Сталин так и не согласится на вывод наших войск из Австрии до окончательного германского урегулирования. Это сделают уже при Хрущеве в 1955 году.
Катрин Брис считает: «В 1945 году начало революции в Италии было возможным. Во время пребывания у власти правительства Ферруччо Парри, лидера партии действия, партизаны с Северной Италии захватили многие предприятия. Захват предприятий сопровождался экспроприацией имущества владельцев, обвиненных в сотрудничестве с немцами и фашистами республики Сало. На смену скомпрометировавшим себя владельцам во главе предприятий создавались „советы фабрик“ или советы заводов; руководили ими рабочие, а бывшие управляющие исполняли исключительно роль технических советников. Правительство Парри приняло решение о проведении „финансовой чистки“, которая была направлена на наказание тех, кто заработал капитал в период пребывания фашистов у власти. Практически все предприятия Италии оказались в черном списке».
Отношение к западным союзникам было неоднозначным, что испытал на себе Черчилль, отдыхавший в сентябре на озере Комо. 20 сентября 1945 года в окрестностях Генуи он «отправился в соседнюю деревушку Рекко, где начал рисовать железнодорожный виадук и разрушенные бомбами дома. Местным жителям это не понравилось, они стали гудеть и грозить кулаками… Инцидент огорчил его, но он с готовностью признал свою бестактность и сказал, что ему бы и самому чертовски не понравилось, если бы Гитлер приехал рисовать последствия бомбардировок Лондона».
Осенью Парри предложил экономический план, предусматривавший введение налога на капитал и создание благоприятных условий для мелкого бизнеса. Эти планы были встречены в штыки как итальянскими предпринимателями, так и Контрольной комиссией западных союзников, надзиравшей над севером страны. Именно эта комиссия добилась роспуска заводских советов и возращения полномочий Комитету освобождения Верхней Италии.
Резкое смещение политической «оси» Италии вправо произошло в конце 1945 года. В ноябре Парри под давлением англо-американцев вынужден был подать в отставку и уступить свое кресло Альчиде Де Гаспери, лидеру христианских демократов. До 1953 года он восемь раз успеет возглавить недолговечные правительства.
Для успокоения верхнего класса и союзников Де Гаспери 1 января 1946 года принял решение о замене в префектурах и полиции назначенцев от комитетов Сопротивления на кадровых чиновников прежнего режима. Высший комиссариат, который преследовал фашистских преступников, был распущен.
Большая часть фашистской бюрократии выжила. Де Гаспери и министр внутренних дел Марио Шельба лично следил за «восстановлением на прежней работе персонала, серьезно скомпрометированного фашистским режимом».
Как и в других оккупированных ими странах, в Италии Соединенные Штаты активно вербовали в свои спецслужбы и создавали секретные антикоммунистические вооруженные группы.
Принц Валерио Боргезе, носивший прозвище Черный принц, руководил в годы фашизма спецслужбой «Децима МАС», которая специализировалась на выслеживании и убийстве коммунистов. В конце войны партизаны схватили Боргезе и намеревались его повесить. Но 25 апреля 1945 года американский консул адмирал Эллери Стоун поручил спасти Боргезе сотруднику УСС (позже – известному агенту ЦРУ) Джеймсу Энглтону. Тот вырвал его у партизан, в американской офицерской форме доставил в Рим и сдал в судебные инстанции. Американцы сделали так, что Боргезе был объявлен судом невиновным. Энглтон сделает карьеру, возглавляя контрразведку в ЦРУ с 1954 по 1975 год. Но сначала он стал «ключевой для Америки фигурой, контролирующей все правое крыло и неофашистские политические и военизированные группы в Италии в послевоенный период».
Первые послевоенные выборы состоятся 2 июня 1946 года, к которым был приурочен и референдум по вопросу о государственном устройстве страны. Впервые в Италии голосовали женщины.
На выборах в Учредительное собрание Христианско-демократическая партия получила 31 % голосов, опередив социалистов с 20 % голосов и коммунистов с 19 %. Остальные голоса распределились между представителями левого направления – Партия действия, Республиканская партия – и ультраправыми.
Одновременно с избранием Учредительного собрания избиратели должны были на референдуме дать ответ, будет ли Италия монархией или республикой. Вопреки прогнозам, 54 % итальянцев высказались за республику. Король Умберто II, вступивший на престол после отречения от власти Виктора Эммануила III, покинул не только трон, но и страну, отправившись в изгнание.
В мае 1947 года под давлением Ватикана и Соединенных Штатов, от которых Италия получала экономическую помощь, де Гаспери выведет из состава правительства коммунистов и социалистов.
Однако англо-американские власти, сделавшие ставку на Христианскую народную партию, Либеральную партию и короля Леопольда, активно занялись организацией поворота вправо, дискредитацией и уничтожением компартии.
Как показало расследование бельгийского Сената в отношении операции «Гладио» в начале 1990-х, в первые годы холодной войны была создана бельгийская сеть секретных подразделений, предназначенных для действий против коммунистов внутри страны, состоявшая из двух структур: SDRA8 и STC/Mob, интегрированных в Общую службу разведки и безопасности, подчинявшуюся Министерству обороны Бельгии. «Таким образом, – говорилось в отчете Сената, – Бельгия, в отличие от других стран, изначально имела гражданскую и военную секретную организацию». Ее бойцы по своим убеждениям в основном были роялистами.
В марте 1947 года коммунисты будут вынуждены выйти из правительства социалиста Камиля Гюисманса. Сформированное тогда же правительство во главе со Спааком полностью ляжет под американцев, приняв и план Маршалла, и вступив в НАТО.
Вернется и монархия, хотя Леопольд III, находившийся в Швейцарии, стал символом глубокого раскола страны. На его стороне выступила Социально-христианская партия, созданная в 1945 году на основе прежней Католической партии, и Фландрия; против него – социалисты, коммунисты и Валлония. «Для его противников он был „королем коллаборационистов“, для его сторонников – плотиной на пути большевистского дьявола, угрожавшего с востока, непогрешимым христианским рыцарем», – писал ван Истендал.
Леопольд III дождется референдума, хотя бельгийская конституция его не предусматривала в принципе. Но
Когда король в августе 1950 года принес присягу в бельгийском парламенте, коммунист Лахот выкрикнул в знак протеста:
– Да здравствует Республика!
Две недели спустя Лахота застрелят перед его домом.
На выборах в фолькетинг 30 октября 1945 года КПД получила 18 мандатов. Испугавшись роста ее авторитета, правые лидеры СДПД отказались от создания рабочего правительства.
К власти пришло правительство меньшинства во главе с лидером либеральной партии Венстре Кнудом Кристенсеном. Датская пресса в ноябре 1990 года сообщит: «Группа Абсалон, созданная ЦРУ и поддерживаемая НАТО, готовилась противостоять захвату власти в Дании коммунистами». Абсалоном звали средневекового датского епископа, с мечом в руках якобы победившего русских. Его большая бронзовая конная статуя в доспехах стоит в Копенгагене.
Спорным моментом, вызывавшим наибольшее раздражение западных союзников, оставалось советское военное присутствие на захваченном в заключительные дни Великой Отечественной датском острове Борнхольм. Американская военная разведка называла это «первым шагом» на пути установления контроля СССР над Балтикой и предсказывала, что «Советы не уйдут с острова».
Однако Москва в начале 1946 года выведет войска, несмотря на рекомендации ряда советских дипломатов сохранить возможность превращения этого острова в «балтийский Гибралтар». В американской литературе можно встретить такое объяснение советского ухода: тем самым русские хотели осложнить для американцев получение баз в Исландии и в принадлежавшей Дании Гренландии. Если это так, то расчеты СССР не оправдались. Оставление Борнхольма советскими войсками если и усилило сопротивление датчан и норвежцев военному присутствию США на их территории, то очень ненадолго. Американцы получат свои базы.
В
В 1945 году НРП выступила с предвыборной Общей программой послевоенного восстановления и развития, предусматривавшей меры для усиления роли государства в экономике. Однако вскоре эти меры были свернуты. В 1948 году прошла амнистия квислинговцев, в 1950 году прекращалось судебное преследование военных преступников.
Ключевой фигурой в мире норвежских спецслужб выступал Вильгельм Иванг, который в 1942 году возглавил малочисленную разведслужбу норвежского правительства в изгнании. Во время пребывания в Лондоне он установил тесные контакты с MI6.
После войны Иванг стал директором норвежской секретной службы. Другой ключевой фигурой в силовых структурах был Йенс Кристиан Хейг, один из лидеров военной организации норвежского Сопротивления и первый послевоенный министр обороны. Именно эти двое создавали секретную армию и норвежскую разведывательную службу (The Norwegian Intelligence Service, NIS), которая жестко задавила компартию.
Опираясь на большинство левых в риксдаге, правительство в 1946 году ввело всеобщее страхование по болезни, в 1947 году утвердило программу жилищного строительства. Затем будет принят закон об охране труда, установлено пособие на каждого ребенка в семье, повышены пенсии по старости, увеличены налоги на доходы состоятельных слоев населения и акционерных обществ. Швеция проложит путь к социальному государству.
В начале октября 1945 года состоялся VII съезд Компартии Греции, который отверг позицию тех членов ЦК, которые считали возможным прийти к власти мирным путем. Как заявил лидер партии Захариадис, в греческой политике всегда «существовал и существует английский, а точнее англосаксонский фактор», который никогда не даст коммунистам шанса. Поэтому в середине февраля 1946 года II Пленум ЦК КПГ принял решение отказаться от участия в парламентских выборах и начать вооруженную борьбу с «монархо-фашистами, сидящими на штыках британских оккупационных войск». Это решение базировалось на уверенности в том, что Москва, Белград, София и Тирана окажут греческим коммунистам серьезную поддержку в борьбе с режимом регента архиепископа Дамаскина. В марте 1946 года Захариадис встретился в Белграде с Тито, а затем отправился в Крым на встречу со Сталиным. И югославский, и советский лидеры высказались в поддержку позиции КПГ.
Выборы в марте 1946 года, которые компартия и другие левые партии бойкотировали, принесли предсказуемую победу правым, положив начало череде слабых марионеточных правительств. Они продолжат аресты членов Национально-освободительного фронта, многих из которых замучают в печально известных островных тюрьмах и лагерях.
Помощь Москвы и Белграда позволила греческим повстанцам активизировать свою борьбу против нового правительства короля Георга II, вернувшегося на престол в сентябре 1946 года. Греческие левые ушли в горы и начали гражданскую войну и против правительства, и против англичан. В конце октября было объявлено о создании Демократической армии Греции, которую возглавил генерал Маркое Вафиадис. Югославия поддержала ее оружием. В феврале 1947 года III Пленум ЦК КПГ принял секретный план «Озера», который предусматривал освобождение от англичан и монархистов всей Македонии и Фракии и создание своего государства со столицей в Салониках.
Англичане, проигрывая, бросятся за помощью к США. Так появится в 1947 году «Доктрина Трумэна», а Греция станет первой страной, захваченной США во имя борьбы с мировым коммунизмом. Трумэн назовет коррумпированный правый режим в Афинах «демократическим», а его оппонентов «террористами», когда американские войска с тяжелой боевой техникой высадятся на берега Греции.
Все теснее западные державы приближали к себе
Однако «внешние приличия» со стороны Запада будут соблюдены. Ведущие страны понизят ранг своего представительства в Испании с послов до посланников. Испания не получит помощи по плану Маршалла. От Франко потребуют уступок. Он проведет референдум и слегка ослабит железную хватку режима.
Секретные операции против политической оппозиции и коммунистов получили новый импульс. Они проводились сразу несколькими спецслужбами, главная роль среди который принадлежала все той же ПИДЕ.
В октябре 1945 года Салазар объявил, что намерен провести в ноябре досрочные парламентские выборы, отметив, что во Второй мировой войне победили «знамена демократии», а в Португалии тоже существует «органическая демократия».
На период избирательной кампании разрешили оппозиционные митинги, была позволена агитация за всех кандидатов. В это время на базе подпольного Движения национального антифашистского единства, которым руководила компартия, было создано легальное Движение демократического единства. Оно начало проводить митинги, выпустило меморандум с требованием отсрочки выборов, изменения избирательного закона, легализации политических партий и классовых профсоюзов.
Для Салазара, не ожидавшего такого поворота событий, это стало сигналом к сворачиванию эксперимента с демократией. Вернулась цензура, пошли увольнения госслужащих, подписавших меморандум, митинги оппозиции разгонялись.
Движение демократического единства заявило об отказе от участия в выборах и призвало своих сторонников бойкотировать голосование. В результате все 120 депутатских мест вновь достались салазаровскому Национальному союзу.
В дальнейшем подобная логика событий повторялась не раз. Накануне выборов оппозиции предоставлялась возможность ведения предвыборной кампании. По мере приближения дня голосования государственный и репрессивный аппараты ужесточали условия для предвыборной кампании. Оппозиционеры снимали свои кандидатуры, и все места получали кандидаты от единственной правящей партии.
К удивлению многих, фашистская Португалия в 1949 году окажется даже в числе стран-учредительниц НАТО, а Салазар продолжит единолично править до 1968 года.
Строй «народной демократии» в освобожденных СССР странах Восточной Европы приходил на смену не демократиям, а нацистским режимам. На это обращал внимание Джефри Робертс: «Еще одна проблема послевоенной политики Сталина заключалась в том, что относительно либеральный режим народной демократии, который он хотел установить, почти не находил опоры в политической истории Восточной Европы в виде демократических традиций. Политическая история всех стран Восточной Европы, кроме Чехословакии, в период между двумя мировыми войнами состояла в основном из авторитарного правления, националистической демагогии и репрессий против коммунистов». Заметим, что с началом войны и Чехия стала частью Германии, и Словакия – союзницей Гитлера.
Писатель Илья Эренбург проехался осенью 1945 года по странам Восточной Европы и делился своими впечатлениями: «В различных столицах я видел проекты памятников Красной армии: искусство стремится в бронзе и в камне выразить чувства народов. Много слышал я и стихов изысканных поэтов, и простодушных народных песен, посвященных Армии-освободительнице. Но и без статуй, но и без стихов я понял бы все: по блеску глаз, по теплу рук.
Недоброжелатели долго, упорно противопоставляли Европу России; и вот с далекого востока, с берегов Волги пришли люди, которые спасли от фашистских вандалов и древние камни Запада, и его будущее».
По-прежнему в центре внимания оставалась
Гомулка просил не вести запись беседы. Сталин выступил собственной стенографисткой. Заверил в начале:
– Мы относимся к полякам и к польским коммунистам так же дружески, как и раньше.
Польские товарищи задавали вопросы, Сталин отвечал.
– Следует ли принять закон о национализации крупной промышленности и банков?
– После принятия такого закона Бенешем пришло время, когда стало необходимым принятие такого закона и в Польше.
– Следует ли допустить привлечение иностранного капитала в Польше?
– Этот вопрос очень серьезный и его нужно хорошо продумать самим полякам.
От себя Сталин сделал примечание для коллег: «Поляки ничего не сказали, что они отвергли в свое время советское предложение о смешанных обществах. У меня получилось впечатление, что поляки не прочь пойти в этой области на уступки иностранному капиталу».
– Следует ли принять предложение ППС об отмене хлебозаготовок и объявлении свободного рыночного оборота без регламентации цен? – спрашивал совета Гомулка.
– Как это ни печально, рано или поздно придется полякам пойти на эту меру, так как при несоветской системе и в обстановке отсутствия войны нет возможности сохранить надолго систему хлебозаготовок и регламентированных цен, – предложил смириться с неизбежным Сталин.
Затем поляков заинтересовал вопрос о том, не возражает ли Сталин против того, чтобы Варшава приняла заем от американцев или англичан?
– Заем можно принять, – согласился Сталин, – но без каких-либо условий, ограничивающих право Польши в деле его использования.
– А можно ли заключить пакт взаимопомощи с Францией? – поинтересовался Гомулка.
Сталин и здесь не возражал:
– Можно, с тем, однако, чтобы он находился в полном соответствии с духом пакта взаимопомощи, заключенного между Польшей и СССР.
Гомулку и Минца продолжал беспокоить вопрос о районе Тешина, который Польша отжала у Чехословакии в результате Мюнхенского сговора 1938 года. Их просьбу иначе как наглой не назовешь:
– Может ли СССР оказать Польше поддержку в переговорах о Тешине с чехословаками?
Сталин еще был очень деликатен в своем ответе:
– Не советую углублять этот вопрос, так как после получения Польшей силезских коксующихся углей у Польши не осталось аргумента в пользу передачи Тешина полякам, ввиду чего СССР лишен возможности оказать поддержку полякам в этом деле. Было бы лучше поскорее ликвидировать этот конфликтный вопрос с Чехословакией, ограничиться переселением тешинских поляков в Польшу и восстановить хорошие отношения с Чехословакией. В вопросе о переселении тешинских поляков в Польшу СССР может оказать поддержку полякам в переговорах с Чехословакией.
Гомулку интересовало, следовало ли приглашать представителей ВКП(б) на готовившийся съезд Польской рабочей партии?
– Лучше было бы не приглашать, – считал Сталин, – чтобы противники не могли сказать, что съезд ППР проходит под контролем ВКП(б).
– А можно ли объявить на съезде ППР, что она является продолжателем линии и традиции компартии Польши, ликвидированной еще до войны?
У Сталина к прежней польской компартии были большие претензии, не случайно ее руководство попало под репрессии.
– Не следует этого делать, так как компартия Польши превратилась на деле в агентуру пилсудчиков, хотя ее изображали враги как агентуру ВКП(б). Лучше было бы объявить на съезде, что ППР является новой партией и что она не связана с линией и традициями компартии Польши.
Польские руководители поделились планами отложить всеобщие выборы еще на год, учитывая довольно шаткие позиции ППР. Сталин был более либерален:
– Я думаю, что было бы лучше провести выборы не позже весны 1946 года, так как откладывать их дальше будет очень трудно как по внутренним, так и по международным соображениям.
Гомулка пожаловался на главу правительства:
– Осубка-Моравский ведет себя плохо, если он не исправится в ближайшее время, мы хотели бы заменить его еще до производства выборов на господина Ланге. Это – посол Польши в США, умеренный пепеэсовец, хорошо расположенный, по нашему мнению, к коммунистам. Что Вы можете посоветовать?
Сталин задумался:
– Если нет у вас другого выхода и если нельзя выставить в данном случае кандидатуру Берута…
Польские гости замотали головами, считая такой шаг нецелесообразным.
– Если нет другого выхода, – продолжал Сталин, – то можете сделать опыт с Ланге, чтобы использовать его для разложения ППС. Посоветуйтесь с Вандой Львовной Василевской, которая близко знакома с Ланге.
Затем беседа перешла на вопросы об отпуске полякам взаимообразно 30 тысяч тонн семенного зерна и об удовлетворении их просьбы о развитии своего железнодорожного транспорта. Сталин пошел навстречу.
В
Бенеш 24 сентября подписал декрет о национализации крупных предприятий, банков и частных страховых компаний. На предприятиях начали создавать рабочие советы.
В октябре все партии Национального фронта на паритетных началах создали Временное национальное собрание из трехсот депутатов, одной из главных задач которого была объявлена подготовка проведения выборов в Законодательное национальное собрание Чехословакии. 28 октября Временное собрание подтвердило президентские полномочия Бенеша.
Серьезные споры между союзниками шли по поводу вывода из Чехословакии советских и американских войск.
Бирнс предлагал Трумэну 29 октября обратиться по этому вопросу к Сталину: «Военное министерство заявляет, что планы сокращения численности оккупационных войск в Европе предусматривают вывод американских войск из Чехословакии к 15 ноября 1945 года. В настоящее время там находятся около двух наших дивизий, которые Военное министерство считает необходимыми для охраны разделительной линии между американскими и советскими войсками. По оценке генерала Эйзенхауэра, в Чехословакии размещено 300 тысяч советских военных, и советское правительство планирует увеличить эту группировку в течение предстоящей зимы до 500 тысяч человек…
Американские войска остаются в Чехословакии по просьбе госдепартамента в надежде на одновременный и полный вывод советских и американских войск. Попытки президента Бенеша добиться вывода советских войск оказались безуспешными, а советское обещание сократить свою группировку в Чехословакии до восьми дивизий к июлю сего года не было выполнено.
Предлагаемое послание Сталину было подсказано Президентом Бенешем послу Штейнгардту в качестве наиболее действенного средства добиться советского ухода, поскольку чехословацкие обращения к советским военным властям на сей счет не дали результата. Я считаю, что односторонний вывод наших войск без попытки добиться аналогичных действий со стороны Советов ослабит демократические и умеренные элементы в Чехословакии».
На полях этого меморандума Трумэн начертал: «Звучит разумно, но я сомневаюсь, что русские к нам прислушаются». Одобрив проект послания Сталину, он добавил резолюцию: «Наш уход допустим только при условии одновременного ухода русских».
Послание от 1 ноября выглядело так: «Как Вам известно, с тех пор как покойный президент Вильсон принял близкое участие в освобождении Чехословакии от власти Габсбургов, моя страна с чувством глубокой симпатии и с большим интересом следила за борьбой чехословацкого народа за национальную независимость и экономическое благополучие…
После окончания военных действий вооруженные силы обеих наших стран остались на территории Чехословакии для того, чтобы содействовать чехословацкому народу в деле ликвидации остатков нацистских вооруженных сил… Я хотел бы предложить Вам, чтобы части Красной армии были отведены одновременно с нашими вооруженными силами… При одновременном отводе как советских, так и американских вооруженных сил из Чехословакии американский народ получил бы уверенность, что истощение ресурсов Чехословакии прекратилось».
В переданном в Москву сообщении первоначально предлагалось вывести войска к 15 ноября, но затем отдельной телеграммой из Вашингтона и письмом посольства США в НКИД эта дата была изменена на более реалистичный срок – 1 декабря.
Трумэн явно недооценил гибкость советского руководства. Сталин 4 ноября телеграфировал «четверке», объединив две темы – помощь от Чехословакии в реализации советской ядерной программы и ответ Трумэну: «1. Как видно из материалов, чехословаки не хотят пойти на создание смешанного общества по радию и другим интересным металлам. Мотивы известны. Считаю целесообразным отказаться от принципа смешанного общества и согласиться с предложением чехов, которое обеспечивает на деле наши интересы в этом вопросе.
2. В своем последнем послании Трумэн предлагает единовременный вывод американских и советских войск из Чехословакии, приурочивая это дело к 1 декабря этого года.
Я думаю, что надо согласиться с предложением Трумэна. Если четверка также согласна с этим предложением Трумэна, я могу написать соответствующий ответ Трумэну при условии, что чехословацкое правительство не имеет против этого возражений».
Возражений не последовало ни от четверки, ни из Праги. 7 ноября письмо Сталина ушло президенту: «Ваше предложение об отводе войск в течение ноября можно только приветствовать, тем более что оно вполне соответствует советскому плану демобилизации и отвода войск. Следовательно, можно считать, что отвод советских и американских войск из Чехословакии будет закончен к 1 декабря».
Вывод советских войск не мешал набирать вес компартии. Выборы 26 мая 1946 года принесут успех КПЧ, которая сформирует коалиционное правительство под руководством Клемента Готвальда. Новый парламент 19 июля вновь изберет президентом Бенеша…
В
В начале августа 1945 года в Белграде прошла III сессия АВНОЮ, состав которого был расширен в соответствии с высказывавшимися в Потсдаме союзниками пожеланиями – за счет кооптации 53 депутатов довоенного парламента, не замеченных в коллаборационизме с немцами или итальянцами. Тогда же Временная народная скупщина Югославии (ВНСЮ) приняла серию законодательных актов, ключевым среди которых стал закон о выборах в Учредительную скупщину Югославии, призванную установить конституционные основы государства. Эти законы вызвали болезненную реакцию со стороны ряда членов коалиционного правительства. Уже в августе его покинул лидер Демократической партии Милан Гроль.
Восьмого октября в отставку подал глава МИДа и ставленник Запада Шубашич, призвав своих сторонников бойкотировать предстоявшие в ноябре выборы. Западные союзники попытались добиться переноса выборов на более поздний срок и настаивали на восстановлении альянса Тито и Шубашича. В ответ на соответствующую ноту американской администрации Молотов 21 октября отвечал: «Советское правительство считает, что нет оснований для того, чтобы Правительства Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза делали какие-либо предложения югославскому правительству по вопросу о сотрудничестве маршала Тито с д-ром Шубашичем. Для наших трех правительств нет также оснований, чтобы вмешиваться в вопрос о сроке выборов в Югославии». Тито в тот же день на митинге подтвердил проведение выборов.
Одновременно Москва в меру сил укрепляла военные возможности Югославии. Сталин сообщал Тито 2 ноября: «Первое. Как выяснилось, мы не имеем возможности удовлетворить Вашу просьбу насчет двухсот тысяч комплектов обмундирования и обуви. У нас было немало трофейного обмундирования и обуви, но все это пошло на раздачу демобилизованным военнослужащим…
Второе. Правительство отпускает Вам бесплатно шестьдесят тысяч комплектов обмундирования, пятьдесят тысяч пар обуви и трофейные боеприпасы в количестве пятисот вагонов.
Третье. Все остальные Ваши заявки удовлетворяются либо бесплатно, либо в порядке торговых поставок по договору с Югославским правительством».
Выборы состоялись и принесли 96 % голосов кандидатам Народного фронта, которые заняли все места в Учредительной скупщине, а 80 % мандатов достались коммунистам.
Учредительная скупщина, председателем которой был избран Иван Рибор, 29 ноября упразднила монархию и провозгласила создание нового государства – Федеративной Народной Республики Югославия (ФНРЮ). 19 декабря правительство ФНРЮ во главе с Тито будет признано Советским Союзом, а через три дня – с явной неохотой – США и Великобританией.
Первая сессия Учредительной народной скупщины 31 января 1946 года утвердила конституцию страны и новый состав правительства, где Тито сохранит пост премьера.
После Потсдамской конференции отношения Москвы с союзниками по ситуации в Болгарии и Румынии продолжали только осложняться. Печатнов пишет: «В дни обмена по Курилам Кремль получил еще один очень тревожный сигнал – категорический отказ западных союзников признать просоветские правительства в Румынии и Болгарии до тех пор, пока в них не войдут представители прозападных оппозиционных партий. Одновременно англо-американцы активизировали скрытую поддержку оппозиционных сил в этих странах, и так уже всерьез препятствовавших советскому доминированию. Особенно напористо действовали американские спецслужбы в Румынии. Представители СССР в этих странах начали сигнализировать об „англо-американском наступлении“, а в Болгарии даже члены правительства стали поговаривать об отсрочке выборов до введения межсоюзного контроля за их проведением.
Попытка западных союзников оспорить советский контроль в решающей и казавшейся уже обеспеченной зоне влияния СССР вкупе с происходившим на Дальнем Востоке в глазах советского руководства могло означать только одно – ободренные новым атомным козырем в своих руках, англосаксы перешли в наступление, пытаясь ревизовать Ялтинско-Потсдамские договоренности в своих целях. Разговоры союзников о „защите демократии“ в Восточной Европе и на Балканах, безусловно, воспринимались в Москве как лицемерные попытки возродить антисоветский „санитарный кордон“ (коль скоро даже сами американцы между собой не воспринимали всерьез демократические потенции восточноевропейских стран)».
Поскольку признавать болгарское и румынское правительства западные союзники решительно отказывались, Москва пошла на самостоятельные шаги, признав их в одностороннем порядке.
Было заявлено о признании правительства
В ноте укажите, что правительство СССР решило восстановить с Болгарией дипломатические отношения ввиду того, что Болгария, начиная с 9 сентября 1944 года, активно участвовала на стороне Объединенных Наций в войне против Германии и что болгарский народ своей борьбой внес вклад в дело разгрома Германии, а также считаясь с тем, что Болгария лояльно выполняет обязательства, возложенные на нее соглашением о перемирии». Точно такую же телеграмму Вышинский направил временному поверенному в делах СССР в Великобритании для передачи Бевину.
Вашингтон и Лондон восприняли это, мягко говоря, без восторга и ответили требованиями отложить уже назначенные выборы, к чему добавились угрозы прозападной оппозиции их бойкотировать. В своем дневнике Димитров назвал требование отсрочить выборы «возмутительным», «скандальным» и «капитулянтским». Однако Москва уступила и 25 августа согласилась на перенос даты выборов, что стало неожиданностью для болгарских коммунистов.
Сталин и Молотов 29–30 августа дважды встречались с Димитровым, Коларовым, Костовым и Червенковым. Советский лидер объяснил делегации болгарской компартии, что решение отсрочить выборы стало незначительной уступкой, куда важнее не уступить требованиям о внесении изменений в состав правительства. Сталин прочитал болгарам лекцию о том, как создать избирательную систему, которая обеспечила бы существование независимой оппозиции.
– Она будет для вас кнутом, она принудит вас не распускаться, будет вас пришпоривать.
Сталин также советовал предпринять усилия для нормализации отношений с США и Великобританией. А выборы провести осенью.
В связи с новыми установками в начале сентября правительство Георгиева провело широкую политическую амнистию, а БРП(к) призвала расширить Отечественный фронт за счет новых партий, признающих его программу.
Выборы в болгарский парламент с известной задержкой все-таки состоялись 18 ноября и принесли полную победу – более 80 % голосов – Отечественному фронту, в который под руководством коммунистов входили также Земледельческий народный союз и Социал-демократическая партия.
В
6 августа временный поверенный в делах СССР в Вашингтоне Новиков передал ноту исполнявшему обязанности госсекретаря, где сообщал, что «в связи с решениями Берлинской конференции и принимая во внимание активное участие Румынии в борьбе против гитлеровской Германии на стороне союзников начиная с 23 августа 1944 года и внесенный румынским народом вклад в дело разгрома Германии, а также лояльное выполнение Румынией принятых на себя обязательств по соглашению о перемирии, – Советское правительство решило восстановить с Румынией дипломатические отношения и обменяться посланниками.
Советское правительство 5 августа 1945 года поручило советскому представителю в Союзной контрольной комиссии в Румынии генералу Сусайкову сообщить об этом решении Румынскому правительству».
Не дожидаясь ответа, 8 августа Москва признала правительство Петру Гроза. Западные столицы протестовали, но дело было сделано. Советский союз активно развивал отношения с Бухарестом.
Сталин 12 сентября информировал Молотова, находившегося в Лондоне: «Сегодня закончены переговоры с румынами. Удовлетворены все их просьбы.
Ввиду продовольственного кризиса в Румынии, в связи с засухой, мы обещали дать румынам в кредит 150 тыс. тонн пшеницы и 150 тыс. тонн кукурузы с тем, чтобы в течение 1946–1947 гг. они возвратили зерном с начислением 5 % натурой.
Румыны чувствуют себя хорошо, будут держаться крепко и, по всем данным, махинации союзников будут разбиты.
Необходимо, чтобы ты также держался крепко и никаких уступок союзникам насчет Румынии не делал».
Молотов и не делал.
К
Москва 27 августа заключила с правительством Миклоша договор о торгово-экономическом сотрудничестве, а 25 сентября восстановила с Венгрией дипломатические отношения, нашим послом стал Георгий Максимович Пушкин. С территории страны начался вывод части формирований Южной группы советских войск маршала Толбухина, в частности 46-й армии, где служил тогда и мой отец, капитан Смерша Алексей Дмитриевич Никонов.
Выборы в Национальное собрание прошли под знаком консолидации антикоммунистических сил под флагом Партии мелких сельских хозяев (ПМСХ) во главе с Золтаном Тилди и Ференцем Надем. Их поддержала и римско-католическая церковь под сенью примаса Венгрии и архиепископа Эстергома Йожефа Миндсенти.
На выборах в Национальное собрание 4 ноября ПМСХ получила 57 % голосов, а коалиция коммунистов и социал-демократов – 34 %. Тем не менее Москва после решительного разговора возглавлявшего Союзную контрольную комиссию маршала Ворошилова с Тилди добилась равного представительства двух этих основных политических сил в правительстве, а многие ключевые посты оказались в руках левых. Лидеры коммунистов Ракоши и социалистов Сакашич получили портфели вице-премьеров, член ЦК ВКП Ласло Райк занял ключевой пост министра внутренних дел.
Закон о государственном устройстве, который упразднит монархию и провозгласит создание Венгерской республики, будет принят 2 февраля 1946 года. Первым президентом Венгрии был избран Тилди, главой правительства – Ференц Надь, председателем Национального собрания Бела Варга. Все они представляли ПМСХ, что, как нетрудно догадаться, предвещало их непростые отношение с Союзной контрольной комиссией, Москвой и компартией…
В
Требование о проведении свободных выборов как условие признания не замедлило последовать от западных стран и в отношении Албании. Советский Союз и в этой игре участвовать не стал. 30 октября Вышинский в письме Гарриману изложил позицию Москвы: «Советское правительство считает желательным и своевременным установить дипломатические отношения с нынешним албанским правительством и готово совместно с правительством США, а в случае согласия британского правительства, то и с его участием, уведомить генерала Энвер Ходжа о решении наших правительств признать нынешнее Временное албанское правительство. Во всяком случае, советское правительство согласно с тем, что теперь нет оснований для откладывания признания Временного албанского правительства.
Вместе с тем я должен сообщить Вам, что, по мнению советского правительства, нет оснований для того, чтобы требовать от Временного албанского правительства принятия им каких-либо обязательств перед правительствами союзных держав в отношении методов проведения предстоящих выборов в Албании, тем более что, как Вы сами отметили в Вашем письме от 15 октября, избирательный закон, принятый Антифашистским вече Народного освобождения Албании по его собственной инициативе, достаточно гарантирует проведение свободных и демократических выборов».
Так и не дождавшись ответа на эту ноту, 10 ноября глава советской военной миссии в Тиране полковник Иванов от имени советского правительства направил в албанский МИД ноту о дипломатическом признании правительства Ходжи. В середине декабря прибудет чрезвычайный и полномочный посланник Дмитрий Степанович Чувахин.
Выборы в Учредительную ассамблею в начале декабря принесли 97 % голосов Демократическому фронту. И через месяц – 11 января 1946 года – Ассамблея упразднила монархию и провозгласила Албанию народной республикой. Главой Президиума Учредительной ассамблеи, то есть формальным главой государства был избран Омер Нишани. Энвер Ходжа в новом правительстве занял посты премьера, а также министров иностранных дел и народной обороны.
В феврале-марте на V пленуме ЦК КПА будет взят курс на строительство социализма и тесный союз с Москвой, названный «величайшим гарантом нашей независимости и нашей народной власти». Одновременно подчеркивалось, что «наша политика должна ориентироваться на более тесную и конкретную связь с Югославией». Так появилась на свет известная албанская формула: «Дорога из Тираны в Москву лежит через Белград».
В марте была принята конституция, закрепившая переход к социализму, минуя стадию развитого капитализма.
В
Председатель Совнаркома заверил:
– Советский Союз не имеет других намерений, кроме стремления к дружбе. Это не просто слова. У Советского Союза иное отношение к малым народам, чем, допустим, у немцев и у некоторых других народов. Те считают малые народы неполноценными народами. Мы не считаем их неполноценными. Каждый народ, и малый и большой, имеет свою цену и вносит свой вклад в историческое развитие человечества. Мы будем с вами торговать, будем торговать раза в два-три больше, чем в довоенное время. Это выгодно для обеих стран.
Хело, подтверждая обоюдную выгодность торговли, заявил, что Финляндия могла бы покупать в Советском Союзе 10–15 % всего, что ей требуется.
– Ваша страна очень богата, в ней все есть.
– Богатства-то лежат в земле, их надо выкопать, а мы их еще не выкопали, – умерил Сталин финские аппетиты.
Хело рассказал о воспитании и русофобских традициях финской интеллигенции и заметил:
– Потребуется примерно лет 10, чтобы перевоспитать эту интеллигенцию, чтобы подросло новое поколение, настроенное по-другому в отношении Советского Союза.
Но участница делегации Вуолиоки возразила главе делегации:
– Потребуется не 10 лет, а гораздо меньше.
Русофобия не уйдет и через 80 лет. Хело напомнил и о некоторых традициях дружбы между народами, о Таммерфорсской конференция, где впервые встретились Ленин и Сталин. Хело рассказал, что в доме, где происходила эта конференция, правительство намерено открыть музей Ленина-Сталина.
Сталин промолчал.
Руэма почему-то поинтересовался мнением Сталина о задачах советской культуры.
Сталин поначалу даже не понял вопрос, но быстро сориентировался:
– Первая задача – уничтожить в человеке зверя, вытравить в человеке зверя, который в нем есть, вытравить или, по крайней мере, уменьшить звериное в человеке. Фашисты как раз культивировали зверя в человеке, а мы ставим задачу уничтожить зверя в человеке. Это общая, большая задача советской культуры.
Вторая, более близкая, задача – поднять культурный уровень отсталых людей, рабочих, крестьян, до уровня технической интеллигенции. Добиться, чтобы рабочий имел такие же знания, которые имеет сейчас техническая интеллигенция. Поднять культуру крестьян до уровня технических руководителей, которые есть в нашей деревне. Чтобы не было разницы между ними. Это не простая и не легкая задача. Но мы эту задачу обязательно выполним. Третья задача – братство и взаимное уважение народов.
Первая задача – общая, более далекая, вторая – более близкая, а третья – уже выполняется, уже выполнена, и мы каждый день видим доказательства этого братства и взаимного доверия народов.
Финны продолжали углубляться в вопросы культуры, попросив Сталина рассказать о влиянии на нее войны.
– Всем вам известно, что война уничтожила много культурных ценностей, памятников культуры, зданий, культурных учреждений, – отвечал глава советского правительства. – Война уничтожила много собраний ценностей культуры. В то же время война вызвала большое напряжение интеллектуальных сил народа, и война научила изобретать новые методы и средства труда и производства. Например, в сельском хозяйстве появилось много нового, создано много новых заменителей, эрзацев. Это также большое дело. Выросло умение людей работать быстрее и лучше. Одним словом, по русской пословице, «нет худа без добра».
Финны не могли обойти вопрос выплачиваемых их страной репараций, которые считали чрезмерными.
– А помогло ли бы положению Финляндии, если бы срок выплаты репараций был продлен, ну, допустим, на один или два года? – вдруг расщедрился Сталин. – Какой срок у вас установлен? Три года? Нет, шесть лет.
Посоветовались с Молотовым и тут же приняли решение:
– Допустим, продлим срок выплаты репарации до семи или, скажем, до 8 лет. Это можно было бы сделать. Тогда часть фабрик, работающих для выплаты репараций, смогла бы переключиться на производство продуктов потребления.
«Все делегаты бурно выразили свое одобрение», – записано в стенограмме встречи. Еще бы, не зря съездили!
– Чем объяснить такое особое великодушие Советского Союза и его вождей по отношению к Финляндии? – продолжал удивляться Хело.
– Финляндия не находится в особом положении. Мы одинаково относимся ко всем странам. Например, мы помогли Румынии, помогали Венгрии. Сравните, например, Италию, с одной стороны, и Венгрию и Румынию, где мы отвечаем за политику, – с другой. Все они воевали против СССР. Но сейчас Венгрия и Румыния находятся в несравненно лучшем положении, чем Италия. Месть не может быть основой отношений между народами.
– Это – исключительное великодушие Советского Союза.
– Это не великодушие, а расчет, великодушие по расчету, – поскромничал Сталин. – Когда мы к другим хорошо относимся, и они к нам хорошо относятся, и потом мы, например, Румынии и другим странам уже дали ряд льгот, которых финны еще не получили, и поэтому справедливость требует, чтобы и финнам предоставить такие же льготы. Своим великодушием мы рассчитываемся за политику царского самодержавия. Царское самодержавие своей политикой по отношению к Финляндии, Румынии, Болгарии вызывало вражду народов этих стран к России. Мы хотим, чтобы соседние страны и народы к нам хорошо относились.
Хело рассказал о ходящей в Финляндии теории о том, что это хорошее отношение к ней объясняется помощью финнов русским революционерам в свое время в борьбе против царского самодержавия. Сталин не стал разубеждать:
– Это правильно. Действительно так было. Но мы стремимся к хорошим отношениям с Финляндией не только потому, что мы соседи и потому, что у нас были личные связи с финскими революционерами. Мы уважаем, любим финский народ. Хороший народ, трудолюбивый народ. Вы посмотрите: живете вы черт знает где. Живете вы в болотах, лесах, тем не менее, построили свое государство. За свое государство упорно дрались. Сравните, например, Финляндию и Бельгию.
Одновременно Сталин призвал не идеализировать русских.
– Русский народ, как и другие народы, имеет свои недостатки.
– Да, но русские победили фашизм, – заявил Хело.
– Русские не одни победили, – вновь поскромничал Сталин. – Они победили вместе с другими народами. Ну, конечно, русские упорно дрались. Это настойчивый народ. Может быть, он лучше некоторых других народов, но он имеет свои недостатки. Русский народ упорством завоевал славу и уважение, но он также имеет свои недостатки.
Сталин выполнил свое обещание. В январском договоре 1946 года срок выплат был продлен до восьми лет, что означало снижение их ежегодной суммы с 50 до 35 млн долларов.
В самой же Финляндии основным внутриполитическим событием стал постепенный отход от дел президента Маннергейма. «Мое подорванное в начале 1945 года здоровье со временем настолько ухудшилось, что осенью я был вынужден передать обязанности главы государства премьеру и, следуя советам врачей, поискать более благоприятный климат для восстановления сил, – рассказывал Маннергейм. – Целью моего путешествия была Португалия… Отплытие на корабле до Стокгольма было назначено на 8 часов утра 3 ноября.
Накануне вечером, когда я около 12 часов ночи собирался погасить свет и лечь спать, кто-то позвонил в дверь. Это был премьер Паасикиви, который прибыл прямо от председателя контрольной комиссии Жданова».
Члена Политбюро заинтересовало, куда это Маннергейм собрался без его ведома и разрешения. Финский президент не стал встречаться со Ждановым, отправил к нему Паасикиви. «Я попросил премьера передать Жданову, что жду от него ответа до утра, до 8 часов, а также, что откладывание поездки вызовет нарушение договоренностей в тех странах, где меня ожидали. Вскоре премьер возвратился с информацией, что был сразу же принят Ждановым, который сообщил, что по согласованию с Москвой нет никаких препятствий для поездки президента».
В Португалии Маннергейма приняли со всем гостеприимством, у него были встречи и с Салазаром, и с президентом генералом Кармону. «На обратном пути я внезапно заболел и был вынужден срочно вернуться, чтобы проконсультироваться в Стокгольме с моим врачом… Из Стокгольма я отбыл прямо в Хельсинки, где меня поместили в госпиталь Красного Креста… В течение последующего месяца я был не в состоянии управлять государством, кроме как с больничной койки, насколько это вообще было возможно».
Четвертого марта Маннергейм передает правительству послание, в котором, ссылаясь на ухудшение здоровья, сообщает о своем решении уйти в отставку. Известие о его отставке с поста президента было сообщено финскому народу премьером Паасикиви, который зачитал письмо по радио…
Паасикиви 12 марта 1946 года был назначен президентом Финляндии, и через два дня состоялась передача полномочий.
Москва продолжала пытаться разыгрывать
В Потсдаме по турецкому вопросу, как мы помним, договорится не удалось. В сообщении по итогам конференции о Турции не было ни слова, а тезис о пересмотре Конвенции Монтрё страдал расплывчатостью. В начале августа Москва обратилась с нотой к Анкаре, в которой выдвинула ряд требований по Черноморским проливам.
Анкара отчаянно искала защиты у западных держав. Причем, сразу зашла с козыря. 20 августа Турция обратилась с предложением к Лондону и Вашингтону установить американские гарантии свободы мореплавания и охраны мира в зоне Проливов. В Москве это было воспринято как предельно враждебный акт.
В Кремле решили, что настало время подключить армянскую и грузинскую общественность, причем как советскую, так и зарубежную, которая двумя руками поддерживала территориальные претензии к Турции, коль скоро речь шла об исторических землях Армении и Грузии.
В сентябре прошли армянские митинги в ливанском Бейруте, Дамаске и других сирийских городах с призывами к воссоединению этих земель с Советской Арменией. Такие же митинги вскоре начались и в Соединенных Штатах, где была заметная армянская диаспора.
В советской прессе пошли обращения грузинских ученых, в которых доказывалась историческая обоснованность возвращения Грузии «исконно грузинских» районов Трабзона, Гиресуна, Гюмюшхане и Байбурта.
В Турции советские претензии вызвали бурю эмоций. Официальная пресса вновь начала открытую антисоветскую и антикоммунистическую кампанию.
Конец лета – осень 1945 года – время, когда в США появилась целая цепочка документов, где подчеркивалась озабоченность попытками СССР расширить с помощью «турецкого плацдарма» свое военное и политическое присутствие в регионах Средиземного мора, Ближнего и Среднего Востока. В докладе директора Центральной разведки Хойта Ванденберга «Внешняя и военная политика СССР», секретном меморандуме начальника управления Ближнего Востока и Африки госдепартамента Лоя Хендерсона, меморандуме Дина Ачесона говорилось о необходимости предотвратить «любые советские планы силой или угрозой применения силы добиться своего в отношении Дарданелл и Турции». Отсюда необходимость оказать Турции всю возможную дипломатическую, моральную, экономическую и даже военную поддержку.
США и Великобритания предпочли пока не обострять ситуацию и в ноябре в нотах турецкому правительству напомнили решения Потсдамской конференции: проливы должны быть открыты для торговых судов, военные корабли черноморских стран должны иметь свободу прохода через проливы, а всех остальных стран – только с согласия черноморских государств и в ограниченном тоннаже.
Четвертого декабря в Стамбуле молодежные группировки устроили демонстрацию, закончившуюся при полном попустительстве полиции погромами редакций газет, где после победы над фашизмом стали публиковаться статьи левого содержания, принадлежавшее советскому гражданину издательство «Беррак» (Ясность) и магазин советской книги. Такие же выступления прошли в Измире и Бурсе. Правительство СССР заявило протест, обвинив в причастности к погромам турецкие власти. Что было чистой правдой: эти акции, антикоммунистическая и русофобская пропаганда были организованы единственной легальной в Турции Народно-республиканской партией (НРП).
Депутат парламента отставной генерал Кязым Карабекир 20 декабря под бурные аплодисменты коллег-законодателей заявил:
– Проливы – это поистине дыхательное горло нашей нации (слово «богаз» в турецком означает и «пролив», и «горло» –
Вскоре Карабекира изберут спикером парламента. В декабре были амнистированы и освобождены из тюремного заключения все пантюркисты, которым вновь разрешили издавать свои печатные органы.
К концу 1945 года отношения между Москвой и Анкарой были окончательно испорчены. Турция в поисках защиты от «угрозы с севера» бросилась в объятья Запада, прежде всего – Соединенных Штатов, предлагая себя на роль бастиона, противостоящего Советскому Союзу на фронте холодной войны. Вскоре там появятся американские военные базы и западные разведывательные центры.
Ким Филби подтверждал: «В то время Стамбул был главной южной базой, откуда велась работа против Советского Союза и социалистических стран, расположенных на Балканах и в Восточной Европе».
В разраставшемся списке разногласий между СССР и западными странами все более важное место занимал
Молотов 17 августа информировал британского посла Керра: «В ответ на Ваше письмо от 10 августа сообщаю, что 9 августа советский посол в Иране информировал иранское правительство относительно решения Берлинской конференции глав трех союзных держав о немедленном выводе союзных войск из Тегерана. Что же касается вопроса о деталях отвода указанных войск, то необходимые указания будут даны в ближайшее время Советским военным командованием».
Одновременно СССР продолжал попытки укрепить свое влияние в Иране через поддержку национальных движений. В начале августа в Северном Иране (Иранском Азербайджане) начались массовые беспорядки. Отказавшись от идеи революционизации всей страны, Кремль сузил первоначальные планы, ограничившись лишь поддержкой сепаратизма в Южном Азербайджане и Северном Курдистане, что было зафиксировано в решении Политбюро 8 октября, за день до отъезда Сталина в отпуск.
Еще 6 сентября не без советского участия была образована Демократическая партия Азербайджана на основе региональных отделений партии Туде и рабочих союзов. Попытки иранских властей подавить или хотя бы локализовать сепаратистские выступления встречали тихое, но решительное противодействие командования советского военного контингента.
Шестого ноября НКИД направил Тегерану ноту, в которой угрожал, что отправка дополнительных иранских контингентов в северную часть страны заставит СССР «ввести в Иран свои дополнительные войска в целях охраны порядка и обеспечения безопасности своих гарнизонов». Одновременно было разрешено принимать на советской территории азербайджанцев, преследуемых иранскими войсками.
В ноябре Всенародное собрание азербайджанцев заявило о желании добиться самоуправления и объявило о выборах в собственный меджлис. На нем лидер ДПА Сеид Пишевари объявил список сформированного им кабинета министров. Одновременно посланцы из Баку организовали съезд демократической партии Иранского Курдистана, на котором было создано народное правительство курдов во главе с Мохаммедом Гази.
Иранское правительство Ибрагима Хакими направило в мятежную провинцию Тебризскую дивизию генерала Дорошкани. Однако части нашего 15-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Глинского блокировали ее в Казвине и не пропустили в Тебриз.
Западные столицы, выступая против сепаратизма азербайджанцев и курдов, требовали ускорить вывод из Ирана советских войск. Ответ СССР содержался в письме Молотова Гарриману от 29 ноября: «События, имевшие место в последние дни в Северном Иране, не только не являются вооруженным восстанием, но и не направлены против шахиншахского правительства Ирана. Теперь, когда опубликована декларация Народного Собрания Северного Ирана, видно, что здесь дело идет о пожеланиях относительно обеспечения демократических прав азербайджанского населения Северного Ирана, стремящегося к национальной автономии в пределах Иранского государства и имеющего свой особый язык, отличный от персидского языка… Что касается советского военного командования, то оно не препятствовало и не препятствует передвижению иранских воинских частей и жандармско-полицейских отрядов, находящихся в районах Северного Ирана… В этих районах Ирана находится один пехотный полк, две пехотные бригады, два полка жандармерии и полицейские части, наличие которых может обеспечить порядок и спокойствие в этих местах. К посылке новых иранских войск в северные районы Ирана советское правительство отнеслось отрицательно и сообщило иранскому правительству о том, что посылка дополнительных иранских войск в Северный Иран могла бы вызвать не прекращение, а усиление беспорядков, а также усиление кровопролития, что заставило бы советское правительство ввести в Иран свои дополнительные войска в целях охраны порядка и обеспечения безопасности советских гарнизонов».
Оснований для ускорения вывода войск Молотов не усматривал.
Тем временем после проведения выборов в Азербайджанский меджлис его сессия открылась 12 декабря. При прямой поддержке Москвы была провозглашена Демократическая Республика Азербайджан, а лидер демократической партии Джафар Пишевари назначен главой правительства.
Стоит ли говорить, что советско-иранские отношения резко обострились, последовал обмен жесткими дипломатическими нотами. Москва прямо дала понять, что попытка иранцев бросить войска против новой республики лишь усилит беспорядки, «может привести к кровопролитию» и вынудит СССР ввести в Иран новые части «для охраны порядка и обеспечения безопасности своих границ».
На
«После майского кризиса в соответствии с моими директивами франко-британские отношения были заморожены, – писал возмущенный де Голль. – В Сирии и Ливане наши слабые силы и крупные доставленные туда английские соединения оставались на занятых ранее позициях; политиканство местных руководителей продолжало провоцировать беспорядки; правительства Дамаска и Бейрута рассылали многочисленные ноты и послания с требованием вывода всех иностранных войск; соседние арабские государства – Египет, Ирак, Трансиордания, Палестина – дружно вторили „своим угнетаемым братьям“, прекрасно приспособившись при этом к британской опеке и оккупации».
Независимость Сирии и Ливана была признана де-факто, когда 24 октября 1945 года эти два арабских государства на равных основаниях с Францией стали странами – основателями Организации Объединенных Наций.
По хорошему, Франции оставалось только вывести свои войска из Леванта. Но де Голль не мог уйти просто так.
В начале декабря ему был представлен проект соглашения о выводе войск, подготовленный английским правительством и французским посольством в Лондоне. Де Голля он не удовлетворил. «Судя по тексту проекта, французам и англичанам надлежало одновременно покинуть сирийскую территорию, причем французам предлагалось сконцентрироваться в Ливане, но ничего конкретного не требовалось от англичан…
Зная, на какие проделки способно Министерство иностранных дел Великобритании, и видя, какое угнетающее бессилие проявляет наша дипломатия в отношениях с Великобританией, я сразу же усомнился в добропорядочности представленного мне проекта. Но поскольку Кэ д'Орсэ в Париже и наше посольство в Лондоне заверили меня в безосновательности моих подозрений, я дал добро на заключение соглашения. 13 декабря г-да Бевин и Массигли подписали в Уайтхолле два документа: о передислокации войск и о совместных консультациях по предотвращению инцидентов на Востоке.
Вскоре, однако, стало очевидным, что наша дипломатия и английская по-разному толкуют подписанные документы… Англичане признавали, что Сирию покидают все войска, но при этом наши части – 7 тысяч человек – и английские соединения – 35 тысяч человек – перебираются в Ливан, который британцы не покинут, пока не покинем его мы. Короче говоря, суть „соглашения“ сводилась к тому, что Франция уходит со Среднего Востока, поскольку пароходы с нашими войсками могли следовать из Бейрута лишь в Алжир, Бизерту или Марсель, в то время как Британия перебазирует свои силы в Каир, Багдад, Амман и Иерусалим, то есть становится хозяйкой здешних мест».
Де Голль дал задний ход. Глава Временного правительства собирался было денонсировать соглашение с англичанами, но натолкнулся на непонимание внутри кабинета и в парламенте. Англичане же спокойно и не без оснований ждали ухода де Голля с поста главы французского правительства.
Весной 1946 года французские солдаты покинут территорию Сирии, а в августе – Ливана, погрузившись на корабли в Бейруте.
Сирийская журналистка Сихам Торжеман, тогда юная девушка, описала в мемуарах празднование «ночи французской эвакуации» в апреле 1946 года. Дамаск отмечал свою первую ночь независимости как «свадьбу свободы», где «счастливой и прекрасной невестой» был сам древнейший город планеты. «Люди съезжались в город на повозках и автомобилях, все было освещено праздничной иллюминацией: фасады домов, отели и тротуары, электрические столбы, сады Мардже, Хиджазская железная дорога, набережная реки Барада, все дороги и перекрестки». Музыканты и певцы всю ночь развлекали ликующие толпы людей, заполнившие улицы близ центральной площади Мардже. «Свадьба независимости Сирии, – вспоминала она, – продолжалась до самого рассвета».
Уход Франции из Леванта ввел Сирию и Ливан в число независимых арабских государств. В другие регионы, в частности в Алжир и в Аден, позднее переименованный в Южный Йемен, независимость придет много позже в результате ожесточенной и упорной борьбы с колонизаторами.
А куда-то не придет до сих пор, в частности на многострадальную землю Палестины.
По окончании войны освобожденные из концлагерей евреи оказались как в советской оккупационной зоне, так и в западных.
В лагерях для перемещенных лиц в Западной Европе оказалось более ста тысяч евреев, и союзники долго не могли решить, что с ними делать.
Израильский историк Гершель Лехман пишет: «От других стран им нужно было только одно – международное признание созданного национального очага. Британцам же хотелось как можно дольше сохранять контроль за нефтеносным и стратегически важным Ближним Востоком, полностью перешедшим в их руки (послевоенной Франции пришлось оставить Сирию и Ливан). Высокопоставленные британские политики порой открыто заявляли, что им важен контроль, а не решение палестинского вопроса».
При этом ситуация в Палестине только обострялась. Лондон, чтобы поддерживать хрупкое равновесие, не потерять контроль над нефтяными предприятиями и портом Хайфы, защитить Суэцкий канал и сохранить дружеские отношения с ведущими фигурами арабского мира, попытался снизить темпы эмиграции евреев из Европы. Дошло до того, что британский флот стал топить корабли, везущие беженцев в Палестину, обвиняя в этом несуществующую арабскую террористическую организацию.
Бевин позволял себе публичные антисемитские высказывания:
– Если евреи, при всех своих страданиях, норовят пролезть без очереди, это может вызвать новую волну антисемитизма.
Схожих взглядов придерживался и Эттли.
Трумэн теоретически поддерживал репатриацию европейских евреев в Палестину, учитывая и позицию сплоченной диаспоры внутри США. Но заявления американской администрации на этот счет вызывали яростную реакцию арабских лидеров, от которых зависело благополучие и американских нефтяных интересов на Ближнем Востоке.
В Лондоне же позицию Трумэна расценивали как вмешательство во внутренние дела Великобритании.
Большую роль в последующих событиях сыграла позиция Советского Союза. Чем дальше, тем больше Сталин стал склоняться к идее создания еврейского государства на Ближнем Востоке. Евгений Максимович Примаков писал о логике Кремля: «За всем этим стояли расчеты И. В. Сталина на то, что на Ближнем Востоке возникнет связанное с СССР государство, которое может превратиться в „социалистический остров“, разлагающий арабское феодально-помещичье окружение, и ограничит влияние Великобритании на Ближнем Востоке. Сталин был информирован о том, что еврейская община в Палестине в течение десятилетий формировалась из малоимущих, трудящихся слоев евреев, эмигрировавших в основном из стран Европы. Значительный приток иммигрантов в Палестину происходил в период и после Второй мировой войны, многие из них прошли через ужасы фашистских концлагерей, часть воевала в рядах Советской армии, в партизанских отрядах Белоруссии, Украины, Югославии, Франции. В те годы в среде евреев в Палестине были широко распространены симпатии к СССР.
Создаваемые еврейские поселения в Палестине, прежде всего, сельскохозяйственные общины (мошавы) и коммуны (кибуцы), заимствовали социалистические элементы владения собственностью и организации труда. В Палестине с начала 20-х годов прошлого столетия действовала относительно сильная и многочисленная Коммунистическая партия Палестины».
Советский Союз был настроен поддерживать идею создания независимого еврейского государства на Ближнем Востоке куда более последовательно, чем США, не говоря уже о Великобритании. «Кроме нас все были против, – вспоминал Молотов. – Кроме меня и Сталина… Мы сторонники интернациональной свободы, почему мы должны быть против, когда, собственно говоря, отказать – значит повести какую-то враждебную политику в национальном вопросе… Мы, правда, предложили два варианта: либо создать арабо-израильское объединение, поскольку живут та и другая нации вместе, мы поддерживали такой вариант, если об этом будет договоренность. Если нет договоренности, тогда отдельное Израильское государство. Но оставались на позициях антисионистских».
После окончания Второй мировой войны, когда стали очевидны масштабы холокоста, лидеры ишува жестко поставили вопрос о переселении в Палестину евреев из европейских лагерей для перемещенных лиц, невзирая на ограничения иммиграции, установленные «Белой книгой».
Осенью 1945 года «Иргун», «Лехи» и «Хагана» объединили усилия и стали осуществлять совместные теракты, чтобы положить конец британскому присутствию в Палестине. В течение нескольких месяцев шли ограбления банков, нападения на британские гарнизоны, полицейские участки, инфраструктурные объекты и похищения британских чиновников. Оружие не только похищалось из британских арсеналов, но и изготавливалось в подпольных мастерских.
Еврейское агентство во главе с Бен-Гурионом отрицало любую причастность к этим операциям, как и участие в них «Хаганы». Британские власти отреагировали массовыми облавами, обысками и арестами. Усиление британского воинского контингента в Палестине не привело к снижению активности еврейского сопротивления.
В конце 1945 года для решения проблемы репатриации была создана британо-американская комиссия. В мае 1946 года она опубликовала отчет с предложением выдать сто тысяч разрешений на иммиграцию.
Это не удовлетворило силы сопротивления. Пиком их террористической деятельности стал взрыв в ночь на 17 июня 1946 года десяти из одиннадцати мостов, связывавших Палестину с соседними государствами. Ответная карательная акция британцев, начавшаяся в субботу 29 июня, вошла в историю как «Черная суббота». В течение двух недель британцы производили массовые аресты.
«Иргун» Менахема Бегина ответил на «Черную субботу» взрывом иерусалимской гостиницы «Кинг Дэвид», где располагались многие британские учреждения. Британия реагировала встречным террором: разоружением евреев, массовыми арестами, повешением бойцов еврейского сопротивления. Но евреи снова раздобывали оружие, массовые аресты усиливали массовое сопротивление, а на казни лидеры Эцела ответили «законом возмездия»: они обещали за каждого своего повешенного бойца вешать одного английского солдата. Страна превратилась в пороховую бочку.
А евреи, между тем, продолжали прибывать, несмотря на все ограничения.
Критическим положение станет летом 1947 года, когда британский флот атаковал суда, следующие за еврейскими эмигрантами во французские порты и из них. Один корабль, перевозивший более 4 тысяч евреев, включая беременных женщин, детей и стариков, переживших нацистские лагеря, потерявших семью в ходе холокоста, был протаранен британскими эсминцами. Для Великобритании это станет репутационной катастрофой.
Британское правительство 2 апреля 1947 года проинформирует Организацию Объединенных Наций, что откажется от мандата на Палестину в субботу 15 мая 1948 года и предоставит ООН решать дальнейшую судьбу подмандатной территории.
Генассамблея ООН после долгих и запутанных обсуждений и переговоров 29 ноября 1947 года 33 голосами против 13 примет решение о разделе Палестины на три части: Еврейское государство, Арабское государство и город Иерусалим и Вифлием как отдельный субъект под международной юрисдикцией. Это решение получило название «формула Молотова».
План ООН был принят еврейским руководством, которое объявило о создании государства, названного Израилем. Но его не признало ни палестинское руководство, ни арабские страны, которые начали войну, чтобы не допустить его реализации.
Арабо-израильский конфликт со всей остротой продолжается и в наши дни.
Советские войска начали готовиться к возвращению домой.
Маршал Мерецков писал: «10 сентября было днем окончания полной капитуляции и пленения Квантунской армии. Оглянулись мы назад – и сами удивились: армия-то эта была разгромлена за 12 суток. Таких темпов, по чести говоря, никто не ожидал. А последующие три недели явились временем принятия капитуляции. На эту неприятную для самураев процедуру ушло, таким образом, больше времени, чем на военные действия».
О том, как уходили, рассказывал и Плиев: «В середине сентября мы уже закончили планирование марша частей и соединений для возвращения из Северо-Восточного Китая на территорию Монгольской Народной Республики. Основная масса советских и монгольских войск выступила в обратный путь 15 сентября и уже к концу месяца должны была прибыть в свои районы сосредоточения».
Японские войска продолжали сдаваться и после подписания акта о капитуляции. 4 сентября оружие сложили 2200 японских солдат на острове Уэйк в Тихом океане. 7 сентября капитулировали японские войска на островах Рюкю.
Англичане принимали капитуляцию японских войск в Индонезии и Вьетнаме тоже уже после 2 сентября, при этом им не пришлось брать пленных с новыми боями. А вот в Китае кровь лилась еще в течение недели после подписания Акта. Японцы, памятуя о своих зверствах в этой стране, боялись сдаваться в плен китайцам и сопротивлялись до последнего – даже вопреки ясно выраженной воле своего императора.
Японские гарнизоны на отдельных островах и береговых анклавах сдавались вплоть до начала ноября 1945 года. 6 октября капитулировали японские войска в Джесселтоне (Кота-Кинабалу) на Борнео, 9 октября – на Андаманских и Никобарских островах. 19 октября сложили оружие японские военно-морские силы на архипелаге Мьей (Мергуи) в Бирме, 21 октября – войска в Паданге на Суматре; 25 октября – в бирманском Татхоуне. Некоторые небольшие подразделения оставались в джунглях, где им некому было сдаваться. Последние из них обнаружили американцев или англичан, которым они могли бы вручить свои мечи, только в феврале-марте 1946 года.
Как мы знаем, 22 августа американцы предложили учредить в Вашингтоне союзническую Дальневосточную консультативную комиссию (ДВКК) по Японии в составе США, Великобритании, СССР, Китая, Австралии, Канады, Франции, Нидерландов, Новой Зеландии и Филиппин, которая наделялась контрольными функциями и могла давать рекомендации Макартуру по вопросам оккупационной политики.
Молотов 5 сентября ответил Гарриману, что «Советское правительство согласно с указанным предложением об учреждении Консультативной Комиссии».
Но затем Москва отказалась от участия в таком формате, настаивая на создании в Токио контрольного органа в составе США, СССР, Англии и Китая по образцу работавшего в Берлине. Но на это уже не пошел Вашингтон, вовсе не заинтересованной хоть в какой-либо советской роли в Японии.
22 сентября вышла директива № 270 °Cтавки советского Верховного Главнокомандования маршалу Василевскому: «Генерал Макартур обратился через Деревянко с просьбой разрешить ему организовать с Вами прямую радиосвязь и предоставить возможность непосредственно с Вами сноситься.
Макартур вначале старался игнорировать наши интересы и не искал с нами связи.
По имеющимся у нас сведениям, Макартур вместо пленения распускает по домам личный состав вооруженных сил Японии, т. е. повторяет ту же ошибку, которая была сделана в 1918 году в отношении Германии. При этом Макартур не считается с нашим мнением и игнорирует интересы общего дела.
Макартур, у которого совесть не чиста, ищет теперь установления с Вами непосредственной связи и этим путем хочет сделать нас соучастниками его мероприятий и ответственными за них совместно с американцами.
Учитывая эти обстоятельства, Вы должны уклониться на данном этапе от установления с Макартуром непосредственной связи и не откладывать своей поездки в Москву».
Трумэн перекладывал ответственность за срыв работы Дальневосточной комиссии на Москву. «Англичане не возражали против нашего подхода к оккупации Японии и Кореи. Но Россия до сих пор отказывалась принимать какое-либо участие в заседаниях Дальневосточной консультативной комиссии, созванной осенью в Вашингтоне. Мы не смогли прийти к какой-либо формуле, позволявшей нам добиться сотрудничества России в оккупации Японии».
Все перипетии безрезультатных советско-американских переговоров по этому вопросу осенью 1945 года нам известны.
Американцы просто сами хозяйничали в Японии. По поручению Трумэна 6 сентября ОКНШ обрисовал Макартуру его права: «1. Полномочия императора и японского правительства по управлению государством предоставлены вам как главнокомандующему оккупационными войсками союзников. Вы будете использовать свою власть так, как сочтете нужным для выполнения порученной миссии. Наши отношения с Японией строятся не на договорной основе, а на условиях безоговорочной капитуляции. Поскольку ваша власть является высшей, вы не будете принимать никаких вопросов со стороны японцев относительно ее масштабов.
2. Контроль над Японией осуществляется через японское правительство в той мере, в какой удается достичь удовлетворительных результатов. Это не ущемляет ваше право действовать непосредственно, если это необходимо. Вы можете исполнять приказы, изданные вами, применяя такие меры, которые вы считаете необходимыми, включая применение силы».
Экономика Японии находилась в тяжелом состоянии. Из 206 городов 98 находились в руинах. В 16 же крупнейших городах, подвергавшихся несколько месяцев американским ковровым бомбардировкам, жизнь просто была парализована. 8 млн японцев оставались без крова. Как подсчитают позже, в годы войны Япония потеряла более 30 % своего национального богатства, главным образом от налетов американской авиации. На 85 % были уничтожены мощности нефтеперерабатывающей промышленности. Остро не хватало продовольствия, топлива.
Будущее представлялось японцам крайне неопределенным. Неясно, что станет с военными. Промышленные предприятия закрыты. Прежние правительственные институты должны быть упразднены или коренным образом реорганизованы.
Рут Бенедикт в классическом труде «Хризантема и меч» писала: «Справедливость в Японии зависит от признания за каждым человеком своего места в большой сети общей взаимозависимости, которая охватывает и его предков, и его современников». Нет ничего более невыносимого для японца, чем неопределенность своего статуса, ведь с самого рождения каждый из них точно знает свое положение в семье, обществе, стране. Но в США нет схожего представления об иерархии и «своем месте», что, кстати, вызывало у японцев презрение. Воспринять американские принципы – это разрушать основы, связывающее общество воедино.
Теперь, в условиях оккупации, все пребывали в растерянности. Единственной путеводной звездой оставался император. Все привычное было сметено, преобразовано или отдано на милость победителя.
Для изучения состояния японской и китайской экономики был командирован Эдвин Локк. После разговора с Макартуром в Токио Локк писал Трумэну 19 октября: «Генерал Макартур придавал большое значение влиянию России на японские дела, выражая озабоченность „подпольной коммунистической агитацией“ в Японии. Многие из так называемых либеральных элементов Японии являются коммунистическими, заявил он, и, по его мнению, японский коммунизм управляется из Москвы».
Карл Комптон, президент Массачусетского технологического института, также был отправлен в Японию – с миссией изучить технические новинки и достижения японских ученых и инженеров. По возвращении в Вашингтон его принял президент, который остался весьма доволен услышанным.
«Мы все были очень удивлены, – сообщал Комптон, – явным отсутствием злобы и стремлением практически всех японцев, с которыми мы имели контакт, помочь нам и показать, что они делали. Мы приписывали это нескольким факторам, таким как (а) комплекс неполноценности, который побуждает их искать признания и оценки своих достижений, (b) тот факт, что император приказал им сотрудничать и, следовательно, они могли это делать без чувства позора или нелояльности, (с) тот факт, что они фактически были нацией рабов при феодальной системе, в которой военные были властителями. Таким образом, рядовой гражданский человек в Японии был переведен в повиновение от одного сюзерена к другому, в данном случае к нашим собственным оккупационным силам. Для многих из них этот сдвиг означает очень мало при условии сохранения возможностей для получения средств к существованию при новом режиме. Генерал Макартур подчеркивает этот последний фактор».
Дважды – 17 сентября и 19 октября – Трумэн передавал через Маршалла приглашения Макартуру вернуться в США, чтобы ему могли оказать воинские почести за победы на Тихом океане. Но Макартур оставался в Японии. 18 сентября он перенес свою главную ставку в Токио. Верховное командование союзными оккупационными войсками разместилось в бывшем штабе Токийского округа японской армии. Через девять дней туда нанес визит император Хирохито.
Все в этом визите было беспрецедентным. Император до этого вообще никуда с визитами не ездил, ездили к нему. Император был в цилиндре, визитке и полосатых брюках, впервые появившись на публике в гражданской одежде. С ним были главный камергер, переводчик и врач. Хирохито била заметная дрожь. Макартур подумал, что император явно чего-то боится.
– Очень, очень рад вас видеть, сэр! – приветствовал его Макартур.
Удивлены были все. И божественный тэнно, к которому впервые обратились «сэр». И подчиненные Макартура, которые в первый раз услышали, чтобы хамоватый генерал сказал кому-то «сэр». Хирохито произнес:
– Я прибыл к вам, генерал Макартур, чтобы представить себя на суд власти, которую вы представляете. Перед вами тот единственный человек, который несет ответственность за каждое политическое и военное решение и за те действия, которые совершил мой народ на войне.
Это привело генерала в замешательство. «Этот смелый поступок взять на себя ответственность, чреватую смертью, – писал Макартур, – ответственность, подкрепленную фактами, которые были мне прекрасно известны, что потрясло меня до глубины души».
Хирохито, более не обожествляемому новыми хозяевами Японии, милостиво разрешили остаться императором.
Четвертого октября японскому правительству вручили директиву Штаба оккупационных войск об «отмене ограничений в отношении политических, гражданских и религиозных свобод». Директива требовала ликвидировать все ограничительные законы, в том числе запрещавшие критику императора и устанавливавшие нормы общественного порядка, распустить спецслужбы, уволить министра внутренних дел и руководство всех силовых структур.
Оккупационные власти 11 октября приказали выпустить из тюрем около трех тысяч политзаключенных, предоставить избирательное право женщинам, перестроить систему образования, провести «демократизацию экономики», создать профсоюзы.
Началось партийное строительство. Руководители распущенных довоенных партий создали Либеральную партию, Японскую консервативную партию и Прогрессивную партию, выступавшие за сохранение японской государственности и против усиливавшихся коммунистов. 1 декабря состоялся IV съезд разгромленной в середине 1930-х годов Компартии Японии – первый легальный съезд японских коммунистов. На выражение интересов крестьянства претендовала Партия сотрудничества. Социалистическая партия возникла в результате объединения довоенных социал-демократических групп.
Лидирующее положение Либеральной партии (которая станет Либерально-демократической и правящей до настоящего времени) – с американской помощью – определилось достаточно быстро. Сформировалась «правящая тройка», включавшая лидеров ЛДП, высшего эшелона госчиновников и ведущих деятелей делового мира, которых объединяла идея «возрождения Японии на новой основе». Стратегический курс формирующейся новой правящей группировки был сформулирован Ёсидой Сигэру, возглавлявшим несколько японских правительств.
В день Нового, 1946, года Хирохито, в соответствии с традицией, представил свои стихи на ежегодный всеяпонский поэтический конкурс.
Стихи не очень понравились Макартуру. Зато он не мог не приветствовать следующий шаг императора. В этот же самый день, идя навстречу пожеланиям оккупационных властей, Хирохито издал указ, который потряс сами основы японской государственности. В нем говорилось: «Мы стремимся всегда быть рядом с народом и всегда желаем делить с ним его горе и радости. Связи между нами и нашим народом издавна покоились на взаимном доверии и близости. Они не зависят ни от каких легенд и мифов. Они не основаны на ложном понятии, что император обладает божественной сущностью и что японская нация стоит выше всех других наций и ее судьба – править миром».
Таким образом, Хирохито официально отрекся от своего божественного происхождения. Синтоизм был лишен статуса государственной религии. Взамен Макартур разрешил императору проводить богослужебные обряды в честь богини Аматэрасу, что японцы восприняли как косвенное признание чужеземцами безусловного факта божественного происхождения императорской династии.
Американская военная администрация в Японии, не желая провоцировать японцев на беспорядки и сопротивление оккупационным властям, не стала, как в Германии, сама арестовывать военных преступников, подлежавших суду Международного военного трибунала.
Решения об аресте принимались – по представлению американских властей – японским парламентом. Но и после этого будущих подсудимых не конвоировали к месту заключения, а предоставляли им право явиться в суд самостоятельно – в течение 10 суток после объявления им постановления об аресте. 6 декабря 1945 года было вынесено решение о предании суду бывшего главы правительства князя Фумимаро Коноэ. Именно он настоял в свое время на войне против США и Великобритании. Коноэ выждал предоставленные ему на явку в суд десять дней и за несколько часов до истечения срока покончил с собой. Соблюдать самурайские традиции не стал, принял яд. Как Гитлер.
Четвертого января 1946 года штаб Макартура направил японскому правительству директиву, в которой определял семь категорий лиц, подлежащих устранению с государственных и политических постов. Всего чистке подлежали 210 288 человек. Две трети из них – профессиональные военные и связанные с ними политики. Из 7769 сотрудников министерств и ведомств, подвергшихся проверке, были уволены лишь 814 человек. Из числа депутатов парламента довоенного и военного времени запрет на политическую деятельность распространили на 434 человек.
Японских военных преступников в полной мере так и не накажут. Американцы проявили к ним изумительное великодушие. Император Хирохито вообще избежит какой-либо ответственности.
Известно, что СССР, Китай, Австралия настаивали на наказании императора (судить и выслать в Китай), как и американские сторонники жестких антияпонских мер. Его защитил Вашингтон. Макартур в своих воспоминаниях писал: «Я полагал, что если император был бы осужден, а возможно, и повешен, как военный преступник, то в таком случае потребовалось бы образовать военное правительство в Японии, и тогда, возможно, могла вспыхнуть партизанская война».
Пожалуй, самым шокирующим в истории с японскими военными преступлениями была судьба «Подразделения 731», занимавшегося подготовкой к бактериологической войне и проводившего опыты над тысячами военнопленных, в том числе и над американцами, под патронажем Квантунской армии. Огромный комплекс в районе Харбина на территории Маньчжурии, которым руководил генерал Сиро Исии, имел штат из 3000 ученых и врачей из университетов и медицинских учебных заведении Японии, и 20 тысяч человек вспомогательного персонала. Они создавали бактериологические оружие со штаммами черной оспы, тифа, сибирской язвы, холеры и испытывали его более чем на трех тысячах заключенных, которых называли «марута», или «дрова». В 1939 году во время боев на Халхин-Голе сотрудники «подразделения 731» попытались заразить возбудителем брюшного тифа реки в округе. В 1940 и 1941 годах над Центральным Китаем разбрасывали с самолета рисовую и хлопковую шелуху, зараженную черной оспой. Потом для экспериментов появились 1485 американских, английских, австралийских и новозеландских военнопленных, содержавшихся в Мукдене.
Так вот, Макартур предоставил всем, кто был связан с этими экспериментами, включая руководителя «Подразделения» генерала Исии, полный иммунитет от преследования. Это позволило американцам получить все накопленные при проведении опытов данные. Требования Советского Союза предать Исии и его сотрудников Международному Токийскому трибуналу были решительно отклонены.
Всего на Токийском процессе, где судили японских военных преступников, обвинялись 29 человек. Из них двое умерли в ходе суда, один – идеолог японского милитаризма Сюмэй Окава – был признан невменяемым и отправлен в психбольницу; семеро, в их числе генерал армии Тодзё, приговорены к смертной казни и повешены в декабре 1948 года. Остальные получили различные сроки заключения – от 7 лет до пожизненного. Но вскоре помилованы. Бывший посол Японии в Москве Мамору Сигэмицу, отсидев чуть больше четырех лет, стал впоследствии министром иностранных дел Японии и спокойно посещал страны-победительницы.
Вопрос о «северных территориях» тогда даже не стоял. В изданном 29 января 1946 года Меморандуме Макартура японскому правительству прямо говорилось, что из-под государственной и административной юрисдикции Японии исключаются все находящиеся к северу от Хоккайдо острова Курильской гряды. В том числе «группа островов Хабомаи (Хапомандзе), включая острова Сусио (Танфильева –
В мае 1947 года вступила в силу новая Конституция Японии. Формально она представляла собой серию поправок в Конституцию Мэйдзи, но эти поправки были настолько фундаментальны, что их считают новой Конституцией. В ее первой главе устанавливалось, что «император является символом государства и единства народа, он правит согласно воле народа, которому принадлежит суверенная власть».
Американские демократические интенции в Японии подошли к концу в 1949 году, когда замаячила перспектива войны в Корее, и в самой Японии все более сильные позиции обретали коммунисты. Демократизация была остановлена, так же, как и меры по демилитаризации Японии. Ее территория была оккупирована американскими войсками, и до 1952 года японское правительство подчинялось военной администрации во главе с Макартуром. И еще 20 лет после этого американцы удерживали острова Рюкю, в том числе и Окинаву.
Японский историк Танака замечает: «В настоящее время на 94 американских военных базах расположено приблизительно 47 000 военнослужащих. ¾ всех военных объектов США в Японии расположены на острове Окинава, который расположен близко к Корейскому полуострову и к Китаю. Правительство Японии несет существенные расходы по содержанию американских баз, но финансовая сторона вопроса угнетает японцев не так сильно, как моральная – американские военные базы воспринимаются местным населением как тягостное наследие оккупационного периода».
Корея, которая до освобождения ее Красной армией оставалась японской колонией, если не провинцией, обрела статус, но какой?
Корейская проблема в Потсдаме отдельно не обсуждалась, однако была затронута в ходе двусторонней встречи Сталина и Черчилля 22 июля, когда Молотов предложил обменяться мнениями о системе опеки на Корейском полуострове. Тогда согласились передать корейский вопрос на обсуждение СМИД.
Накануне выступления против Японии маршал Василевский обратился с призывом к корейскому народу подняться на священную войну против японских поработителей: «Темная ночь рабства над землей Кореи тянулась долгие десятилетия и, наконец, час освобождения настал. Справедливый меч Красной армии занесен над японским милитаризмом, и судьба Японии предрешена».
Части 25-й армии во взаимодействии с кораблями Тихоокеанского флота овладели ключевыми центрами. 15 августа был объявлен Днем освобождения Кореи. Но сопротивление отдельных японских гарнизонов продолжалось до 25 августа, когда высадившиеся в Пхеньяне и Хамхыне советские десанты завершили разгром японской группировки.
В боях за освобождение Кореи потери советских войск составили около пяти тысяч человек убитыми и ранеными.
Руководитель советской военной администрации в Корее генерал-майор Николай Георгиевич Лебедев справедливо замечал: «Ни американские, ни другие войска боевых действий на территории Кореи не вели и в освобождении Кореи участия не принимали. Американские войска высадились на территорию Южной Кореи 8 сентября 1945 года, т. е. уже после капитуляции Японии».
Корейские части в боевых действиях непосредственного участия тоже не принимали. Героическая Корейская народно-революционная армия (КНРА), командовал которой Ким Ир Сен, – некоторое преувеличение. С декабря 1940 по сентябрь 1945 года Ким Ир Сен находился на советской территории (село Вятское Хабаровского края) и прибыл в Корею в сентябре 1945 года, уже после освобождения. Это ни в коей мере не умаляет подвига корейских партизан в более ранние годы.
Ким Ир Сен был назначен помощником коменданта Пхеньяна. Он вернулся в Корею в звании капитана РККА, награжденный Орденом Красного Знамени как «активный участник партизанского движения в Маньчжурии по борьбе с японскими оккупантами с 1931 по 1940 годы».
На стадионе Пхеньяна 14 октября 1945 года состоялся митинг в честь Советской Армии. На нем командующий 25-й армией генерал-полковник Иван Михайлович Чистяков представил Ким Ир Сена как «национального героя» и «знаменитого партизанского вождя». После этого Ким произнес речь в честь РККА.
В декабре 1946 года Кима назначат председателем Северокорейского оргбюро Компартии Кореи, а потом – председателем Временного народного комитета Северной Кореи.
В ходе переговоров между верховными командными структурами СССР и США еще до вступления Советского Союза в войну с Японией была определена условная линия разграничения боевых операций двух держав. Американцы изначально заявили претензии на стратегически важные районы юга – от Пусана до Инчхона. Затем уже 15 августа Трумэн направил Сталину на согласование проект приказа, по которому американцы принимают капитуляцию японских войск к югу от 38-й параллели, а советские – к северу.
Президент Трумэн в мемуарах писал: «38-я параллель как разделительная линия в Корее никогда не была предметом международных дискуссий. Это было предложено нами как практически осуществимое решение, когда внезапный крах японской военной машины создал вакуум в Корее. Там у нас не было ни войск, ни возможностей для высадки сухопутных подразделений, кроме как в нескольких местах на юге полуострова. Госдепартамент настаивал на том, что во всей Корее капитуляция японских войск должна быть принята американцами, но не было никакой возможности ввести наши войска в северную часть страны быстро и безопасно с учетом наших высадок в Японии. Принимая во внимание тот факт, что Сталин согласился с идеей совместного попечительства, мы ожидали, что разделение страны будет происходить исключительно с целью принятия японской капитуляции, а затем совместный контроль распространится на весь полуостров.
Однако русские сразу же стали относиться к 38-й параллели как к постоянной разделительной линии. Они не разрешали никакого перемещения через линию, кроме как с их прямого разрешения в каждом конкретном случае».
Разделяющая Корею примерно пополам 38-я параллель, стала линией разграничения советских и англо-американских (по факту – только американских) войск.
Ставка Верховного 20 сентября выпустила директиву с определением целей и задач Советской армии в Корее: «Разъяснять местному населению:
а) что Красная армия вступила в Северную Корею с целью разгрома японских захватчиков и не преследует целей введения советских порядков в Корее и приобретения корейской территории;
б) что частная и общественная собственность граждан Северной Кореи находится под защитой советских военных властей…
Войскам, находящимся в Северной Корее, дать указания строго соблюдать дисциплину, население не обижать и вести себя корректно. Исполнению религиозных обрядов и церемоний не препятствовать, храмов и других религиозных учреждений не трогать… На территории Северной Кореи советов и других органов советской власти не создавать и советских порядков не вводить. Содействовать установлению в Северной Корее буржуазно-демократической власти на базе широкого блока всех антияпонских демократических партий и организаций. Руководство делами гражданской администрации осуществляет ПримВО».
Под руководством советских военных властей в Северной Корее был оперативно ликвидирован японский колониальный аппарат и стали создаваться органы местного самоуправления.
Меж тем Макартура и Белый дом развитие событий в Корее беспокоило все больше. «Сообщения, которые я получал из этой страны, были обескураживающими, – писал Трумэн. – 38-я параллель, первоначально установленная для простого удобства при решении вопроса о том, кто должен принять японскую капитуляцию в данной местности, стала жесткой границей, причем русские на севере не позволяли никому из наших людей наблюдать за происходящим в их зоне. Вместо того чтобы помочь Корее стать свободной и независимой нацией, они шли по пути ее разделения. Кроме того, поступали сообщения, что и в Корее, и в Маньчжурии русские демонтировали заводы и отправляли оборудование в Россию. Поэтому я послал за Эдом Поули, чтобы он изучил вопрос о репарациях на Дальнем Востоке. Я попросил его на месте выяснить, верны ли сообщения, полученные нами из Кореи и Маньчжурии».
Бирнс поднимет вопрос о Корее на первом же заседании Московской конференции министров иностранных дел.
Китай, по разным данным, потерял во время войны, начавшейся для него в 1931 году, от 20 до 50 миллионов человек. Поэтому искреннюю радость в Китае от освобождения и прекращения войны можно понять.
Китай после войны оказался на вершине мировой политики, располагая статусом страны-победительницы, постоянного члена Совета Безопасности ООН и участника Совета министров иностранных дел великих держав.
На Лондонской конференции СМИД Китай дебютировал в этом новом качестве. Впрочем, западные союзники воспротивились включению дальневосточных дел в повестку дня.
Молотов 15 сентября провел переговоры с Ван Шицзэ, который поставил вопрос о репарациях со стороны Японии.
– Китайское правительство предлагает, чтобы вся японская собственность, находящаяся на территории Китая, как частная, так и государственная – в особенности промышленные предприятия, шахты, железные дороги – должна быть передана Китаю в счет репараций Японии для Китая. Китайское правительство претендует на значительную долю и приоритет при распределении того имуществ в Японии, которое будет изъято в счет репараций для союзников.
– Советское правительство целиком сочувствует претензиям Китая, – подтвердил Молотов. – Но вопрос о Дальнем Востоке снят с повестки дня, так как Бирнс и Бевин заявили, что они не подготовлены к нему. Как идут переговоры с Мао Цзэдуном?
– Я беседовал с Мао Цзэдуном до своего отъезда в Лондон. Но не могу сейчас сказать, разрешены ли уже все вопросы. Но я склонен думать, что все будет улажено.
– Мне кажется, китайцы договорятся между собой.
– Да, – согласился Ван Шицзэ. – Это будет на благо не только Китая, но всех союзников.
Быстро решился вопрос с референдумом о независимости Монголии и ее официальном признании. Чойбалсан 17 сентября информировал, что «правительством МНР будет проведен плебисцит в период с 10 по 20 октября 1945 года путем открытого опроса населения, имеющего согласно конституции МНР право подачи голоса, то есть в возрасте от 18 лет и старше». Результаты референдума были предсказуемыми, и их никто уже не оспаривал.
Но что представлял тогда собой Китай? Хороший ответ дал Трумэн: «Мы в Америке всегда думаем о Китае как о нации. Но правда заключалась в том, что в 1945 году Китай представлял собой всего лишь географическое обозначение. С тех пор как в 1911 году распались Маньчжурская империя, в Китае не существовало центрального правительства, обладавшего властью на всей территории. Таково было положение Китая, когда наступил день победы над Японией. Власть Чан Кайши ограничивалась юго-западным углом, а остальная часть Южного и Восточного Китая была оккупирована японцами. Северный Китай контролировался коммунистами, а Маньчжурия русскими. К северу от реки Янцзы влияние Центрального китайского правительства не простиралось».
С американской точки зрения ситуация выглядела одновременно и предельно простой, и предельно сложной. Простой, потому что Вашингтон делал ставку на Чан Кайши. Сложной, потому что Национально-освободительная армия Китая (НОАК), руководимая Компартией, представляла реальную силу, за которой – пока неофициально – стоял победоносный Советский Союз. А армии Чан Кайши без американской помощи, даже имея большое численное превосходство перед НОАК, не обладали способностью теснить коммунистов.
«Чан Кайши не мог оккупировать Северо-Восточный Китай и юг Центрального Китая, когда коммунисты контролировали территорию между линиями железных дорог, – писал Трумэн. – Нам было совершенно ясно, что если мы прикажем японцам немедленно сложить оружие и двинуться к побережью, то вся страна будет захвачена коммунистами. Поэтому нам пришлось использовать противника в качестве гарнизона до тех пор, пока мы не сможем перебросить по воздуху китайские национальные вооруженные силы в Южный Китай и послать морскую пехоту для охраны морских портов. Поэтому японцам было приказано оставаться на своих местах и поддерживать порядок. При появлении китайских войск под командованием Чан Кайши японцам следовало капитулировать и отправиться маршем к морским портам, откуда мы отправили бы их обратно в Японию. Эта операция по использованию японцев для сдерживания коммунистов была совместным решением государственного и военных департаментов, которое я одобрил…
Наше положение в Китае не оставляло нам большого выбора».
Мао Цзэдуна капитуляция Японии застала, как мы помним, в Чунцине, где он по настоянию Сталина и западных союзников вел многодневные переговоры с формальным руководством Китая.
Чан Кайши делал упор на необходимость административно-территориального и военного объединения Китая как условие его дальнейшей демократизации. Мао настаивал на учете интересов КПК и равном положении всех политических организаций. Чан готов был проявить гибкость в вопросах организации политической власти, но жестко требовал полного объединения армий. Однако как раз на слияние войск компартии с гоминдановской армией, как и на передачу власти в освобожденных коммунистами районах правительству Чан Кайши, ни Мао, ни другие лидеры коммунистов идти не желали. Они отказывались даже обсуждать сокращение численности своих войск. Более того, Мао Цзэдун требовал передать под контроль компартии помимо Особого района Шэнси – Ганьсу – Нинся еще пять провинций Северного Китая. И при этом неизменно твердил о необходимости демократизации, освобождения всех политических заключенных, проведения всеобщих выборов и образования коалиционного правительства. По словам Мао Цзэдуна, «между сторонами обнаружилась дистанция огромного масштаба».
Как считают эксперты, Мао Цзэдун много политически выиграл в Чунцине. «Он разговаривал с Чаном на равных… Иностранные послы приглашали его на приемы не как мятежника, но как государственного деятеля; и он играл свою роль, проявляя дипломатические таланты… Даже во время острой стычки с командующим американскими войсками в Китае Альбертом Ведемейером, когда тот обвинил председателя в убийстве после пыток американского офицера по имени Джон Бёрч, Мао сумел не потерять присутствие духа. Более того, он остался совершенно хладнокровным, когда Ведемейер сказал ему, не скрывая угрозы, что США планируют доставить в Китай атомное оружие и ввести в страну экспедиционный корпус численностью полмиллиона человек. Выказывая мирные намерения, Мао сумел одержать пропагандистскую победу…
Но все это было не более, чем театральное представление. Мао не уставал восклицать „Да здравствует генералиссимус Чан!“ и говорить, что он всем сердцем поддерживает Чана, признавая в нем единственного лидера Китая. Но все это ровным счетом ничего не значило… Чан тоже понимал, что война неизбежна, но ему нужно было мирное соглашение, чтобы угодить американцам. Хотя у него не было никакого намерения соблюдать такое соглашение, он поддержал его, когда оно было наконец подписано».
Это произошло 8 октября. В соглашении говорилось о недопустимости гражданской войны. Чан Кайши обещал предоставить народу демократические свободы, созвать многопартийную Политическую консультативную конференцию (ПКК) для широкого обсуждения вопроса о Национальном собрании.
Трумэн был доволен: «В соглашении содержался призыв к конституционному соглашению, национальному съезду для написания новой конституции и содержались положения, разрешавшие участие в нем всех политических партий. Чан Кайши, по-видимому, имел бы самый сильный голос на этом съезде, поскольку его последователей на нем оказалось бы больше, чем коммунистов.
Временный совет из сорока человек, назначенный Чан Кайши, но не более чем наполовину состоявший из представителей его партии, руководил бы делами до тех пор, пока новая конституция не вступит в силу. Чан Кайши имел бы право вето на любое из решений совета, хотя три пятых членов совета могли бы отменить такое вето.
Это было хорошее соглашение, и я поздравил Хёрли с прекрасной работой, которая сделала его возможным».
Ван Шицзэ 9 октября пригласил советского постпреда Аполлона Александровича Петрова, чтобы прояснить, почему Москва сопротивлялась высадке гоминдановских войск в Дайрене, направленных туда «для поддержания порядка и подавления всевозможных эксцессов со стороны остатков вражеских элементов».
– Советское правительство решительно возражает против чьих-либо войск в Дайрене и считает, что высадка войск в этом торговом порту, предназначенном для перевозки товаров, было бы нарушением советско-китайского договора, – отвечал постпред.
– Китайские войска должны как можно скорее попасть в Маньчжурию, чтобы обеспечить своевременное принятие территории от союзных советских войск.
Петров обещал доложить в Москву. И тогда же беседовал с Мао Цзэдуном, который был весьма словоохотлив, отвечая на вопрос о своих переговорах с Чан Кайши:
– Нельзя сказать, чтобы эти результаты были отличными, нельзя сказать, что они были хорошими, но нельзя сказать и того, чтобы они были совершенно плохими. Результаты немного лучше по сравнению с Лондонским совещанием министров. Переговоры прошли два этапа. На первом этапе они шли в основном нормально и уже было решено опубликовать совместное коммюнике, но в этот момент в переговоры вмешался посол Хёрли, и опубликование коммюнике было сорвано. С этого момента начинается второй этап. Он характерен тем, что переговоры пошли медленно, тяжело и напряженно.
Видя такое положение, коммунисты, занимавшие на первом этапе сдержанную позицию по отношению к Гоминьдану, перешли в наступление как по линии политической, так и военной. В политическом отношении Яньань начал резкую критику ГМД. В военном отношении КПК прибегла к серьезной военной операции, в результате которой были разгромлены семь дивизий генерала Ян Сишаня. Цель указанных мероприятий заключалась в том, чтобы оказать давление на ГМД и заставить его быть более уступчивым в переговорах, что и было достигнуто… Переговоры будут продолжаться после моего отъезда в Яньань. Для продолжения переговоров от КПК в Чунцине остается Чжоу Эньлай.
Чан Кайши заявил, что было бы лучше, если бы КПК не имела своих вооруженных сил. В дальнейшем она могла бы завоевать даже политическую власть в стране, используя только политические средства. Мы согласились сократить число дивизий до двадцати, но это не значит, что мы сократим число дивизий до двадцати, это не значит, что мы ослабим свои вооруженные силы; ни в одном документе и нигде в разговорах мы не указывали, по каким штатам и какой численности должна быть наша дивизия. Поэтому мы можем сформировать дивизию любого состава.
В беседе, происходившей с глазу на глаз, Чан Кайши заявил, что «судьба страны находится в наших руках» и если мы не сумеем между собой договориться, то «совершим преступление перед будущими поколениями».
– Чан Кайши сам не знает, по какому идти пути – диктатуры или по пути демократизации страны. Во внешней политике Чан Кайши не знает на кого ориентироваться: на США или на СССР. Ориентироваться целиком на США он не решается в силу международного влияния СССР. Ориентироваться целиком на СССР он тем более не может. Политика Чан Кайши будет носить двойственный характер: с одной стороны, он внешне будет стремиться к компромиссу, а с другой стороны – будет продолжать подготовку к военному наступлению против коммунистов.
Гоминьдановских войск Мао не опасался, его больше волновала опасность участия в операциях против КПК американских войск. Петров не исключал такой возможности и посоветовал:
– В этих случаях нужно пытаться урегулировать положение мирным путем и всячески избегать вооруженных столкновений с американцами.
После подписания договора Чан предложил Мао задержаться еще на одну ночь. Тот согласился. Утром был дан завтрак в его честь, и Мао отбыл в Яньань.
После этого Чан Кайши мог дать волю своим чувствам. Он выплеснул их в короткой записи в дневнике: «Коммунисты вероломны, низки. Они хуже зверей».
Ну а Мао Цзэдун немедленно по возвращении начал военную операцию по вытеснению армии Чана из Маньчжурии. 129-я дивизия, накануне переименованная в полевую армию военного района Шаньси – Хэбэй – Шаньдун – Хэнань, провела успешную операцию против гоминдановских войск, продвигавшихся на север для принятия японской капитуляции. Эта операция, по сути, и стала началом гражданской войны. Спустя много лет принимавший в ней участие Дэн Сяопин с гордостью вспоминал: «У нас было всего тридцать с небольшим тысяч войска, а если говорить о личном составе, то мы не имели укомплектованных полков. Вооружение – плохое, снарядов – мало. Можно сказать, что соединение было партизанское… Было нелегко полностью уничтожить врага».
Учитывая численное превосходство гоминдановцев, пишет востоковед Тавровский, «руководство КПК и её вооруженных сил использовало единственно верную стратегию. Избегая столкновений „лоб в лоб“, НОА применяла маневренные военные действия, нацеленные не столько на удержание территории, сколько на сохранение живой силы и нанесение потерь противнику».
Победа над гоминдановцами в октябре 1945-го имела для Мао Цзэдуна большое значение.
– Мы давно установили курс – действовать острием против острия, бороться за каждую пядь земли. На этот раз мы и действовали, и боролись, причем отлично действовали и отлично боролись, – радовался Мао.
17 октября, рассказывая коллегам о переговорах в Чунцине, он утверждал:
– Мы, коммунисты, представляем собой как бы семена, а народ – почву. Прибыв на место, мы должны слиться с народом, пустить в народе корни и цвести.
Он полагал, что чем больше побед одержит, тем скорее Сталин изменит свою осторожную позицию и даст «добро» на войну. Но Кремль категорически запрещал войскам КПК занимать города Северо-Восточного Китая, пока их не оставит Красная армия. Более того, Сталин заявлял, что надеется на установление в Маньчжурии власти Национального правительства. Правда, при этом вовсе не возражал против того, чтобы коммунисты тайно проникали в сельские районы Маньчжурии, создавали секретное Северо-Восточное бюро ЦК КПК во главе с членом Политбюро Пэн Чжэнем и даже Автономную народную армию Северо-Востока под командованием Линь Бяо.
Более того, Мао дал указание Ли Бочэну и Дэн Сяопину провести еще одну наступательную операцию против продвигавшихся на север войск Чан Кайши. И вновь армия Компартии одержала победу. Позже Дэн скажет: «Эта наша полевая армия после окончания антияпонской войны прямо-таки ни на один день не прекращала войну. В лучшем случае она могла получить на переформатирование и учения неделю, даже десять дней не давали».
Надо сказать, тактика Мао себя оправдала: Сталин стал колебаться и в октябре принял решение передать войскам КПК в Маньчжурии часть трофейного вооружения Квантунской армии. Стремясь при этом никак не обнаруживать своего участия в разворачивавшихся событиях.
Сталин писал 10 октября Молотову, Берии, Маленкову и Микояну: «Все наши офицеры связи и другие люди должны быть удалены из Яньани и зон действия войск Мао Цзэдуна как можно скорее. Гражданская война в Китае принимает серьезный оборот, и я беспокоюсь, что наши враги будут потом обвинять наших людей в этих районах, которые ничего не контролируют, в том, что они организаторы гражданской войны в Китае. Чем скорее мы их удалим оттуда, тем лучше».
Так, 16 ноября китайцам передали все радиооборудование бывшего тассовского корпункта в Яньани. 17 ноября наши основные советники при КПК – Владимиров, Орлов, Риммар – вылетели оттуда на советском самолете в Чанчунь и в тот же день прибыли в Читу.
На третий день, 18 октября, Петрова вновь пригласил к себе Чан Кайши.
– Мы были бы очень благодарны советскому правительству, если бы оно нашло возможным дать нам в аренду несколько судов для транспортировки китайских войск в Маньчжурию.
Он также просил передать Сталину просьбу разрешить высадку гоминдановских войск в Дайрене. Посол вновь только развел руками и обещал информировать Москву.
Мао призывал советское командование блокировать морские порты и аэродромы, куда американцы перебрасывали войска Чан Кайши. Но это было не так просто.
Сталин, очевидно, опасался конфликта с наращивавшими там свое военное присутствие американцами. Он призывал «поддерживать хорошие отношения с гоминьдановцами в Маньчжурии» и «отгонять» «так называемые коммунистические отряды» от городов региона, «имея в виду, что эти отряды хотят втянуть нас в конфликт с США, чего нельзя допускать».
Пока Мао находился в Чунцине, американские войска оккупировали и удержали для Чан Кайши два города на севере Китая – Тяньцзинь и Пекин – и начали в массовом порядке перевозить гоминдановские войска в Маньчжурию. Собирались американцы высадиться и в Даляне, но Сталин не разрешил под предлогом того, что порт торговый, а не военный. И кроме того, дал приказ позволить вооруженным силам КПК захватить два порта на юге Маньчжурии. Сталин не позволил Чану также перевозить его войска по КВЖД и формировать в Маньчжурии гоминдановские военные части из местного населения.
Коммунисты в Шэньяне 17 ноября созвали Съезд представителей народов Маньчжурии, на котором провозгласили создание коалиционного Автономного совета Маньчжурии. Его главой заочно был избран Чжан Сюэлян, находившийся в тот момент в тюрьме у Чан Кайши.
Думали ли американцы о масштабной военной интервенции в Китае? Да, думали. И не только думали. «Войска Чан Кайши продвигались в районы, удерживаемые японцами, причем большая часть его вооруженных сил переправлялась на север нашими транспортными самолетами, – признавал Трумэн. – Мы также высадили пятьдесят тысяч наших морских пехотинцев в нескольких важных портах, чтобы через эти порты можно было продолжить вывод японцев. Коммунисты требовали, чтобы национальное правительство прекратило эти передвижения войск, так как считали, что Чан Кайши использует сложившуюся ситуацию для укрепления своих позиций против них. И они не ограничивались пассивными требованиями. Они перерезали железнодорожные пути везде, где только могли, и вскоре правительство Чунцина начало получать сообщения о том, что китайские коммунисты, вопреки соглашению, продвигаются в Маньчжурию. Возмущение противоборствующих сторон росло по мере того, как увеличивалось число обвинений с каждой стороны».
Американский 7-й флот бросил якорь в порту Циньхуандао к югу от Маньчжурии, где высадилась одна из самых боеспособных армий Чана. В ночь с 15 на 16 ноября она штурмовала Шаньхайгуанский проход. Мао Цзэдун призвал свои силы к «решительной битве», но удержать проход не удалось. С американской помощью вооруженные силы Чан Кайши овладевали городами, железнодорожными и транспортными узлами, ранее находившимися в руках японцев, по всей стране.
В Маньчжурии тихий «патронаж» советской военной администрации обеспечил КПК благоприятные возможности. Чан Кайши видел в этом меч, занесенный над головой Гоминьдана. Он направил в Маньчжурию – по мере вывода оттуда советских войск – элитные части своей армии численностью свыше полумиллиона человек, обученные и оснащенные американцами. Они достаточно быстро смогли создать перевес над частями НОАК в южной части Маньчжурии, но на север идти пока не решились, опасаясь вмешательства Советского Союза на стороне КПК.
Положение на поле боя показывало, что войскам КПК в течение ближайшего времени трудно рассчитывать на успех. Сталин вновь поменял тактику. 17 ноября Чан заметил, что «отношение русских внезапно изменилось». Части КПК начали оставлять города, оставив на время надежды немедленно овладеть Маньчжурией. Последовали отчаянные просьбы помощи от Москвы и приказы армии стоять до конца. Но Москва молчала. 22 ноября Мао Цзэдун слег в больницу. Осматривавшие его советские врачи Орлов и Мельников «не нашли у него ничего серьезного, объясняя его состояние нервным истощением. В одном самолете с врачами прилетел сын Мао, Аньин, которому Сталин на прощание лично подарил пистолет с дарственной надписью».
Уже стало очевидным, что всекитайская политическая консультативная конференция, которая намечалась на 20 ноября, не состоится. 25 ноября Чжоу Эньлай, главный представитель коммунистов в Чунцине, уехал в Яньань. «К этому времени уже появились сообщения о вооруженных столкновениях, – писал Трумэн. – Я обсудил серьезность ситуации с Хёрли в Белом доме 27 ноября, и мы договорились, что будет лучше, если он без промедления вернется в Чунцин. Он заверил меня, что уладит лишь несколько личных дел, а потом вернется в Китай». Не тут-то было.
В тот же день Хёрли неожиданно сделал заявление для прессы с обвинением государственного департамента в проведении в Китае «прокоммунистической политики» и передал Трумэну обращение о сложении с себя полномочий посла.
– Посмотрите, что сукин сын сделал со мной! – воскликнул Трумэн, обращаясь к членам своего кабинета.
На должность посла, кандидатуру которого должен был еще утвердить сенат, президент решил предложить генерала Маршалла, который уже шесть дней как был в отставке с поста руководителя ОКНШ, передав его Эйзенхауэру. Трумэн немедленно ему позвонил с просьбой отправиться в Китай.
– Слушаюсь, мой президент, – ответил Маршалл и повесил трубку.
При этом место посла оставалось вакантным, а Маршалл исполнял роль специального представителя президента. 11 декабря Трумэн поставил перед ним целый ряд задач.
«Правительство США считает необходимым:
1) обеспечить прекращение боевых действий между вооруженными силами национального правительства, китайскими коммунистами и другими оппозиционными китайскими вооруженными формированиями с целью завершения процесса возвращения всей страны под эффективный китайский контроль, включая немедленную эвакуацию японских войск…
2) организовать национальный съезд представителей основных политических сил для скорейшей разработки решения по окончанию нынешней внутренней борьбы, решения, которое приведет к объединению Китая…
Соответственно, США оказывали и будут продолжать оказывать содействие национальному правительству Китайской Республики в осуществлении разоружения и эвакуации японских войск в освобожденных районах. Для этой цели морская пехота США находится в Северном Китае. По этой же причине США будут продолжать поставлять военные грузы и оказывать помощь китайскому национальному правительству в дальнейшей транспортировке китайских войск, с тем чтобы оно могло восстановить контроль над освобожденными районами Китая, включая Маньчжурию…
Существование независимых вооруженных сил, таких как коммунистические вооруженные силы, несовместимо с политическим единством Китая и фактически делает его невозможным. С учреждением правительства с широким представительством автономные армии должны быть ликвидированы как таковые и все вооруженные силы в Китае эффективно интегрированы в китайскую национальную армию».
Президент разрешил Маршаллу даже пригрозить Чан Кайши – если Китай не будет объединен, что США не «смогут всерьез рассматривать эту страну как надлежащее место для американских капиталовложений».
Маршалл неплохо знал Китай: он служил в Тяньцзине в 1924–1927 годах и даже немного владел китайским языком. При этом он относился к Чану предельно критически, и еще до прибытия в Китай 21 декабря 1945 года, а затем и после неоднократно высказывал ему резкие замечания.
Но пока Чан Кайши переживал час славы, совершия триумфальный тур с выступлениями перед восторженными толпами в Пекине и Нанкине. При этом его крайне волновали не прекращавшиеся столкновения с КПК и неясность в отношении истинных целей Сталина в Китае. Через посла Петрова он еще в середине ноября обратился с просьбой принять в Москве в качестве его личного представителя своего старшего сына. Цзинго к тому времени стал наиболее доверенным лицом отца. Сталин даст добро на такой визит.
Обрушиваясь на СССР за зажим демократии в Восточной Европе, западные страны сами делали, что хотели и могли во всех остальных регионах Земного шара, где владели обширными колониальными империями. И там их меньше всего заботили идеалы свободы и демократии. В Юго-Восточной Азии главными врагами Запада были не только и не столько японцы, сколько местные коммунисты.
Юго-Восточная Азия до Второй мировой войны почти полностью была поделена между западными странами. Там сохранялось только одно независимое государство – Таиланд. Остальные были колониями: Филиппины – Соединенных Штатов, Индонезия – Голландии, современные Вьетнам, Лаос и Камбоджа – Франции, Бирма, Малайя (в нее входил и Сингапур) – Великобритании.
И все западные державы вынуждены были отступить перед напором японской военной машины, установившей в начале 1942 года свой контроль над всей Юго-Восточной Азией. В том числе и над Таиландом, ставшим добровольным союзником Токио. Собственно, Япония и действовала под антиколониальным лозунгом «Азия для азиатов». Во имя свободы от европейского рабства, от бремени произошедших от обезьян белых людей, для утверждения господства произошедшей от богов расы Ямато.
Когда маятник войны качнулся в сторону союзников, в Юго-Восточной Азии развернулось национально-освободительное движение, почти повсеместно инициированное и возглавляемое коммунистами.
А сами союзники распределили сферы ответственности, соответствующие территориям их недавних колониальных владений, захваченных японцами. Англичане вместе с австралийскими, индийскими, новозеландскими войсками отвечали за освобождение своих колоний. Они же взяли на себя ликвидацию японских гарнизонов на Яве – наиболее населенном острове голландской Ост-Индии. Американцы сражались за Филиппины. На просторах Тихого океана флоты США и Великобритании порой действовали совместно, но и здесь не забывали о сферах своих интересов.
Западные страны не признали потери своих колоний, если не считать французского правительства Виши. И после войны почти повсеместно намеревались восстановить статус-кво анте.
Иного мнения придерживались в СССР и коммунистическом движении. Москва, сочувствуя национально-освободительным силам и теоретически выступая за полную деколонизацию, там не менее не поддерживала конкретные освободительные движения и не перегружала и без того перегруженную повестку дня отношений с Западом антиколониальной проблематикой.
В мировом комдвижении подобных ограничителей не было.
Мао Цзэдун говорил на VII съезде КПК 24 апреля 1945 года:
– Мы считаем правильным решение Каирской конференции по вопросу о независимости Кореи. Китайский народ должен помочь корейскому народу добиться освобождения. Мы хотели бы, чтобы Индия стала независимой, ибо независимая демократическая Индия нужна не только самому индийскому народу, но и делу мира во всем мире. В отношении стран Южных морей – Бирмы, Малайи, Индонезии, Вьетнама, Филиппин – мы хотели бы, чтобы после разгрома японских захватчиков народы этих стран добились права на создание своих независимых демократических государств. Что же касается Таиланда, то в отношение его нужно будет поступить так же, как и в отношении фашистских сателлитов в Европе.
Реальность оказалась иной.
В конце XIX века империалистические аппетиты привели в Индокитай Францию, которая начала свое «прогрессивное доминирование» в регионе с захвата Кохинхины – Юга Вьетнама. В 1883 году французы отправили 20-тысячный экспедиционный корпус в область Тонкин (Север Вьетнама), которую смогли захватить после года кровопролитных боев.
Французский Индокитай вскоре окажется одним из самых крупных колониальных владений Франции. В его состав входили: колония Кохинхина, протектораты Аннам (Центральный Вьетнам), Тонкин, Камбоджа и Лаос. Эти провинции, а также территория Гуанчжоу, с 1898 года считавшаяся арендованной Францией у Китая на 99 лет, были объединены французским правительством в Индокитайский союз под управлением генерал-губернатора.
Колонизаторы не столько смягчили местные нравы (так, французы запретили затаптывать неверных жен слонами), сколько установили безжалостное правление, распространив смертную казнь посредством отрубания головы на всех, кто решался высказать недовольство французским присутствием. Французские колониальные власти решили не отставать от английских в налаживании производства и поощрении употребления наркотиков, открыв в Сайгоне фабрику по изготовлению опиума в промышленных масштабах.
Земли в широких дельтах двух рек – Красной реки (Хонгха) на севере и Меконга на юге, – славившиеся уникальным плодородием, французы попросту захватывали, изгоняя с них вьетнамцев, как это делали американцы на Диком Западе или британцы в Африке.
Население было обложено неподъемными налогами и по факту оплачивало собственное порабощение. 70 % вьетнамских крестьян арендовали землю у французов либо довольствовались крошечным приусадебным наделом. Французские плантаторы – несколько сотен стремительно разбогатевших семей – относились к вьетнамцам, по словам одного британского путешественника, «как в прежние времена рабовладельческая аристократия к своим рабам. То было полнейшее презрение, без которого невозможна никакая подлинная эксплуатация».
В Индокитае обнаружились значительные залежи высококачественного угля, руд цветных и черных металлов. Стоит ли говорить, что все эти богатства и шахты стали принадлежать французам, как и богатейшие каучуковые плантации. По словам английского писателя Нормана Льюиса, Сайгон представлял собой «французский провинциальный городок в южной стране». Не случайно, что по всей стране, в обширных необжитых джунглях действовало множество партизанских групп и бандформирований.
Сразу после капитуляции Франции перед нацистами в 1940 году японские военные потребовали от своего правительства немедленно оккупировать французский Индокитай под предлогом, что через него доставляется оружие гоминдановцам в Китай.
Пятого августа Япония предъявила французским властям в Индокитае список требований: предоставление Токио права строительства военно-морских и воздушных баз в Индокитае, свободы прохода через него японских войск через Индокитай, права пользования железной дороги Хайфон – Куньмин, увеличение поставок железа, угля, олова и другого стратегического сырья в Японию. Токио требовал и допуска в колонию своих войск. Французы восприняли эти требования без энтузиазма, но они были не в том положении, чтобы сопротивляться.
В начале сентября японский флот блокировал северо-восточное побережье Французского Индокитая, и вскоре японские войска начали там высаживаться. Это, как и давление со стороны Берлина, подвигли правительство Виши согласиться на все: 22 сентября 1940 года было заключено соглашение, по которому японские войска пропускались через территорию Индокитая и могли строить там военные аэродромы. В Токио это восприняли как разрешение на оккупацию Вьетнама.
Поначалу японцы французов разоружили и поместили в лагеря для военнопленных. Но потом французским солдатам и офицерам возвратили стрелковое оружие и поручили выполнение привычной задачи – подавлять сопротивление вьетнамского народа и его соседей – камбоджийцев и лаотян. Чиновники французской колониальной администрации в массе своей сохранили свои прежние должности, но получали указания уже в основном от японцев.
В Камбодже и Лаосе японцы до поры не вмешивались в функционирование вишистского колониального аппарата. Но под давлением Токио часть камбоджийской и лаосской территории французских колоний была уступлена прояпонски настроенному Сиаму (Таиланду).
В начале 1941 года было подписано соглашение, по которому Япония получала монополию на закупку в Индокитае риса, каучука и угля, разработку всех минеральных ресурсов. К концу года по всему Индокитаю были разбросаны японские формирования, наиболее крупные – в стратегических прибрежных регионах. Япония создавала «Великую азиатскую сферу сопроцветания», войти в которую так или иначе предстояло всем странам Юго-Восточной Азии, а в перспективе, как рассчитывали в Токио, и Индии.
Зверства японских оккупантов далеко превзошли все те жестокости, к которым прибегали в прошлом английские, французские, голландские или португальские колонизаторы.
Японо-французские колониальные власти под предлогом нужд военного времени реквизировали у населения все, вплоть до предметов первой необходимости – спичек, одежды, лампового масла.
Любые проявления недовольства карались лишь одним способом – смертной казнью. Обычно рубили головы, но практиковались также расстрелы, повешение, использование людей в качестве чучел для отработки навыков штыкового боя. Зачастую вместе с недовольным вырезалась и вся его семья. С лица земли с помощью огнеметов, артиллерии и авиации стирались и целые деревни. В городах японцы брали в заложники сотни людей, их казнили в наказание за гибель японских солдат. В целом не менее 8 млн мирных жителей Юго-Восточной Азии погибли от рук японцев.
С первых дней японской оккупации начались вспышки восстаний вьетнамского населения, организованные коммунистами. «Ни в одной другой стране Юго-Восточной Азии сопротивление японским агрессорам не было столь массовым и столь ожесточенным, как во Вьетнаме, в борьбе которого за свободу по мере сил участвовали патриоты небольшой Камбоджи и маленького Лаоса, – пишет востоковед Александр Ландау. – Здесь, где руководящую роль играла Компартия Индокитая (КПИК) во главе с Хо Ши Мином, не было иллюзий относительно перспектив достижения независимости путем сотрудничества с японскими милитаристами. Не было и поисков „общего языка“ с французскими колонизаторами в целях совместной обороны колонии».
Хо Ши Мин (данное при рождении имя – Нгуен Шинь Кунг) хорошо был известен в СССР. Он родился в 1890 году в деревушке в центральном Вьетнаме. Его отец был сыном наложницы императора, дослужился до статуса мандарина, но затем оставил двор и стал школьным учителем. Хо (как, кстати, и его будущие ближайшие соратники Во Нгуен Зяп, Фам Ван Донг и Нго Динь Зьем) учился в престижной государственной школе в Хюэ, откуда был исключен в 1908 году за революционную деятельность.
Порвав с семьей, Хо поработал учителем в сельской школе, а в 1911 году нанялся помощником кочегара на французский грузовой пароход. Три года он странствовал по морям, затем целый год прожил в Соединенных Штатах, которые его очаровали. Оттуда он переехал в Лондон, где нанялся помощником кондитера в отеле «Карлтон». Хо, который свободно говорил по-английски, по-французски, на нескольких китайских диалектах, а позже и на русском, все сильнее интересовался политикой и судьбой народов, находившихся в колониальной зависимости.
В 1919 году Хо Ши Мин отправил послание американскому президенту Вудро Вильсону и другим участникам Парижской мирной конференции с призывом поддержать борьбу вьетнамского народа за независимость, оставшееся без ответа.
Летом 1923 года, спасаясь от преследования полиции как член Французской компартии, Хо проследовал в Москву. Работал в исполкоме Коминтерна, окончил Коммунистический университет народов Востока. На V конгрессе Коминтерна в 1924 году выступал с докладом по национально-колониальному вопросу. В конце того же года отправился в китайский Кантон в качестве переводчика советских военных советников, прикомандированных к Чан Кайши. Хо вернулся в Москву в 1927 году, где ему было поручено заняться созданием компартии Вьетнама.
Для решения этой задачи он отправился в таиландский Бангкок, затем в Гонконг. В 1930 году он организовал и Компартию Вьетнама, и Компартию Индокитая, через год официально признанные Коминтерном.
Попытку восстания против колонизаторов вьетнамские коммунисты предприняли в 1931 году. В ответ французы подвергли бомбежкам восставшие деревни, обезглавили многих местных лидеров. Хо Ши Мин, как и многие другие руководители партии, был арестован и провел полтора года в британской тюрьме в Гонконге. Освобожденный усилиями «Красной помощи» – подразделения Коминтерна, заботившегося о политзаключенных – он вернулся в Москву и работал в Коминтерне. Затем вновь отправился в южный Китай – на границу с родной страной.
После начала в 1940 году японской агрессии в Индокитай проведенный в подполье пленум ЦК КПИК определил в качестве главного противника «франко-японский милитаристский империалистический блок». Этому блоку колонизаторов Компартия противопоставляла единый антифашистский фронт народов Индокитая.
В начале 1941 года, спустя 30 лет после расставания с Родиной, Хо с небольшой группой соратников тайными тропами и на сампанах, как там называют дощатые плоскодонки, вернулся во Вьетнам. Именно тогда он и взял себе псевдоним, под которым вошел в историю, – Хо Ши Мин, или «Несущий свет».
Часто меняя свои убежища в глухих горных районах на севере Вьетнама, покрытых непроходимыми тропическими лесами, он делил со своими бойцами все тяготы партизанской жизни. Он сплачивал вокруг себя революционно настроенную молодежь, среди которой были и будущие герои революции Фам Ван Донг и Во Нгуен Зиап. Хо быстро стал признанным лидером не только локального отряда, но и новой коалиционной организации – «Лиги независимости Вьетнама», сокращенно Вьетминь. Он был создан в мае 1941 года на китайской стороне границы. В Камбодже аналогичную роль сыграла организация «Свободный кхмер», в Лаосе – организация «Освобождение Лаоса».
Истории о подвигах Хо Ши Мина обрастали поэтическим вымыслом, и он чуть ли не сразу превратился в национального героя и живую легенду. Хотя лидеры движения не скрывали специально своих взглядов, лишь много позже они открыто назовут коммунизм единственно правильным учением.
В начале 1942 года «Авангардный отряд» под командованием Во Нгуен Зиапа выдвинулся на юг страны для организации и там партизанского движения. Снабжение Вьетминя во многом шло от Чан Кайши, который также позволял Хо использовать как опорную базу территорию Китая.
К маю 1944 года Вьетминь контролировал уже восемь провинций на севере страны. Даже многие чиновники императора Бао Дая (он все еще считался номинальным правителем центральных и северных провинций Вьетнама – под французским протекторатом, – что никак не стесняло японских оккупантов) стали сотрудничать с Лигой независимости. К завершению войны на Тихом океане Вьетминь объединял социалистов, беспартийных студентов, членов Вьетнамской националистической партии и вьетнамских гоминьдановцев – Национальной партии Вьетнама (Вьеткуок). Но главенствующая роль во Вьетмине по-прежнему принадлежала Компартии. В ходе подготовки всеобщего восстания партизанские отряды преобразовывались в части единой армии.
Военачальником партизанских сил Хо назначил Во Нгуен Зиапа. Крестьянин, не получивший никакого военного образования, Зиап дослужится до звания генерала армии, будет много лет возглавлять Вооруженные силы Вьетнама. Его признают самым выдающимся военачальником стран третьего мира. Бывший учитель истории 22 декабря 1944 года сформировал свой первый вооруженный отряд – так называемый Отряд пропаганды, состоявший из 34 бойцов, включая трех женщин. 15 мая 1945 года этот отряд вошел в состав вновь созданной Освободительной армии Вьетнама.
К тому времени Вьетнам скатывался в хаос. Вызванное войной разрушение экономики, японские реквизиции риса и других продуктов плюс катастрофическая погода – засуха с последующими наводнениями, которая уничтожила два урожая подряд, – все это вызвало голод.
Количество только умерших от голода превысило, возможно, миллион человек. Народам Индокитая – преимущественно вьетнамцам – франко-японская политика «взаимопонимания» обошлась к концу войны в 2 млн жизней при общем населении всех трех колоний в 24,6 млн человек (то есть погибло примерно 8 % населения). Значительная часть военных преступлений падала на французов, которые прославились массовыми зверствами в ходе карательных экспедиций. Французские воинские части на японской службе продолжали активные боевые действия против Вьетминя, но уже не столько заботясь о выполнении приказов японского командования, сколько стремясь не допустить выхода Вьетнама из-под контроля Франции по окончании войны.
В начале 1945 года руководство Вьетминя вошло в контакт со «Свободной Францией» генерала де Голля. Вьетнамцы предложили действовать совместно против японских оккупантов. Однако инициатива была отклонена: голлисты не меньше вишистов были певцами империи и, конечно, не имели ни малейшего намерения помогать борцам за независимость Индокитая.
После освобождения Парижа от немцев Вьетминь предложил Временному правительству Франции соглашение, по которому де Голль окажет содействие движению Сопротивления в Индокитае. В обмен патриоты готовы были еще пять лет сохранять страну в статусе колонии и лишь после этого получить независимость из рук Франции. Правительство де Голля, естественно, оставило предложение без ответа.
Сотрудничество японских и французских властей продолжалось до марта 1945 года, когда падение режима Виши, проникновение голлистов в Индокитай и опасения высадки там союзников заставили японцев забрать власть у французов. 9 марта произошел, как его обычно называли, coup de force (переворот), за которым последовали аресты высокопоставленных французских официальных лиц и военных. Французские части были разоружены и интернированы в лагерях для военнопленных (некоторым, правда, удалось прорваться с боями в джунгли к китайской границе).
«Актом о независимости» японские власти провозгласили государство Вьетнам со столицей в Ханое во главе с императором Бао Даем. «Государству» суждено было просуществовать пять месяцев.
Французских властей временно не стало. Но 15 марта де Голль по радио заявил:
– Индокитай с помощью Франции создаст все необходимые условия для своего собственного развития во всех областях политики, экономики, культуры и морали. Ваша борьба открывает дверь вашей судьбе.
На заседании кабинета министров Франции 24 марта была принята декларация «о будущем статусе Индокитая». Она предусматривала создание «Индокитайской федерации», руководимой французским генерал-губернатором, облеченным всей полнотой власти. То есть, должна была возродиться французская колониальная власть.
Но генерал-губернатору еще только предстояло добраться до Индокитая. Де Голль мог по большей части только наблюдать со стороны: «После уничтожения наших небольших гарнизонов и нашей администрации японскими захватчиками и ухода на китайскую территорию сохранивших боеспособность отрядов, в Кохинхине, Аннаме, Тонкине, Камбодже и Лаосе французская администрация прекратила свое существование. Оставшиеся в живых военные попали в плен, чиновники были арестованы, частные лица находились под строгим надзором… Сопротивление оккупантам росло, но его руководители придерживались коммунистической ориентации и были решительно настроены на провозглашение независимости после изгнания японцев. Отряды Сопротивления подчинялись подпольному руководству, которое готовилось стать государственной властью. Нам же удалось послать на Цейлон лишь небольшой авангард и не оставалось ничего иного, как ждать от союзников помощи в переброске нашего экспедиционного корпуса в Индокитай».
В июле Управление стратегических служб США (УСС) направило в Индокитай группу своих агентов во главе с майором Архимедом Патти для налаживания связей с Хо Ши Мином. Молодые разведчики искали «друзей во вражеской среде», во Вьетнаме самыми влиятельными из них оказались коммунисты. Агенты УСС были очарованы Хо Ши Мином, который убедил их поставлять партизанам оружие, обещая использовать его исключительно против японцев. Хотя Хо уже понимал, что впереди его ждет еще один враг – французы.
Но поддержки оружием или деньгами Вьетминь не дождался. Как и в соседних странах, американцы, а тем более англичане, избегали вооружать местных бойцов за независимость, чтобы не подрывать возможность восстановления колониальной власти после победы над японцами. К тому же у них не было острого желания помогать вьетнамским коммунистам.
Однако Софи Квин-Джадж из Университета Темпл в Филадельфии добавляет немаловажные детали: «Несколько недель тренировок, которые организовала прикрепленная к небольшой команде Хо Оленья команда УСС, были не единственной военной подготовкой, которую прошли силы Вьетминя, – некоторые добровольцы проходили военные курсы Гоминьдана на китайской стороне границы… Связи с американцами в 1945 году дали Хо Ши Мину специальный статус как части команды союзников».
В июне собрание народных представителей провозгласило создание освобожденного района в тех восьми северных провинциях страны, которые уже год как находились под контролем Вьетминя.
Будучи сильно заинтересованной в восстановлении своих позиций в Индокитае, французская дипломатия предприняла активные демарши с целью добиться участия Франции в войне с японцами, а также в подписании Акта о капитуляции Японии. Де Голль рвался в бой. «В начале июля Пентагон снизошел до того, что поинтересовался у нас, не согласимся ли мы послать на тихоокеанский театр военных действий две дивизии. „Этой возможности мы не исключаем, – был наш ответ. – Но в этом случае мы хотели бы также отправить необходимые силы в Бирму, чтобы принять участие в сражениях за Индокитай“.
Уже к 15 июня я наметил состав нашего экспедиционного корпуса, во главе которого решил поставить генерала Леклерка…
Леклерк безотлагательно взялся за формирование частей. К началу августа они были готовы к отправке. Все испытывали необыкновенный подъем. И солдаты, и отъезжавшие чиновники горели желанием вновь водрузить французский флаг над последней из французских территорий, где он пока еще не развевался».
13 августа французский посол Катру в письме Молотову сообщил, что Франция желает быть привлеченной к участию в дискуссиях, происходящих между союзниками в связи с согласием японского правительства на капитуляцию. А через два дня Катру конкретизировал от имени своего правительства: «В том, что касается Индокитая, Франция хочет заручиться согласием своих союзников по следующим пунктам: 1. Капитуляция японских войск, находящихся в Индокитае, перед представителями французских властей. 2. Осуществление французского суверенитета в Индокитае в том виде, в каком он существовал в 1939 г… 3. Признание статуса сражающихся за членами французских вооруженных сил Индокитая…
4. По завершении капитуляции заключение в возможно более короткий срок специальных соглашений относительно статуса союзных войск, расположенных в Индокитае, до того времени, пока они не смогут быть заменены французскими войсками».
Де Голль в воспоминаниях подтверждал: «Мы не промедлим и дня, чтобы вернуться в эти края. Но вернуться туда мы должны были в качестве признанных союзников-победителей. Как только японцы заявили о готовности начать переговоры, мы тут же уведомили Вашингтон о своем твердом желании видеть подпись Франции под ответом союзников. А когда император Хирохито решил прекратить военные действия, было решено, что в церемонии принятия капитуляции французское командование будет участвовать наравне с командованием других союзников. Подписать акт на борту „Миссури“ я уполномочил генерала Леклерка. Несколько ранее адмирал д'Аржанлье был назначен верховным комиссаром в Индокитае».
Но 13 августа во Вьетнаме началось всеобщее восстание. Через три дня Освободительная армия начала поход на Ханой. К вечеру 19 августа императорская столица оказалась под контролем Вьетминя. За несколько дней его бойцы овладели и другими крупными городами страны. «Хо докажет, что он блестящий, хотя и изворотливый революционный тактик, искусный лидер множества талантливых молодых вьетнамцев, привлеченных идеями коммунизма, и исключительно популярный политический лидер, говорящий и пишущий такими словами, которые двигали и вдохновляли огромное количество его соотечественников, – пишут современные историки из Сингапура. – Вьетминь разработал стратегию захвата своими кадрами и партизанскими силами власти в конце войны, когда Вьетнам окажется в состоянии развала. В течение дней после японской капитуляции силы Вьетминя (скорее под флагом национальной независимости, чем социализма) установили контроль над большей частью северного и центрального Вьетнама».
Хо Ши Мин стремительно заполнил образовавшийся вакуум власти. Его эмиссары убедили императора Бао Дая написать письмо в Париж, смысл которого: единственный способ для Франции сохранить свое положение во Вьетнаме – «открыто и прямо признать его независимость».
Де Голль отказался отвечать на это послание. Однако он уже не мог не реагировать, когда 25 августа Бао Дай отрекся от престола, предварительно поручив Хо сформировать правительство. Лидер Вьетминя отправился победным маршем в Ханой, столицу Тонкина, и 2 сентября перед огромной восторженной толпой, собравшейся на городской площади Ба Динь, провозгласил создание независимой Демократической Республики Вьетнам (ДРВ):
– Французы бежали, японцы капитулировали, император Бао Дай отрекся от престола. Наш народ разрушил цепи колониального рабства, сковывавшие его на протяжении более чем столетия.
Хо Ши Мин возглавил правительство ДРВ, став и временным главой государства.
Как замечает Квин-Джадж, в тот момент Хо «был в авангарде исторического сдвига сил в Юго-Восточной Азии и во всем колониальном мире. Но в тот момент единственным признаком международной поддержки его нового правительства было наличие команды американцев из УСС, которую десантировали в зону Вьет-Бак в июне. Они переместились в Ханой вслед за Хо и другими вьетнамскими лидерами из высокогорной деревни Тан Трао, где они планировали создание нового правительства. Короткая декларация независимости, которую Хо зачитал, заимствовала первые строки из Декларации независимости Соединенных Штатов и была посвящена осуждению неправильного французского правления».
Хо даже уговорил агентов УСС сфотографироваться на церемонии поднятия флага Вьетминя. И как раз в этот момент – совершенно случайно – в небе проревела эскадрилья американских истребителей Р-38. В глазах собравшихся это было знаком благословения нового правительства Соединенными Штатами. На самом же деле, не имея инструкций из Вашингтона, молодые идеалисты из УСС и госдепартамента фактически проводили собственную политику, рассматривая Хо как «добрую душу», как «борца за национальную независимость и лишь потом – как коммуниста».
Однако провозглашение независимости стало только начальной точкой многолетней и кровопролитной борьбы за свободу. Забежим вперед.
Историки из Национального университета Сингапура пишут: «Августовская революция, которая привела к созданию Демократической Республики Вьетнам (ДРВ) под руководством Хо Ши Мина в сентябре 1945 года, временно поставила Партию в положение политического доминирования, но не дала ей монополии на политическую и военную власть, поскольку соперничавшие силы существовали в различных регионах Вьетнама».
Сталин, безусловно, однозначно поддерживал коммунистов Индокитая. Однако не спешил вступать в игру во Вьетнаме. Почему? Полагаю, причин было несколько. Играло роль расстояние – поблизости от Индокитая просто не было советских войск. Нельзя забывать и то, что во время визита де Голля в Москву в конце 1944 года был подписан советско-французский договор, и в Москве опасались повредить отношениям с Парижем, особенно зная трепетные чувства генерала в отношении французской империи. Свою роль могла сыграть и информация о связях команды Хо Ши Мина с американцами. А может Сталин просто не хотел, чтобы «рука Москвы» отчетливо проявилась еще и в Индокитае.
Французы на тот момент не располагали в Индокитае силами, способными как-то отреагировать на возникшую ситуацию. Парижу оставалось выражать свое негодование лишь в непризнании независимости одной из своих колоний.
Американцы не стали плотно ввязываться в эту историю, которая попахивала оказанием помощи в восстановлении колониального режима. Макс Хейстингс замечал: «Даже если на словах американские либералы ненавидели колониализм, в эпоху, когда в их собственной стране расовая сегрегация по-прежнему оставалась нормой, подчинение белыми людьми „низших рас“ не казалось им таким уж вопиющим злом, как несколько десятилетий спустя. Таким образом, несмотря на скорее колониальную, нежели антикоммунистическую направленность французской политики в Индокитае в конце 1940-х годов, Соединенные Штаты ее поддержали: если на то пошло, интересы вьетнамского, малагасийского, алжирского и других подчиненных народов не входили в число приоритетов президента Трумэна».
Зато готовы были действовать англичане и китайцы.
Британцы, не имея возможности быстро ввести в Юго-Восточную Азию большое количество войск, требовали от японцев оставаться на своих местах и наводить порядок. Это стало частью масштабной операции западных союзников под названием «Удаление», которая предусматривала задержку по их приказу репатриации шести миллионов японских военнослужащих по всей Юго-Восточной Азии. Как вы понимаете, японские войска использовались для противостояния силам национального освобождения.
И, конечно же, объявились французы. Де Голль заявил о своей непреклонной решимости не допустить независимости Вьетнама и отправил в Сайгон своего нового верховного комиссара – убежденного борца за империю адмирала Тьерри д'Аржанлье, поручив ему вернуть Индокитай под французскую руку.
Однако на севере Вьетнама капитуляцию у японцев приняли войска Чан Кайши, который теперь озаботился укреплением своего южного фланга. Двухсоттысячная армия Гоминьдана продвинулась от северных границ Вьетнама до 16-й параллели, не обращая внимания на прежние договоренности союзников. «Вьетнамцы называли их „тау-фу“ – „опухшими китайцами“, потому что у многих из них, вероятно из-за болезни бери-бери, распухли ноги, – пишет Хейстингс. – Китайцы вели себя скорее как саранча, чем как воины, съедая в сельской местности все, что можно было съесть, и забирая из крестьянских домов все, что можно было унести. Они не могли помешать распространению политического влияния харизматичного Хо и даже продавали оружие Вьетминю».
Китайцы оккупировали Север Вьетнама до мая 1946 года и, что немаловажно, оставили французов интернированными и ладили с правительством Хо Ши Мина. Взамен Хо заставили сделать большие уступки поддерживаемой Гоминьданом политической партии – Национальной партии Вьетнама (Вьеткуок). В декабре 1945 года во время подготовки к национальным выборам Хо Ши Мин согласился зарезервировать 70 мест из 350 для Вьеткуок. В правительстве национального единства, сформированном в марте после выборов, на которых кандидаты Вьетминя одержат победу с огромным перевесом, портфель министра иностранных дел достанется лидеру Вьеткуока Нгуену Туонг Таму, а еще один прокитайский националист Нгуен Хай Тан станет вице-президентом.
На юге же Вьетнама 13 сентября 1945 года началась высадка 20-й британской пехотной дивизии под командованием генерала Дугласа Грейси. Он не только принял капитуляцию окруженных в Сайгоне японцев – все прилегающие районы уже были под контролем Освободительной армии Вьетминя. Грейси освободил интернированных французских чиновников, а также военных, вооружив их из английских арсеналов. Следуя инструкциям из Лондона, он заявил о непризнании органов Вьетминя.
У британцев, конечно, не было оснований возражать против возвращения французов в Индокитай в то время, как они сами были заняты реоккупацией своих собственных колоний. Грейси заявил:
– Вопрос о правлении Индокитаем – исключительно дело Франции.
В Индокитае началась операция «Мастердом», которую еще называют Вьетнамской войной 1945–1946 годов, в ходе которой французские, британские и индийские войска, вытесняя силы Сопротивления, восстанавливали французскую колониальную администрацию.
Для первой схватки с отрядами Вьетминя французский полковник Седиль использовал 1400 японских солдат, которых ради такого дела освободили из плена. Грейси также прибегал к услугам японских военнослужащих. Через две недели после начала операции «Мастердом» французы свергли временное правительство Вьетнама в Сайгоне.
Де Голль рассказывал о триумфальном шествии своей колониальной армии: «Проблема носила прежде всего военный характер. 12 сентября в Сайгон прибыли первые французские части, 13 числа там же появилось британское соединение, а 23-го вспыхнул первый мятеж. От рук фанатиков погибло несколько европейцев и американцев. Однако союзные части, в числе которых был и французский полк, сформированный из офицеров и солдат, еще вчера томившихся в японском плену, усмирили мятежников. Жану Седилю удалось добиться передышки, и 5 октября генерал Леклерк въехал в столицу под приветственные возгласы 10 тысяч французов, которые в течение семи месяцев подвергались угрозам и оскорблениям. По мере высадки частей Экспедиционного корпуса обстановка улучшалась как в Кохинхине, где с помощью решительных мер был наведен порядок, так и в Камбодже, где прояпонски настроенные министры были заменены надежными людьми. Японцы, к тому же, постепенно полуостров покидали, а адмирал Маунтбеттен вывел с его территории английские войска».
В Сайгон прибывали все новые части французского экспедиционного корпуса. Де Голль писал: «Задача была не из простых, так как предстояло перевезти 70 тысяч человек с соответствующим вооружением и в условиях, когда во Франции полным ходом шла демобилизация, а в Германии нам приходилось содержать целую армию. Однако вопрос носил принципиальный характер: после унизительного расформирования в недавнем прошлом вооруженные силы Франции должны были выглядеть сегодня внушительно и полными решимости…
Присутствие англичан в Кохинхине нас не очень волновало. Мы сделали все, чтобы прибыть туда одновременно с ними. К тому же у Британской империи, во-первых, было немало своих проблем в Индии, на Цейлоне, в Малайе, Бирме, Гонконге, а во-вторых, она желала сгладить отрицательное впечатление, произведенное на французов недавним кризисом в странах Леванта, так что, судя по всему, надолго задерживаться в Индокитае англичанам было не с руки. Именно так все и произошло. Что касалось американцев, то посылка ими миссий для изучения экономической ситуации на полуострове и политической обработки населения нас хотя и раздражала, но в целом особенно не волновала. Напротив, оккупация Тонкина, а также части Аннама и Лаоса китайской армией генерала Лу-Ханя грозила нам худшими последствиями и на долгое время могла затруднить нашу политическую и административную деятельность. Утвердись китайцы в Индокитае, кто скажет, когда они оттуда уйдут и какую цену придется за это заплатить?».
К концу 1945 года французские силы контролировали Южный Вьетнам. Вскоре они уже вступили в боестолкновения с подразделениями Освободительной армии, которые показали, что, несмотря на преимущество в численности, выучке войск и на подавляющее превосходство в вооружении, французам предстояла затяжная контрпартизанская война. Де Голль не захотел в нее втягиваться, предпочтя переговоры с Хо Ши Мином.
Тот был готов на серьезные уступки. Хо даже объявил (полагаю, не без подсказки из Москвы) о роспуске Коммунистической партии в ноябре 1945 года, «чтобы избежать впечатления, что в ДРВ доминируют коммунисты – и, возможно, для того, чтобы сдержать соперничающие силы, которые были менее привержены программе единого фронта Вьетминя, чем его внутренний круг».
По соглашению, заключенному в начале 1946 года, Франция признавала ДРВ как часть Индокитайской Конфедерации в составе Французского Союза. ДРВ могла иметь свой парламент, правительство и даже вооруженные силы. Вьетнамцы на время обретали пусть и не независимость, но широкую автономию. Идиллия продолжалась недолго.
За 13 послевоенных лет Франция не уступит по доброй воле ни одной колонии. На протяжении 1946 года правительство Хо энергично вело переговоры с французами, при этом обе стороны выигрывали время для подготовки к войне, которая в конце концов разразилась.
Хо вернется в Тонкин, понимая, что никакие мирные договоренности невозможны. Французы меж тем направят во Вьетнам дополнительные войска, самолеты и военные корабли. Командующий французскими войсками в Индокитае Филипп Леклерк объявит Хо врагом Франции и пообещает Вьетминю полный разгром.
В ноябре 1946 года французские войска после массированного артиллерийского обстрела, стоившего жизни тысячам и тысячам вьетнамцев, атакуют крупнейший на севере страны порт Хайфон. В ответ вьетминевцы поднимут вооруженное восстание в Ханое. В результате ожесточенных боев французы выдавят вьетминевцев из разрушенного города и поспешат объявить о том, что восстановили контроль над Тонкином.
Французы стянут в Индокитай 115 тысяч солдат и офицеров, танковые части, авиацию, флот, поддерживавший операции с моря и на крупных реках. ВНА располагала 80 тысячами военнослужащих регулярных частей, все еще слабо вооруженных и обученных, а также партизанскими силами численностью от 30 до 50 тысяч.
Вьетнамское командование приказало своим вооруженным отрядам покинуть города и деревни и отправиться во Вьетбак, удаленный горный и покрытый джунглями район на северо-западе страны. Лидеры Вьетминя вновь, как при японцах, стали обитателями пещер и лесных хижин. Поворотным окажется 1950 год, когда сначала новое правительство Китая, а затем и Советский Союз начнут оказывать помощь Вьетминю.
Вьетнамцам пришлось восемь лет воевать, прежде чем ДРВ в 1954 году была признана, и то лишь на Севере страны. А Юг оказался под плотной «опекой» США, с которыми предстояла новая война, сильно оставившая позади по количеству жертв и страданий народа Индокитая времена японской капитуляции.
Камбоджа официально считалась протекторатом, поэтому номинальная власть там принадлежала королю Сисовату Монивонгу, служившему ширмой для французской администрации.
После смерти короля в 1941 году на трон взошел его внук принц Нородом Сианук. «Ему было 19 лет, и французы полагали, что он будет послушным, – пишет американский исследователь Камбоджи Джоэл Бринкли. – Но в действительности как король он добьется свободы от французов в 1953 году, за год до того, как вьетнамцы завоюют свою свободу в Дьенбьенфу. Сианук был сложным человеком, умным, тщеславным и последовательным нарциссистом, который правил Камбоджей 29 лет и чье влияние ощущалось и десятилетия спустя».
Силы освобождения собирались либо в ячейках Компартии Индокитая, либо вокруг националистических партий. Наиболее ярким лидером кхмерских националистов выступал Сон Нгок Тхань, по его собственному признанию, ненавидевший вьетнамцев больше, чем европейцев. Он сделал ставку на японцев, увидев в них силу, способную избавить от французских колонизаторов.
Однако японцы начали с того, что отдали треть Камбоджи своему союзнику Таиланду, мотивировав это тем, что Камбоджа традиционно была вассалом Сиама. А попытки националистов организовать протесты против французов (чему японцы не сильно препятствовали), закончились разгромом кхмерской оппозиции, Сон бежал в Японию.
После падения режима Виши японцы разогнали французскую администрацию. 9 марта 1945 года король Нородом Сианук по настоянию Токио провозгласил создание независимого Королевства Кампучия. Он же стал премьер-министром и министром иностранных дел. Японцев это не очень устроило, и в мае вернулся из Токио Сон Нгок Тхань, продвинутый японцами сначала на пост главы МИД, а в июле – и в премьер-министры.
После капитуляции Японии в Камбоджу вошли британские войска, в октябре вернулась французская администрация, Сон и члены его правительства отправились в тюрьму. Но король остался: сочли, что он действовал под принуждением японских оккупантов.
В Камбодже борьба за независимость была вдохновлена вьетнамским примером. В 1946 году возникнет вооруженное движение Кхмер иссарак (Независимые кхмеры), начавшее вооруженную борьбу с колонизаторами.
Ситуация в Лаосе складывалась более сложно, поскольку, будучи также протекторатом Франции, сам он распадался на несколько королевств, где на тронах сидели свои короли и князья. Наиболее сильным и знатным считался монарх королевства Луангпхабанг, коим тогда был Сисаванг Вонг, лояльный французам и ни во что не вмешивавшийся. Государственными же делами занимался его двоюродный брат принц Петсарат Ратанавон, носивший с 1941 года титул упсарата, или вице-короля.
Когда пришли японцы, Петсарат сделал ставку на них и вскоре встал во главе правительства, создание которого станет первым шагом к независимости.
На территории Лаоса действовали довольно активные партизанские силы – как местные, так и вьетнамские. Организации, выступавшие за независимость, создали единый фронт Лао иссара (Свободный Лаос), в котором видную роль сыграли и сам Петсарат Ратанавон и его братья Суванна Фума и Суфанувонг. Петсарат был сторонником борьбы с французами с японской помощью и противником сотрудничества с коммунистами. Принц Суванна Фума выступал компромиссной фигурой, готовой сотрудничать и с левыми и правыми. А принц Суфанавонг познакомился с Хо Ши Мином, стал членом Компартии Индокитая и осенью 1945 года вступит на территорию Лаоса с вооруженным отрядом.
В марте 1945 года японцы буквально вынудили короля Вонга провозгласить создание государства Лаос, включившего в себя все королевства/провинции французского протектората, за исключением оккупированных таиландцами.
После капитуляции Японии король Вонг сам обратился к Парижу с просьбой восстановить протекторат, опасаясь за свой трон и в надежде избежать французской интервенции. Но провозглашение Японией независимости Лаоса и Камбоджи не позволило возвратившимся французам совсем уж игнорировать это обстоятельство. Оба протектората получили формальную автономию, хотя и под верховным надзором французских комиссаров.
Генеральная декларация 1949 года признает де-юре независимость Лаоса и Камбоджи в рамках Французского Союза. Обе страны обретут полную политическую независимость в 1954 году.
В
Махатма Ганди, проявив гибкость, поначалу морально поддержал Британию. Джавахарлал Неру же заявлял, что фашизм и империализм – близнецы-братья, и не выражал сочувствия Лондону. Он сказал, что Индия не поддержит войну за демократию, если ее народ не получит право самому собой управлять. В ИНК с ухмылкой говорили, что это британское «самодержавие на стороне свободы».
Тем не менее индийцы вносили весомый вклад в военные усилия Великобритании. Многие индийцы с готовность вставали на борьбу с фашизмом, их добровольческие силы насчитывали 2,5 млн человек, из которых 85 тысяч погибли на фронтах.
В октябре 1939 года ИНК согласился сотрудничать с британскими властями при условии создания в Индии национального правительства и созыва учредительного собрания. В конце 1939 года депутаты Индийского национального Конгресса (ИНК) начали массово покидать провинциальные правительства. В январе 1940 года Индии был обещан статус доминиона после войны при сохранении ответственности Великобритании за оборону Индии на протяжении 30 лет. ИНК не согласился с этим проектом.
Лидеры ИНК мечтали о надконфессиональном едином федеративном государстве, сторонники хиндутвы – об индусской державе, коммунисты – об индийском варианте Советского Союза. Расхождения в отношении конфессионального разнообразия станут решающими.
Мусульманская лига Мухаммеда Али Джинны оказалась среди тех немногих, кто приветствовал нацистскую агрессию. Как позже заметил Джинна, «не было бы счастья, но война, который никто не хотел, помогла». Если бы не война, Лига не смогла бы претендовать на роль выразителя воли большинства мусульман, а Джинна, который с 1936 года стал лидером Лиги, не смог бы получить власть.
Положение осложнилось тем, что Мусульманская лига в 1940 году предложила разделить Индию на два государства, индуистское и мусульманское – Пакистан. Хотя принятый тогда в Лахоре документ известен как Пакистанская резолюция, собственно о Пакистане в нем не упоминается вообще. Название «Пакистан» – что уникально в современном мире – выдумка ученых-мусульман, работавших в Кембридже в 1930-е годы. Так они назвали свое будущее великое мусульманское отечество, состоящее из Пенджаба (П), Афгани, то есть Северо-Западных провинций (А), Кашмира (К), Ирана (И), Синда (С), Туркестана (Т), Афганистана (А) и Белуджистана (Н). Еще слово «Пакистан» означало, согласно замыслу создателей, «землю паков» – чистых духом. Поскольку для Бенгалии в названии нет буквы Б, видимо, очевидно, ее намеревались присоединить позже.
Джавахалал Неру и Махатма Ганди выступали за индусско-мусульманское единство и межобщинную гармонию. Джинна пропагандировал идею «двух наций – двух Индий», утверждал, что у мусульман и индусов разные религии, философия, образ жизни, и они должны иметь отдельные государства.
У Британии были свои планы. Для обеспечения политической лояльности Индии требовались свежие приманки. Их привезло в марте 1942 года посольство сэра Стэффорда Криппса: возможность представительства в центральном правительстве за участие в войне, конституционное собрание, получение статуса доминиона. После падения Сингапура, писал историк Джон Кей, «наступило время смыкать ряды, время простых и благородных поступков. Посольство Криппса, плод усилий лидера лейбористов Клемента Эттли, возглавляемое известным сторонником независимости Индии, казалось Британии отличным инструментом для таких действий. Вдобавок к уже имевшимся предложениям оно ясно дало понять, что после войны статус доминиона превратится в полную независимость.
Двумя годами ранее такие условия приняли бы с радостью. Но, как случалось и прежде, Лондон предложил то, на что Индия и так рассчитывала. Теперь речь шла не только о том, когда будет получена независимость, сколько о том, кто ее получит… Упрямый Ганди счел предложение запоздалой проверкой на платежеспособность».
При этом британские власти оговорили право отдельных провинций и княжеств на превращение в самостоятельные доминионы, что, по сути, было согласием на предложение Мусульманской лиги о разделе Индии по религиозному принципу.
Еще до прибытия посольства Криппса около 20 тысяч человек, в том числе и Неру, были брошены в тюрьмы за антивоенные выступления. Когда посольство прибыло, их выпустили. В это время Япония начала бомбардировки Индии. Ганди не выдержал, заявив, что только уход британцев и официальный нейтралитет спасет Индию от японского вторжения и что лишь настоящая независимость позволит противостоять японцам. Он выступил против британского правления под лозунгом «Сейчас или никогда».
В августе 1942 года лидеров Конгресса вновь арестовали. Тогда заявило о себе движение «Вон из Индии», ответившее жестокими выступлениями, стачками и бойкотами. Были парализованы телеграф и железные дороги, взрывались мины в полицейских участках. Во многих районах Бихара и восточного Уттар-Прадеша британская власть исчезла. Вице-король Линлитгоу назвал эти выступления самым серьезным мятежом с 1857 года и прибег к массовым репрессиям с использованием армии. Были брошены в тюрьмы десятки тысяч человек, около тысячи погибло.
Причем репрессии не затронули Мусульманскую лигу, которой теперь не мешали ни британцы, ни арестованные лидеры Конгресса. Лига продолжала организовывать и мобилизовывать своих сторонников.
В 1942 году Рузвельт призвал британцев дать «индусам право на самоопределение», что привело в ярость Черчилля. По словам посланника президента Гарри Гопкинса, его поток проклятий в адрес США длился два часа в середине ночи. Черчилль официально предупредил Рузвельта, что независимая Индия договорится с японцами и станет угрожать Ближнему Востоку. Это слова не были безосновательны. Ганди говорил, что Индия ничего не имеет против Японии, они не ссорились, критиковал расизм на юге США, где линчевали чернокожих, индийских офицеров не пускали в рестораны, а на гостиницах висели вывески: «Собаки и евреи не допускаются». Общественное мнение в США повернулось против ИНК.
Этому способствовало и то, что некоторое количество индийцев, включая военнослужащих, перешли на сторону японцев в надежде добиться независимости от Великобритании с помощью Токио. «Теперь, когда империя ослабела, а ее солдаты превратились в рабов у азиатских хозяев, для индийских националистов настал подходящий момент, чтобы восстать и сбросить британское ярмо, – замечает Ниал Фергюсон. – Субхас Чандра Бос провозгласил падение Сингапура „концом Британской империи“».
Была создана Индийская национальная армия (ИНА) во главе с Босом, подчиненная японскому командованию. И многие в Индии сочувствовали ИНА как борцу за освобождение.
Индия внесла огромный вклад в войну людьми, ресурсами и деньгами: теперь Лондон был должен Индии 1 375 млн фунтов стерлингов. Однако система колониального управления оставалась неизменной. Усиливалось недовольство из-за роста цен, мобилизации. В 1942–1943 гг. территорию Бенгалии, север и восток Индии поразил голод, ставший результатом реквизиций зерна, произведенных английской администрацией. Недовольство стало особенно острым во время общенациональных и провинциальных выборов, в ходе которых Конгресс получил свыше 90 % немусульманских мест в Законодательном собрании.
В феврале 1945 года, как записал личный секретарь Черчилля Джок Колвиль, премьер назвал индусов «мерзкой расой, защищенной своим размножением от той судьбы, которая им положена». Черчилль отчаянно хотел удержать Индию:
– Передача Индии брахманской олигархии откроет шлюзы как коррупции, так и кровавой бойне. Это также продемонстрирует, что мы – сломленная, обанкротившаяся, отыгравшая свое держава.
Однако к концу войны британская власть ослабла. В 1930-е годы в Индии находилась 81 тысяча британских солдат и 152 тысяча – индийских. После войны – 64 тысячи английских военнослужащих против 389 тысяч индийских. Ситуация грозила полностью выйти из-под контроля после месяцев беспорядков и антиимперских забастовок, парализовавших города на севере Индии.
Мечты о независимости Индии стали казаться достижимой реальностью.
Летом 1945 года на переговорах с лидерами ИНК и Мусульманской лиги в городе Симла (Шимла) британские власти согласились создать Всеиндийский исполнительный совет (кабинет министров). Однако они потребовали формировать его по религиозному принципу, что было отвергнуто как ИНК, так и Мусульманской лигой. Вслед за этим в стране начались новые массовые антибританские выступления, перекинувшиеся на армию и флот.
Смена власти в Великобритании после победы социалистов Эттли не принесла кардинальных перемен в британской колониальной политике. Парадоксально, но Неру уважал Черчилля, которого считал более достойным противником, чем «обманщиков и пустозвонов из британской лейбористской партии». Они были на словах стойкими противниками империализма, но «большими друзьями веселой старой империи».
Британцы уже с новым правительством предали суду лидеров Индийской национальной армии. Субхас Чандра Боса избежал застенков: он погиб в авиакатастрофе на Тайване в завершающие дни войны. Суд вызывал протест у многих. «Индия восхищается этими людьми», – писал Ганди. И даже Неру, ранее осуждавший ИНА, теперь говорил о ней как о «храбром предприятии», совершенном в имя «страстного желания послужить освобождению Индии».
Первый суд над участниками ИНА начался 5 ноября в Красном форте в Дели. Троих обвиняемых – Ша Наваза, Сахгала и Диллона – признали виновными в «развязывании войны против короля» и приговорили к ссылке. Впрочем, опасаясь массовых протестов, англичане их вскоре амнистировали и отпустили на свободу. Но протестов избежать не удалось, они вспыхнули в Калькутте, Бомбее и Дели. Индусы и мусульмане, объединившись, жгли грузовики и трамваи. В Калькутте для подавления волнений британцы ввели военное положение, сорок пять индийцев были убиты. В течение трех месяцев 11 тысяч солдат Индийской национальной армии были освобождены из лагерей и вернулись домой героями. «Гипнотизм ИНА очаровал нас», – сказал Ганди.
Весной 1946 года Лондон согласится на предоставление Индии статуса доминиона и проведение выборов с разделением избирателей на две курии, индусскую и мусульманскую. 4 августа 1946 года Неру станет вице-премьером Временного правительства Индии – Исполнительного совета при вице-короле Индии, а в июне 1947 года – первым главой правительства и министром иностранных дел и обороны независимой Индии.
В июле 1947 года Всеиндийский комитет ИНК большинством голосов примет британское предложение о разделе Индии на два государства. Руководство Конгресса будет вынуждено согласиться с разделом страны под прямым давлением непримиримых лидеров Мусульманской Лиги, требовавшей создания собственного государства, и британских властей.
15 августа 1947 года Неру поднимет флаг независимой Индии над Красным фортом в Дели. А первым генерал-губернатором Пакистана станет Джинна.
Бирманцы всегда яростнее, чем другие угнетенные народы Британской империи, выступали против подчинения Лондону. «Бирманцы оставались, по мнению сменяющих друг друга наместников короля, не столько жителями провинции Индии, сколько нацией бунтовщиков, – пишет английский историк Пирс Брендон. – Британское правление стало более репрессивным, чем бирманское ярмо традиций и обычаев. В основном оттого, что оно сурово навязывалось. В 1930-е годы ежегодно вешали по сто человек… Джордж Оруэлл классически изобразил ужас таких казней. Британцы никогда не завоевали сердца и умы бирманцев… Британцы безжалостно эксплуатировали тиковые леса, нефтяные месторождения и рубиновые копи».
Постоянно росло индусское население. Рангун превратился в преимущественно индийский город. Под угрозой оказались основы буддийской культуры. Светские и миссионерские школы, в которых говорили исключительно по-английски, также ослабляли позиции буддизма. Но и образование на английском не сильно продвинулось. В Рангуне имелась лишь одна публичная библиотека с годовым бюджетом в 10 фунтов стерлингов в год на приобретение книг.
В начале 1930-х годов молодые радикалы, придерживавшиеся различных политических убеждений, в том числе и марксистских, создали движение такинов. Такины проводили антибританские забастовки, бойкоты и демонстрации. Их лидерами выступали У Ну и Аун Сан.
В 1935 году Законом об управлении Индией Лондон предоставил Бирме высокую степень самоуправления внутри империи, страну отделили от Индии.
Вторжение японцев в Бирму произошло в то время, когда национально-освободительное движение там было на подъеме. Во главе борьбы с колониализмом шли левые партии марксистского толка. Из движения такинов и связанной с ним партии Добама асиайон выделилось левое крыло, создавшее в августе 1939 года Коммунистическую партию Бирмы (КПБ). Ее признанным вождем стал 24-летний Аун Сан. Его и сейчас почитают в Бирме как национального героя. Внук легендарного Золотого Яуна, первого бирманского борца против колониализма, Аун Сан на студенческой скамье познакомился с марксизмом и учением Махатмы Ганди. Это был аскет – суровый и неподкупный. Естественно, что он сразу стал объектом преследований британских властей и был вынужден сначала уйти в подполье, а затем отправиться в эмиграцию.
Обычно коммунисты в Юго-Восточной Азии не шли на сотрудничество с японскими оккупантами. Да это было и трудно себе представить с учетом позиции самих японских властей, которое с началом войны расправились с коммунистами у себя дома, а затем планомерно уничтожало их в завоеванных землях. Бирма здесь стала единственным исключением.
Аун Сан решил сделать ставку на Японию. У него не было иллюзий относительно Токио, но борьба с английскими колонизаторами казалась ему делом более важным. Поскольку никакой другой опоры в бирманском обществе японцы найти не смогли, они оказались не против сотрудничества с Аун Саном, закрыв глаза на его марксистские взгляды.
Аун Сан, переехавший поначалу в Китай, сумел установить контакт с представителями японского Генштаба и оказался в Токио. Там было заключено соглашение между КПБ, выступавшей в Блоке свободы патриотических сил, и японским правительством. Япония соглашалась предоставить Бирме независимость, а бирманцы – поддержать Японию в войне с Англией. В 1940 году в Китай прибыла группа из 30 активистов («тридцать товарищей»), включая и самого Аун Сана, для прохождения под руководством японских инструкторов военной подготовки, чтобы потом выступить в роли командного состава армии независимой Бирмы. В декабре 1941 года «тридцать товарищей», которые обретут легендарный ореол, собрались в Бангкоке, куда стали приглашать других беглецов, чтобы сформировать Армию независимости Бирмы.
Тем временем премьер-министр У Сау решил посетить Черчилля и получить от него обещание независимости в обмен на полную поддержку бирманцев в войне. Как вы догадываетесь, британский премьер-министр ответил жестким отказом. Следующим собеседником У Сау на эту тему стал Рузвельт, но тот не стал брать на себя никаких обязательств. Увидев на обратном пути морем руины Перл-Харбора через день после того, как его атаковали японцы, У Сау по возвращении стал искать связи с Токио. Однако его планы стали известны британцам, и премьер Бирмы немедленно оказался в тюрьме.
Армия независимости Бирмы Аун Сана был сформирована в Таиланде при содействии японского генштаба незадолго до начала японской интервенции в Бирму, которая началась 28 декабря 1941 года.
Японские войска действовали с территории Таиланда. Англичане и подчиненные им индийские части под командованием офицеров-британцев были разбиты. Через два месяца был взят Рангун. Английское отступление приняло форму разгрома и бегства. Губернатор Бирмы сэр Реджинальд Дорман-Смит, которому пришлось бросить всю свою коллекцию цилиндров, убегая, сказал: британцам никогда больше не удастся даже поднять головы в Бирме.
В начале апреля 1942 года японцы мощной воздушной атакой почти стерли с лица земли Мандалай. Как заметил в мемуарах индийский чиновник Тайябджи, подобная бойня «покончила с любым остающимся чувством верности или сочувствия делу Британии среди бирманских и китайских местных жителей». Когда японцы штурмовали долину Иравади, писал Ба Мау, «сердца бирманцев сильно бились в груди». Каждая японская, азиатская победа казалась очередным гвоздем в гроб Британской империи. Бирма, находившаяся в состоянии войны с Японией по британскому указу, была полностью разорена в время конфликта. Войска генерала Александера при отступлении следовали тактике выжженной земли, пришедшие ему на подмогу китайские армии Стилвелла больше напоминали банды мародеров.
Тайябджи помог эвакуации 400 тысяч индусов и людей других национальностей из Бирмы через промокшие после муссонов джунгли, кишащие пиявками, слякотные и топкие горные тропы. Бежали охваченные паникой люди, скапливаясь в грязные лагеря для беженцев, где свирепствовали холера, дизентерия и малярия. Больше всего Тайябджи запомнились тучи ярких тропических бабочек, парящих над раздутыми трупами. И то, что белые имели преимущество даже в толпах беженцев, и жаловался на «вопиющую дискриминацию» с их стороны.
В мае 1941 года японцы вышли к границе с Индией и даже захватили часть индийской территории – в современной Бангладеш. По словам Тайябджи, был уничтожен «миф о западной неуязвимости, а вместе с ним – и те прочные связи, которые могли пережить 100 с лишним лет эксплуатации и бездумной власти». Большое количество британских военнослужащих оказалось в плену, остальные отступили в Индию. Однако дальше продвинуться японской армии не удалось.
Свой вклад в разгром англичан внесла и армия Аун Сана, чей расчет на поддержку со стороны бирманцев оправдался. Ко времени взятия Рангуна 8 марта 1942 года численность АНБ выросла до 12 тысяч человек. Могла бы вырасти и больше, если бы не мешали японцы, которые не выпускали АНБ из-под контроля, ограничивая ее численность и не передавая тяжелого вооружения.
Разногласия между японскими военными властями и руководством Компартии проявились достаточно скоро, особенно когда весной 1942 года Аун Сан приступил к формированию собственных органов власти в освобождаемых от англичан районах.
Первого августа 1942 года в Рангуне было образовано Бирманское исполнительное правительство как временный орган власти, наделенный ограниченными полномочиями до официального провозглашения независимости и создания выборных органов. Во главе временного правительства японцы поставили опытного политика Ба Мо. Что же касается Аун Сана, то он не только стал военным министром и командовал АНБ, но продолжал руководить компартией, которая пользовалась куда большей поддержкой, чем Ба Мо и его сторонники.
В конце января 1943 года японский премьер Хидэки Тодзё обещал предоставить Бирме независимость в течение года. Неблагоприятные для японцев события на тихоокеанских фронтах торопили Токио к стабилизации тылов, и уже 1 августа прошла торжественная церемония провозглашения независимого Государства Бирма. Главой государства стал Ба Мо, Аун Сан сохранил портфель военного министра, а министерство сельского хозяйства возглавил будущий председатель ЦК КПБ Такин Тан Тун.
Впрочем, это правительство было не более чем декорацией японской колониальной администрации. Японцы даже не стали себя утруждать консультацией с Ба Мау, когда передавали приграничные области Бирмы своему союзнику Таиланду.
Ба Мау отказывался бросать вызов Японии, хотя сам симпатизировал тайному Движению Сопротивления. Его возглавлял… все тот же Аун Сан, министр обороны, которому сам император Хирохито вручил орден Восходящего Солнца третьего класса. Японцы к тому времени распустили Армию независимости Бирмы, сделав его генерал-майором созданной ими самими Бирманской национальной армии. Ее солдаты были одеты в японскую военную форму, но в их эмблеме наличествовал голубой павлин, символ Бирмы.
После провозглашения независимости правительство Ба Мо, как и обещало, объявило войну Великобритании и США. Одновременно с этим прошедший в середине 1943 года в глубинных районах Бирмы съезд Компартии взял курс на организацию борьбы против японцев. Это было тем более актуально, поскольку среди рядовых бирманцев нарастало недовольство притеснениями со стороны оккупационного режима.
Разницы между британской колонизацией и независимостью под эгидой Японии не оказалась. Японцы убивали, насиловали, грабили, пытали, убивали, гнали на принудительные работы. Они оскверняли пагоды, превращали храмы в бордели. Собор в Рангуне стал фабрикой по производству соевого соуса и сакэ. Появилось выражение: «Британцы сосали бирманскую кровь, но японцы добрались до мозга костей».
К концу войны число жертв среди бирманцев достигнет примерно 1,1 млн – при общей численности населения в 16 миллионов.
Аун Сан в декабре 1944 года установил контакты с британской разведкой и дал знать английскому командованию, что готов поднять народ на восстание против японцев. Британцы, впрочем, особой радости от этого не испытали: их беспокоило не столько сотрудничество Аун Сана с японцами, сколько его известные убеждения о независимости Бирмы и связи с компартией. Если бирманцы помогут освободить страну от японских войск, то восстановление британского господства окажется невозможным. Поэтому английское командование отказало Аун Сану в снабжении его армии и предпочло взяться за освобождение Бирмы собственными силами. Британцы начали наступление из Индии.
Но у Аун Сана была уже своя повестка. 27 марта 1945 года Бирманская национальная армия под музыку японского военного оркестра вышла из Рангуна навстречу англичанам. Но затем растворилась в джунглях и приступила сначала к негласной, а затем и к гласной войне с японцами, влившись в воссозданную АНБ. Она насчитывала уже не менее 40 тысяч человек.
Черчилль очень внимательно следил за ходом боевых действий в Бирме, что нашло отражение в его мемуарах: «Когда в феврале 1945 года началась решающая битва на другом берегу Иравади, перед адмиралом Маунтбэттеном встали трудные стратегические задачи. Его цель заключалась в том, чтобы освободить Бирму… Затем он должен был занять Малайю и открыть Малаккский пролив. Маунтбэттен решил предпринять одну-единственную операцию, бросив 14-ю армию под командованием генерала Слима против главных сил врага западнее Мандалая при обеспечении ее полной поддержки, и затем двинуться на Рангун, до которого можно было дойти, как его уверяли, к 15 апреля.
Далеко на северо-востоке действовали войска генерала Салтэна. Его американская бригада „Маре“, три китайские дивизии и английская 36-я дивизия в конце января открыли дорогу на Китай и продвинулись на юг. К середине марта они дошли до дороги из Лашио на Мандалай, но дальнейшему продвижению помешал Чан Кайши. Он не хотел позволить своим китайским дивизиям оставаться дольше в Бирме… Согласованные бои в районе Мандалая и Мейктилы продолжались на протяжении всего марта. 19-я дивизия продвинулась на юг по восточному берегу Иравади и вступила в Мандалай 9 марта».
Заметим, что когда генерал сэр Уильям Слим с 14-й армией взял Мандалай, он разрушил в ходе штурма остатки дворца Тибо. После чего двинулся на юг, пробиваясь через то, что он назвал «худшим в мире климатом и микробами некоторых из самых худших в мире болезней».
Но продолжим рассказ от Черчилля: «Упорные налеты стратегической авиации на коммуникации и тыловые сооружения и постоянные атаки тактической авиации на отступающие войска противника вызвали кризис в делах японцев. У нас тоже было не все в порядке. Бои продолжались гораздо дольше, чем мы рассчитывали… Наши передовые части дошли до Пегу 29 апреля… 1 мая на обороняющегося противника был сброшен парашютный батальон… Рангун пал всего за несколько часов до начала муссона.
Эти десантные силы скоро присоединились к 17-й дивизии в Пегу и к 20-й дивизии в Проме (Пьи –
Войска Аун Сана соединились в центре Бирмы с наступавшими от индийской границы британскими соединениями. Когда Слим встретился с Аун Саном, тот еще носил японскую форму и меч. Генерал упрекнул Аун Сана, что тот сменил сторону только потому, что союзники выигрывают, и услышал в ответ:
– Не было бы толку переходить к вам, если бы вы не выигрывали, не так ли?
Аун Сан заявлял, что представляет бирманское правительство, сформированное теми, кто и организует сопротивление японцами. Слим не признал это правительство и заявил:
– Вы должны быть еще благодарны за то, что я вас не арестовал как предателя и военного преступника.
Англичане, вернувшиеся в бывшую колонию, как и следовало ожидать, не пожелали признавать ее независимость, провозглашенную под сенью Японии. Губернатор Бирмы Реджинальд Дорман-Смит намеревался «сделать Бирму драгоценностью империи», ведя ее народ к «полноценному статусу самостоятельного государства», на что, правда, намеревался потратить несколько лет. Черчилль обвинил Дорман-Смита в желании «раздавать империю».
Но и проигнорировать новую реальность в бирманском случае не получилось: коммунисты во многом контролировали ситуацию. Британцы осознали, что никто кроме Аун Сана не сможет обеспечить им в Бирме общественную поддержку. Пришлось англичанам, наступив на горло собственной песне, искать с ними общий язык. Лорд Льюис Маунтбеттен, английский главнокомандующий в Юго-Восточной Азии, сделал ставку на Аун Сана, отнесясь к нему как к «бывшему бунтовщику, который увидел свет». Он официально признал армию Аун Сана союзной и дал ей название Бирманские патриотические силы. А Аун Сан увидел у Маунтбеттена «миллион человек с оружием», а потому счел сотрудничество с ним неизбежным.
На параде 15 июня Бирманская национальная армия присоединилась к колоннам союзников и промаршировала сквозь руины Рангуна.
Аун Сан согласился расформировать АНБ, ее солдаты и офицеры вливались в состав британских войск в качестве 12-й армии. После этого британские колониальные войска в Бирме состояли уже в значительной мере из самих бирманцев.
Заключительный этап войны в Бирме был отмечен огромными потерями со стороны японцев. «20 июля, когда японские войска пытались отступить из Бирмы через Моулмейн (Моламьяйн –
Ба Мо через Таиланд бежал в Японию. Осенью 1945 года американцы его отыщут и на несколько месяцев отправят в тюрьму Сугамо.
Англичане начали было восстанавливать прежние колониальные порядки, против чего уже решительно выступил Аун Сан. Особенно после капитуляции Японии и начала вывода британских войск.
Укрепив свою армию и возглавив широкую политическую коалицию, получившую название «Антифашистская лига народной свободы», Аун Сан почувствовал вновь обретенную силу. В августе на сессии Высшего совета Лиги было принято решение о созыве Учредительного собрания.
Когда Дорман-Смит вернулся Рангун в октябре 1945 года, то он услышал от Аун Сана:
– Мы, бирманцы, уже не те, что были в 1942 году. Мы должны использовать силу, и мы полностью готовы к борьбе.
Утверждая, что между британским и японским империализмом нет принципиальной разницы, он организовал кампанию за немедленное предоставление независимости.
Англичане взяли на вооружение тактику проволочек, не отвергая возможности провозглашения независимости когда-нибудь в неопределенном будущем. Одновременно они исподволь пытались подорвать положение и раздробить силы, выступавшие за независимость. Через внедренных агентов британские спецслужбы разжигали соперничество между руководителями КПБ, стремились столкнуть лбами различные группы внутри нее.
В мае 1946 года Эттли придет к выводу, что Дорман-Смит, олицетворявший прежнюю колониальную администрацию, утратил контроль над ситуацией, и отзовет его. На место губернатора Бирмы будет направлен протеже Маунтбеттена генерал-майор сэр Хьюберт Ранс. Он яростно нападал на Лигу, ругал «злой гений» Аун Сана, однако уже мало что мог сделать.
В январе 1947 года англичане будут вынуждены подписать соглашение, которое устанавливало процедуру превращения Бирмы в суверенное государство. В апреле всеобщие выборы в Учредительное собрание принесут Антифашистской лиге народной свободы 210 мест из 294. Аун Сан мог торжествовать.
Несколько человек в военной форме 19 июля 1947 года подъехали на джипах к зданию, где проходило собрание Исполнительного совета. Ворвались в зал и очередями из британских автоматов «Стэн» убили Аун Сана и пять его коллег.
В 4.20 утра 4 января 1948 года Бирма снова станет независимой республикой. Но вслед за этим в стране разгорится гражданская война, в которой активную роль играли и призвавшие крестьян к восстанию коммунисты, и племенные вожди окраин, и даже осевшие на северных границах Бирмы остатки гоминьдановских войск, бежавшие из Китая после победы там коммунистов в 1949 году.
Наиболее привлекательной для колонизаторов страной в Юго-Восточной Азии считалась
Британцы властвовали, контролируя кнутом и пряником местные элиты, поддерживая расовое равновесие между малайцами на рисовых полях, индусами на плантациях и китайцами в рудниках и торговых точках. Малайя являлась не только крупнейшим в мире, но и едва ли не монопольным производителем каучука и олова. Другую половину дохода англичан обеспечивала правительственная монополия на производство и продажу опиума. Местный британский губернатор объяснял министру по делам колоний:
– Курение опиума в Малайе не является жутким бедствием, как считают западные сентименталисты. Это не приносит такого большого вреда, как пьянство в Англии. Любая попытка перекрыть наши опиумные доходы работой гуманитарных организаций, творящих чрезмерно добрые дела, приведет к кошмару в наших финансах.
Британские чиновники часть денег не отправляли в Лондон, а расходовали их на нужды местного образования, санитарии, ирригации, электроэнергетики, на строительство предприятий по обработке олова, шоссейные и железные дороги. Они построили эксклюзивные кварталы в Куала-Лумпуре и отделанные штукатуркой имения с каменной крошкой на дорожках, подражавшие замкам Тюдоров, в горах. Как там говорили, «признак британской цивилизации – мешок с клюшками для гольфа».
Пирс Брендон пишет: «Распространение в Малайе западной одежды, образования, кино, спорта и привычек побудило британцев настаивать на их собственном своеобразии и неповторимости… Они пытались настоять, чтобы их китайские слуги носили косички – в знак уважения и того, что они не испорчены цивилизацией. Власти депортировали белых машинистов, чистильщиков сапог, проституток и других британцев, занятых на лакейских и неуважаемых работах».
Крах Британской империи в Юго-Восточной Азии начался с падения Сингапура. «Это событие сравнимо с разграблением Рима Аларихом, королем вестготов», – считал Брендон.
Сингапур, что означает Город Льва, являлся символом силы Британской империи. Это стратегически важный остров на оконечности полуострова Малакка, защищающий Малаккский пролив, основной путь из Индийского океана в Тихий. К началу войны Сингапур стал уже пятым по величине портом в мире, а его деловое сообщество насчитывало свыше полумиллиона человек. Китайцев – втрое больше, чем малайцев, но город поистине интернационален: индусы, цейлонцы, яванцы, японцы, армяне, персы, евреи, арабы. В трущобах – нищета, недоедание и болезни. Британские чиновники во фраках и на «Бьюиках» перемещались от загородных бунгало, окруженных жасмином, к гостинице «Раффлс» с ее кремовыми стенами и красной черепичной крышей.
Крупнейшая военно-морская база в Индокитае Сингапур, как не уставали повторять британские газеты, являлся «непробиваемой и неприступной крепостью». Двадцать две квадратные мили глубоководных якорных стоянок, тридцать артиллерийских батарей по периметру. С севера – джунгли Малайи, которые считались непроходимыми.
Японской атаки на Сингапур, конечно, ждали, осознавая его стратегическую важность. Причем ждали атаки с моря. Став Первым лордом Адмиралтейства, Черчилль подчеркивал:
– Сингапур – это ступенька лестницы к Австралии и Новой Зеландии. Это ось колеса, на котором все держится между доминионами-антиподами и Индией.
Когда готова была вспыхнуть Вторая мировая война, начальник Генерального штаба Великобритании генерал сэр Джон Дилл утверждал:
– Сингапур является самой важной стратегической точкой Британской империи.
Поэтому и отправил на Дальний Восток два самых больших линкора – «Принц Уэльский» и «Рипалс» – в сопровождении четырех эсминцев. Эта флотилия, получившая название «Подразделение Z», прибыла в Сингапур 2 декабря 1941 года. 7 декабря самолеты адмирала Исороку Ямамото разбомбили Перл-Харбор, а первые части 25-й армии генерала Томоюки Ямашиты высадились на северо-восточном берегу Малаккского полуострова.
Гарнизон Сингапура представлял собой все многообразие империи, там находились «крепкие британские пехотинцы, шотландские горцы, бронзовые от загара молодые гиганты из Австралии, высокие бородатые сикхи, мусульманские стрелки, только что служившие на северо-западной границе, крепкие маленькие гуркхи, малайцы из Малайского полка».
Британская же община Сингапура пребывала в состоянии имперского сибаритства, в мире слуг, где вслед за обедом полагалась двухчасовая сиеста, после которой нехотя играли в гольф, крикет, плавали на яхтах, устраивали коктейли и маскарады. Губернатор Томас тщательно следил за тем, чтобы покой английской публики не тревожили военные приготовления или меры по светомаскировке. Так было и в ночь на 8 декабря, когда японские бомбардировщики впервые нанесли удар по Сингапуру.
Подразделение Z отправили навстречу японскому флоту без прикрытия с воздуха, и оно было незамедлительно потоплено японской авиацией, которая уже господствовала в небе над Малайей, легко расправляясь с устаревшими британскими самолетами, которые называли «летающими гробами». Менее чем через неделю британцы оказались вынуждены защищать полуостров силами фактически одного рода войск – сухопутных. И здесь все было плохо. Многие из индийских военнослужащих никогда не видели танков, пока не встретились с японскими, которые шли стройным боевым порядком против бронемашин «Роллс-Ройс» времен Первой мировой войны.
Японцев вел в бой генерал Ямашита, завоевавший прозвище «Малайский тигр». Британцев – генерал Артур Персиваль, которого подчиненные называли «Сингапурским кроликом». Черчилль приказывал Персивалю мобилизовать население и сражаться до конца. Но когда японцы уже изготовились для решительного удара, в Сингапуре кинотеатры были полны людей, на лужайках перед клубами играли оркестры, в гостинице «Раффлс» продолжались танцы.
Персиваль равномерно распределил свои войска по побережью, поставив при этом самые слабые части на северо-востоке, где Джохарский пролив сужался до трехсот метров. Естественно, что именно там и был высажен японский десант. Когда Джохорскую насыпную дорогу, связывающую остров с материковой частью, частично уничтожили взрывом, директор Раффлс-колледж спросил учеников:
– Что это за грохот?
На что один из них ответил:
– Это конец Британской империи.
Ученика этого звали Ли КванЮ.Он станет премьер-министром Сингапура.
Персиваль приказал экономить снаряды в преддверии длительного сражения. Все кончилось стремительно. В Сингапуре Ямашите удалось пленить свыше 130 тысяч человек, среди которых было и 60 тысяч англичан. Черчилль вынужденно согласился на капитуляцию, написав знаменитую фразу: «Это была худшая трагедия и крупнейшая капитуляция в британской истории».
Оккупация Малайи и Сингапура японцами оказалась столь же жестокой, как и везде. Первое, что они сделали, провели операцию по «очищению путем уничтожения» («сук чин») примерно 25 тысяч китайцев. И в дальнейшем китайцев часто пытали и обезглавливали. Их отрубленными головами декорировали мосты через реку Сингапур. В Шонане («Свет Юга»), как японцы переименовали Сингапур, оккупанты угрожали обезглавить любого, кто неправильно напишет имя императора. К малайцам и индусам относились чуть менее жестоко. Что же касается оказавшихся в их руках англичан, то оккупанты не только заставляли истощенных британцев мести улицы под фото– и кинокамеры, но и выставляли обнаженных англичанок в витринах магазинов.
Читаем у Ниала Фергюсона: «Японское военное командование считало сдачу в плен бесчестьем и с презрением относилось к врагу, сложившему оружие… Однако дурное обращение с британскими поддаными было обусловлено чем-то большим, чем, как иногда утверждают, неправильным переводом Женевской конвенции. К 1944 году британские власти начали подозревать японцев в проведении „политики унижения белых военнопленных, чтобы уронить их престиж в глазах туземцев“… Японцы произвели один из крупнейших символических переворотов в истории: привлекли шестьдесят тысяч британских и австралийских военнопленных, а также голландских заключенных и подневольных индийских рабочих к постройке 250 миль железной дороги через горы и джунгли на таиландско-бирманской границе».
Теперь малайские природные ресурсы приносили доход исключительно Токио, местным по-прежнему не доставалось практически ничего. Японцы во многом разрушили малайскую экономику, отрезав ее от экспортных рынков и ликвидировав национальную валюту. Они наложили руку на весь урожай риса, вызвав массовое недоедание и эпидемии. Репрессии шли по нарастающей.
Японцы не спешили с продвижением Малайи к обещанной независимости. Разве что поначалу покровительствовали Союзу молодых малайцев Ибрагима Якоба, чем-то напоминавшего Бирманскую независимую армию Аун Сана.
Большинство участников Сопротивления в Малайе, что не удивительно, оказались китайцами, которым помогали горные племена оранг-асли. Оружие повстанцам поставляли англо-американцы, а вдохновлялись они коммунистическими идеями. Сопротивление сформировало Антияпонскую армию малайского народа, которая вела партизанскую войну в джунглях.
Но Япония капитулировала до того, как в Малайю вошли войска Маунтбэттена. Поэтому коммунисты заявили, что это они одержали победу. Партизаны, изможденные годами боев с японцами, с триумфом вышли из джунглей и подняли флаг Антияпонской армии малайского народа с тремя звездами рядом с серпом и молотом. Они наслаждались победой и мстили коллаборационистам, казнив тысячи.
После бирманской кампании Маунтбэттен готовился было освобождать Малайю. Высадка близ Суэттенхема (Келанга) произошла уже после капитуляции Японии – 9 сентября. Другие порты были заняты также в первой половине сентября без боя. 12 сентября Маунтбэттен провел церемонию капитуляции в Сингапуре.
Целью британцев стало восстановление их прямого колониального правления, несмотря на все заявления правительства Эттли в духе «прогрессивного империализма». Один только малайский каучук приносил доходов больше, чем весь британский экспорт в Америку. Восстановленная британская колониальная администрация во главе с сэром Гарольдом Макмайклом активно прибегала к риторике свободы и демократии, но демонстрировала чудеса некомпетентности, коррупции и самодовольства, вызывая бурный протест малайцев.
Уговорами и угрозами Макмайкл заставил девятерых султанов различных частей Малайи письменно отказаться от суверенитета, намереваясь объединить султанаты в один Союз. Султан Келаха отказался, сравнив это со «знакомой японской техникой». Как бы то ни было, был создан единый Малайский Союз с общей администрацией и гражданством для всех постоянных жителей страны. Малайе были предоставлены элементы автономии и самоуправления.
В мае 1946 года Дато Онн Бен Джафар, главный министр султаната Джохар, создает первое крупное политическое движение – Национальную организацию объединенных малайцев. Независимость Федерация Малайзия получит только в 1963 году.
Ли Кван Ю выведет Сингапур из Федерации в 1965-м. Он напишет: «Годы японской оккупации (1942–1945) наполнили меня ненавистью к тем преступлениям, которые совершали японцы по отношению к другим азиатским народам, разбудили во мне национализм, чувство собственного достоинства и стремление избавиться от угнетения».
Единственный японский лозунг, который продолжал звучать после капитуляции Японии – «Азия для азиатов». По словам Ли Кван Ю, «когда война закончилась в 1945 году, не было никакого шанса воссоздания британской колониальной системы старого типа. Шоры упали с наших глаз, и мы сами увидели, что местные жители могут управлять страной».
В августе 1940 года перебравшееся в Лондон правительство заявило о неизменности правового статуса Голландской Ост-Индии. Колониальная администрация сохранила лояльность правительству в изгнании, не собираясь ничего менять и поддерживая связи с британскими военными. Только в мае 1941 года королева Нидерландов Вильгельмина, выступая по лондонскому радио, туманно намекнула на возможность установления «новых отношений» между Голландией и «ее Индией» после окончания мировой войны.
Борцы же за независимость Индонезии не намеревались ждать милостей от колониальных властей. В сентябре 1941 года второй Конгресс индонезийского народа, представлявший большинство местного населения, провозгласил себя Народной ассамблеей – своего рода парламентом, который будет работать до проведения выборов.
Главным богатством Индонезии считалась нефть, страна была ее экспортером номер один в Восточной Азии. За нефть и развернулась борьба держав. Высокую заинтересованность в ней проявляла Япония, особенно после того, как в октябре 1941 года Рузвельт ввел эмбарго на поставку американской нефти агрессорам (что, помимо прочего, подтолкнуло японцев к войне с США).
Уже через неделю после Перл-Харбора – 14 декабря 1941 года – японские войска десантировались на севере острова Борнео, где располагались основные индонезийские нефтепромыслы. Силы союзников на островах Зондского архипелага по своей численности никак не уступали японским экспедиционным силам, но с вооружением и боевым духом дела обстояли хуже.
Япония объявила войну Голландии 10 января 1942 года. В битве в Яванском море в конце января японцы уничтожили объединенный голландский, британский, австралийский и американский флот. Бои же на островах длились два с половиной месяца. Англичане больше думали о том, как удержать Сингапур и Малайю, американцы ограничились символической помощью. Голландцам воевать было почти нечем. После высадки японских войск на Яве 28 февраля главный и самый густонаселенный остров Ост-Индии был сдан фактически без сопротивления.
Союзники потеряли убитыми 2,5 тысячи солдат и офицеров, японцы – 650 человек. В плен попали 65 тысяч голландских военнослужащих, 25 тысяч бойцов союзников, было интернировано 80 тысяч граждан западных стран. Индонезийцы не оказали колониальным властям никакой поддержки. 8 марта 1942 года голландский генерал-губернатор сдался в Батавии (как голландцы называли Джакарту), колониальный режим пал. Голландцы и индонезийцы успели к этому времени взорвать буровые установки. Взбешенные победители в отместку немедленно казнили многих пленных.
Японцы сделали несколько вещей, которые потом пригодятся Индонезии в ее борьбе за независимость. Во-первых, они уничтожили голландскую колониальную администрацию. Во-вторых, они запретили использование голландского и английского языков в системе образования. Пока народ только учил японский, преподавание перешло на индонезийский, как и делопроизводство. В-третьих, японцы проводили военную подготовку молодых людей, комплектуя марионеточные воинские части. Именно они и составят в будущем костяк индонезийской армии.
Наконец, японцы освободили из тюрем борцов с голландским колониальным режимом. Без этого им было бы сложно управлять огромной страной.
Индонезия превосходила Японию по площади – почти 2 млн кв. км – в пять с половиной раз. И не уступала по численности населения – 75 млн человек. Японцам, действовавшим и кнутом, и пряником, хотелось предстать в качестве освободителей от колониального ига и тем обелить собственный колониальный режим. Первое время этому склонна была верить некоторая часть населения. Открытого сопротивления японцам индонезийцы поначалу не оказывали – в отличие от жителей Французского Индокитая.
Японцы освободили из тюрем и ссылки видных деятелей НПИ, включая ее лидера Сукарно, который отбывал наказание в тюрьме на острове Флорес и был перевезен японцами на Яву. Там же японцы организовали его встречу с Мохаммадом Хаттой и Сутаном Шариром, которые ранее возглавляли соперничавшее с НПИ движение Индонезийского национального просвещения (ИНП), а затем отбывали ссылку в Новой Гвинее. Японцы предложили им договориться о совместных действиях, основой для которых стали слова Сукарно: «Мы с вами посеяли семена независимости, пусть теперь японцы их выращивают».
Сукарно никоим образом не сотрудничал с коммунистическим движением. Громыко напишет: «Сукарно, конечно, не связывал свои идеи с социалистическим мировоззрением и отнюдь не преследовал целей способствовать социалистическому преобразованию общества. Держа в своих руках знамя национальной независимости, он одновременно защищал интересы национальной буржуазии».
Сукарно и Хатта, разделяя идеи «Азии для азиатов», пошли на сотрудничество с японской администрацией. Они помогли мобилизации индонезийцев на выполнение разного рода работ в интересах японской армии. Шариф же, похоже, по согласованию с коллегами, занялся организацией подпольного Сопротивления. Над тем же уже работал Амир Шарифуддин Харахап, имевший связи с коммунистическим подпольем. Коммунистическая партия Индонезии (КПИ) оставалась бескомпромиссной силой, противостоявшей японской оккупации. На Шарифа руководством НПИ и ИНП была возложена задача присматривать за Шарифуддином, чтобы не допустить перехода контроля над движением Сопротивления к коммунистам.
В рамках создания системы политического контроля японцы разрешили в марте 1943 года сформироваться национальной партии Центр народных сил (Путера). Сукарно стал ее председателем, а заместителями Хатта и два исламских деятеля – Мансур и Деванторо. Почти одновременно началось формирование местного ополчения под названием ПЕТА («Защитники Отечества»). К 1945 году в его рядах будет числиться около 40 тысяч человек. На ПЕТА возлагалась задача обороны побережья от возможной высадки англо-американцев.
Благодушие или равнодушие индонезийцев к японцам сменялось ненавистью довольно быстро. Экономика Индонезии деградировала. Природные ресурсы – нефть, каучук, олово, бокситы – текли в Японию. Печатавшаяся оккупационными властями валюта котировалась в 2,5 % от номинала. Производство продовольствия для внутреннего рынка упало, начался голод.
Осуществлялась программа «ромуша», в соответствии с которой все трудоспособные мужчины обязаны были бесплатно работать для целей войны. Строили железные дороги, шоссе, корабли. Сотни тысяч индонезийцев отравили на строительство бирмано-таиландской железной дороги и на другие японские проекты по всей Юго-Восточной Азии.
Контролировать население становилось возможным только путем террора. К концу войны Индонезия недосчиталась 6 % своих жителей – 4 миллионов мирных граждан, которые стали жертвами японского оккупационного режима. Любые проявления несогласия карались исключительно смертной казнью.
Однако по мере того, как Япония стала терпеть поражения на фронтах войны, в Токио росло стремление ослабить колониальную хватку. В сентябре 1944 года премьер-министр Японии заявил в парламенте, что Индонезии будет предоставлена независимость – после победы Японии во Второй мировой войне.
Но система японской власти в Индокитае стала сыпаться задолго до капитуляции. В феврале 1945 года в провинции Восточная Ява восстал целый батальон ПЕТА. Сукарно и его соратники предпочли не форсировать события и постарались не допустить перерастания отдельных выступлений в массовую войну против захватчиков.
Сукарно и Хатта сумели сохранить высокий авторитет среди индонезийцев, ухитрившись не запятнать себя прямой поддержкой репрессивных действий оккупационной власти. К власти устремилось и движение Сопротивления, в рядах которого преобладали коммунисты и сочувствующие им политики вроде Амира Шарифуддина. Голландское колониальное правительство тоже уже сидело на чемоданах в Австралии, готовясь к возвращению на штыках союзников.
В марте японцы, как и в других странах ЮВА, начали подготовку к провозглашению независимости Индонезии. Токио отчаянно нуждался в каждом союзнике, особенно когда западные державы начали операции на архипелаге.
«1 мая австралийская 9-я дивизия, поддержанная американскими и австралийскими морскими и воздушными силами, высадилась в Таракане, на Голландском Борнео, – писал Черчилль. – В июне австралийцы заняли Бруней и Саравак. За этим 1 июля последовала высадка в Баликпапане австралийской 7-й дивизии, которую поддерживали голландские, американские, австралийские военно-морские силы».
Японцами был создан комитет по изучению вопроса о подготовке индонезийской независимости, куда вошли и Сукарно, и Хатта. На его заседании 1 июня Сукарно сформулировал свои знаменитые «пять принципов» (Панча Сила), которые лягут в основу официальной идеологии Индонезии и станут очень популярны в Движении неприсоединения: «1. Вера в единого Бога.
2. Справедливая и цивилизованная гуманность. 3. Единство страны. 4. Демократия, направляемая разумной политикой консультаций и представительства. 5. Осуществление социальной справедливости для всего народа».
– Давайте исповедовать наши верования, будь мы мусульманами или христианами, в цивилизованной форме, – говорил Сукарно под бурные аплодисменты. – Это означает взаимное уважение. На основе этих пяти принципов мы построим государство Индонезия, которое будет устойчивым и вечным.
Комитет, обсуждая формы устройства будущего независимого государства, решил провозгласить президентскую республику. «Японцы не возражали, им Индонезия все еще виделась в качестве зависимой от Японии страны. Эти соображения лежали в основе указаний, которые получил из Токио в конце июля маршал Хисаити Тэраути, главнокомандующий японскими вооруженными силами в Юго-Восточной Азии (его ставка находилась в Сайгоне):
„1. Император в принципе согласен даровать Индонезии государственную независимость. 2. Спешить с реализацией этого положения не следует. 3. Если же опасность войны с СССР станет реальной, то независимость Индонезии должна быть провозглашена безотлагательно“».
Тэраути стал готовить почву для выполнения императорского указа. 6 августа он вызвал Сукарно и Хатту в свою штаб-квартиру в Сайгоне и заявил, что японское правительство «передает дело индонезийской независимости» в их руки. Официальная церемония передачи власти была назначена на 18 августа.
Сукарно и Хатта вернулись в Джакарту 15 августа, в день, когда Хирохито призывал японскую нацию перенести непереносимое, и сразу оказались втянуты в водоворот бурных событий. В тот день в Джакарте на совещании руководства подпольных групп Сопротивления единодушно решили: народ должен сам провозгласить независимость, а не получить ее в дар из рук японцев. И что осуществить этот акт должны самые авторитетные национальные лидеры – Сукарно и Хатта.
Но те – осторожные политики, привыкшие к лавированию, – отказались от сделанного предложения. В ночь на 16 августа подпольщики похитили Сукарно и Хатту и вывезли их в расположение ближайшего восставшего против японцев батальона ПЕТА. Его бойцы, не подозревавшие о похищении, встретили признанных вождей борьбы за независимость с восторгом. Вдохновленные присутствием в их рядах таких лидеров отряды ПЕТА заняли пригороды и окраины Джакарты. Налицо революционная ситуация.
Сукарно и Хатта все еще осторожничали. Вечером 16 августа они настояли на внеочередном заседании Комитета по изучению вопроса о подготовке индонезийской независимости, причем в доме вице-адмирала Маэда, командующего японским флотом в районе Зондского архипелага. Только получив согласие японцев, утром 17 августа Сукарно зачитал на площади перед домом Декларацию независимости. Десятки тысяч индонезийцев встретили это событие громом оваций. Весть мгновенно облетела страну, всюду прошли массовые демонстрации и митинги в поддержку независимости. Срывали японские флаги и заменяли их национальной эмблемой. Через два дня был объявлен состав первого правительства Республики Индонезия во главе с Сукарно – он стал президентом, а вице-президентом – Хатта.
Еще через несколько дней правительство приняло резолюцию: власть Нидерландов над архипелагом завершилась в марте 1942 года, когда метрополия не смогла защитить индонезийцев от агрессии, не обеспечила их безопасность и благосостояние. Однако радоваться обретенной 17 августа независимости пришлось недолго.
Американцы не признали правительство Индонезии, чтобы не раздражать ни голландцев, ни еще больше англичан, озабоченных сохранением собственной империи и потому готовых защищать интересы других колониальных держав, чтобы не создавать ненужных прецедентов. Но подавлять движение за независимость в Индонезии США не собирались. Голландцы были полны решимости восстановить свое колониальное господство, но не имели для этого сил и средств. Зато британское правительство Эттли взяло на себя миссию защиты колониальных интересов Голландии.
Лорд Маунтбеттен ощущал слабость английских военных возможностей и потому обратился к маршалу Тэраути, пытаясь возложить на войска побежденной Японии ответственность за поддержание порядка в Голландской Ост-Индии до прибытия туда войск союзников, чтобы не допускать капитуляции японцев перед «самозванцами». Японцы эти требования отвергли и вскоре сдались отрядам индонезийского сопротивления.
Тогда в конце сентября англичане под командованием генерал-лейтенанта сэра Александера Кристисона – под предлогом вывоза японских солдат и освобожденных военнопленных из союзных стран – направили десанты на Яву и Суматру, австралийские войска были высажены на Калимантан, Сулавеси, Молуккские и Малые Зондские острова, а американцы взяли на себя западную часть Новой Гвинеи.
Сукарно благоразумно стремился не доводить дело до вооруженного конфликта с союзниками и дал указание не противодействовать англичанам, если их целью является лишь вывоз пленных. Но вскоре стали прибывать подкрепления в лице голландцев, которые заявили, что индонезийцы подлежат разоружению, поскольку сотрудничали с японцами.
Сукарно подписал декрет о создании Национальной армии Индонезии (НАИ). Функции армии взяли на себя бывшие батальоны ПЕТА, партизанские отряды Сопротивления и народного ополчения. И голландцы, и англичане бросили войска, артиллерию и танки против сторонников нового правительства Индонезии. Началась первая война за независимость Индонезии.
Республиканцы на Суматре и Яве держались стойко, несмотря на превосходство европейцев в вооружении и боевой технике. 10 октября союзники пошли на штурм города Семаранг на северном побережье Явы, бросив вперед отряды, укомплектованные пленными японцами. Патриоты продержались пять дней. 25 октября британская пехотная бригада приступила к штурму Сурабаи, через три дня к англичанам присоединились голландцы, а затем и военные части из Индии. 10 ноября при поддержке корабельной артиллерии Королевских ВМС и самолетов британских ВВС начался генеральный штурм, который продолжался две недели. Бойцы НАИ ушли в джунгли, в городе было убито 20 тысяч индонезийцев.
К весне 1946 года англичане начнут сворачивать свое участие в войне: у них теперь хватало проблем в собственных колониях, особенно в Малайе и Бирме. В конце мая последний британский солдат уйдет из Индонезии. Войну теперь будут вести голландцы. Главными очагами сопротивления станут Ява, Суматра и Мадура. Но и Нидерланды окажутся не готовы к большой войне: не было внутреннего согласия на проведение колониальной политики в условиях разрухи внутри самой Голландии, антивоенные настроения проникли и в армию.
По Лингаджатскому соглашению, подписанному в марте 1947 года, Голландия признала независимость Индонезийской Республики.
Долгое время
После того как туда пришли японцы, президент Кесон был перевезен американцами в Австралию, а затем перебрался в США, где создал филиппинское правительство в изгнании. В 1944 году он скончался в своем доме в штате Нью-Йорк.
К июню 1942 года японцы полностью очистили архипелаг от американских войск. Население Филиппин к началу войны составляло примерно 16 млн человек. Филиппинцы (не считая погибших там американцев) потеряли в боях до 40 тысяч солдат и офицеров убитыми, около 70 000 – пленными (из них многие погибли позднее в концлагерях). Среди мирного населения за два с половиной года оккупации японцами было убито около миллиона человек. Перед этой цифрой меркнут даже репрессии американских колонизаторов, которые в начале ХХ века уничтожили 200 тысяч непокорных филиппинцев из семи миллионов тогдашнего населения.
Карательные рейды японцев множили ряды повстанцев, нарастало сопротивление захватчикам со стороны филиппинских патриотов. В разных районах страны – особенно успешно в центре острова Лусон – действовали партизанские отряды, входившие в состав организованной Компартией Филиппин Народной антияпонской армии (тагальское сокращение – Хукбалахап).
Американцы, вернув себе в середине 1944 года Марианские острова и освободив западную часть Новой Гвинеи, приступили к операциям на островах Филиппинского архипелага. В октябре 1944 года войска под командованием генерала Макартура высадились на остров Лейте в центральной части архипелага. Партизанские отряды Хукбалахап существенно помогли американцам в боях за освобождение страны.
После освобождения Филиппин Хукбалахап объявил о своем роспуске. Почему? Во-первых, компартия Филиппин держала слово: партизанская армия создавалась для борьбы против японцев. Теперь эта миссия была выполнена. Во-вторых, коммунисты понимали, что американцы не потерпели бы существования в своей колонии независимой от них вооруженной силы, да еще во главе с КПФ. Для схватки с американскими войсками у КПФ не было сил, да и особого желания: США воспринимались как освободители филиппинцев от японского господства.
Таким образом, к осени 1945 года американцы полностью вернули себе контроль над Филиппинами. И подтвердили на словах приверженность обещаниям: после победы над Японией Филиппинам будет предоставлена независимость. Президент Трумэн без зазрения совести писал: «Я всегда был противником колониализма. Какое бы оправдание ему ни приводилось на том или ином этапе, колониализм в любой форме ненавистен американцам. Америка вела свою собственную освободительную войну против колониализма, и мы всегда будем с сочувствием и пониманием относиться к желанию людей во всем мире освободиться от колониального рабства. Намерение президента Рузвельта и Конгресса предоставить Филиппинам скорейшую свободу было выражением этой политики, а также воли американского народа, и я был полон решимости довести ее до скорейшего осуществления…
Я надеялся, что, сделав Филиппины такими же свободными, какой мы сделали Кубу, мы повлияем на британскую, голландскую и французскую политику в их дальневосточных делах». Куба была в то время при диктаторе Фульхенсио Батисте фактической американской колонией.
После капитуляции Японии конституция была модифицирована, чтобы придать Филиппинам видимость независимого государства. Американское правительство даже согласилось увеличить вдвое квоту на въезд филиппинцев в США – с пятидесяти человек в год до ста.
Видный филиппинский политик Мануэль Акунья Рохас, сотрудничавший с японцами, был Макартуром по факту амнистирован. Более того, в июле 1945 года Рохас был избран председателем Сената Филиппин. А в мае 1946 года он одержал победу на всеобщих выборах и вступил на пост президента Содружества Филиппин.
При этом на Филиппинах сохранились американские военные базы – на правах аренды сроком на 99 лет. В их числе – крупнейшая военно-морская база Субик-Бей и крупнейшая военно-воздушная база Кларк-Филд, где базировалась американская стратегическая авиация. Экономическая, политическая и военная зависимость от США ничуть не уменьшилась, хотя формально Филиппины обрели статус независимой республики.
Страна была настолько независимой, что установит дипломатические отношения с СССР только в 1976 году.
И она же стала единственным союзником Японии в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В июне 1940 года Пибунсонгкрам подписал договор о дружбе с Японией, ратифицированный парламентом и регентским советом. Когда в сентябре 1940 года Япония начала вторжение во Французский Индокитай, тайская армия вторглась в пределы Лаоса и Камбоджи.
В ноябре 1940 года началась скоротечная франко-тайская война, продлившаяся менее двух месяцев. Пибусонгкраму помогли японцы, которые уже командовали французской администрацией в Индокитае. Правительство Виши согласилось отдать Таиланду весь Лаос и две западные провинции Камбоджи.
После этого парламент Таиланда ратифицировал договор о военном союзе, по которому страна становилась участником нацистской «оси». Таиланд стал плацдармом, откуда японские войска вторгались в Британскую Малайю и в Британскую Бирму. Тайские войска приняли непосредственное участие в военных операциях на стороне японцев и не отставали от них в истреблении всех сопротивлявшихся и мирного населения.
Таиланд 25 января 1942 года объявил войну США и Великобритании и в качестве награды за лояльность в мая 1942 года получил два шанских княжества на северо-востоке Бирмы, а в следующем году – четыре султаната на севере Малайи.
Объявление войны западным странам было встречено без понимания значительной частью тайской элиты. Посол Таиланда в Вашингтоне Сени Прамот счел декларацию об объявлении войны нелегитимной и отказался вручать ее госсекретарю США. Кстати, по этой причине формально Соединенные Штаты так и не объявили войну Таиланду.
Министр финансов Приди Паномионг на родине и Сени Прамот в эмиграции возглавили силы, которые тайно или явно встали в оппозицию правительству и японцам, фактически оккупировавшим страну, и сделали ставку на сотрудничество с Западом.
Статус официального союзника Японии избавил тайцев от ужасов, которые выпали на долю других народов Индокитая. Здесь не было безудержного террора, хотя малейшее сопротивление японцам жестоко преследовалось. На строительство Тайско-Бирманской железной дороги были мобилизованы – помимо пленных их других стран – сотни тысяч тайских крестьян.
Недовольство возросло после показательных бомбардировок стратегической авиацией США ряда районов Таиланда. 26 декабря 1942 года американцы разбомбили Бангкок и несколько других городов. Удары наносились якобы по японским базам, но жертвами стали тысячи тайцев.
Американцы признали посла Прамота законным представителем Таиланда, позволив именно ему распоряжаться счетами таиландского правительства в американских банках. В США Прамот основал движение «Свободный Таиланд». Американской военной разведкой было подготовлено до 50 тысяч бойцов, в том числе, из обучавшихся в США студентов, для заброски в Таиланд и развертывания партизанских действий.
Компартии в Таиланде до войны не существовало, действовал жесткий Антикоммунистический закон короля Рамы VII. Компартию Таиланда (КПТ) удалось создать в глубоком подполье только в ноябре 1942 года. И именно она вела реальную вооруженную борьбу с оккупантами и за свержение прояпонского режима теперь уже фельдмаршала виконта Пибунсонгкрама. В джунглях стали формироваться состоявшие из крестьян партизанские отряды «Свободного Таиланда», которые атаковали небольшие японские отряды, срывали поставки для японской армии, отбивались от тайских правительственных войск. Подпольная сеть КПТ разворачивалась и в городах.
В июле 1944 года парламент вынес вотум недоверия Пибунсонгкраму, который сохранил и после этого должность главнокомандующего. Премьером стал Куанг Апхайвонг, который мог рассчитывать и на 150-тысячную японскую армию, развернутую в Таиланде.
С начала 1945 года американцы уже регулярно бомбили Таиланд, делая основной упор на Бангкок. «Свободный Таиланд» готовил антияпонское восстание, но его пришлось отменить из-за прямого запрета британского военного командования, не собиравшегося и здесь создавать условия для успехов коммунистов.
В конце войны заявила о себе организация Свободное Таи, которой покровительствовали США и стоявший в оппозиции к правительству регент Приди (малолетний король находился в Швейцарии). Таиланд быстро переметнулся в лагерь победителей.
Когда Япония капитулировала, 17 августа Апхайвонг подал в отставку. Парламенту ничего не оставалось, как избрать премьер-министром 17 сентября доставленного из Вашингтона Сени Прамота, который имел наилучшие рекомендации от Трумэна. В честь такого события краткосрочный визит в свою страну нанес давно там не появлявшийся король Ананда Махидон. В декабре 1945 года он окончательно вернется в Таиланд.
Сразу по окончании войны Приди от имени короля официально заявил, что не подписывал формального объявления войны Англии и США и поэтому считает данный акт неконституционным. В Вашингтоне ответили, что и не относились к Таиланду как к воюющей стороне.
В Лондоне были иного мнения. «Британцы хотели наказать Таиланд и доминировать в нем, особенно для того, чтобы обеспечить поставки таиландского риса в свои разоренные колониальные территории, – замечают историки этой страны Крис Бейкер и Пасук Фонгпайчит. – США, однако, были против возвращения колониальных влияний и дали понять, что к Таиланду следует относиться как к стране, оккупированной врагом… В конце концов британцы были удовлетворены компенсацией, выплаченной рисом, а США настояли на возращении территории Таиланда к довоенным границам». То есть страна отдала территории Камбоджи, Лаоса, Бирмы и Малайи, а компенсация выплачивалась за понесенный англичанами экономический ущерб в результате незаконного использования ее колоний и протекторатов.
Таиланду удалось сохранить свой независимый статус и стать членом ООН. Страна была снова переименована в Сиам.
Были приняты законы о наказаниях за военные преступления и преступления против человечества. Парламент запретил деятельность всех политических партий, что должно было не столько избавить страну от прояпонских сил, сколько не дать подняться коммунистам.
Впрочем, вскоре Куанг Апхайвонгу было позволено основать Демократическую партию, положившую в основу своей идеологии преданность королю, национализм и консерватизм в социальных вопросах. Но на выборах в январе 1946 года его сторонникам досталось только 18 мест в парламенте из 82-х. А 57 мандатов получили сторонники Приди Паномионга – прежние активисты Народной партии и участники антияпонской оппозиции. Паномионг и стал премьер-министром.
Пибунсонгкрам в апреле 1946 года предстал перед судом военного трибунала, который признал его невиновным в военных преступлениях.
В послевоенные годы постепенно разрешалась деятельность партий и профсоюзов, но только не компартии, которая продолжала существовать на нелегальном положении. Правительство Таиланда, теснейшим образом сотрудничавшее с США, занимало жесткую антикоммунистическую позицию. В стране как-то сразу появились американские военные базы. США обрели еще одну полуколонию.
Как бы то ни было, именно Вторая мировая война и ее итоги положили начало обретению Юго-Восточной Азией независимости от многовековой власти западных колонизаторов. Движение Сопротивления, родившееся в борьбе против японских оккупантов, глубоко вошло в плоть и кровь народов. И борцов за независимость уже не могли остановить прежние хозяева из Англии и Франции, Голландии и США, как бы ни стремились они сохранить свое господство. Те самые хозяева, которые давали СССР уроки демократии.
Московское совещание в декабре 1945 года оказалось более конструктивным, чем лондонское в сентябре. Но не все так думали.
Стоило Бирнсу отправиться в Москву, как в Вашингтоне забеспокоилось антисоветское лобби. 14 декабря сенатор Том Коннелли попросил Трумэна встретиться с ним и другими членами сенатского комитета по атомной энергии. «Бирнс, как выяснилось, накануне встречался с несколькими сенаторами и сообщил им, что он намерен добиться согласия России на предстоящее обсуждение предложения о создании комиссии по атомной энергии при ООН, то, о чем Эттли, Маккензи Кинг и я договорились в прошлом месяце, – писал Трумэн. – Члены сенатского комитета были очень обеспокоены беседой, которая состоялась у них с государственным секретарем. Они заявили, что у них сложилось впечатление, что он планирует обсудить и, возможно, согласиться на обмен определенной информацией по атомной энергии еще до того, как будет достигнуто какое-либо соглашение о гарантиях и системе контроля против злоупотребления такой информацией.
Я сразу же сообщил сенаторам, что администрация не намерена ни разглашать какую-либо научную информацию во время московской конференции, ни давать там никаких окончательных обязательств по обращению с такой информацией. Я ясно дал понять, что не собираюсь раскрывать никакие сведения о самой бомбе до тех пор, пока американский народ не будет уверен в том, что существуют адекватные механизмы контроля и гарантии безопасности».
Трумэн поручил заместителю госсекретаря Ачесону подготовить для Бирнса сообщение об этой встрече с сенаторами.
«Президент, – телеграфировал Ачесон, – ясно дал понять, что любые выдвинутые предложения следует адресовать сюда до того, как будет достигнуто соглашение, и что он не намерен раскрывать какую-либо информацию о бомбе в настоящее время или до тех пор, пока не будут выработаны механизмы инспекции и гарантий». Ответ госсекретаря придет 17 декабря: «Я не намерен выдвигать никаких предложений вне рамок декларации трех держав».
Беспокоились в связи со встречей министров антисоветчики в американском посольстве в Москве, прежде всего Джордж Кеннан, который напишет: «Скажу откровенно, я воспринял эту встречу с таким же чувством скептицизма и отчуждения, как и другие встречи глав правительств. Я не верил в возможность добиться каких-то демократических решений в условиях откровенного сталинского господства в Восточной Европе. Я никогда прежде не встречался с мистером Бирнсом и не общался с ним. Я не находил смысла в попытках спасти все, что еще осталось от Ялтинской декларации об освобождении Европы. По моему мнению, не имело никакого смысла также участие некоммунистических министров в правительствах ряда восточноевропейских стран, находившихся под полным советским контролем. А потому для меня было совершенно абсурдным сохранение видимости трехстороннего единства. Отсюда чувство бессмысленности моих собственных действий по выполнению поручений, связанных с визитом нашего госсекретаря в Москву в декабре первого послевоенного года».
Бирнс прилетал 14 декабря. Кеннан с содроганием вспоминал: «Мы ожидали прибытия госсекретаря. Однако из-за страшной метели, как нам сообщили советские метеорологи, аэропорты не принимали самолетов. Около полудня кто-то из работников МИД сообщил нам, что самолет госсекретаря час назад вылетел из Берлина. Однако военные и работники аэропорта об этом ничего не знали. В 1.30 пришел Аткинсон и сказал, что ему сейчас сообщили из английского посольства, будто самолет повернул обратно на Берлин. Решив, что так оно и есть, я отправился обедать. А когда вернулся, то застал одного из наших атташе, беседовавшего по телефону с растерянным представителем МИД, который утверждал, что самолет госсекретаря вот-вот должен приземлиться в центральном военном аэропорту… Мы с Горасом Смитом сели в машину и отправились в центральный военный аэропорт. На улице бушевала метель и видимость была скверной. Однако, когда мы добрались до аэродрома, там уже стояло несколько русских автомобилей. Нас провели в какое-то служебное помещение. Через несколько минут мы услышали гул моторов и увидели четырехмоторный самолет, пролетевший над зданием, в котором мы находились. Мы побежали на летное поле. Метель улеглась, и видимость улучшилась. Мы увидели Деканозова, одного из заместителей министра иностранных дел, вышедшего встречать самолет с каким-то подручным, в сопровождении эскорта сотрудников НКВД. Самолет, каким-то образом все же приземлившийся, проехав по летному полю, остановился почти рядом с нами. Госсекретарь, в легкой куртке и легких ботинках, стоя в глубоком снегу, произнес в микрофон приветственную речь под вой ветра. После этого я усадил его в машину вместе с Коэном и военным атташе и тут же отвез в резиденцию посла, где его дочь угостила их обедом».
15 декабря встреча с Молотовым. Бирнс сразу о волнующем.
– Как здоровье генералиссимуса Сталина?
– Здоровье генералиссимуса Сталина хорошее, прошу не верить слухам на этот счет, – заметил Молотов и после еще нескольких наводящих вопросов Бирнса на эту тему перевел разговор на тему приземления госсекретаря в Москве в сильный снегопад.
– Вчера Вы рисковали.
– В самолете было достаточно бензина. Слышал, что были такие люди – Наполеон и Гитлер, которым оказалось труднее попасть в Москву.
– Теперь доказано, что американцы имеют хорошие самолеты и обладают отважным характером, – отдал должное Молотов.
– В самолете было принято радиосообщение из Москвы с предписанием, чтобы самолет вернулся, но я решил не отступать.
– Главное, что Вы благополучно приземлились.
Бирнс выразил надежду, что следующая встреча СМИД состоится в Вашингтоне.
– Это хорошее место, – не возражал Молотов.
Бирнс также предложил Молотову вместе съездить в марте почему-то в Гондурас.
– Я уже соскучился по Гондурасу, – улыбнулся Молотов. – Такие встречи, как с представителями Гондураса, сильно запечатлеваются в памяти.
– Согласен. А где будут происходить заседания? – поинтересовался госсекретарь.
– Если у Вас нет возражений, заседания будут проходить в подготовленном для этого дома на Спиридоновке, в котором в 1943 году заседала Московская конференция. Помню, что тогда вначале для Хэлла как жителя юга казалось, что там было холодновато, но позже Хэлл уже не жаловался на это.
– Я привык к холоду и не боюсь его.
– Действительно, это дело привычки, – заметил нарком. – Жители Москвы привыкли к московским морозам.
– Будет ли Вам приемлемо, если назначить первое заседание на 5 часов дня завтра?
Бирнса это устроило, и он добавил:
– Надеюсь, конференция в Москве не продлится так долго, как Лондоне.
– Действительно, Лондонская конференция затянулась, – согласился Молотов. – Однако теперь участники совещания обладают большим опытом и будут быстрее работать.
Бирнс по случаю встречи подарил часы и свою фотографию с подписью, попросив взамен фото Молотова. Тот не отказал.
Совещание открылось на Спиридоновке 16 декабря в 17.00. Знаменитый особняк Зинаиды Морозовой, жены Саввы Морозова, был построен в 1890-е годы архитектором Фёдором Шехтелем в неоготическом стиле. Вестибюль вел в светлый аванзал, откуда открываются перспективы отделанного мрамором белоколонного зала, где и проходили заседания, большой гостиной с панно художника Богаевского и расположенной далее малой гостиной, украшенной полотнами Врубеля. По другую сторону аванзала – площадка парадной лестницы с витражом и скульптурной группой работы Врубеля, а также большая столовая с внушительным камином и массивной люстрой.
Началось заседание с предложения Бирнса сделать его председателем советского наркома. Относительно быстро договорились о повестке: помимо мирных договоров – управление Японией, создание администрации в Корее, неформальный обмен мнениями о политике держав в Китае, выводе британских войск из Греции и Индонезии и советских – из Ирана. «По просьбе Молотова первый пункт в нашем проекте повестки – атомное оружие – был поставлен в конец повестки, – вспоминал Бирнс. – Это был способ проинформировать меня, что он считал это вопросом небольшой важности».
Кеннан описывал в дневнике царившую в зале атмосферу: «По лицу Бевина было ясно видно, что ему глубоко неприятно все происходящее. Насколько мне известно, он и вовсе не хотел приезжать в Москву, понимая, что из этой затеи ничего хорошего не выйдет. Зная о его позиции, русские старались, насколько возможно, извлечь из этого свою выгоду.
Что касается Бирнса, то он заслужил у англичан репутацию человека, пренебрегавшего их интересами и англо-американскими отношениями вообще. Идея этой встречи целиком принадлежала ему, и он решил этот вопрос с русскими, вовсе не посоветовавшись с англичанами…
По лицу Молотова, председательствовавшего на заседании, было видно, что он не скрывает чувства удовлетворения, поскольку знает о разногласиях между двумя другими министрами иностранных дел и понимает, что им трудно противостоять усилиям русской дипломатии. Он походил на азартного игрока, знавшего, что переиграет своих соперников. Это был единственный человек, получавший удовольствие от происходившего.
Я сидел позади Бирнса и не видел его лица. Я знал, что в этой игре он участвует без определенного плана и цели. Его слабость во время этих переговоров с русскими я усматривал в том, что ему нужно было просто достигнуть с ними какого-либо соглашения. Реальное содержание такого соглашения, по моему убеждению, мало интересовало Бирнса, поскольку оно касалось румын, корейцев или иранцев, о которых он ничего не знал. Его интересовал лишь политический эффект, который соглашение произведет в нашей стране, и русские знали это. За поверхностный успех своей миссии он был готов заплатить реальными уступками».
Бевина в Москве пытались задобрить, как могли. Дед рассказывал: «Узнали мы, что Бевин, английский министр иностранных дел, неравнодушен к картине Репина „Запорожцы пишут письмо турецкому султану“. Ну и перед одним из заседаний министров иностранных дел великих держав сделали ему сюрприз: привезли из Третьяковки эту картину и повесили перед входом в комнату заседаний. Бевин остановился и долго смотрел на картину. Потом сказал: „Удивительно! Ни одного порядочного человека!“».
Бирнс 18 декабря пришел к Молотову, как он заявил, «чтобы переговорить о Болгарии и Румынии». Госсекретарь рассказал, что отправил в эти страны с исследовательской миссией либерального журналиста Этриджа.
– Восьмого декабря Этридж представил мне отчет о своей поездке. Я заявил представителям печати, что не намерен их информировать до тех пор, пока не доведу до Вашего сведения доклад Этриджа.
– Я ознакомлюсь с докладом Этриджа, – обещал нарком.
Бирнс счел нужным раскрыть главное в докладе:
– Этридж не нашел возможным рекомендовать признание правительств Румынии и Болгарии, но сделал некоторые предложения.
– Еще до отъезда из США в Румынию и Болгарию Этридж знал о том, что государственный секретарь высказался, в частности в Лондоне, против признания правительств Болгарии и Румынии, – философски заметил Молотов. – Это не могло не оказать влияния на Этриджа.
– Конечно, Этридж знал об этом, и поэтому я сказал ему, что он не должен подпадать под влияние какого-либо мнения. Я уже передал все документы, которые у меня имелись. Остался еще один документ – об атомной бомбе. Его я вручу Вам сегодня. Еще было условлено обсудить в неофициальном порядке вопрос о выводе войск из разных стран.
– Вчера я был разочарован, когда ознакомился с Вашими предложениями по подготовке мирных договоров, – поменял тему Бирнс. – Несмотря на то что правительство США пошло навстречу в этом вопросе, этого нельзя сказать о советском правительстве.
– Советское правительство пошло навстречу пожеланиям правительства США, а правительство США не сделало ни шага для того, чтобы пойти навстречу нашим пожеланиям, – невозмутимо парировал Молотов.
– Но генералиссимус Сталин говорил о созыве одной конференции с приглашением на нее всех государств, вовлеченных в войну с европейскими государствами «оси».
– Генералиссимус Сталин говорил, что состав участников конференции будет определен в соответствии с их участием в войне.
– Американское правительство считает, что война была неделимой, – настаивал Бирнс.
– Тем не менее, – напомнил Молотов. – Норвегия не объявила войны Финляндии, Польша не объявила войны Румынии, а Голландия – Венгрии… И после прошлой мировой войны состав государств, подписавший мирные договоры с отдельными странами, был различным. Одни государства подписали Версальский договор с Германией, другие – мирный договор с Болгарией в Нейи, третьи – мирный договор с Венгрией в Трианоне.
Бирнс, который вряд ли слышал о подобных вещах, передал Молотову список предлагаемых участников мирной конференции. Он включал в себя «всех участников Объединенных наций, которые активно вели войну с задействованием значительных вооруженных сил против европейских членов „оси“». Их было 21. США, СССР, Англия, Франция, Китай, Австралия, Бельгия, Бразилия, Канада, Чехословакия, Эфиопия, Греция, Индия, Голландия, Новая Зеландия, Норвегия, Польша, Южно-Африканский Союз, Югославия, Белоруссия, Украина. Обсудить список представилась возможность на следующий день уже со Сталиным, вернувшимся в Москву из Сочи.
Заседания конференции 19 декабря прошли в форме двух кратких совещаний, минут по десять каждое.
В полдевятого вечера Сталин и Молотов принимали Бирнса и Гарримана. Госсекретарь передал послание от Трумэна, где говорилось: «Естественно, что, когда мы приступаем к решению наших общих проблем с различных отправных точек, мы должны с самого начала встретиться с некоторыми трудностями. Однако становится все более очевидным, что эти трудности принимают преувеличенные размеры в сознании наших народов и во многих отношениях задерживают прогресс, который мы оба желаем ускорить, в направлении мира и реконструкции…
Государственный Секретарь Бирнс и я постарались возможно больше пойти навстречу Вашим взглядам в отношении Союзного Совета для Японии, а также Дальневосточной Комиссии, и я искренне надеюсь, что Ваше Правительство примет предложения, которые ей сделали… Государственный Секретарь Бирнс и я также далеко пошли в стремлении удовлетворить Ваши пожелания в отношении будущей процедуры рассмотрения мирных договоров, и расхождение между нами теперь по этому вопросу невелико…
Скорое достижение договоренности между нами по вопросу о процедуре для выработки европейских мирных урегулирований, а также в отношении механизма для регулирования отношений союзников с Японией положит конец дальнейшему подрыву веры в способность великих держав работать совместно и вселит новую надежду всему миру, стремящемуся к миру.
Эта надежда также значительно укрепится, если Ваше Правительство присоединится к предложениям о создании комиссии, подчиненной Организации Объединенных Наций, для рассмотрения и представления рекомендаций по контролю над атомной энергией в интересах мира во всем мире».
Почти одновременно с этим Сталин получил от Трумэна поздравление с днем рождения, переданное через Центральный телеграф – оно не было включено в официальное советское издание «Переписки». Это дружественный жест – первый и последний такого рода для Трумэна – был призван почеркнуть желание увидеть обнадеживающий сдвиг в советско-американских отношениях.
– Президент так же, как и я, надеется, что в результате совещания в Москве имеющиеся между обеими странами разногласия будут улажены, – начал Бирнс. – Вопросы, которые обсуждались между странами, касаются скорее процедуры, чем существа дела. Интересы Советского Союза и США не сталкиваются. Правительство США исполнено искреннего желания жить в мире с Советским Союзом в интересах роста благосостояния народов обеих стран и в интересах помощи народам других стран.
– У Советского Союза такое же желание, – заметил Сталин.
– У правительства США есть одно затруднение, которого нет у Советского правительства. В США пресса бесконтрольна, и поэтому когда отдельные статьи, опубликованные в американской печати, перепечатываются в советской печати, возникают взаимные подозрения.
– Против этого ничего не поделаешь.
– Правительство США надеется, что советское правительство не допустит появления в печати ложной или неправильной информации о политике Соединенных Штатов.
– Советское правительство не будет допускать этого, – обещал Сталин.
Бирнс, безусловно, не сказал, что ФБР к тому времени уже запустило целую целенаправленную программу очернения СССР в американской прессе.
Главной темой стали условия созыва мирной конференции. Бирнс передал согласие Вашингтона на советское условие: Франция и Китай не могут присутствовать на обсуждении мирных договоров с теми странами, с которыми они не подписывали условия перемирия. Но только «при условии, что Молотов примет предложенный им список» участников мирной конференции. Москва добивалась участия прибалтов.
– Иногда Молотов бывает очень приятным и дружественным, и, надеюсь, он примет мой список без Прибалтийских республик, – настаивал Бирнс.
– И без Индии? – поинтересовался Сталин.
– Индия – не суверенное государство, – согласился Бирнс. Но сразу добавил. – Если советское правительство согласится исключить Белоруссию и Украину, то Бевин, возможно, согласится исключить Индию.
– Даже если будет исключена Индия, то все равно у Англии останется четыре доминиона, которые менее активно участвовали в войне, чем Украина и Белоруссия, и даже Литва, Латвия и Эстония, – возмутился Молотов.
Но Бирнс был непреклонен.
– С предложенным списком меня впервые познакомил Гарриман в Сочи, – заметил Сталин. – Следовательно, никаких уступок правительство США с тех пор не сделало.
Гарриман с улыбкой возразил:
– Из списка исключен Люксембург.
– Правительство США сделало уступки в другой области, – поспешил напомнить Бирнс.
– Эти уступки незначительные, – констатировал Сталин. – Советское правительство считает, что в конференции должны принять участие те страны, которые действительно воевали и подписали условия перемирия. Если взять Италию, то главную роль в войне против нее играли США, Советский Союз и Англия. До того, как англичане и американцы высадили свои войска в Италии, Советскому Союзу пришлось иметь дело с 16 итальянскими дивизиями. Позже союзники потеряли сил больше, чем Советский Союз. Если взять Румынию, Венгрию, Финляндию и Болгарию, то участие США и Англии в войне против этих стран ограничивалось авиационными налетами на них. Что же касается наземной операции, то они велись только советскими войсками, которым пришлось разбить 24 румынских, 26 венгерских и 22 финских дивизии. Хотя Советский Союз не вел прямой войны против Болгарии, он все же оторвал ее от Германии.
Сталин предложил взять за основу список, предложенный Бирнсом, с поправками:
– Исключить Индию, оставив все остальные страны, включая Белоруссию и Украину, или, если Англия будет сильно возражать против исключения Индии, то тогда согласиться на включение Индии при условии, что будут добавлены три советских Прибалтийских республики. Против Бельгии и Голландии у меня нет возражений, и если США настаивают на участии Китая, то пусть и он участвует. Китай сыграл большую роль в войне на Дальнем Востоке, хотя китайцы плохо воевали против японцев.
– Нужно найти способ уладить разногласия, так как три министра не могут уехать с этого совещания, не достигнув согласия, – заявил Бирнс. – Если бы это случилось, то это привело бы в уныние весь мир.
Затем он заговорил об Иране:
– В результате заявления, сделанного иранским послом в Вашингтоне, в США было много критических высказываний в связи с тем, что советские власти не позволили иранскому правительству перебросить в Северный Иран полторы тысячи войск. Опасаюсь, что иранский вопрос будет поставлен в Организации Объединенных Наций. Иранцы будут заявлять, что союзные войска, находящиеся в Иране по договору 1942 года, не являются оккупационными войсками и не должны вмешиваться во внутренние дела Ирана, – Бирнс знал, что говорил, англо-американцы уже плотно направляли курс иранского правительства и контролировали его заявления. – Хотя союзники имеют право держать свои войска в Иране до 2 марта, это только право – не обязанность. Было бы хорошо вывести войска из Ирана до этого срока.
– У Советского Союза особое положение на юге, – пояснил Сталин. – Там расположены бакинские нефтяные промыслы. Советское правительство хотело бы, чтобы со стороны иранского правительства не было враждебных действий против Советского Союза в этом районе. Поэтому советское правительство намерено оставить свои войска в северном Иране и не выводить их ранее установленного срока. Надо, конечно, уважать права и интересы малых народов, но малые страны часто стремятся натравить большие страны друг на друга.
Сталин напомнил и о существовании советско-иранского договора 1921 года, по которому, «в том случае, если Советский Союз признает положение опасным, он имеет право ввести свои войска в Северный Иран».
– При решении вопроса о дальнейшем пребывании советских войск в Иране многое будет зависеть от того, каким будет поведение иранского правительства по отношению к Советскому Союзу. Непонятно, почему претензии насчет отвода войск предъявляются советскому правительству. Англия держит там свои войска во многих местах. Английские войска имеются в Тегеране, где есть также и американские войска. Советское правительство не имеет претензий в этом отношении, но спрашивается, почему в Тегеране находятся американские и английские войска?
– Правительство США стремится возможно скорее вывести войска из Ирана, – ответил Бирнс, даже не потрудившись объяснить, на каком основании он там появились. Впрочем, американцы уже не считали необходимым хоть как-то обосновывать присутствие своих войск в любой точке Земного шара. Ограничения, по их мнению, должны были касаться только советских войск. Бирнс уверил, что впервые слышит о враждебном отношении иранского правительства к СССР.
– Заверяю Вас, что у советского правительства нет никаких территориальных претензий к Ирану и что Советский Союз не намерен ущемлять суверенитет Ирана, – заявил Сталин.
По одной из версий, не зафиксированной в официальной стенограмме, во время встречи Бирнс не удержался и спросил, чем Сталин занимался на отдыхе. Тот якобы ответил:
– Читал Ваши речи.
После десяти вечера 19 декабря в Кремле был уже Бевин. Его, в первую очередь, волновал тот же иранский вопрос: нет ли у СССР намерений присоединить Северный Иран к Азербайджану или превратить Тегеран в своего сателлита? Сталин заверил в отсутствии таких планов:
– Честно и откровенно, у меня нет претензий к Ирану. Нет ни малейшего намерения включать какую-либо часть Ирана в состав Советского Союза, как нет и намерений вредить суверенитету Ирана. Я хотел бы защитить бакинскую нефть от диверсионной деятельности.
Дважды переспросив Сталина о том, не собирается ли он присоединять иранский Азербайджан к СССР и получив отрицательный ответ, британский министр перешел к Турции.
– Не хочу, чтобы меня неверно поняли, но, кажется, против Турции ведется война нервов. Поскольку правительство Его Величества находится с Турцией в союзнических отношениях, я с нетерпением жду, чтобы разобраться в этой проблеме.
– Имеются две проблемы, – в который раз разъяснил свою позицию Сталин. – Во-первых, проливы. Согласно конвенции Монтрё, за Турцией оставляется право решать, находится ли она под угрозой войны, чтобы перекрыть Проливы и контролировать их. Это – трудная ситуация для России, потому что Турция, таким образом, имеет возможность ее изолировать. Во-вторых, определенные провинции Турции, населенные грузинами и армянами территории, захвачены Турцией. Необходимо восстановить хотя бы в некоторой степени старую границу, которая существовала в царское время. Все разговоры о войне с Турцией – ерунда.
– Как вопрос должен быть решен? – интересовался Бевин.
– Посредством переговоров либо с Турцией, либо с союзниками, – предложил Сталин.
– Насколько я понимаю, Россия не слишком долго владела этими провинциями, – проявил свои познания Бевин.
– Это правда. Эта позиция датируется 1870-м годом, однако население там грузинское и армянское и всегда было таковым.
– Я поставил вопрос о том, может ли проблема быть разрешена на текущей конференции, – вступил Молотов.
После некоторой дискуссии сошлись на том, что это вряд ли возможно. Бевин заметил:
– Надеюсь, советское правительство не вызовет необходимости продолжения турецкой мобилизации.
– Мобилизация была проведена Турцией по ее собственной инициативе, – заметил Сталин, хотя прекрасно знал, что именно западные союзники нагнетали антисоветскую истерию и в самой Турции.
– Турция напугана Советским Союзом, – объяснил Бевин, чье правительство сделало все, чтобы сделать этот испуг максимальным и подбодрить Анкару.
– Ей не следует пугаться, – заключил Сталин.
Молотов напомнит Бевину, что во время Первой мировой войны Великобритания была готова отдать под контроль России не только проливы, но и сам Стамбул.
20 декабря Молотов сообщил Бирнсу, что советское правительство не имеет возражений к американскому списку участников мирной конференции, то есть с оставлением Индии, Украины и Белорусии. После этого главы МИД согласятся на созыв мирной конференции в Париже не позже 1 мая 1946 года.
Обсуждали в Москве и вопрос о Корее, который тогда очень волновал президента Трумэна, который напишет: «Этот вопрос поднимался на первом совещании министров иностранных дел в рамках согласованной повестки дня, озаглавленной „Создание единой администрации для Кореи, нацеленной на формирование независимого корейского правительства“. Госсекретарь Бирнс представил копии письма, которое посол Гарриман направил Молотову 8 ноября с просьбой предоставить советскому командующему в Корее полномочия консультироваться с американским командующим в целях разработки договоренностей по таким общим проблемам, как связь, торговля, валюта, и прочим нерешенным вопросам в Корее…
Молотов сразу же показал, как трудно с ним иметь дело. Это письмо, по его словам, касается других вопросов, помимо государственного управления, и поэтому не имеет никакого отношения к теме повестки дня. Он хотел, чтобы дискуссия была ограничена вопросами управления и опеки.
На следующий день мистер Бирнс принес заявление о политике Соединенных Штатов в отношении Кореи».
Согласно американским предложениям, на полуострове создается двуединая администрация во главе с командующими войсками США и СССР для управления общекорейскими проблемами (валютными, торговыми, транспортными и другими). Участие корейцев планировалось ограничить ролью консультантов и советников. Бирнс предлагал установить международную опеку над Кореей сроком на 5-10 лет, учредив для этого специальный орган, соединяющий в своих руках всю полноту законодательной, исполнительной и судебной власти. Этот административный орган будет осуществлять свои полномочия через верховного комиссара и Исполнительный совет, состоящий из представителей США, СССР, Великобритании и Китая.
Перед Москвой встал непростой вопрос: согласие с американским проектом противоречило ее официально провозглашенной приверженности праву угнетенных наций на самоопределение. Советская сторона представила альтернативный проект.
И вновь Трумэн: «Молотов попросил время для изучения нашего заявления и только 20 декабря вернулся к этому вопросу. Он признал, что Советский Союз согласился с идеей четырехдержавного попечительства, но, по его словам, это был скорее вопрос на длительную перспективу, нежели немедленного решения. Затем он предложил от имени советского правительства создать в Корее временное правительство для осуществления всех необходимых мер по развитию промышленности, сельского хозяйства, транспорта Кореи и национальной культуры корейского народа. Совместная комиссия представителей советского и американского командования в Корее будет содействовать формированию такого временного правительства, консультируясь с корейскими демократическими партиями и общественными организациями и представляя свои рекомендации соответствующим правительствам для их рассмотрения. Комиссия должна также подготовить предложения по опеке для совместного рассмотрения Великобританией, Китаем и Соединенными Штатами».
На следующий день Бирнс сообщил, что с двумя незначительными изменениями это предложение приемлемо, и оно появится в коммюнике Московской конференции. Это окажется последней согласованной акцией союзников по Корее.
Сталин в хорошем настроении 23 декабря писал Трумэну: «Согласен с Вами, что народы Советского Союза и Соединенных Штатов должны стремиться работать вместе в деле восстановления и поддержания мира и что следует исходить из того, что общие интересы наших обеих стран выше отдельных разногласий между нами.
Происходящее в Москве совещание трех министров дало уже свои положительные результаты…
Вопрос об атомной энергии находится еще в процессе обсуждения. Надеюсь, что и по этому вопросу у нас установится общность взглядов и что совместными усилиями будет выработано решение, которое удовлетворит как обе наши страны, так и другие народы.
Вы, конечно, информированы о моей первой беседе с г-ном Бирнсом. Мы встретимся с ним и для других бесед. Но уже теперь я считаю возможным сказать, что смотрю в общем оптимистически на результаты происходящего сейчас между нами обмена мнениями по актуальным международным проблемам, и надеюсь, что это откроет дальнейшие возможности в деле согласования политики наших стран по другим вопросам».
Ланч в Спасо-хаусе, резиденции посла США в СССР, 23 декабря запомнился всем участникам, прежде всего, неформальными алаверды изрядно подвыпившего Бевина. Когда был предложен тост за короля, он добавил:
– И за всех остальных докеров!
И тут же стал рассказывать анекдот, который должен был пояснить его реплику. А на тост Гарримана за успех конференции отреагировал пожеланием:
– Чтобы всех нас не уволили, когда мы вернемся домой.
Тост был более чем актуальным.
«Молотов уехал сразу же, как только ланч закончился», – зафиксировал Кеннан.
23 декабря Бирнс вновь у Сталина.
– Сегодня на завтраке у американского посла я сказал Молотову, что хорошо бы закончить конференцию так, чтобы сообщить всему миру, что соглашение достигнуто по многим вопросам. Это был бы очень хороший подарок к Рождеству.
– Это было бы очень неплохо, – поддержал его Сталин.
Бирнса опять волновал, в первую очередь, Иран.
– Я серьезно встревожен тем, что этот вопрос будет поставлен на Генеральной Ассамблее в январе, – заявил госсекретарь, прекрасно зная, что именно США и инициировали вынесение этого вопроса в ООН. – Я надеюсь, что может быть найден способ урегулировать разногласия между Советским Союзом и Ираном с тем, чтобы правительству Соединенных Штатов не пришлось заявить о своей позиции при обсуждении этого вопроса в Ассамблее.
– Советское правительство не может быть равнодушным, когда иранское правительство плохо относится к Советскому Союзу, – повторил свою позицию Сталин.
Перейдя к балканским проблемам, Бирнс пожаловался:
– Мне трудно пришлось на переговорах с Молотовым по этому вопросу, который остается нерешенным и служит источником трений между союзными правительствами. Не мог ли бы генералиссимус Сталин выступить в качестве арбитра?
– Молотов не примет такой арбитраж, – отшутился Сталин.
– Я заранее согласен с таким арбитражем, – поспешил заверить Молотов.
Бирнс сослался на мнение журналиста Этриджа, который специально был направлен в Болгарию и Румынию и вынес весьма неблагоприятное впечатление от политики их правительств. Его доклад может быть скоро опубликован.
– Тогда советское правительство опубликует доклад Эренбурга, независимого писателя и антифашиста, – заверил Сталин.
Бирнс продолжал настаивать на том, что «представители некоторых партий в румынском правительстве представляют лишь незначительное меньшинство своих партий. Необходимо создать правительство, в котором будут представлены партии, не представленные сейчас». Справедливости ради: все партии не представлены даже в правительстве США, хотя там всего две реальные партии. А правительство формирует одна. Сталин не преминул напомнить об этом госсекретарю. И заявил об отсутствии у него желания влиять на выборы.
– Советские войска имеются в Венгрии. Советское правительство могло бы там делать все, что оно хотело бы делать, чтобы добиться желательных результатов на выборах. Но оно не оказывало давление на выборы, в которых победила партия, не являющаяся коммунистической. Советское правительство считает недостойным оказывать давление и вмешиваться во внутренние дела. На ялтинской конференции не было принято решение о том, чтобы в правительствах освобожденных стран обязательно были представлены все партии. На Ялтинской конференции было принято решение лишь о том, чтобы все партии были допущены к выборам. В Болгарии были приложены усилия привлечь все партии к участию в выборах, но оппозиция их бойкотировала. В Болгарии нельзя осуществить реконструкцию правительства, так как там создается новое правительство, избранное народом. Можно было бы посоветовать болгарам включить в правительство двух легальных членов оппозиции. Но если они не примут этого совета, то я не знаю, как помочь делу. В Румынии не было выборов. Там можно было бы до выборов произвести некоторые перемены в правительстве, которые удовлетворяли бы Бирнса и Бевина.
– Когда в Румынии будет создано временное правительство, оно должно публично декларировать свободу слова, собраний, религии и гарантировать свободные выборы, – настаивал Бирнс.
– Как лучше осуществить мое предложение: вызвать людей из Румынии, послать туда представителей, вести переговоры по телеграфу?
– Может быть, – выдвинул конструктивную идею Бирнс, – туда могли бы поехать Гарриман и Вышинский, а если англичане захотят послать Керра, то пусть и он поедет.
– У меня нет против этого возражений, – заметил Сталин и сам перевел разговор на другие темы. – По моему мнению, стороны уже близки к соглашению по вопросу об атомной энергии. Осталось разрешить некоторые процедурные вопросы с Молотовым. Советское правительство приняло 9/10 американского предложения, но Вы должны принять 1/10 часть документа, которую предлагает советское правительство. Что в том плохого, что Комиссия будет состоять при Совете Безопасности?
– Я предложил создать Комиссию при Генеральной Ассамблее, а Молотов – при Совете Безопасности. Но я предусмотрел, что Комиссия должна делать доклады Совету Безопасности. По существу вопроса нет разногласий.
– Генеральная Ассамблея является заседающим, а не руководящим органом, – напомнил Сталин, прекрасно понимая, что американцы хотели бы иметь свою атомную программу как можно дальше от каких-либо реальных органов, тем более «руководящих». – Комиссия должна не только делать доклады Совету Безопасности, но и отчитываться ему в своей деятельности.
Бирнс не стал возражать. Сталин продолжил задавать вопросы.
– Видимо, американцы не хотят выводить свои войска из Китая.
– Американские войска готовы уйти из Китая хоть завтра, – заверил Бирнс.
Сталин сделал неожиданное и весьма великодушное предложение:
– Если американские войска хотят остаться в Китае, то советское правительство не будет этом препятствовать.
– Правительство США не хочет оставлять свои войска в Китае. Однако если китайцы попросят оставить американские войска в Китае, то, разумеется, правительство США удовлетворит эту просьбу. Помню, на Берлинской конференции Вы говорили, что китайские коммунисты не являются, собственно, коммунистами и что советское правительство будет поддерживать лишь правительство Чан Кайши.
– Советское правительство заключило договор с правительством Чан Кайши. Китайцы просили советское правительство об оставлении войск и для удовлетворения этой просьбы пришлось вернуть даже назад некоторые войска. Разумеется, советское правительство не может все время так делать. Мы надеемся, что китайцы, наконец, смогут сами управлять своей страной.
– Генералу Маршаллу, командированному в Китай, даны указания добиться перемирия между воюющими сторонами в Китае.
– Если китайский народ убедится, что Чан Кайши опирается на помощь иностранных войск, он потеряет свое влияние в Китае, – предупредил Сталин. – Его будут считать ставленником иностранных войск, а не национальным лидером. Чан Кайши это не понимает, но союзники должны понимать это.
– Полностью согласен. Но Чан Кайши боится коммунистов.
– У коммунистов имеется еще меньше сил, чем у Чан Кайши. Генерал Маршалл умный и способный человек, и выражает уверенность, что он сделает все, что может.
В тот же вечер в Большом театре специально для высоких иностранных гостей давали балет «Золушка». «Я решил, что мы с Аннелизой должны быть там, и я взял два последних билета из поступивших в посольство, – вспоминал Кеннан. – Когда мы приехали туда, театр был полон. В правительственной ложе пустовали места для гостей, а Молотов и его помощники ожидали их в фойе. Я поднялся в ложу, где сидели помощник и личный секретарь посла. Прождав еще около четверти часа, я с улыбкой заметил, обращаясь к секретарю посла, что наш госсекретарь, должно быть, просто забыл прийти в театр.
– О нет, – ответил тот, – просто они сидят в посольстве у Гарримана, выпивают, рассказывают разные истории, и никто не решается их прервать.
Я выскочил из ложи и побежал вниз, в комнату администратора, чтобы позвонить оттуда. Телефон был, к сожалению, занят, а когда он освободился, и я уже собирался звонить в посольство, ко мне подошел человек в отличном синем костюме, похожем на те, которые носили сотрудники органов безопасности, и, едва заметно улыбнувшись, сказал:
– Они только что выехали.
Я вернулся в ложу, а через 5 минут действительно появился мистер Бирнс, заставив ждать около получаса 5 тысяч человек, в том числе нескольких членов правительственной ложи.
Представление действительно было первоклассным, одним из лучших, на которых мне доводилось присутствовать, но публика держалась несколько напряженно. Я понял, что Сталин находится где-то в театре, хотя и не в правительственной ложе. Поэтому публика (кроме дипломатического корпуса), должно быть, состояла в основном из сотрудников органов безопасности, а они, я полагаю, боялись, что проявление излишнего восторга по поводу спектакля может выглядеть как отвлечение от выполнения их прямых обязанностей».
С чего Кеннан взял, что Сталин решил в тот вечер посмотреть «Золушку», история умалчивает. Впрочем, Кеннану и многим его руководителям Сталин виделся везде, как и русские.
Сталин в тот вечер продолжал работу в Кремле. В журнале посещений отмечена его встреча с секретарем Горьковского обкома Родионовым. Кроме того, судя по дневнику Димитрова, советский лидер соединился с ним: «Сталин вызвал меня по ВЧ. Сообщил следующее:
– Ко мне явился министр иностранных дел США и предложил в целях признания болгарского правительства провести реорганизацию правительства с включением в него представителей оппозиции… Болгарская оппозиция нелояльна. Она бойкотировала выборы. В Америке тоже есть оппозиция – республиканцы. Тем не менее, чтобы добиться разрешения болгарского вопроса, подумайте, не смогли бы вы включить одного или двух министров из оппозиционных кругов, тем самым оторвать их от оппозиции. Им можно доверить какое-нибудь малозначимое министерство.
Я вызвал наших (Трайчо, Коларова, Вылко), а потом и Кимона. Мы обсудили данный вопрос и пришли к заключению, что будет уместно провести подобное мероприятие. Остановились на возможных кандидатурах: Бумбарова и д-ра Пашева. Было решено навести необходимые справки».
Бирнс, привыкший при Рузвельте к самостоятельности на порученном участке работы, не привык часто беспокоить президента своими обращениями. Вот и теперь он не стал слать Трумэну ежедневных сообщений о своих переговорах в Москве, что явно вывело президента из себя даже больше, чем содержание московских переговоров и договоренностей.
Лишь накануне католического Рождества госсекретарь соблаговолил направить в Белый дом сообщение: «Мы достигли полного согласия относительно мирной конференции и возобновления работы над договорами с Италией и враждебными Балканскими государствами. Китай согласился с этим. Мы определенно не услышали позицию Франции, но я надеюсь поговорить с Бидо сегодня днем и заручиться согласием Франции.
В моем первом разговоре со Сталиным на конференции он поддержал позицию Молотова, но позже Сталин позвонил, предложив уступки, которые сделали возможным наше соглашение. В результате продолжительной вчерашней встречи со Сталиным я получил надежду, что мы сможем сделать шаг вперед в направлении урегулирования румыно-болгарских проблем. Мы также обсудили китайскую ситуацию, Иран и атомную энергетику. В результате нашей беседы я надеюсь, что сегодня днем мы сможем достичь некоторого согласия по этим вопросам. Вчера Молотов настаивал на полном подчинении комиссии по атомной энергии Совету безопасности, сделав ее подконтрольным учреждением Совета, и возражал против любых ссылок на разрабатываемый поэтапно план. Мы в целом пришли к согласию по дальневосточным вопросам.
Ситуация обнадеживает, и я надеюсь, что сегодня мы придем к окончательному соглашению по нерешенным вопросам и продолжим нашу работу завтра».
Трумэн был почти что в ярости: «Это послание очень мало добавляло к тому, о чем корреспонденты газет уже сообщали из Москвы. И было не тем, что я считал правильным отчетом члена Кабинета перед президентом. Создавалось впечатление, что будто один партнер по бизнесу говорит другому, что его деловая поездка продвигается хорошо и не стоит беспокоиться».
Бирнсу это предвещало тяжелое возвращение, а московским договоренностям – короткую жизнь.
Весь день 24 декабря на конференции прошел за обсуждением вопросов Румынии и Болгарии, которое не закончилось вплоть до организованного в Кремле ужина, который совпал с празднованием католического/протестантского Рождества.
Сталин посадил Бирнса по правую руку, а Бевина – по левую. Бирнс затеял разговор о газетных спекуляциях по поводу здоровья Сталина и услышал в ответ, что тот давно не отдыхал и только после напряжения войны почувствовал, что не так молод, как раньше.
– Я занимался многими разными вещами, но также отдохнул, и чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы.
Бирнс сказал Сталину, что во время сессии Совета министров в Лондоне он излагал Молотову мысль о заключении между СССР и США договора в отношении разоружения Германии:
– По моему мнению, заключение такого договора, направленного против главного очага агрессии в Европе, избавило бы СССР, США и Англию от всякого рода неприятностей в их взаимоотношениях из-за малых стран в Европе.
– Советское правительство стоит за самое полное разоружение Германии и такой договор, о котором Вы говорите, мог бы быть заключен, – ответил Сталин. – Но нужно было бы заключить подобный же договор против возможного возобновления агрессии и со стороны Японии.
Бирнс обещал доложить об этом президенту и позже связаться с Советским правительством по этому вопросу.
Сталин переключился на разговор с Бевином:
– По моим наблюдениям, британцы не хотят доверять русским в Триполитании.
– Проблема не в отсутствии доверия, а в желании избежать конкуренции.
– Насколько мне видится, у Соединенного Королевства в сфере влияния имеется Индия и все владения в Индийском океане, у Соединенных Штатов есть Китай и Япония, а у СССР – ничего.
– Русская сфера влияния, – возразил Бевин, – распространяется от Любека до Порт-Артура. Что же касается Индонезии, то правительство Его Величества полно решимости уйти оттуда, как только это станет возможным. На этой неделе британцы должны покинуть Индокитай, их задача там выполнена и японцы полностью разоружены. Если удастся достигнуть урегулирования между голландцами и индонезийцами, британские войска будут выведены оттуда. Намерения британцев не столь предосудительны, как может думать генералиссимус Сталин.
Сталин и здесь проявил образец мягкости в общении с союзниками, хотя и прекрасно был осведомлен о британских зверствах в Индокитае и Индонезии.
– Я особо не настаиваю на том, чтобы британцы покидали некоторые территории. Например, присутствие британцев в Египте по время войны было весьма ценным.
На этом разговор о сферах влияния и закончился. Хотя в те дни в параллельных контактах с американцами Бевин подробно обсуждал с ними ситуацию во всех стратегически важных районах – Турция, Греция, Иран – где СССР, по его словам, «терся о Британскую империю».
На приеме присутствовал и Джеймс Конант – ректор Гарварда и один из физиков, участвовавших в ядерном проекте. Молотов в одном из тостов подшутил на тему, нет ли у Конанта в кармане расщепляющихся материалов. Сталин поднялся с места и спокойно произнес, что ядерный вопрос слишком серьезен, чтобы быть предметом шуток. И поздравил американских и английских ядерщиков с их большим достижением.
Зафиксировавший это Чарльз Болен подчеркнул: «Там, в банкетном зале Кремля, мы увидели, как Сталин резко изменил советскую политику, не проконсультировавшись с человеком номер два. Униженный Молотов даже не изменился в лице. Начиная с этого момента, Советы уделяли атомной бомбе то серьезное внимание, которого она заслуживала». Болен не понял, что стал свидетелем очередного спектакля, разыгранного на его глазах Молотовым и Сталиным, а их внимание к ядерной проблематике было первостепенным задолго до этой ночи на Рождество.
Конференция возобновилась 25 декабря обсуждением балканских и иранских дел, грозя зайти в тупик. Бирнс в середине дня попросил о личной встрече с Молотовым. Но тот начал с того, что волновало Кремль:
– Поскольку вопрос о разделе японского военно-морского и торгового флота остался невыясненным, – сказал нарком. – хотел бы узнать, как Вы думаете внести ясность в этот вопрос.
– Мне нечего добавить к тому, что сказал вчера. Получив вопрос от Вас, я передал его в военно-морское министерство и предполагал, что оно выполнит распоряжение. По приезде в Вашингтон я должен буду связаться с министерством с целью выяснения его планов.
Ясно, что у Форрестола и его коллег по министерству не было ни малейшего желания делиться японским флотом с Советским Союзом.
– Я не торопил Вас с этим вопросом, но он был поднят еще в двадцатых числах октября, больше чем два месяца тому назад. Поскольку не было получено никакой информации ни по линии НКИД, ни по линии военных властей, пожелал узнать, как обстоит дело.
Бирнс признался, что не возвращался к этому вопросу после того, как передал его в ведомство Форрестола. Молотов продолжал поддавливать:
– Желательно также выбрать когда-либо время для обсуждения вопроса о японских островах и мандатных территориях Японии.
– Сейчас я не готов к обсуждению этого вопроса, – заявил госсекретарь.
Затем Молотов поднял тему, которая могла сильно понравиться американцам: он фактически дал понять, что Москва поддержит создание штаб-квартиры ООН именно в Соединенных Штатах:
– Хотел бы поднять еще один вопрос, касающийся Организации Объединенных Наций. Теперь решено, что организация будет находиться в Америке.
Бирнс сделал вид, что США здесь совсем не при чем.
– Американскому представителю в Подготовительной комиссии было дано указание не добиваться того, чтобы местопребыванием Организации была Америка. Но если другие страны этого пожелают, то США будут рады этому. Я лично сомневался насчет целесообразности размещения Организации Объединенных Наций в США, – постарался скрыть свою радость госсекретарь. Позиция Москвы в тот момент решала многое.
И вновь к Японии. Молотов ставил вопрос о разделе японского рыболовецкого флота.
– У меня нет при себе письма Гарримана, но буду рад выяснить, как обстоит дело. Возможно, представители обеих стран сумеют заняться этим вопросом, когда приедут в Лондон для участия в работах Генеральной Ассамблеи. Однако я хорошо помню, что о рыболовных судах Японии речь не шла. Правительство США имело в виду подвергнуть разделу лишь торговый флот.
– Действительно рыболовный флот не упоминался в письме Гарримана, – признал Молотов. – Но хотел бы знать, предполагается ли оставить Японии весь рыболовный флот?
– Не знаю, вопрос этот не рассматривался. Неизвестно, какое количество рыболовных судов имеется у Японии. Постараюсь узнать. Что касается японского торгового флота, то ему был причинен значительный ущерб в конце войны в результате действий Союзного подводного флота и авиации. Поэтому тоннаж японского торгового флота значительно сократился.
– Это возможно, поскольку была война, – согласился Молотов.
И перешел к обсуждению кандидатуры Генерального секретаря ООН. Бирнс был убежден:
– Если Организация Объединенных Наций будет находиться в Америке, то ее Генеральным секретарем должен быть не американский гражданин.
– Из обмена мнениями, происходившего в Лондоне во время работы Подготовительной комиссии, видно, что называются разные кандидаты. Хотел бы знать, не будет ли подходящим кандидатом Симич, нынешний посол Югославии в США и бывший посол Югославии в СССР, который хорошо известен советскому правительству? Он человек беспартийный, объективный и хорошо знает эти дела.
У Кремля, как видим, уже была своя кандидатура. Но она явно не могла устроить американцев:
– Буду рад переговорить со Стеттиниусом по этому вопросу. Он назвал мне двух кандидатов – Робертса из Канады и Ван Клеффенса из Голландии. Президент и я еще не приняли определенного решения.
Удалось снять разногласия о Румынии, но Болгария и Иран оставались на столе.
В 2.20 пополуночи протоколы встречи были подготовлены к подписанию. Бирнс уже занес ручку, чтобы их подписать, как вдруг Молотов заявил, что «по ошибке» был предложен советский вариант протокола по Болгарии, но, если партнеры не возражают, его можно было бы и принять. Бирнс заупрямился и заявил, что американские предложения ближе к компромиссу. Неожиданно Молотов согласился с госсекретарем.
– А у Вас случайно нет в кармане еще какой-нибудь «ошибки», чтобы мы могли удовлетворительно решить иранский вопрос? – оживился Бевин.
– К сожалению, больше нет, – улыбнулся Молотов.
В 3.30 исправленный протокол был подписан. «Я смертельно устал, – записал Бирнс. – мы все устали. Мистер Молотов и мистер Вышинский, наверное, были утомлены меньше, поскольку привыкли начинать рабочий день в полдень и часто продолжать его за полночь».
Англия и США согласились с признанием правительств Болгарии и Румынии при условии символического представительства в них прозападной «лояльной оппозиции», а Москва согласилась с американским преобладанием в Японии, обговорив для себя расширение функций в совещательной Дальневосточной комиссии. Бирнс поддержал создание комиссии по ядерной энергии под эгидой СБ ООН. Самый спорный вопрос – о составе участников будущей мирной конференции – был решен, скорее, в сторону Англии и США, добивавшихся ее максимальной представительности, чтобы обеспечить себе гарантированный численный перевес.
Было принято решение распустить Дальневосточную контрольную комиссию и образовать Дальневосточную комиссию (ДВК) из представителей 11 государств – США, СССР, Китай, Англия, Франция, Индия, Австралия, Канада, Нидерланды, Новая Зеландия, Филиппины, к которым позднее присоединились Бирма и Пакистан. Основной задачей ДВК называлось формулирование общей политической линии, принципов и общих оснований выполнения Японией ее обязательств по условиям капитуляции; пересмотр по требованию кого-либо из членов ДВК любых директив, данных главнокомандующему, или решений, принятых главнокомандующим, относящихся к политической линии. Директивы США главнокомандующему должны были соответствовать политической линии ДВК. Директивы, касающиеся существенных изменений в оккупационной политике, конституции, режиме контроля, смены правительства и т. п. могли издаваться только с согласия ДВК. Решения ДВК, штаб-квартира которой располагалась в Вашингтоне, принимались большинством голосов при условии совпадения позиций СССР, США, Англии и Китая.
Одновременно создавался Союзный совет для Японии, состоявший из представителей четырех держав, как консультативный орган при Макартуре с местопребыванием в Токио.
Москва согласилась с предложениями США об установлении опеки для Кореи и проведении демаркационной линии между американскими и советскими войсками по 38-й параллели. Поддержали и идею Вашингтона о создании Временного демократического правительства Кореи на основе рекомендаций, которая должна была разработать советско-американская комиссия.
Молотов был доволен. По итогам встречи НКИД разослал циркуляр: «На этом совещании нам удалось достигнуть решения по ряду важных европейских и дальневосточных вопросов и поддержать развитие сотрудничества трех держав, сложившегося во время войны…
Решения по Болгарии и Румынии укрепляют положение дружественных Советскому Союзу демократических правительств, а вместе с тем, благодаря небольшим уступкам, дают возможность Англии и США в скором времени признать румынское и болгарское правительства. Правительство США пошло на уступки и согласилось предоставить контрольные функции для Советского Союза и изменить функции Дальневосточной комиссии. Взаимные уступки привели к соглашениям о состав участников будущей мирной конференции и создании комиссии ООН по атомной энергетике».
Гораздо меньше, мягко говоря, достигнутые договоренности понравились Трумэну: «Совещание Совета министров иностранных дел в Москве в декабре 1945 года создало ситуацию, которая заставила меня дать ясно понять Бирнсу, что он проводит не ту внешнюю политику, которую я наметил, и что фактически берет на себя президентские обязанности».
Трумэн 27 декабря находился в Индепенденсе, штат Миссури, когда его пресс-секретарь Чарльз Росс проинформировал о полученном сообщении от госсекретаря: Бирнс попросил Белый дом организовать для него обращение к американскому народу по всем каналам связи с рассказом о результатах конференции. Президент потребовал поначалу сам ознакомиться с результатами. После десяти вечера ему принесли текст коммюнике госдепа по поводу Московской конференции, часом ранее выпущенное в Вашингтоне по указанию Бирнса.
«Мне не нравилось то, что я читал, – возмущался Трумэн. – Там не было ни слова ни об Иране, ни о каком-либо другом месте, где Советы активно себя вели. Мы получили лишь пустое обещание дальнейших переговоров».
На следующий день Трумэн вернулся в Вашингтон, и почти сразу к нему пробился старший представитель республиканской парии в сенатском комитете по международным делам Артур Ванденберг. Он был возмущен коммюнике Бирнса. Президент вызвал Ачесона для разборки. «Главной заботой Ванденберга был раздел коммюнике, в котором три министра иностранных дел договорились „поэтапно“ рассмотреть вопрос о международном контроле над атомной энергией. В коммюнике перечислялось четыре пункта, заслуживавшие рассмотрения, причем последний пункт касался обеспечения контроля и гарантий против злоупотребления использования информации об атомной энергии. Сенатор понял это так, что мы могли бы обсудить или согласиться на обмен атомной информацией до того, как были бы согласованы какие-либо гарантии для защиты национальных интересов. Я заверил его, что, пока я президент, никаких производственных секретов по изготовлению бомбы не будет передаваться до тех пор, пока не будет достигнуто международное соглашение о системе контроля и проверок».
Ачесон и Ванденберг вместе составили заявление президента для прессы. «В этом заявлении я хотел прояснить смысл московского соглашения в части, касавшейся атомной энергии. Я полагал, что крайне важно, чтобы не было никаких недоразумений относительно нашей решимости обеспечить надлежащие гарантии».
После этого Трумэн отправился на президентскую яхту «Вильямсбург» для новогоднего круиза, попросив нескольких своих советников присоединиться, чтобы обсудить проблемы внутренней политики. 29 декабря яхта стояла на якоре в Куантико, штат Вирджиния, когда Чарльз Росс сообщил, что Бирнс прибыл в Вашингтон и спрашивает, все ли готово для его радиообращения к нации. Трумэн повелел ему прибыть для доклада президенту, прежде чем предпринимать что-нибудь еще. В пять часов пополудни Бирнс добрался до Куантико и «Вильямсбурга».
«По его прибытии мы зашли в мою каюту, и я закрыл за нами дверь», – описывал Трумэн сцену расправы.
– Мне не нравится, что меня оставили в неведении относительно Московской конференции. Я как президент намерен знать, какого прогресса мы достигли и что происходило на международных переговорах. Меня шокирует тот факт, что в Вашингтоне было опубликовано коммюнике, объявляющее о важном внешнеполитическом событии, о котором я никогда не слышал. Я не потерплю повторения подобного поведения.
«Бирнс стремился возложить вину в основном на своих подчиненных. Он сказал, что ожидал, что они будут держать меня в курсе событий. Но теперь он признал, что ему следовало бы заняться этим лично… Бирнс оставил мне подборку документов о конференции, и я согласился немедленно их изучить. По мере того, как я просматривал эти бумаги, мне становилось совершенно ясно, что успех Московской конференции на самом деле таковым не был. Я видел, что русские дали нам не более чем общее обещание, что они будут готовы сесть и снова поговорить о контроле над атомной энергией.
В коммюнике не было ни слова о том, что русские могут захотеть изменить свой образ действий в Иране, где ситуация быстро становилась очень серьезной, или где-либо еще. Бирнс, как я заключил, изучив все записи, взял на себя смелость развернуть внешнюю политику Соединенных Штатов в направлении, с которым я не мог и не хотел согласиться. Более того, он предпринял это по собственной инициативе, не посоветовавшись и не поставив в известность президента».
Разносом в Куантико Трумэн не ограничился, а продолжил уничтожать Бирнса в Вашингтоне. 5 января президент пригласил госсекретаря в Овальный кабинет, посадил напротив своего рабочего стола и зачитал ему письменный меморандум: «Сегодня утром я впервые прочел письмо Этриджа. Там много информации о Румынии и Болгарии, подтверждающей наши предыдущие данные о ситуации в этих двух полицейских государствах. Я не собираюсь соглашаться на признание их правительств, пока не будут произведены радикальные перемены.
Я думаю, что нам следует со всей возможной решительностью протестовать против русских действий в Иране. Им нет никакого оправдания. Они проходят параллельно с реализацией плана России в Латвии, Эстонии и Литве. С таким же высокомерным произволом Россия поступала в Польше.
В Потсдаме мы столкнулись со свершившимся фактом и были почти вынуждены согласиться на русскую оккупацию Восточной Польши и оккупацию Польшей той части Германии, которая находится к востоку от реки Одер. Это был авторитарный произвол.
В то время нам очень хотелось, чтобы русские вступили в японскую войну. Конечно, позже мы поняли, что Россия нам там не нужна и что с тех пор русские стали для нас головной болью.
Когда мы поехали в Москву, то столкнулись с еще одним свершившимся фактом в Иране. Еще с одним произволом, невиданным доселе… Но теперь Россия раздувает восстание и держит войска на земле своего друга и союзника – Ирана.
У меня нет никаких сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить Черноморские проливы в Средиземное море. Если только Россия не столкнется с железным кулаком и резким языком, то начнется еще одна война. Они понимают только один язык: „Сколько у вас дивизий?“
Я не думаю, что нам следует продолжать играть в компромиссы с Советами. Мы должны отказаться от признания Румынии и Болгарии до тех пор, пока они не выполнят наши требования. Мы должны дать им ясно понять нашу позицию по Ирану, и мы должны продолжать настаивать на интернационализации Кильского канала, Рейн-Дунайского водного пути и Черноморских проливов, а также нам необходимо сохранить полный контроль над Японией и Тихим океаном. Мы должны восстановить Китай и создать там сильное центральное правительство. Мы должны сделать то же самое для Кореи.
Затем мы должны настаивать на возвращении наших кораблей из России и принудительно урегулировать долг России по ленд-лизу.
Я устал нянчиться с Советами».
Это означало, что ничего конструктивного в отношениях с СССР уже не должно было оставаться. А Бирнс – мягкотелый соглашатель и должен отправиться восвояси.
«Бирнс согласился с моим решением, – продолжал Трумэн. – Он не просил, чтобы его освободили, и не выражал желания уйти. Лишь через несколько месяцев он пришел ко мне и сказал, что его здоровье не позволяет ему оставаться на посту. Он согласился провести переговоры по мирным договорам, которые вытекали из его московских обязательств. Однако до конца 1946 года между ним и мной было понимание, что он уйдет, как только я смогу назначить его преемника. Все это время я знал, кому хочу поручить эту работу. Это был генерал Маршалл. Но генерал имел чрезвычайно важное поручение в Китае, которое должно было выполняться своим чередом, прежде чем стало бы возможным осуществить изменения в Государственном департаменте.
Мой меморандум Бирнсу не только прояснил позицию госсекретаря, но и стал отправной точкой нашей политики. „Я устал нянчиться с Советами“, – сказал я Бирнсу, и это было действительно так».
Министры разъехались из Москвы, и 29 декабря состоялось заседание Политбюро, принявшее несколько немаловажных решений в рамках начавшегося после возвращения Сталина «разбора полетов».
Это было первое за весь 1945 год протокольное, не подменяемое «опросом», заседание ПБ. После краткого сообщения Маленкова о кандидатах в депутаты Верховного Совета СССР был рассмотрен ряд организационных и кадровых вопросов. Прежде всего, очевидно с целью ослабить роль Молотова во внешнеполитических делах, Сталин предложил «создать при Политбюро группу руководящих работников примерно 60 человек из состава руководящих работников областей и центральных учреждений для подготовки их в качестве крупных политработников в области внешних сношений». Похоже, речь шла о подготовке выдвиженцев, способных через какое-то время сменить кадры, подобранные Молотовым.
В аппарате ЦК создавался отдел внешней политики с функциями подготовки и проверки кадров по внешним сношениям, сношения с компартиями за границей и другими рабочими организациями.
Однако основным был пункт о расширении руководящего ядра – теперь в его состав вводился Жданов, отозванный из Союзного Контрольного Совета по Финляндии. Вся партийная власть, по сути, сосредоточилась в руках созданной на том же заседании Внешнеполитической комиссии Политбюро ЦК, или «шестёрки» в составе: Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов.
Была удовлетворена просьба Берии «об освобождении его от обязанностей Наркома внутренних дел СССР ввиду перегруженностью его другой центральной работой». На его место был назначен Круглов. Берия терял контроль над спецслужбами.
Кроме того, похоже, Сталин планировал придать системность и регулярность работе ПБ: «Установить регулярные заседания Политбюро ЦК каждые две недели по вторникам в 8–9 ч. вечера». Из этого мало что получится. В реальности следующие протокольные заседания Политбюро прошли лишь 15 января и 26 февраля 1946 года.
На следующий день после заседания Политбюро Сталин принимал сына Чан Кайши. Как мы помним, Председатель Совнаркома ранее дал добро на этот визит.
Чан Кайши 24 декабря писал Сталину: «С большой радостью я узнал о том, что по возвращении Вашем из отпуска Ваше здоровье еще более окрепло… Посылая к Вам, в качестве моего личного представителя, моего сына Цзян Цзинго, поручаю ему передать Вам все, что я хочу Вам сказать. Я весьма признателен Вам за то, что Вы дали любезное согласие его принять. Прошу Вас побеседовать с ним подробно».
Цзинго вылетел в Москву из Чунцина 25 декабря 1945 года.
В тот день участники московского СМИД подвели итоги обсуждения китайского вопроса, договорившись записать в итоговом сообщении: «Три министра Иностранных Дел обменялись мнениями по вопросам, касающимся положения в Китае. Они договорились о необходимости объединения и демократизации Китая под руководством Национального правительства, о широком привлечении демократических элементов во все органы Национального Правительства и о прекращении гражданской борьбы…
Г-н Молотов и г-н Бирнс имели несколько бесед по вопросу о советских и американских вооруженных силах в Китае.
Г-н Молотов заявил, что советские вооруженные силы разоружили японские войска в Маньчжурии и вывели их оттуда, но что отвод советских войск отложен до 1 февраля по просьбе Китайского Правительства.
Г-н Бирнс указал, что американские вооруженные силы находятся в Северном Китае по просьбе Китайского Правительства, и сослался также на то, что Соединенные Штаты несут главную ответственность за выполнение условий капитуляции в том, что касается разоружения японских войск… Американские вооруженные силы будут удалены, как только эти обязанности будут в состоянии выполнять сами китайские власти».
Приняли Цзяна в СССР довольно сухо – не как официального и личного представителя главы дружественного государства, а, скорее, как частное лицо. Поселили в гостинице «Националь», за его собственный счет.
30 декабря в девять вечера Сталин принял Цзян Цзинго, который начал с выражения благодарности от имени своего отца «за то, что советские войска, вступив в Маньчжурию, разбили японскую военщину и ускорили капитуляцию». Начал с вопроса об объединении Китая.
– Решение этой задачи зависит прежде всего от урегулирования взаимоотношений с коммунистической партий Китая.
– Три министра договорились о необходимости объединения и демократизации Китая под руководством национального правительства, – напомнил Сталин.
– Чан Кайши просит Генералиссимуса Сталина дать коммунистической партии Китая совет сотрудничать с Гоминьданом.
– У Советского Союза было три представителя у коммунистов в Яньани, у американцев там было 30–32 представителя, – напомнил Сталин. – Советское правительство отозвало всех своих представителей из Яньани, так как оно было не согласно с действиями китайских коммунистов. Советское правительство не понимает, почему сорвались переговоры в Чунцине. Китайские коммунисты не подчиняются русским коммунистам. Коминтерна больше нет. Русским коммунистам было бы очень трудно посредничать, так как они не хотели бы давать совет, который был бы отклонен впоследствии.
– Авторитет Генералиссимуса Сталина заставит китайских коммунистов последовать его совету.
– Они не просят сейчас никаких советов. Вообще Чан Кайши невыгодно, чтобы иностранные войска вмешивались в дела Китая, так как это ведет к ослаблению авторитета центрального правительства. Не может быть двух правительств и двух армий, но, как видно, китайские коммунисты не согласны с этим.
– Нынешнее положение не может продолжаться. В Монголии между коммунистами и войсками центрального правительства происходили настоящие бои.
– Если они обратятся за советом, то он им будет дан, а так – Бог его знает. Почему переговоры в Чунцине потерпели неудачу и почему имели место бои между коммунистическими войсками и войсками национального правительства?
– Я этого не знаю, – ответил Цзян.
– Тем более этого не знает советское правительство.
Далее перешли к двусторонним и многосторонним отношениям.
– Чан Кайши просил меня передать Генералиссимусу Сталину заверение в том, что при любых обстоятельствах и обстановке Китай не будет участвовать в делах, направленных против Советского Союза.
Сталин поблагодарил за такую позицию и добавил:
– Американская и английская разведка распространяют слухи, что между Советским Союзом, с одной стороны, и Англией и Америкой, с другой, скоро начнется война. Это – дезинформация. Американцы и англичане не смогут поднять свои войска на новую войну, так как нет цели: Япония побеждена, война надоела народу. Любое правительство в Англии и Америке, которое попытается поднять свои войска, обязательно падет.
Как видим, Сталин не сомневался в желании США и Британии напасть на СССР. Он сомневался в их способности это сделать. Генсек заверил:
– Могу заверить Чан Кайши, что Советский Союз не пойдет против Китая.
– Чан Кайши наметил большую и обширную программу воспитания членов Гоминьдана и учащейся молодежи в духе сближения с Советским Союзом. В будущих международных делах Китай будет заранее советоваться с Советским Союзом, чтобы выступать с общей точкой зрения.
– До сих пор китайские делегаты всегда выступали против советских, – констатировал Сталин. – Так было в Сан-Франциско и в Лондоне…
Перешли к вопросу о положении в Маньчжурии. Цзян заявил:
– Китайские войска направляются в Маньчжурию лишь для того, чтобы поддержать там порядок. Чан Кайши предлагает придерживаться политики открытых дверей, но с сохранением за Советским Союзом ведущей роли в экономике.
– Хозяином, суверенной силой Маньчжурии должен быть Китай. Советский Союз не добивается для себя доминирующего положения в Маньчжурии.
Разговор мало что изменил в советско-китайских отношениях.
После Московского совещания донести позицию трех министров до румынского правительства было поручено Вышинскому, Гарриману и Керру, которые 31 декабря прибыли в Бухарест и на следующий день встретились с королем Михаем и членами правительства. Король продолжал играть роль короля.
Вышинский 1 января 1946 года сообщал Молотову: «Сегодня Комиссия посетила короля. Беседа продолжалась около 1 часа. От имени Комиссии я изложил сущность решения о Румынии и спросил, что думает по этому поводу король. Король ответил, что считает решение правильным и вполне удовлетворен этим решением. Он добавил, что считал правильными решения Ялтинской и Потсдамской конференций, также считает правильным и это решение. Король подчеркнул, что считает особенно важным решение о свободных выборах, и спросил, не является ли лучшей гарантией проведения таких выборов „нейтрализация“ некоторых министерств, как, например, Министерства внутренних дел. Гарриман и Керр предоставили мне ответить на этот вопрос. Я ответил, что ни о какой „нейтрализации“ речи быть не может, что такой вопрос не стоит и не может стоять перед нами…
Кто же, спрашивал король, доложит Трем Правительствам о том, как соблюдаются эти заверения? Я ответил, что после того, как два министра будут введены в правительство и правительство даст известные заверения, американское и английское правительства, согласно их обязательствам, признают румынское правительство и, следовательно, назначат в Бухарест своих послов, которые и будут им докладывать то, что сочтут нужным.
Исчерпав этот вопрос, я сказал, поскольку король согласился с решением Совещания в Москве, отпадает препятствие в совместной работе короля и Правительства. Михай ответил, что он согласен с этим, но представляет дело так, что это Правительство будет ведать до выборов административными делами и что его задачей будет подготовить выборы возможно скорее. На это я сказал, что подготовка к выборам будет, как я понимаю, одной из задач Правительства, правда, важной, но все же одной из задач…
Когда речь зашла о гарантиях выполнения правительством „заверений“, Гарриман вдруг заявил, что американское правительство признает Румынское Правительство после того, как оно примет ряд мер по выполнению взятых на себя обязательств. Я должен был поправить Гарримана, указав на то, что Московское решение говорит об обязательстве США признать румынское правительство не после принятия каких-то мер, а после того, как заверения будут даны».
Переговоры продолжались еще неделю, Гарриман и Керр придумывали все новые поводы для недовольства румынским правительством и условия его признания. Наконец, 8 января Вышинский информировал Молотова: «Дальнейшим результатом консультаций явилось выдвижение кандидатуры г-на Э. Хациегану Национал-царанистской партией и кандидатуры М. Ромничеану Национал-либеральной партией для включения их в состав румынского правительства. Комиссия удостоверилась, что эти кандидаты отвечают требованиям, изложенным в Московских решениях». По представлению Петру Гроза и с одобрения короля Михая I Хациегану и Ромничеану 7 января были включены в состав Румынского Правительства королевским указом. На этом Комиссия закончила свою работу.
Путь к дипломатическому признанию Румынии, казалось, был открыт. Но затем Гарриман прибыл в Лондон, где Бирнс был на Генассамблее ООН, и доложил, что их совместная – с Вышинским и Керром – миссия в Бухарест не привела к значимым изменениям в правительстве Грозы, как безуспешными были и попытки изменить кабинет министров Болгарии. А Бирнс после выволочки от Трумэна тоже не склонен был делать хоть какие-то шаги навстречу Москве.
Третьего января Сталин принял президента Всеславянского конгресса в США, профсоюзного деятеля с польскими корнями Лео Кржицкого. Речь шла не столько об Америке, сколько о Польше и поляках в Америке. Кржицкий утверждал:
– В 1930 году при Пилсудском профсоюзных деятелей заключали в тюрьму в Брестской крепости. Позже в Березине был устроен лагерь, где содержалось 45 тысяч лучших представителей рабочего класса. Все это была санация Бека. Сейчас рабочий класс Польши сплочен.
Сталин расхваливал Берута:
– Если бы не Берут, то поляки не получили бы западных границ. В Потсдаме были горячие споры по этому вопросу. Англия сильно возражала, и поляки начали было колебаться, только стойкость Берута помогла полякам добиться нынешних границ. Берут является выдающимся человеком для Польши. Польше надо дать свободу, и она даст способных деятелей.
И пугал союзников:
– Поляки говорили мне, что французы, американцы и англичане – хорошие союзники, но они опаздывают и приходят Польше на помощь перед смертью.
– Эти союзники приезжают на пожар, когда уже весь дом сгорел, – подтвердил Кржицкий польскую народную мудрость. – То, что было сделано Молотовым, Бевином и Бирнсом на совещании в Москве, вселило в людей всего мира больше надежд, чем что-либо другое. Когда Лондонская конференция окончилась неудачей, разочарование чувствовалось и на Международном конгрессе профсоюзов в Париже. Реакционеры же, особенно польские, радовались и произносили тосты по случаю того, что наконец произошел разрыв между союзниками.
– Надеялись ли польские реакционеры, что между Советским Союзом и союзниками будет война?
– Ну да.
– Думать так очень глупо, – успокоил Сталин.
В мае 1946 года Сталин даст наставление польским лидерам:
«– В Польше нет диктатуры пролетариата, и она там не нужна. Может быть, и у нас в СССР, если бы не война, диктатура пролетариата приобрела бы другой характер… Ваша демократия особая. У вас нет класса крупных капиталистов. Вы провели национализацию промышленности в 100 дней, а англичане ведут за нее борьбу в течение 100 лет. Поэтому не копируйте западные демократии, пусть они копируют вас. Демократия, которая установилась у вас в Польше, в Югославии и отчасти в Чехословакии, – это демократия, которая приближает вас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя».
Вопросы, связанные с выполнением договоренности с Бирнсом, Сталин 7 января обсуждал с Председателем Совета Министров Болгарии Георгиевым, министрами Стайновым и Юговым и посланником в СССР Михалчевым.
– Как у вас с оппозицией? Нам сообщают, что у вас возникли трудности в реализации решений Московского совещания.
– Первые сведения, полученные правительством, о настроениях в оппозиционных кругах после опубликования Московских решений, говорили, что оппозиция, особенно земледельческая оппозиция, склонна к примирению. Болгарское правительство отдельным письмом пригласило руководителей отколовшихся от Отечественного Фронта оппозиционных групп земледельцев и социал-демократов. Как видно из их ответов, оппозиция выдвигает абсолютно неприемлемые положения и не считается с решениями Московского совещания о Болгарии.
Сталин рассказал, как вопросы о Болгарии обсуждались в Москве:
– Англичане и американцы ставили вопрос о Болгарии вместе с румынским вопросом. В отношении обоих государств они требовали следующее. Первое: нейтрализации министерства внутренних дел. Второе: официального заявления со стороны правительств обеих стран о том, что они обеспечивают свободу слова, печати, право партий выступать с отдельными списками на выборах. Третье: включения в состав правительств представителей оппозиционных партий и реконструкции этих правительств…
Мы им ответили, что в первую очередь надо отделить Румынию от Болгарии, так как в Болгарии выборы уже произведены. Они с этим согласились. Потом мы заявили, что оппозиция должна быть лояльна, как, например, в Америке. Мы отклонили требование о реконструкции болгарского правительства. В Болгарии оппозиционерам дают министерства, а они еще не хотят идти в правительство. Это уже нахальство.
– Оппозиция получает плохие советы извне, – пожаловался Георгиев. – Если бы можно было приостановить эти плохие советы или заменить их хорошими…
– От кого получает оппозиция плохие советы? – поинтересовался Сталин.
– От американского политического представителя Барнса. Он слишком связал свое имя с болгарской оппозицией и не считается ни с какими общепринятыми нормами поведения дипломатических представителей.
– Очевидно, нам надо вмешаться, – заметил Сталин. – Ваши переговоры с оппозицией еще нельзя считать законченными?
– Формально переговоры не прерваны, а по существу дело безнадежное, – ответил Георгиев.
– В Румынии дело закончилось хорошо. Там оппозиция оказалась умнее. Больше всего радовался достигнутым соглашениям король. Он едва не заплакал от радости. Его могли выгнать, а теперь, слава Богу, он на какое-то время спасся.
– Труднейшим вопросом для нас является признание выборов, – признал министр иностранных дел Стайнов.
Сталин возмутился:
– Выборы кончились. Ваша оппозиция может убраться к черту. Она бойкотировала эти выборы. Три великих державы признали эти выборы. Англичане и американцы думали, что если выборы в Болгарии будут свободными, то Отечественный фронт останется в меньшинстве. А этого не получилось.
И тут же Генсек дал указание Вышинскому:
– Петков нахально требует реконструкции Болгарского правительства и роспуска парламента. Это наглец. Его надо поставить на место так, как поставили румынского короля.
На последовавшем ужине, где тамадой выступал, естественно, Молотов, взял слово и Сталин (по записи болгарина Михалчева):
– Я поднимаю тост за то наше поколение, которое осуществило этот переворот, за ленинцев, к которым отношу и себя, за людей сегодняшней России. Ленин, который научил нас относиться к любой нации как к самостоятельной культурной единице, вне зависимости от ее величины и силы, был истинным создателем нового, современного, настоящего славянофильства. Наше славянофильство опирается на новую основу, на основу взаимного признания свободы, самобытности славянских народов. Тем славянским народам, что поменьше, для спокойной жизни нужно покровительство могучей силы, коей является Советский Союз. Славянская общность должна строиться на взаимоуважении. Взаимопомощь прежде всего создает почву для тесного сотрудничества между славянскими народами, что не предполагает отчуждения от других демократических стран. Только Советский Союз может прийти на помощь малым славянским народам и спасти их. У Болгарии хватит мужества, чтобы ликвидировать свое ошибочное политическое прошлое, и она его ликвидирует с абсолютной решимостью, на 100 процентов.
В первую неделю января 1946 года министры иностранных дел и дипломаты со всего мира собрались в Лондоне на первую сессию Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций. Прибыла 51 делегация. Советскую возглавлял Громыко, впервые прибывший в столицу Англии.
Освещать работу Генассамблеи собралось около 400 представителей средств массовой информации. Заседания начались 10 января и проходили в старинном здании Сентрал-Холл Вестминстера. Председателем заседаний избрали бельгийца Поля-Анри Спаака.
Именно в Лондоне был решен вопрос о штаб-квартире ООН. Представитель США сообщил, что правительство его страны уже подыскало место в центре Нью-Йорка, на Манхэттене. «Этому помог широкий жест Рокфеллера, передавшего в дар ООН находившийся там участок земли, – замечал Громыко. – Со свойственным ему чутьем Рокфеллер понял, что понесенные им при этом солидные издержки будут в перспективе перекрыты громадными барышами, которые потекут в его сейфы в результате подорожания земли во всем районе вокруг штаб-квартиры ООН».
Неожиданно для советской делегации, в центр дискуссий сразу выдвинулся иранский вопрос. Впрочем, для читателя не неожиданно. К тому же в январе 1946 года в северо-западных районах Ирана не без участия Москвы на границе с Турцией был провозглашена Курдская Народная (Мехабская) Республика во главе с одним из лидеров демократической партии Иранского Курдистана Кази Мухаммеда.
Представитель Ирана обратился к Бирнсу с вопросом о возможном внесении в Совбез жалобы на присутствие там советских войск. Госсекретарь в мемуарах изображает полную невинность (иранцы внесли ее до того, как он успел дать им совет), но у Москвы были основания для уверенности в обратном. Существовала договоренность, что до окончательного формирования СБ на его рассмотрение могли быть внесены самые безотлагательные проблемы. А так глава иранской делегации Тагизаде внес в ООН обращение с требованием расследовать факты «вмешательства СССР во внутренние дела Ирана» и обсудить их на Генеральной Ассамблее. Таким образом, первым большим делом ООН стало рассмотрение обвинения в адрес СССР за агрессию в Иране.
В ответ два дня спустя Москва внесла жалобу на присутствие британских войск в Греции, а Киев – на их пребывание в Индонезии.
На таком многообещающем фоне в нескольких кварталах от зала Генассамблеи собрались заместители министров иностранных дел, чтобы начать подготовку мирных договоров с союзниками Германии. СССР представлял Вышинский. Соглашение с Италией увязло в вопросах о ее колониях, репарациях и границе с Югославией. С четырьмя остальными странами – в нежелании Москвы что-либо менять в уже подписанных с ними договорах о перемирии.
Робкие элементы сотрудничества наметились только в ядерной области.
Трумэн писал: «Делегации, которую я направил на первую официальную сессию Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций в Лондоне в январе, было поручено работать над созданием Комиссии Организации Объединенных Наций по атомной энергии. Это соответствовало договоренностям, достигнутым в Москве в предыдущем месяце.
План создания такой комиссии был представлен Генеральной Ассамблее англичанами в качестве принимающей страны, полностью поддержан нашей делегацией и принят 24 января. Было решено, что первое заседание новой комиссии состоится в Нью-Йорке 14 июня 1946 года».
На самом деле принятая 24 января резолюция о создании Комиссии по атомной энергии (КАЭ) была внесена по инициативе СССР, США, Великобритании, Франции, Китая и Канады. Громыко тогда заявил, что «использование атомной энергии в военных целях несовместимо с совестью человечества». И предложил заключить международную конвенцию о запрещении навечно военного использования атомной энергии, переключив ее только на мирные цели:
– Обстоятельства сложились так, что одно из величайших открытий человечества вначале нашло свое материальное претворение в определенном виде оружия – в атомной бомбе. Однако, хотя до настоящего времени такое использование атомной энергии является единственным практически известным путем ее применения, человечество стоит на пороге широкого применения атомной энергии в мирных целях на благо народов… Существуют два возможных пути для использования этого открытия: один – использование в целях производства средств массового истребления, второй – использование его во благо человечества. Парадоксальность положения состоит в том, что первый путь более изучен и освоен. Второй – практически неизвестен. Однако это обстоятельство не только не умаляет значения задач, стоящих перед атомной комиссией ООН, но, напротив, подчеркивает еще больше значимость этих задач.
Особый резонанс получили слова Громыко, где он намекал на советскую ядерную программу:
– Открытие методов использования атомной энергии не может оставаться в течение более или менее продолжительного времени достоянием только одной страны. Оно неизбежно станет достоянием ряда стран. В развитие этих общих положений я по поручению правительства вношу на рассмотрение комиссии конкретные предложения:
а) не применять ни при каких обстоятельствах ядерное оружие;
б) запретить производство и хранение оружия, основанного на использовании атомной энергии;
в) уничтожить в трехмесячный срок весь запас готовой и незаконченной продукции атомного оружия.
Советское предложение рассматривалось в рамках Комиссии по атомной энергии. Громыко напишет: «Все участники, как наэлектризованные, ожидали: а что же будет дальше? А дальше было то, что советское предложение официальные круги США, которые тогда обладали монополией на ядерное оружие, встретили враждебно. Мы доказывали, что монополия – явление временное, а соглашение о запрещении ядерного оружия навсегда исключило бы это оружие из арсеналов государств… Много тогда исписали бумаги, произнесли речей государственные деятели, дипломаты. Но при обсуждении вопроса усилия одних стран направлялись на сохранение ядерного оружия, утверждение монополии США, а других – на то, чтобы запретить это оружие на вечные времена. И потому прийти к договоренности не удалось».
Второго февраля добрались до вопроса об избрании первого Генерального секретаря ООН. В конце конов сошлись на кандидатуре Трюгве Ли, норвежского политического деятеля, дипломата и юриста. СССР поддержал его кандидатуру, о чем потом сожалел.
Как напишет Громыко, его порядочности «хватило лишь на короткое время. Здесь сказались не только его собственные политические воззрения – он представлял западный, капиталистический мир, – но и то, что аппарат Генерального секретаря заполнили преимущественно представители США и других стран Запада. Все документы, справки, предложения, оседавшие на столе Трюгве Ли, пропускались через американское сито. Из этого никто не делал секрета».
Первый Генеральный секретарь ООН не отличался сильным характером. «В ходе моих многих встреч с Трюгве Ли в Лондоне и Нью-Йорке он почти всегда заверял в своих добрых чувствах к Советскому Союзу, подчеркивал великие заслуги Красной армии в разгроме гитлеровской Германии, в освобождении севера Норвегии от немецко-фашистских оккупантов. Однако при острых столкновениях в Совете Безопасности и на Генеральной Ассамблее его в политическом смысле почти всегда заносило на западный берег Атлантики».
Следующие сессии Генассамблеи, пока не был построен комплекс ООН на Манхэттене, проходили в окраинном районе Нью-Йорка – Флашинг-Мэдоу. Совет Безопасности ООН с аппаратом размещался в сорока километрах от Нью-Йорка – в его пригороде Лейк-Саксессе на Лонг-Айленде. Здесь он работал в корпусах, построенных авиационной компанией «Спэрри». Нормальных условий для работы дипломатов там не было.
Среди разочарованных итогами Московской конференции – предсказуемо – был и еще один западный лидер – де Голль, переживавший за отсутствие Бидо в Москве и за судьбу восточноевропейских стран. Он напишет, что «речь для участников Ялтинской и Потсдамской конференций шла о проведении в жизнь тех решений, которые были в свое время приняты без нас в отношении этих несчастных стран, то есть о передаче их судьбы в руки Советской России. На уведомление, полученное от наших союзников 28 декабря относительно результатов трехстороннего совещания, мы ответили 3 января, указав, что нас достигнутые соглашения ни к чему не обязывают, тем более что у Франции в этих странах имеются свои, и очень существенные, интересы, которые не были приняты во внимание».
Проект ответа де Голлю, где приветствовалась готовность Франции присоединиться к основным решениям московского СМИД, подготовил Бирнс, и Кеннан 6 января передал его Молотову. Нарком отреагировал 9 января: «Настоящим я имею сообщить Вам, что советское правительство не имеет возражений против Вашего проекта ответа французскому правительству».
Де Голль был не в восторге от послания союзников: «Уклончивый ответ на нашу ноту свидетельствовал о том, что три державы просто рассчитывали обвести нас вокруг пальца, надеясь на скорые изменения в нашей внутренней жизни».
И эти изменения произошли, причем более стремительно, чем кто-либо мог подумать. Кроме самого до Голля.
Генерал чувствовал, что народное обожание спадало. «Я вынужден был признать, что с этого этапа моей карьеры поддержка со стороны нации оказывалась мне все реже, становилась все ненадежней… Обычно мне выражали глубокое доверие, отдавая свои голоса, теперь я получал слишком мало поддержки. Теперь их собирал не я, а партии. Отныне после выборов, и те, кому повезло, и те, кто потерпел поражение, совершенно не хотели следовать за мной. Далекий горизонт оставался покрытым тучами, там нельзя было распознать непосредственную угрозу. Франция восстановила свою целостность, свое место в мире, добилась гармонии, вернула свои заморские владения. Можно было кормиться некоторое время политическими играми тех, кто хотел распоряжаться страной, они считали, что „люди бури“ уже сыграли свою роль и теперь должны освободить свое место им.
А я, прикинув свои возможности, четко определил свои дальнейшие действия. Мне пришло на ум жить и продолжать жить, как выдающаяся личность Республики, приведенной в порядок, сильной, враждебной по отношению к беспорядкам, которые в прошлом ввергли Францию в пропасть и могли ввернуть ее завтра. А что касается власти, я в любом случае выходил из игры, прежде чем меня смогут оттуда выгнать».
При обсуждении бюджета на 1946 год по формальным соображениям правительство намеревалось провести последнее голосование 1 января. Но в тот день, когда дебаты завершались, левые потребовали сократить военный бюджет на 20 %. Коммунисты не забыли несправедливости при дележе портфелей.
«Вне всякого сомнения, это столь неожиданное предложение, с указанием произвольно взятой суммы, немалые размеры которой уже не позволяли произвести в одночасье сокращение военной статьи бюджетных расходов, с одной стороны, относилось к разряду предвыборных демагогических приемов, а с другой стороны, было демонстрацией недоброжелательного ко мне отношения…
В это же время в Бурбонском дворце дебаты безнадежно затягивались. Следуя моим инструкциям, министр финансов Плевен, военный министр Мишле, министр вооружений Тийон и государственный министр Ориоль пытались, правда безуспешно, убедить парламентариев снять предложение социалистов с обсуждения. Левые депутаты – социалисты, коммунисты и более половины радикалов, то есть парламентское большинство, – были готовы голосовать в его поддержку. Однако, как бы желая доказать, что все дело в де Голле, Национальное собрание не завершало своей работы и ждало моего личного участия в дискуссии.
Я прибыл во второй половине дня. Не стесняясь моего присутствия, г-да Филип и Газье яростно нападали на меня, срывая аплодисменты своих социалистических коллег. Радикалы подсчитывали забитые в мои ворота мячи. Однако выступающие утверждали, что в их намерения не входит свержение правительства. Речь, по их мнению, шла лишь о том, чтобы заставить его подчиниться воле парламента. Народные республиканцы давали понять, что в данном вопросе не поддерживают развязанную против меня войну, а правые ограничивались выражением обеспокоенности. Но и те, и другие отказывались открыто выступить против моих противников. Что касалось коммунистов, то они, раздираемые, с одной стороны, непреодолимой тягой к демагогическим выпадам, а с другой, желанием не упустить тактических выгод момента, убеждали меня, что не согласны участвовать в организуемом против меня штурме, но если социалисты доведут дело до схватки, голоса свои они отдадут не мне.
В тот вечер я интуитивно понял, что в сущности все предрешено, что бессмысленно и даже недостойно делать вид, что управляешь страной, когда воспрянувшие духом партии вновь пустились в прежние игры. Иными словами, теперь мне надо было подумать о том, как оформить уход».
Третьего января де Голль со своей родней был на свадьбе дочери – Элизабет выходила замуж за капитана Алена де Буассьё.
Благословив молодоженов, генерал объявил, что намерен отдохнуть и берет на восемь дней отпуск. Вместе с супругой, младшим братом Пьером и шурином Жаком Вандру он отправился на Средиземное море под Ниццу, на мыс Антиб, в курортное местечко Эден Рок. У моря де Голлем овладела меланхолия, под стать погоде: было холодно, дождливо, над морем стелился туман. Впервые за многие годы он облачился в штатское. И неприкаянно вышагивал вдоль скалистого берега в длинном пальто, в шляпе, с тростью в руке, выкуривая одну сигарету за другой…
«Впервые за семь лет мне представился случай отдохнуть. Я хотел убедить самого себя и других, что мой уход из правительства – не результат затмения, вызванного вспышкой гнева, или депрессии, порожденной усталостью. Бродя по берегу моря, я размышлял над тем, как лучше обставить свой уход. Я должен был уйти молча, никого ни в чем не упрекая ни на публике, ни в частных беседах, не соглашаясь ни на какие должности, ни на какие почетные звания, ни на уход на пенсию и не объявляя о своих будущих планах. Более чем когда-либо мне требовалось быть выше преходящих обстоятельств».
Проведя неделю на юге, де Голль 14 января вернулся в Париж. В течение всей недели он приводил в порядок дела, занимался срочными законами и постановлениями, требовавшими подписи. Ближайшим министрам – внутренних дел, юстиции и обороны – об отставке он сообщил заранее.
16 января ускорение его решению уйти в отставку придал лидер радикалов Эдуард Эррио, которому до войны случалось быть и премьер-министром, а потом провести много времени в немецком концлагере, откуда его освободила Красная армия. Эррио выступил с резкой речью против решения де Голля подтвердить награды, присвоенные военным командованием режима Виши в 1942 году солдатам, матросам и летчикам, погибшим или ставшим инвалидами в ходе боев в Африке против американцев. Потрясая списком награжденных, Эррио называл эти награждения оскорблением в адрес наших союзников и прославлением позорящего страну сражения. Выступление Эррио было встречено аплодисментами.
Де Голль ответил, что речь уже не должна идти о том, чтобы вытаскивать из гробов или срывать с груди инвалидов ордена, которые им были вручены за выполнение приказов своих командиров, даже если эти командиры были не правы. И что сам он, в отличие от Эррио, «никогда не разговаривал ни с правителями Виши, ни с врагами иначе, как на языке пушек».
Де Голль пригласил всех министров явиться к себе на улицу Сен-Доминик на утро 20 января. Генерал вошел в зал Рыцарских доспехов, пожал всем руки и, не пригласив сесть, заявил:
– В страну вновь вернулся монопольный режим партий. Я не могу этого одобрить. Но я не могу этому и помешать, разве что силой, установив диктатуру, которая мне претит и которая ни к чему хорошему не приведет. Поэтому я должен уйти. Сегодня же я отправлю письмо председателю Национального собрания, известив его об отставке правительства. Я искренне благодарю каждого из вас за оказанную мне в работе помощь и прошу вас оставаться на своих местах для выполнения текущей работы до назначения ваших преемников.
«На лицах министров я прочитал скорее грусть, чем удивление. Никто не произнес ни слова. Никто не попросил меня отказаться от принятого решения и не выразил по его поводу сожаления. Я распрощался и отправился домой».
Министры остались наедине. Морис Торез произнес:
– В этом уходе есть что-то величественное!
Жюль Мок был оптимистичен:
– Эта отставка – дело несомненно серьезное! Но нет худа без добра. Личность генерала подавляла Собрание. Теперь оно сможет проявить себя без помех.
Хотел ли де Голль действительно уйти из политики? Конечно, нет. Он был уверен, что его скоро призовут опять возглавить правительство. Приглашения не последовало.
Новый кабинет сформировал социалист Феликс Гуэн, в состав правительства который вошли коммунисты, социалисты и представители МРП. Начался период правления трехпартийной коалиции.
А де Голль пока оставался в Париже. Он снял особняк Марли, где жил с супругой и младшей дочерью Анной. Фамильное имение Буассери в Коломбэ-ле-дез-Энглиз во время войны было разрушено и разграблено, и генерал взял кредит, чтобы привести его в порядок.
Окружение де Голля настаивало на том, чтобы он объяснил нации свою отставку:
– Вы вошли в историю своим Призывом от 18 июня, Вы не можете выйти из него письмом Феликсу Гуэну.
Эти слова повергли его в гнев. Генерал ответил:
– Лишь молчание полно величия, все остальное – признак слабости.
Борьба за власть во Франции продолжалась. КПФ предложила социалистам разделить между собой исполнительную власть. Социалисты не согласились. Они ясно понимали, что Франция имела ограниченный суверенитет, и что США никогда не предоставит левому французскому правительству экономическую помощь. Коммунисты будут первыми и на выборах в парламент Франции 10 ноября 1946 года, получив 29 % голосов. В составе КПФ было около миллиона членов. Партийная ежедневная газета L'Humanite вместе с ее вечерней Ce Soir были наиболее читаемыми во Франции. КПФ контролировала крупнейшие молодежные и профсоюзные организации, в том числе Всеобщую конфедерацию труда.
Посол Соединенных Штатов во Франции каждую неделю слал тревожные сообщения в Белый дом. Генерал Хойт Ванденберг, директор CIG, предупреждал Трумэна, что КПФ сможет захватить власть в любое время.
Под эгидой американских и британских спецслужб во Франции была создана секретная армия под кодовым названием «Голубой план» (Blue Plan), чьей задачей было тайно и, если потребуется, насильственно предотвратить приход к власти КПФ.
В конце января со Сталиным с разницей в два дня прощались послы США и Великобритании – Гарриман и Керр, с чьими именами было связано сотрудничество военных лет.
Гарриман 20 января провел прощальное совещание на Моховой. Его наказ подчиненным был весьма жестким: урегулирования с СССР не предвидится, но «русские пока недостаточно сильны, чтобы пойти на открытый разрыв, и потому следует твердо отстаивать наши интересы в противовес русской политике».
Поздним вечером того же дня он нанес прощальный визит Молотову:
– Трумэн просил меня выехать в США через Дальний Восток. Поэтому в ближайшие дни еду в Чунцин, где встречусь с генералом Маршаллом. Из Чунцина проследую в Токио, там повидаюсь с генералом Макартуром. Вероятно, заеду также в Корею. Ну а затем вернусь в США для доклада Президенту. Могу Вам конфиденциально сообщить, что по возвращении подам в отставку, которая будет принята.
Молотов не выразил эмоций на этот счет:
– Я знаю из сообщений печати, что Вы дали согласие остаться на дипломатической работе только до конца войны. Кстати, Керр тоже уезжает из Москвы. Вы там с ним не сговорились часом?
– Нет, для меня уход Керра с поста посла явился неожиданностью.
– Оставляете ли Вы совсем дипломатическую работу? – поинтересовался Молотов творческими планами Гарримана.
– Не знаю, чем займусь после возвращения в США.
Молотов признался:
– Я пожалел бы, если бы ряды дипломатов поредели в результате Вашего ухода с дипломатической работы.
– Возможно, президент назначит меня в один из правительственных органов. Однако я не отстраняюсь совсем от дела взаимоотношений между Советским Союзом и США – от дела, которое стало столь близким моему сердцу. Конечно, я буду заниматься политической деятельностью, если Президент даст соответствующее назначение. В свое время Рузвельт послал меня в Англию, где пришлось заниматься вопросами, имеющими непосредственное отношение к войне. В то время я близко познакомился с Черчиллем и Иденом, а также с Эттли и Бевином. И, как Вы, конечно, помните, я приезжал в Советский Союз с первой англо-американской миссией во главе с Бивербруком. А позже снова приехал в Советский Союз в 1942 году вместе с Черчиллем.
– Советское правительство очень хорошо это помнит. Та полезная роль, которую Вы сыграли, не вызывает сомнений у друзей Советского Союза и США.
Гарриман поблагодарил Молотова «за многочисленные любезности, которые он ему оказал»:
– Между нами бывали очень откровенные беседы, и тем не менее мы всегда оставались друзьями.
– Мы, естественно, иногда спорили друг с другом, но находили общие решения, – согласился Молотов.
Гарриман сообщил о серьезной болезни Гопкинса. Молотов отреагировал:
– Как мне казалось, болезненный Гопкинс обладает, тем не менее, большим запасом внутренних сил.
– Гопкинс болен сейчас серьезнее, чем раньше, и не может играть прежней роли. Об этом, конечно, приходится сожалеть, так как Гопкинс был большим другом Советского Союза.
Это было так. Затем перешли к делу.
– Сталин просил, чтобы я принял Вас, – пояснил Молотов. Генералиссимус сейчас всецело занят вопросами избирательной кампании.
– Но Трумэн просил меня встретиться с генералиссимусом Сталиным до отъезда, чтобы ознакомиться с его пожеланиями в части советско-американских отношений, в особенности в вопросах Дальнего Востока.
– Советское правительство в своей политике по отношению к Китаю остается на почве последнего Коммюнике трех министров, то есть хочет, чтобы Китай избежал гражданской войны, и чтобы он пошел по пути демократизации и объединения внутренних сил. Дела в Китае сейчас как будто идут неплохо, – заметил нарком.
– В какие сроки будут отводиться советские войска из Маньчжурии по мере вступления туда китайских войск?
– Эти сроки установлены и по возможности они будут выдержаны.
Затем разговор переключился на Японию. Сначала вспомнили о суде над японскими военными преступниками. Тема возникла в начале января, когда американский госдепартамент поставил вопрос об участии представителей СССР в Международном военном трибунале для суда над главными военными преступниками Японии. Лозовский 10 января ответил, что Москва «в ближайшие дни доведет до сведения государственного департамента фамилии судьи и обвинителя от Советского Союза в вышеуказанный Международный Военный Трибунал. О сроке открытия судебного процесса советское правительство предлагает договориться дополнительно, после того как представители стран, участвующих в Международном военном трибунале, ознакомятся с обвинительным актом».
Реакции не было, и 12 января Лозовский пригласил Кеннана и сказал ему, что «у советской стороны возникли вопросы: 1. Нам хотелось бы иметь обвинительный акт, который подготовила американская сторона. Мы хотели бы иметь список главных военных преступников Японии, которых Американское Правительство и генерал Макартур считают необходимым предать суду Военного Трибунала». Получив ответ, НКИД 18 января довел до сведения американского посольства: «Советское правительство назначило в Международный Военный Трибунал в Токио для суда над главными японскими военными преступниками в качестве обвинителя от Советского Союза – доктора юридических наук, посланника С. А. Голунского и в качестве судьи – члена Военной Коллегии Верховного Суда СССР генерал-майора юстиции И. М. Зарянова, которые выезжают со своими сотрудниками из Москвы в Токио в ближайшие дни».
Молотов подтвердил Гарриману, что обвинителем от Советского Союза в судебном процессе над японскими военными преступниками назначен Голунский.
– А кто является представителем Советского Союза в Дальневосточной Комиссии? – спросил посол о судьбе неработавшего органа.
– Представителем в Дальневосточной Комиссии является Громыко, которого, в случае его отсутствия, будет замещать Новиков, временный поверенный в делах в Вашингтоне.
В это время уже были готовы пространные директивы для Громыко, которые он получит 24 января. Там, в частности, говорилось: «Члену Союзного Совета для Японии от СССР во всей своей работе иметь в виду, что из условий Потсдамской декларации, Протокола капитуляции и Общего приказа № 1 вытекает, что Япония должна быть полностью разоружена и ее военно-промышленный потенциал уничтожен. Вместе с тем следует учесть, что ни Правительство США, ни Командование американских оккупационных войск в Японии не проявляют стремления к решительным шагам для осуществления этих задач. Нужно обратить особое внимание на то, что японский офицерский корпус американцами не пленен, находится на свободе и фактически по-прежнему сохраняется. Оставление японского офицерского корпуса представляет явную угрозу сохранению мира на Дальнем Востоке и, несомненно, может быть использовано агрессивными элементами против Советского Союза.
Необходимо поэтому предпринять все меры к тому, чтобы ликвидировать все пути и лазейки, направленные к сохранению и восстановлению японского офицерского корпуса как основы японского милитаризма и агрессии». Миссия была из разряда невыполнимых.
Гарриман меж тем продолжал в разговоре с Молотовым японскую тему:
– Я представил свои рекомендации правительству США и надеюсь, что решение по ним последует в течение ближайших дней. Между прочим, я рекомендовал, чтобы Макартур обращался с советскими представителями в Японии лучше, чем советские представители обращаются с американскими в Бухаресте, где они лишь один раз консультировались.
Молотов не удержался:
– Вы знаете, как часто англо-американские представители консультировались с советским представителем в Италии?
Гарриман ответил, что не знает.
– Я вообще не помню, чтобы консультировались – сказал Молотов. – Таких случаев как будто не было.
– Теперь Советский Союз и США будут иметь интересный опыт сотрудничества в Корее, – предположил Гарриман, даже не подозревая, насколько интересным он окажется.
– Для обеих сторон это новая область сотрудничества, – признал наркоминдел, – но выражаю уверенность, что дело там пойдет на лад. Совещание американских и советских представителей в Сеуле уже началось.
– Я об этом уже знаю. Если бы не поездка в Бухарест, то я был бы в Сеуле к началу этих совещаний.
– Как я уже сообщил, – свернул затягивавшуюся встречу Молотов, – Сталин просил передать, что сейчас сильно занят вопросами избирательной кампании. Но я доведу до него Вашу просьбу о встрече.
22 января посол прощался с Литвиновым, с которым «по привычке был более откровенен». Литвинов занес в дневнике: «Сообщив внезапно, что Гопкинс, по его сведениям, опасно болен и, вероятно, умирает, что около Трумэна почти никого не осталось для продолжения традиции Рузвельта и что Бирнс не имеет опыта, он дал мне ясно понять, что он не прочь занять место советника президента, которое при Рузвельте занимал Гопкинс… Гарриман посетовал на политику СССР на Балканах и спросил, „намерены ли мы поглотить всю Европу“… Я сказал, что посол, вероятно, шутит и что он отлично знает, что подобных стремлений у нас нет».
Сталин, несмотря на «загруженность выборами в Верховный Совет», 25 января все же принял Гарримана.
– Я не знал, что Вы уходите со своего поста, иначе отложил бы дела, чтобы принять Вас раньше.
Гарриман объяснил свой отъезд перспективой работой в администрации:
– Теперь, когда Гопкинс настолько заболел, что не сможет больше заниматься политической деятельностью, я остаюсь одним из последних звеньев, связующих президента со старыми советниками Рузвельта.
– Как так случилось, что Гопкинс женился и заболел? – шутливо спросил Сталин. Если бы он знал, что Гопкинс находился при смерти, то признал бы шутку неудачной.
– Гопкинс был болен до женитьбы, сейчас эта болезнь обострилась.
Сталин выразил удовлетворение результатами московского совещания СМИД.
– По Японии, видимо, дела пойдут на лад. Советское и американское правительства нашли общий язык в японских делах. В Румынии обе стороны, кажется, проявили солидарность, и фактически вопрос решен. Что касается Болгарии, то там дурацкая оппозиция обрекает себя на провал.
– Я уже рекомендовал своему правительству не откладывать установление отношений с Румынией, – заверил Гарриман. – А как Вы оцениваете положение в Китае?
– Недавно беседовал с сыном Чан Кайши. Толковый человек. Просил Москву о посредничестве в отношениях с коммунистами. Как мне кажется, главное заключается в том, что китайские коммунисты расходятся с позицией Советского Союза в вопросе о Китае. Поэтому советское правительство, не желая оказаться в неловком положении, не хочет брать на себя ответственность.
– Но у двух сторон разные взгляды на пути развития Китая, что делает достижение согласия между ними весьма трудным.
– Это было бы так только в том случае, если бы коммунисты хотели советизировать Китай. Они не хотят этого делать. В Яньане не было советской системы. Было бы глупостью со стороны коммунистов стремиться к советизации. Главное различие заключается в том факте, что коммунисты стремятся как можно скорее ввести в Китае полную демократию. Чан Кайши же стремится к введению менее полной формы демократии и отнюдь не спешит с этим. Вот в этом заключается главная причина разногласий между обеими группами.
Поговорили о Корее.
– Опека нужнее США, чем Советскому Союзу. Предложение об опеке исходило ведь от американцев. Теперь, похоже, вы сами начинаете ею тяготиться, изображая советской идеей.
Гарриман обещал изучить ситуацию на месте, поинтересовался оценкой Сталиным ситуации в Японии.
– Я считаю ошибочным сохранение императорской власти. Она только будет привлекать милитаристов. Явно недостаточны меры по демилитаризации страны, и Макартур почти ничего об этом не сообщает.
– Советские представители будут полностью информированы, и с ними будут консультироваться, – обещал Гарриман. После чего перешел к главному. – Некоторые в США считают различия в концепциях обеих стран непримиримыми.
– Различия в концепциях существуют, но они относятся к внутренней политике обеих стран, – уверенно произнес Сталин. – Что касается внешнеполитических концепций, то Советский Союз и Соединенные Штаты могут найти общий путь. Война показала, что Советский Союз и Соединенные Штаты могут найти общий язык, и это главное.
Гарриман выразил «удовлетворение по этому поводу» и поблагодарил Сталина за внимание, оказанное ему в Москве. Но хозяин кабинета пока не был расположен отпускать посла.
– Реально ли предоставление Советскому Союзу американского кредита или займа, если советское правительство вновь поставит этот вопрос?
– Да. Но требуется время. И целесообразно рассматривать этот вопрос в широком контексте общей основы экономического сотрудничества, включая расчеты по ленд-лизу и другие проблемы.
– Советское правительство вступит в переговоры с правительством США, но не на тех условиях, которые были выдвинуты конгрессменами, когда они вернулись из своей поездки в Советский Союз.
Сталин запомнил делегацию палаты представителей во главе с Комером, которая в сентябре посетила его в Кремле, а по возвращении объявила условия предоставления кредита: установление режима «открытых дверей» в Восточной Европе, предоставление подробной информации о советским промышленном потенциале, выдача гарантий о неиспользовании кредита в военных целях и далее в том же духе.
– Эти условия просто оскорбительны, – заявил Сталин. – Советское правительство просто не примет таких условий к обсуждению.
В заключение Сталин попросил передать приветы Гопкинсу и президенту. А Гарриман – разрешение взять на родину двух лошадей, подаренных ему Сталиным, как раз после майской встречи с Гопкинсом.
– Конечно. Лошади являются Вашей собственностью.
Сталин, по всей видимости, остался доволен последней беседой с Гарриманом – ее запись по его указанию была разослана членам Политбюро и советским послам в основных западных столицах. Гарриман же покидал Москву под сильным воздействием магнетизма сталинской личности. Он напишет: «Мне трудно примирить любезность и внимание, которое он оказывал персонально мне, с чудовищной жестокостью его массовых расправ. Те, кто не знали его лично, видели в Сталине только тирана. Но я видел в нем и другое – большой ум, удивительное владение деталями, расчетливость и человечность, которую он порой выказывал в военные годы. Для меня он был более информированным, чем Рузвельт, и более реалистичным, чем Черчилль, в некотором отношении – самым эффективным лидером военных лет… Сталин остается для меня самой неразгаданной и противоречивой личностью в моей жизни, и пусть последнее слово о нем скажет сама история».
Сталин не просто разрешил забрать лошадей. За счет советского правительства они были направлены на пароходе в Балтимор в сопровождении трех кавалеристов и ветеринара.
Вышинский даже вносил предложение о награждении Гарримана орденом Ленина. Однако известно также, что Генсек в узком кругу отзывался о Гарримане как о человеке, который «несет свою долю ответственности за ухудшение наших отношений после смерти Рузвельта». Гарриман получит советскую награду – орден Отечественной войны I степени, – но только в 1985 году.
Керр прощался со Сталиным 25 января.
– Я хотел бы, чтобы генералиссимус Сталин побывал как-нибудь в Лондоне, после того как там станет чисто.
– При консерваторах, при Черчилле, я, может быть, приехал бы в Лондон. Но при теперешнем правительстве я не хотел бы туда ехать.
Социал-предатели из лейбористского правительства оправдывали наихудшие ожидания Сталина от социал-предателей у власти.
– Нынешнее правительство в Англии оказало бы Вам такой же теплый прием, как и прежнее правительство. 45 миллионов англичан, за исключением всего лишь нескольких человек, включая редактора газеты «Католик Геральд», горячо встретили бы генералиссимуса Сталина в Англии, – заверил посол. – Даже леди Астор первая пришла бы на вокзал.
– Леди Астор – одна из моих старых знакомых.
– Я покидаю Москву с печалью в душе. Очень хорошо помню нашу первую встречу. Я был очень благодарен немцам за то, что они устроили тогда налет на Москву. Благодаря этому я имел возможность беседовать с Вами в течение двух с половиной часов.
– Вы не хотели тогда идти в бомбоубежище, – напомнил Сталин. – Я уговорил Вас сделать это.
Керр уезжал послом в Вашингтон и интересовался, как он мог бы в новом качестве помочь развитию взаимопонимания между Англией и СССР.
– Советское правительство не ищет разногласий с британским правительством. Мы не из тех людей, которые ищут разногласий с союзниками, но с нами обращаются не как с союзниками. Взять, например, выступление Бевина в палате общин, в котором он заявил, что Россия стремится получить слишком много земель, и спрашивал, будет ли положен этому конец. Это было грубостью с его стороны. Думают ли в Англии, что такие заявления нам обидны?
Керр сделал вид, что ему ничего неизвестно об этом выступлении, которое прозвучало за пару недель до московского СМИД и было опубликовано в всех британских газетах. Посол заверил:
– В результате поездки в Москву у Бевина сложилось совершенно новое представление о Советском Союзе. Уезжая, Бевин сказал мне, что испытывает теплые чувства к СССР.
– Никто Бевина не обязывает любить Советский Союз, – заметил Сталин. – Он может не любить и даже ненавидеть Советский Союз, но надо уметь себя сдерживать.
– Бевин – грубый человек, но могу Вас заверить, он очень искренний человек. По секрету могу Вам сообщить, что Бевин уезжал убежденный в том, что он произвел благоприятное впечатление на генералиссимуса Сталина и Молотова.
– Бевин ошибся, – разочаровал посла Сталин. – Бевин слишком высокого мнения о себе.
– Однако генералиссимус Сталин и Молотов произвели хорошее впечатление на Бевина.
– Ни я, ни Молотов ему не грубили.
– Не помню, чтобы Бевин грубил в Москве.
– Правда, Бевин в Москве не грубил, но был груб в Лондоне. И Бевин был неестественен в своем поведении, когда допрашивал меня о Турции. Иден так не поступил бы на месте Бевина.
– Турки не дают покоя Бевину.
– Турки – большие трусы, они слишком мнительны, – высказал свое отношение Сталин. – На самом деле им нечего бояться.
– Русские и англичане тоже мнительны в своих взаимоотношениях, – констатировал Керр. – Русские слишком подозрительно относятся к англичанам, а англичане – к русским. Я ставил своей задачей устранить эту мнительность, но, кажется, мои усилия потерпели неудачу.
– Когда Англия и Советский союз ближе узнают друг друга, мнительность исчезнет.
– У Советского Союза и Англии нет поводов к столкновению, и тем не менее они строят гримасы друг другу.
– Это происходит потому, что с Советским Союзом не обращаются как с союзником. Я исключаю Вас. Но я имею в виду британское правительство и его главных представителей, которые обращаются с Советским Союзом не как с союзником. Но что с этим поделаешь?
– Дело будет выправлено, – оптимистично заверил Керр. – Я использую все свое влияние для этого. Теперь я как лорд имею больший вес.
– Должен поздравить Вас с новым титулом, – сказал генералиссимус.
Сразу после встречи с Керром Сталин в компании Молотова и Берии встретился с Курчатовым, который потом по памяти записал содержание разговора: «Беседа продолжалась приблизительно один час с 7.30 до 8.30 вечера (если быть точным, то по журналу посещений – с 19.25 до 20.15 –
Во взглядах на будущее развитие работ т. Сталин сказал, что не стоит заниматься мелкими работами, а необходимо вести их широко, с русским размахом, что в этом отношении будет оказана самая широкая всемерная помощь.
Т. Сталин сказал, что не нужно искать более дешевых путей… что нужно вести работу быстро и в грубых основных формах…
По отношению к ученым т. Сталин был озабочен мыслью, как бы облегчить и помочь им в материально-бытовом положении. И в премиях за большие дела, например, за решение нашей проблемы. Он сказал, что наши ученые очень скромны, и они никогда не замечают, что живут плохо – это уже плохо, и хотя, он говорит, наше государство и сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы (несколько? тысяч?) человек жило на славу, [?] свои дачи, чтобы человек мог отдохнуть, чтобы была машина.
В работе т. Сталин говорил, что надо идти решительно со вложением решительно всех средств, но по основным направлениям.
Надо также всемерно использовать Германию, в которой есть и люди, и оборудование, и опыт, и заводы. Т. Сталин интересовался работой немецких ученых и той пользой, которую они нам принесли.
Из беседы с т. Сталиным было ясно, что ему отчетливо представляются трудности, связанные с получением (наших?) первых агрегатов, хотя бы с малой производительностью, т. к. (сказал?) увеличения производительности можно достигнуть увеличением числа агрегатов. Труден лишь первый шаг, и он является основным достижением.
(Затем?) были заданы вопросы об Иоффе, Алиханове, Капице и Вавилове и целесообразности работы Капицы.
Было выражено (мнение?), на кого (они?) работают и на что направлена их деятельность – на благо Родине или нет.
Было предложено написать о мероприятиях, которые были бы необходимы, чтобы ускорить работу, все, что нужно. Кого бы из ученых следовало еще привлечь к работе. Систему премий.
Обстановка кабинета указывает на (оригинальность?) и (?) ее хозяина. Печи изразцовые, прекрасный портрет Ильича и портреты полководцев. Космические лучи и циклотрон…».
В речи, которую он произнес 9 февраля в Большом театре, Сталин заявил:
– Я не сомневаюсь, что если мы окажем должную помощь нашим ученым, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны.
В марте было заявлено о существенном повышении зарплат ученым, затраты на науку в целом за 1946 год выросли втрое.
Генерал Маршалл, назначенный Трумэном его спецпредставителем в Китае, вылетел из Вашингтона 15 декабря и прибыл в Китай 20 декабря. «Его сообщения, переданные мне через средства связи военного министерства, разворачивали действо, хоть и переданное простыми словами, но имевшее все элементы китайской исторической драмы», – писал Трумэн.
Несколько дней Маршалл провел в разговорах. Подолгу беседовал с Чан Кайши, который жаловался на коммунистов и продолжавшееся присутствие русских в Маньчжурии. Маршалл приглашал чиновников правительства Чан Кайши, коммунистов, говорил с сотрудниками посольства США, корреспондентами и другими наличными американцами. Он обнаружил, что идея объединенного Китая пользуется широкой поддержкой, но ни у кого не было готового рецепта. Маршалл решил, что единственный путь – вновь посадить за стол переговоров гоминдановских и коммунистических лидеров. Что ему удалось.
Коммунисты выступили с предложением о прекращении боевых действий. Чан Кайши поначалу наотрез отказался, но затем Маршалл настоял на том, чтобы Гоминдан сделал шаги навстречу. Чан выдвинул встречные требования: немедленное прекращение боевых действий, назначение представителей для консультаций с Маршаллом об условиях контроля за соблюдением перемирия и избрание Политическим консультативным советом комиссии для обсуждения судьбы спорных районов Китая.
К 8 января 1946 года переговоры продвинулись настолько далеко, что соглашение было почти достигнуто. Однако Чан Кайши настаивал на том, чтобы его войскам не препятствовали продолжать движение в провинции Жэхэ, откуда выходили советские войска. Коммунисты были категорически против, утверждая, что сами уже контролируют ключевые пункты провинции.
Приказ Чан Кайши о прекращении огня был зачитан в 10.00 утра 10 января, причем лишь за несколько минут до этого Маршаллу удалось убедить Чана не упоминать в приказе о введении его войск в Жэхэ.
После этого под соглашением о перемирии подписались и коммунисты. Тогда же открылась Политическая консультативная конференция с участием восьми гоминдановцев, семи коммунистов, четырнадцати представителей либеральных партий и девяти беспартийных. Было принято решение о созыве через четыре месяца Национального собрания для принятия конституции.
Ведемейер, которому затея с демократией в Китае не нравилась, писал: «Основываясь на ограниченном знании ситуации, можно говорить о том, что ни Коммунистическая партия Китая, ни Гоминьдан не являются демократическими по духу или намерениям. Китай не готов к демократической форме правления и по причине неграмотности 95 процентов его населения, и по многим другим веским причинам. Бессловесные китайские народные массы желают мира и не особенно заинтересованы в различных представленных идеологиях или же не знают о них. Возможность работать, добывать еду и одежду для своих семей и безоблачная мирная обстановка – вот их главная забота.
Обстановка здесь лучше всего может быть улажена великодушным деспотом или военным диктатором, а будет ли такой диктатор коммунистом или гоминдановцем, не имеет большого значения, По моим наблюдениям, практически все китайские политические фигуры заинтересованы в своем эгоистичном возвеличивании. У меня по-прежнему складывается впечатление, что правление генералиссимуса предоставляет сейчас наилучшие возможности для стабилизации обстановки в регионе, политической и экономической».
Впрочем, и лидеры самого Китая были убеждены в том, что центробежные тенденции можно было пресечь только силой. Мао Цзэдун давно выразил это в ясной формуле: «Винтовка рождает власть».
Так же думал и Чан Кайши. Поддавшись на уговоры Маршалла о перемирии, он записал в дневнике: «Маршалл совершенно не понимает, что они абсолютно неискренни… В последние дни я нахожусь в мрачном настроении, мне стыдно. Коммунистические же бандиты необузданны, они лают, как свора собак. Я знаю, что прошлые дела неразрешимы».
Но Маршалл продолжал свою кипучую деятельность, стремясь теперь объединить вооруженные силы враждовавших сторон. Для этого он предложил создать трехсторонний комитет, в котором сам Маршалл выступал в роли советника.
Он предложил Чан Кайши проект закона, призванный превратить центральное правительство из органа партии Гоминьдан, каковым оно формально и являлось, в коалиционное, с участием КПК и распространяющее свою власть на весь Китай. Законопроект даже содержал короткий Билль о правах. При этом в тот момент коммунистические представители казались Маршаллу более сговорчивыми, чем лидеры Гоминьдана.
Маршалл 4 февраля докладывал Трумэну, что «дела идут в целом благоприятно». Политический консультативный совет шел по пути «принятия демократических реформ», и заключение соглашения об объединении вооруженных сил казалось не за горами.
Меж тем Трумэна больше волновало советское военное присутствие в Китае, откуда Москва обязывалась вывести войска до 1 февраля. «В начале февраля 1946 года Россия начала создавать проблемы в Маньчжурии, – писал президент. – Судя по доходившим до меня донесениям, русские намеревались использовать обещанный ими уход из Маньчжурии как рычаг для получения широких привилегий в этом стратегически важном районе». Особенно не нравились вывоз из Маньчжурии японского промышленного оборудования и переговоры о создании совместных советско-китайских компаний. 11 февраля Кеннан отправит в НКИД представление на этот счет.
И получит 4 марта ответ: «В ответ на Ваше письмо от 11 февраля относительно переговоров между китайским и советским правительствами по вопросу о бывших японских промышленных предприятиях в Маньчжурии сообщаю, что указанные переговоры касаются вопроса о создании китайско-советских акционерных обществ по эксплуатации части предприятий, которые обслуживали нужды японской Квантунской армии и которые, вследствие этого, являются трофеем Красной армии, разгромившей японскую Квантунскую армию.
Поскольку дело идет о трофейном имуществе, нельзя согласиться с высказанным в Вашей ноте предположением, что обсуждаемый в процессе советско-китайских переговоров вопрос непосредственно связан с проблемой репараций с Японии, так как вопрос о репарациях подлежит отдельному рассмотрению от вопроса о военных трофеях.
Нельзя также согласиться с утверждением, что создание вышеупомянутых китайско-советских акционерных обществ может привести к установлению исключительно китайско-советского контроля над всеми промышленными предприятиями в Маньчжурии, так как в ведение китайско-советских акционерных обществ, как уже указывалось выше, переходит только часть промышленных предприятий. Что касается заявления о том, что вышеуказанные советско-китайские переговоры якобы являются дискриминацией в отношении американцев и противоречат принципу „открытых дверей“, то, как видно из предыдущего, такое заявление лишено всякого основания».
Маршалл 9 февраля написал Трумэну, что Маньчжурия находится в «состоянии абсцесса», и поведал о своих словах китайскому министру иностранных дел: «Китай должен продолжать свое запланированное объединение как можно быстрее, чтобы устранить нынешнюю уязвимость перед советским нападением, угроза которого существует до тех пор, пока в Китае остается отдельное коммунистическое правительство и отдельные коммунистические вооруженные силы.
Чан Кайши не должен брать на себя никаких обязательств, формальных или неформальных, перед Советским Союзом, признающих претензии последнего на то, что его военная добыча будет заключаться в требуемых экономических уступках… Время работает против Советского Союза, поскольку чем дольше его войска остаются в Маньчжурии, тем очевиднее он предстает как сознательный нарушитель договора в глазах всего мира».
Маршалл рекомендовал Трумэну: «Мне кажется, что наше правительство вскоре должно будет сделать для Китая в этом вопросе больше, чем просто давать советы… Мы должны как можно быстрее развязать себе руки, чтобы нейтрализовать неизбежные взаимные обвинения с Россией, подобные тем, которые сегодня звучат в отношении британских войск и Греции. Я имею в виду, что мы должны ликвидировать „китайский театр военных действий“ и на его месте оперативно создать военно-консультативную группу. (Ведемейер по моему настоянию фактически, но неофициально организует эту группу в Нанкине.) Кроме того, в этой связи мы должны вывести из Китая всех морских пехотинцев, за исключением ряда разведывательных и транспортных подразделений, а также некоторых хозяйственных и местных охранных служб».
Президент одобрил представленный Маршаллом план действий и дал указание ОКНШ подготовить документ о создании военно-консультативной группы по Китаю.
Меж тем Маршалл отправился в Северный Китай, где встречался с командующими армий Компартии. Трумэну он докладывал, что «удалось добиться общего понимания во всем регионе целей прекращения огня и механизмов, которые были созданы для его осуществления». Тогда же в Яньане состоялась встреча Маршалла с Мао Цзэдуном.
Маршалл решил, что настало время вернуться в Вашингтон для личных консультаций с Трумэном и с различными министерствами. Маршалл появится в Белом доме 15 марта и проведет несколько продолжительных бесед с президентом. «Однако после отъезда Маршалла из Китая Чан Кайши наложил такие жесткие ограничения на полномочия групп по прекращению огня, которые должны были войти в Маньчжурию, что они не могли функционировать, – замечал Трумэн. – В результате в нескольких районах Маньчжурии вновь вспыхнули и быстро распространились боевые действия».
Гражданская война станет неизбежной, В 1949 году она приведет к триумфу Компартии Китая.
Последним из обвинителей в Нюрнбергском трибунале должен был выступать Руденко. Но шедшая уже много недель работа над текстом никак не заканчивалась, тем более что теперь редактором выступал сам Сталин. Очередной вариант речи Руденко вызвал серьезные нарекания. Сочли, что там мало доказательств заблаговременной подготовки Германии к нападению на СССР, упоминался лишь «План Барбаросса». Было решено поднять подготовку речи и руководства деятельностью советской делегации на процессе на новый уровень.
Политбюро ЦК ВКП(б) 6 января приняло решение о создании еще одной комиссии под председательством секретаря ЦК ВКП(б) Жданова, члены – В. Н. Меркулов, К. П. Горшенин, И. Т. Голяков и В. С. Абакумов.
Перед ней была поставлена задача найти – в том числе через военнопленных румын и венгров – доказательства существования задолго до июня 1941 года соглашений союзных немцам стран с Берлином о нападении на СССР, а также уточнить показания немецкого генерала Бушенгагена о таких же договоренностях между Германией и Финляндией. Вскоре в ЦК ВКП(б) Ждановым был направлен на согласование сильно переработанный текст вступительной речи Руденко.
17 января выступил главный обвинитель от Франции Франсуа де Ментон. Он подчеркнул, что в задачу процесса входит не только свершение правосудия:
– Мы обращаемся лицом к будущему в большей мере, нежели к прошлому.
Затем в дело вступили французские обвинители, что оставляло еще немного времени советским участникам процесса.
К февралю были подготовлены для представления Трибуналу советскими обвинителями более 520 документальных материалов. Среди доказательств были подлинные германские документы, приговоры военных судов, более 60 сообщений ЧГК, советской Государственной чрезвычайной комиссии, правительственных комиссий Польши, Чехословакии, Югославии, кинофотоматериалы, вещественные доказательства. Обвинители от СССР использовали также документы, имевшиеся в распоряжении американской и других делегаций.
Руденко произнес свою вступительную речь 8 февраля. Сильных слов не пожалели.
– Впервые в истории человечества правосудие сталкивается с преступлениями такого масштаба, вызвавшими такие тяжелые последствия. Впервые перед судом предстали преступники, завладевшие целым государством и самое государство сделавшие орудием своих чудовищных преступлений. Впервые, наконец, в лице подсудимых мы судим не только их самих, но и преступные учреждения и организации, ими созданные, человеконенавистнические теории и идеи, ими распространяемые в целях осуществления давно задуманных преступлений против мира и человечества. Во имя священной памяти миллионов невинных жертв фашистского террора, во имя укрепления мира во всем мире, во имя безопасности народов в будущем мы предъявляем подсудимым полный и справедливый счет. Это – счет всего человечества, счет воли и совести свободолюбивых народов. Пусть же свершится правосудие.
Руденко много внимания уделил доказательству наличия нацистского плана истребления народов для установления «нового порядка» в Восточной Европе.
– Население этих стран, и в первую очередь славянских стран, особенно русские, украинцы, белорусы, поляки, чехи, сербы, словены, евреи, подвергались беспощадным преследованиям и массовому уничтожению.
После выступления Руденко настала пора для остальных советских обвинителей. Покровский представил доказательства по разделам Обвинительного акта «Преступления против мира (агрессия против Чехословакии, Польши и Югославии)» и «Преступное попрание законов и обычаев войны в обращении с военнопленными». Николай Дмитриевич Зоря представлял советское обвинение по разделам «Агрессия против СССР» и «Принудительный труд и насильственный угон в немецкое рабство», Марк Юрьевич Рагинский – «Разрушение и разграбление культурных и научных ценностей» и «Разрушение и разграбление сел и городов». Лев Романович Шейнин, известный больше как автор книг «Записки следователя», сценариев фильмов «Встреча на Эльбе» «Игра без правил», «Ночной патруль», ряда серий «Следствие ведут знатоки», отвечал за обвинение по разделу «Разграбление и расхищение государственной, общественной и частной собственности».
Наибольший резонанс вызвали выступления будущего Председателя Верховного суда ССР в брежневские и андроповские времена Льва Николаевича Смирнова. 14–18 февраля он представил суду доказательства по разделу «Преступления против мирного населения», а 26–27 февраля – «Преступления против человечности». Была в деталях представлена картина геноцида славянских и еврейского народов, установления режима всеобъемлющего террора на оккупированных советских территориях, когда бросались в застенки женщины, дети и старики, пациенты больниц. Расстреливались и заживо сжигались жители многих сел и деревень, сознательно, без какой-либо военной необходимости, разрушались города и села.
Приводился доклад Гиммлера, одобренный Гитлером в мае 1940 года, где говорилось: «В восточных районах для негерманского населения не должно быть школ второй ступени. Для них будет достаточно четырехлетнего обучения в народных школах. В этих школах должны обучать простому счету, не более чем до 500, учить подписывать свое имя и верить в то, что Божья заповедь предписывает повиноваться немцам, быть честным, трудолюбивым и послушным». Гиммлер выражал надежду, что через несколько лет такие национальности, как евреи, украинцы, поляки и другие, вообще перестанут существовать. Гитлер потребовал, чтобы была подорвана «биологическая сила» русских, чтобы они были лишены прививок и защиты против эпидемий. В другом документе Гиммлер полагал необходимым сократить население России до 30 млн человек, которые не должны были иметь никаких связей с прошлым – ни науки, ни культуры, ни религии.
Смирнов констатировал:
– В странах Восточной Европы антисемитизм гитлеровцев осуществлялся преимущественно в форме физического уничтожения невинных людей.
В доказательство он привел «Отчет эйнзатцгруппы „А“ с 10 октября 1941 г. по 31 января 1942 г.», в котором прямо указывалось, что систематическая работа «по очищению Востока имела своей целью возможно полную ликвидацию евреев». За эти три с половиной месяца этой группой были казнены 229 052 еврея, остальные собраны в гетто, где их заставляли в принудительном порядке работать на оккупантов. В Эстонии евреи были истреблены полностью, в Латвии из 70 тысяч евреев были ликвидированы 65 тысяч, в Литве были расстреляны 136 421 человек; в Белоруссии, где «окончательное решение» еврейского вопроса натолкнулось на известные трудности, – 41 тысяча евреев.
Ссылаясь на германские документы и доклад правительства Польши, Смирнов заявил, что из 3,5 млн евреев, проживавших в Польше в августе 1939 года, уцелели лишь около 100 тысяч человек, не считая 200 тысяч польских евреев, спасшихся в СССР.
Показания Ольги Шмаглевской об обращении с детьми в Освенциме, об убийствах беременных женщин и малышей, которые еще не в состоянии были работать, заставили ужаснуться всех, хотя, казалось бы, все самое чудовищное уже прозвучало… Столь же эмоциональными были и показания варшавянина Самуила Райзмана о лагере в Треблинке, который называли «дорога в небо» – евреев уничтожали сразу после прибытия в лагерь.
Трояновский пишет: «Помнится, что вначале заместитель судьи от США Джон Паркер не мог поверить в достоверность свидетельств о массовом уничтожении детей в концентрационных лагерях, а потом он был просто морально подавлен, когда ему стало ясно, что даже эти свидетельства отражали реальность лишь в малой степени.
Вспоминается также, как реагировали сами подсудимые, когда в зале суда были показаны кинокадры с грудами мертвых тел, снятые в концлагерях сразу после освобождения. Многие из них отворачивались, другие смотрели в потолок, делая вид, что все это их не касается, все это, дескать, дело рук небольшой группы преступных элементов. Вскоре, однако, суду были представлены доказательства того, что ряд подсудимых имел прямое отношение к массовому истреблению людей».
Заместитель главного обвинителя от СССР Покровский рассказал о нацистских зверствах в отношении советских, польских и других военнопленных. Он доказал, что они не были результатом садизма горстки палачей, а спланированной и тщательно регламентированной политикой руководства Германии и командования вермахта. В отношении советских военнопленных не действовали ни нормы права, ни Гаагские и Женевские конвенции. Расстрелы, лишение пищи, клеймение, пытки, размещение на открытом воздухе в морозы… Покровский не назвал общее число попавших в плен и погибших там советских военнослужащих. Очевидно, в Москве не хотели обнародовать реальные масштабы плена. Однако известно, что из 5 млн 700 тысяч красноармейцев в немецких лагерях погибли более 3 млн 700 тысяч. Покровский также представил выводы возглавляемой академиком Николаем Ниловичем Бурденко Специальной комиссии о расстреле польских офицеров в Катынском лесу, где вина возлагалась на немцев.
«Нацистская Германия сумела превратить массовое убийство людей в обычную правительственную программу, которую выполняли самые обычные люди, не видевшие в этом ничего особенно предосудительного, – замечал внимательный свидетель процесса Трояновский. – Дает показания, например, комендант лагеря Освенцим Рудольф Хесс. Человек, похожий на самого обычного немецкого бюргера, – опрятный, непримечательный, и он начинает спокойным тоном, как будто отчитывается о делах своей лавки, рассказывать об уничтожении несметного количества человеческих существ. Он сообщил, что с начала 1940 года по 1 декабря 1943-го „было казнено и умерщвлено в газовых камерах и сожжено по крайней мере 2 млн 500 тысяч человек, а еще полмиллиона погибли от голода и болезней, то есть всего около трех миллионов“. Присутствующие поражены его безразличием ко злу, а он спокойно возражает:
– Мы, эсэсовцы, не должны были думать об этих вещах, мы были приучены выполнять приказы без размышлений, так что никому и в голову не могло прийти не выполнить приказа…
Олендорф рассказал, что в начале войны против Советского Союза он взял на себя командование одной из четырех оперативных групп, которые двигались вслед за германскими войсками, наступавшими в глубь советской территории. Их задача заключалась в том, чтобы расстреливать на оккупированной земле всех евреев и коммунистов. Группа под его командованием в период с июня 1941 года по июнь 1942 года расстреляла 90 тысяч мужчин, женщин и детей».
Итог выступления советских обвинителей и предъявленным доказательствам подведет Руденко:
– Впервые народы судят тех, кто уничтожил миллионы невинных людей, кто во имя дикой претензии на мировое господство вверг мир в пучину невиданных бедствий, порабощая и истребляя целые народы. За каждую каплю невинной крови, пролитой жертвами гитлеровских палачей, несут ответственность подсудимые. Рабский труд и истребление людей в концентрационных лагерях, массовое истребление евреев, а затем тот же рабский труд и то же уничтожение людей в оккупированных странах – все это доказано и обвинение не поколеблено.
8 марта свои доказательства начала представлять защита, у которой был доступ ко всем материалам обвинения. Подсудимых защищали выбранные ими 27 адвокатов, у которых имелись 54 ассистента и 67 секретарей. Среди них были известные немецкие адвокаты, как Отто Штамер, защищавший Геринга, и начинающие юристы. Трибунал оплачивал все их расходы, защита сама должна была искать и доставлять в Нюрнберг свидетелей и документов.
В тот же день Джексон направил письмо Руденко и де Рибу с напоминанием: «На совещании Главных Обвинителей 9 ноября 1945 года мы обсуждали возможность политических выпадов со стороны защиты по адресу представителей наших стран, особенно по вопросам политики Англии, России и Франции в связи с обвинением в ведении агрессивной войны… Около 1 декабря 1945 г., согласно договоренности, сэр Дэвид Максуэлл Файф представил свой меморандум. От советской и французской делегаций до сих пор нет никакой информации».
Ответ Руденко, согласованный с Москвой, был краткий и пришел 11 марта: «Согласно высказанному в Вашем письме пожеланию, сообщаю примерный перечень вопросов, которые по указанным мотивам должны быть устранены от обсуждения:
1. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем СССР.
2. Внешняя политика Советского Союза: а) советско-германский пакт о ненападении 1939 года и вопросы, имеющие к нему отношение (торговый договор, установление границ, переговоры и т. д.); б) посещение Риббентропом Москвы и переговоры в ноябре 1940 года в Берлине; в) Балканский вопрос; г) советско-польские отношения.
3. Советские Прибалтийские республики».
Попытки обсудить эти вопросы в Нюрнберге пресекались.
Без Нюрнберга сегодняшний мир был бы иным. Гораздо хуже и опаснее, и фашизм поднимал бы голову куда более нагло и безнаказанно. Бабий Яр и Треблинка, Саласпилс и Бухенвальд, уничтоженные Ковентри и Сталинград – стали не просто трагическими фактами истории, они стали задокументированными фактами и статьями приговоров.
В Обвинительном заключении Трибунала нацистский режим признавался виновным за совершенное «преступление против мира, выразившееся в том, что подсудимые планировали, подготовляли и вели агрессивные войны, которые являлись также войнами, нарушающими международные договоры, соглашения и обязательства… Непрекращающееся планирование, имевшее своей целью агрессивную войну, доказано вне всякого сомнения… Действительно, угроза войны – и, если необходимо, сама война – являлась неотъемлемой частью нацистской политики».
К смертной казни через повешение были приговорены 12 военных преступников, включая Геринга, Бормана (заочно), Кальтенбруннера, Риббентропа, Кейтеля, Йодля. Десять лет тюрьмы получил Дёниц.
Впрочем, Нюрнберг не полностью выполнил свою миссию. Советский Союз будет протестовать против слишком мягкого приговора ряду основных фигурантов процесса, ни один из которых даже не покаялся и не признал свою вину.
Признав преступными СС и гестапо, суд отказался признать преступными имперский кабинет, германский Генштаб или военное командование. Не были признаны преступными УПА, бандеровские формирования, прибалтийские формирования ваффен СС. И не потому ли сегодня эти фашистские недобитки поднимают головы и героизируются.
Сталин отметился 9 февраля 1946 года пространной речью на предвыборном собрании в Сталинском избирательном округе Москвы. На Западе Сталину будут инкриминировать одну-две фразы, в который увидят установку советского лидера на конфронтацию с бывшими союзниками. Рассуждая в начале о причинах начала Второй мировой войны, Сталин произнес:
– Марксисты не раз заявляли, что капиталистическая система мирового хозяйства таит в себе элементы общего кризиса и военных столкновений, что ввиду этого развитие мирового капитализма в наше время происходит не в виде плавного и равномерного продвижения вперед, а через кризисы и военные катастрофы.
Обычная марксистская мантра, в военный период не далекая от истины. Увидеть в этом ставку на конфронтацию можно было с большой натяжкой. На самом же деле эта речь, носившая именно предвыборный характер, была посвящена итогам войны и задачам восстановления.
– Но война была не только проклятием, – подчеркивал Сталин. – Она была вместе с тем великой школой испытания и проверки всех сил народа. Война обнажила все факты и события в тылу и на фронте, она безжалостно сорвала все покровы и прикрытия, скрывавшие действительное лицо государств, правительств, партий, и выставила их на сцену без маски, без прикрас, со всеми их недостатками и достоинствами. Война устроила нечто вроде экзамена нашему советскому строю, нашему государству, нашему правительству, нашей Коммунистической партии. Война сама проверила работу наших организаций и руководителей и подвела ей итоги. Существует один главный итог, на основе которого возникли все другие итоги. Этот итог состоит в том, что к исходу войны враги потерпели поражение, а мы вместе с нашими союзниками оказались победителями. Мы окончили войну полной победой над врагами, – в этом главный итог войны…
В иностранной печати не раз высказывались утверждения, что советский общественный строй является «рискованным экспериментом», обреченным на провал, что советский строй представляет «карточный домик», не имеющий корней в жизни и навязанный народу органами Чека, что достаточно небольшого толчка извне, чтобы этот «карточный домик» разлетелся в прах. Теперь мы можем сказать, что война опрокинула все эти утверждения иностранной печати как беспочвенные. Война показала, что советский общественный строй является вполне жизнеспособной и устойчивой формой организации общества.
Немало внимания Сталин уделил перспективам развития страны:
– Основные задачи нового пятилетнего плана состоят в том, чтобы восстановить пострадавшие районы страны, восстановить довоенный уровень промышленности и сельского хозяйства и затем превзойти этот уровень в более или менее значительных размерах. Не говоря уже о том, что в ближайшее время будет отменена карточная система, особое внимание будет обращено на расширение производства предметов широкого потребления, на поднятие жизненного уровня трудящихся путем последовательного снижения цен на все товары и на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов, могущих дать возможность науке развернуть свои силы. Что касается планов на более длительный период, то партия намерена организовать новый мощный подъем народного хозяйства, который дал бы нам возможность поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоенным уровнем.
И в заключение произнес Сталин известные слова:
– Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять. Это неверно. Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять… Немного стоила бы Коммунистическая партия нашей страны, если бы она боялась критики, проверки. Коммунистическая партия готова принять приговор избирателей.
Аналитики государственного департамента, прочитав речь, назвали ее «предупреждением миру»: «Советский Союз собирается поддерживать большую армию и всемерно наращивать военный потенциал с тем, чтобы „быть застрахованным от любой реальности“». Увидели также «реанимацию традиционной большевистской идеологии»: «капитализм, видимо, заменяет фашизм в качестве врага номер один». Увидеть это в речи Сталина можно было только при очень большом желании увидеть именно это.
Еще больше увидели в речи аналитики посольства США в Москве.
«Предвыборная» речь Сталина 9 февраля поставила все точки над i. Сталинский лозунг о готовности «к любым неожиданностям», отмечали аналитики посольства, «имеет в виду войну, и в этом кроется суть всей программы… Во благо или во зло, но Советский Союз будет создавать огромную военную экономику, и он не против, чтобы об этом узнал весь мир».
Сопоставив экономические ориентиры речи (60 млн т стали, 500 млн т угля, 60 млн т нефти) с показателями США, посольские экономисты пришли к выводу, что речь шла о достижении уровня развития американской экономики в конце 1930-х годов, то есть, о возрождении советских планов догнать Америку в течение 15 лет. Масштабная экономическая помощь со стороны США могла бы, по оценкам посольства, ускорить реализацию этих планов на два года. Надо ли оказывать помощь? «Большая часть этих закупок, скорее всего, придется на промышленное оборудование, используемое для реализации военно-промышленной программы. В той мере, в какой речь пойдет о потребительских товарах, это лишь позволит советскому правительству выделить дополнительные производственные мощности на развитие военной промышленности». И, наоборот, без американской помощи «реализация советской военно-промышленной программы будет замедлена, дипломатический потенциал СССР сокращен, а советскому государству придется пойти на большие компромиссы с народами завоеванных стран и своим собственным народом».
Англо-американские СМИ подали речь Сталина именно как отказ СССР от сотрудничества военных лет с западными демократиями.
При этом внешне на дипломатическом уровне в советско-американских отношениях все оставалось тихо. 4 февраля Молотов направил Кеннану, который остался временным поверенным в делах США после отъезда Гарримана, послание: «В ответ на Ваше письмо от 31 января сообщаю, что советское правительство согласно принять г-на Уолтера Беделла Смита в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе. Прошу Вас, г-н Поверенный в Делах, довести о вышеизложенном до сведения Правительства Соединенных Штатов Америки и принять уверения в моем весьма глубоком уважении».
Двенадцатого февраля Молотов уже принимал у себя Кеннана, который обещал:
– Не отниму у Вас много времени. Во-первых, по поручению Бирнса должен пояснить нынешнее положение дел в отношении проведения испытаний действия атомной бомбы против военных кораблей. Дело в том, что план проведения испытаний сейчас обсуждается в американском Генштабе. Бирнс предложил президенту дать возможность девяти правительствам, представленным в Комиссии по атомной энергии, направить на испытание атомной бомбы по два наблюдателя и по одному представителю прессы. Разумеется, это предложение распространяется также на советское правительство. Возможно, британскому правительству будет разрешено послать большее количество наблюдателей, так как англичане участвовали в работах по созданию атомной бомбы.
– Когда предполагается производить испытания? – уточнил Молотов.
– Еще неизвестно. Они должны состояться, как только Конгресс утвердит соответствующий законопроект. Я своевременно уведомлю об этом советское правительство, – пообещал Кеннан и вручил Молотову памятную записку по этому вопросу. Забегая вперед, скажу, что испытания пройдут на атолле Бикини в июле и сентябре 1946 года. От СССР на них присутствовали ученые-физики Скобельцын и Александров, а также журналист газеты «Красный флот» Хохлов.
У временного поверенного были и другие вопросы для обсуждения с наркомом.
– Первый вопрос касается американского предложения об изменении условий перемирия с Италией. Сейчас Правительство США подготавливает проект изменений условий перемирия, причем оно полагает, что изменения можно оформить в виде документа, подписанного Главнокомандующим союзными силами в Италии и итальянским правительством. Правительство США в скором времени представит свой проект советскому правительству и другим правительствам, подписавшим условия перемирия с Италией.
– Нам пока неизвестно, о чем идет речь, – проявил осторожность Молотов.
– Весь вопрос находится еще в стадии подготовки. Но правительству США желательно бы знать, согласно ли советское правительство пригласить французов?
– Не зная, в чем дело, советскому правительству затруднительно высказать свое мнение, – резонно заметил Молотов.
Кеннан обещал запросить Вашингтон о характере американских предложений и вручил Молотову памятную записку об изменении условий перемирия с Италией. И перешел к вопросу о реакции Москвы на его письмо по поводу промышленных предприятий в Маньчжурии. Молотов не спешил с ответом:
– Я прочитал Ваше письмо, но еще не ознакомился с ним как следует. Конечно, я дам на него ответ. А где сейчас находится Гарриман?
– Слышал, что он 31 января прибыл в Токио. С тех пор я не получал никаких сообщений о Гарримане. Корреспонденты в Москве недавно запрашивали посольство, верно ли, что послом в Москву назначен генерал Смит. Посольство не дало ответа корреспондентам на этот вопрос.
Молотов даже удивился:
– О назначении Смита были уже сообщения в печати.
– Это вполне возможно. Я очень доволен этим назначением. Когда я был советником посольства США в Лиссабоне, в 1943 году генерал Смит приезжал туда для встречи с итальянскими представителями и останавливался в моей квартире. Тогда я впервые с ним познакомился. Генерал Смит на меня произвел очень хорошее впечатление. Он великолепно вел переговоры, решительно настаивая на безоговорочной капитуляции Италии.
После короткой паузы Кеннан продолжил:
– Хотел бы воспользоваться сегодняшним визитом, чтобы передать Вам письмо от мадам Бирнс для госпожи Молотовой.
Нарком поблагодарил за любезность.
– Когда Смит прибудет в Москву?
– Он должен прибыть в Москву примерно в конце марта, – ответил Кеннан.
Однако внешнее спокойствие в отношениях Москвы и Вашингтона было обманчиво. Трумэн уже закусил удила и поставил государственный департамент и лично Бирнса на нужные Белому дому рельсы. А силовые ведомства США, особенно после ухода Стимсона, уже и убеждать ни в чем не требовалось.
В Кремле, ободренном итогами московского СМИД, не догадывались о том холодном приеме, который встретил в Вашингтоне вернувшийся с конференции Бирнс.
Трумэн приходил к убеждению, что «если с Россией не обращаться железным кулаком и жестким языком, то неизбежна еще одна война».
И если в Кремле были удовлетворены результатами казавшегося успешным осаживания «зазнавшихся» американцев, то в Белом доме, напротив, жаждали реванша.
Трумэн 22 января 1946 года издал исполнительный указ о создании межведомственной Центральной разведывательной группы (Central Intelligence Group; CIG) – ЦРГ, ответственной за координацию и планирование разведывательной деятельности, оценку и использование поступавшей информации. При этом за Госдепартаментом и военными министерствами также сохранялась разведывательные функции.
Создавалась должность директора центральной разведки, назначаемого президентом. Первым на эту должность Трумэн назначил вице-адмирала Сидни Сауэрса, ранее руководившего разведкой ВМФ.
Отмечая это событие масштабным приемом в Белом доме, Трумэн представил своим гостям людей в черных плащах, черных шляпах, с черными усами и деревянными кинжалами и объявил, что первый директор ЦГР, адмирал Сауэрс, должен стать «директором централизованного шпионажа».
Продолжилась история с законопроектом о гражданском контроле над ядерными программами, против которого отчаянно боролось военное руководство. 23 января Трумэн ответил военному министру и министру военно-морских сил меморандумом: «Председателю Комитета по обороне палаты представителей и руководителям палаты представителей следует сообщить, что администрация желает повторно рекомендовать поправки к законопроекту Мэя – Джонсона или, в случае отказа, не предпринимать никаких шагов для изменения нынешнего статуса законопроекта в палате представителей.
Кроме того, я хотел бы, чтобы, выступая в комитетах Конгресса или обсуждая с его членами вопросы, касающиеся законодательства в области атомной энергии, сотрудники администрации излагали свои взгляды, не противореча пунктам, изложенным в моем меморандуме от 30 ноября и подтвержденным настоящим документом».
Не тут-то было. Сторонники военного контроля имели прочные позиции в Конгрессе, и сенатору Макмагону, проталкивавшему инициативу Трумэна, было сложно обеспечить себе поддержку.
Одновременно разработка плана международного контроля над атомной энергией была поручена специальному комитету, который сформировал Бирнс.
В ежегодном обращении Трумэна к Конгрессу 14 января вновь прозвучало предложение осуществлять контроль через Организацию Объединенных Наций.
Пока этот вопрос обсуждался на Первой Генассамблее ООН, комитет Бирнса подготовил план, который мог бы быть представлен на рассмотрение комиссии ООН, когда она соберется. Комитет состоял из пяти членов: Дин Ачесон – председатель, Джон Дж. Макклой, бывший заместитель военного министра, Вэнивар Буш, Джеймс Конант и ЛеслиР.Гровс – члены.
Ачесон посетовал своему секретарю Герберту Марксу, что ничего не понимает в атомной энергии, и тот предложил сформировать в дополнение к экспертной комиссии консультативный совет. Маркс до этого работал под началом председателя администрации долины Теннесси Дэвида Лилиенталя, который имел богатый опыт управления работой сотен инженеров и технологов. Лилиенталь согласился стать председателем консультативного совета, в который вошли еще четверо: Честер Барнард, президент телефонной компании Нью-Джерси, Чарльз Томас, вице-президент и технический директор химической компании «Монсанто», Гарри Уинн, вице-президент «Дженерал Электрик»., и… Оппенгеймер.
«Все участники, я думаю, сходились во мнении, – напишет Ачесон в мемуарах, – что наиболее побудительным и творческим умом среди нас обладал Роберт Оппенгеймер. Он относился к исполнению обязанностей конструктивно и с величайшим тактом. Роберт в прошлом бывал неуступчив, резок и подчас педантичен, но с нами таких проблем не возникало».
К началу марта консультативный совет подготовил объемный доклад, написанный в основном Оппенгеймером с редакцией Маркса и Лилиенталя. Там утверждалось, что решение ядерной проблемы может быть обеспечено международным братством ученых. Предлагалось учредить международную организацию, контролирующую все аспекты использования атомной энергии и распределяющую выгоды от нее между всеми странами. Такая организация контролировала бы применение атомной технологии исключительно в мирных целях. Полная прозрачность должна воспрепятствовать появлению у какого-либо государства промышленных, технологических и материальных возможностей потенциала для тайного создания ядерного оружия.
Члены совета по очереди зачитали его Ачесону. Когда они закончили, тот снял очки и заявил:
– Это – блестящий, глубокий документ.
Вскоре – под названием доклада Ачесона-Лилиенталя – он был передан в Белый дом. Оппенгеймер был уверен, что теперь-то Трумэн поймет необходимость контроля над атомной энергией. Президент документ прочел или сделал вид, что прочел. Во всяком случае, в его мемуарах можно прочесть: «Этот совет проделал выдающуюся работу. Он тщательно и добросовестно изучил все аспекты этой проблемы. Его доклад получил единогласное одобрение комитета. Его обычно называют докладом Ачесона – Лилиенталя, и он представляет собой образец великолепного государственного документа».
Бирнс для виду тоже сказал, что «приятно удивлен» глубиной высказанных соображений.
Но на самом деле оптимизм Оппенгеймера был преждевременным. Никто и не думал следовать его рекомендациям. 8 марта сенатор Макмагон прибыл к Трумэну, чтобы сообщить о том, что внесенный им законопроект об атомной энергии застрял. Влиятельный сенатор-республиканец Ванденберг внес поправку, предусматривавшую создание Военного совета взаимодействия, который имел бы доступ ко всем вопросам, рассматриваемым предлагавшейся Комиссии по атомной энергии. И имел право обжаловать перед президентом любые действия комиссии, которые, по его мнению, «повлияют на национальную оборону».
Одновременно Соединенные Штаты крайне внимательно изучали все аспекты своих бомбардировок в Хиросиме и Нагасаки, которые помимо прочего, выступили для американцев испытательными полигонами.
В Японию еще осенью 1945 года была направлена группа из более чем трехсот гражданских экспертов разного профиля, 35 офицеров и 500 рядовых сухопутных сил и флота. Штаб-квартира этой группы разместилась в Токио. Она начала реконструировать картину экономики, военного планирования и общественной жизни Японии военного времени, чтобы, с одной стороны, понять, какие условия заставят противную сторону принять безоговорочную капитуляцию, а с другой – оценить моральное состояние гражданского населения для проведения более успешной оккупационной политики.
Сотрудники созданной еще Стимсоном группы Обзоров стратегических бомбардировок Соединенных Штатов (USSBS) опросил и допросили более 700 представителей вооруженных сил, государственных ведомств и промышленности Японии.
Вывод одного из отчетов USSBS гласил, что «Япония капитулировала бы, даже если бы атомные бомбы не были сброшены, даже если бы Россия не вступила в войну и даже если бы не планировалось вторжение». Почему принижалась роль СССР, понятно. Военное руководство категорически не желало, чтобы хоть какая-то заслуга принадлежала Советскому Союзу. Это оправдывал бы претензии Москвы на соучастие в управлении Японией. Но почему отрицалась роль и атомного оружия? Скорее всего, здесь сказались ведомственные интересы.
Эксперты комиссии представляли сухопутные войска, ВМФ и ВВС. А ведь предстояло дать ответ на вопрос: какие рода войск и технологии в действительности обеспечили победу над Японией? Что самым непосредственным образом влияло на определение приоритетов перспективного военного планирования.
Моряки были уверены в своей решающей роли: победы в Тихом океане и морская блокада сокрушили военную мощь и экономику Японии, а бомбардировки были второстепенными. Для руководства сухопутных сил признать решающее значение атомной бомбы означало расписаться в собственной малозначимости. Командование армейской авиации тоже не хотело принижать свою роль. Для бомбардировки Хиросимы и Нагасаки понадобилось всего два бомбардировщика, а также по два самолета поддержки – для наблюдения и инструментального контроля. То есть, для двух миссий потребовалось всего шесть самолетов. Тогда как на европейском и азиатском ТВД скопились тысячи и тысячи самолетов. Так что же, теперь такой многочисленный военно-воздушный флот не нужен?
Таким образом, и у ВМС, и у авиации, не говоря уж о сухопутных силах, имелись понятные причины минимизировать значение атомного оружия для окончания войны. Никому не нравилась идея отдать пальму первенства двум ядерным бомбам.
Любопытно, что отчет завершался рассмотрением вопроса о том, как можно использовать данные, полученные в Хиросиме и Нагасаки, для прогнозирования последствий атомных бомбардировок самих Соединенных Штатов.
Инженеры сравнили строительные стандарты и правила Японии и США, вычислили последствия аналогичного удара для Нью-Йорка, Вашингтона, Чикаго, Детройта и Сан-Франциско и пришли к выводу, что для американских городов имела бы катастрофические последствия атомная бомбардировка. «Уровни потерь в Хиросиме и Нагасаки, экстраполированные на население Манхэттена, Бруклина и Бронкса, приводят к мрачному выводу».
Решение для США, по мнению экспертов, заключалось в разукрупнении городов. Следовало рассредоточить промышленные предприятия, объекты здравоохранения, построить бомбоубежища, разработать планы эвакуации. Организовать экономику, транспортную систему, административную жизнь так, чтобы единичная или ограниченная серия ядерных атак не могла парализовать «национальный организм». Впоследствии эти выводы простимулируют создание сети федеральных автомагистралей и процесс субурбанизации.
В конце отчета звучал призыв к миру: «Не существует более убедительных аргументов за мир и международного сотрудничества, чем картина опустошения Хиросимы и Нагасаки. Наша страна, разработавшая и применившая это жуткое оружие, обязана, и ни один американец не должен уклоняться от этой обязанности, возглавить разработку и реализацию международных гарантий и мер контроля, которые предотвратят его применение в будущем».
Подобный отчет явно не устроил военную верхушку и руководство ядерным проектом. В июне 1946 года Инженерный округ Манхэттен (МЕD), который впоследствии превратился в систему национальных лабораторий под эгидой Комиссии по атомной энергии, опубликовал собственный отчет «Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки». Очевидно, главным автором отчета был генерал Гровс, хотя формально проект возглавлял бригадный генерал Томас Фаррелл.
Для МЕD роль ВМС, сухопутных или военно-воздушных сил в деле капитуляции Японии приближалась к нулю. Отчет называл атомную бомбу «величайшим научным достижением в истории», и именно ей принадлежала заслуга в окончании войны. В отчете МЕD также утверждалось, что «бомбы дали эффект, в точности соответствующий расчетам» и «были сброшены в таких местах, где причинили больший ущерб, чем в любой альтернативной точке в каждом из двух городов», что позволило реализовать идеальный «во всех деталях» план атаки… Среди экспертов, помогавших «выбрать цели», были математики, физики и метеорологи. Цели выбрались с расчетом оказать «наибольшее военное воздействие на японский народ». Примечательно, что среди экспертов не было ни одного япониста, который бы смыслил в японской истории, психологии, городской среде или общественной организации.
Авторов отчета МЕD слегка огорчило, что некоторые крепкие здания в центре Хиросимы устояли. «Ряд железобетонных зданий оказался намного прочнее, чем требуется по американским стандартам, вследствие риска землетрясений в Японии».
В отчете опровергались утверждения японских экспертов, что «ударная волна вызывала ужасающие физические повреждения вроде вывороченных внутренностей и глаз», а также о сохранении в уничтоженных городах остаточной радиации. Все потери вследствие радиации, говорилось в отчете, произошли в первую секунду после взрыва бомбы. Доказать это даже не пытались: никто в 1946 году не занимался контролем здоровья лиц, оказавшихся в пострадавших городах или занимавшихся там спасательными работами.
МЕD с уверенностью заключал, что именно атомная бомба положила конец войне. «Не только атомная бомба принесла победу в войне против Японии, но она, безусловно, закончила ее, сохранив тысячи жизней союзников, которые были бы потеряны при вторжении в Японию».
В определенном смысле эти исследования бомбардировок Японии делали атомную бомбу нормой. Словно она была такой же, как и любая другая бомба.
Бирнс быстро исправлял свои московские «прегрешения». 12–13 февраля госдепартамент пересмотрел позицию по признанию болгарского и румынского правительств, выразил решительный протест против советской «экономической эксплуатации» Венгрии и выставил Советскому Союзу новые требования по Австрии и Албании.
Все более жесткую позицию американцы занимали по Ирану и Турции. Вашингтон, а вслед за ним и Лондон требовали от СССР немедленного вывода наших войск, а от иранской стороны – максимальной неуступчивости на переговорах с Москвой. И Тегеран, поддерживаемый Вашингтоном и Лондоном, склонен был занять непримиримую позицию.
19 февраля новый премьер-министр Ирана Ахмад Кавам эс-Султанэ прибыл в Москву, где задержался на три недели. Молотов жестко добивался нефтяных концессий для СССР, обещая взамен посредничество между Тегераном и сепаратистами. Кавам был непреклонен, ссылаясь на принятый меджлисом закон, запрещавший предоставление концессий до полного вывода иностранных войск. После безрезультативных разговоров с наркомом, Кавам дождался встречи со Сталиным. Советский лидер предложил иранскому премьеру любую помощь, даже если бы тот захотел поменять конституцию и распустить меджлис, чтобы самому править страной. Для убедительности советские танки начали движение к Тегерану. Но Кавам уклонился от «помощи».
Сталин и Молотов были вынуждены пойти на компромисс: вывод советских войск в шестимесячный срок в обмен на обещание провести через меджлис договор о создании смешанного советско-иранского нефтяного общества.
Советско-иранские переговоры в Москве только начались, а американская дипломатия уже поторапливала иранское правительство с постановкой вопроса в Совете Безопасности ООН о военном присутствии СССР в Иране.
Прошло 2 марта, когда Москва по договоренности с Англией и Ираном должна была вывести свои войска из Ирана, но они продолжали там оставаться. Громыко вспоминал: «Я получил указание из Москвы: если будут этот вопрос ставить на обсуждение, то следует сказать, что наши войска задерживаются ввиду непредвиденных обстоятельств. Выслушав наше объяснение, инициаторы обсуждения прямо на заседании задали вопрос:
– Скажите, пожалуйста, что это за непредвиденные обстоятельства, на которые вы ссылаетесь как на причину задержки с выводом войск?
Мною был дан ответ:
– Непредвиденные обстоятельства потому и являются непредвиденными, что их невозможно предвидеть.
С мест публики раздались бурные аплодисменты – я и не ожидал, что это будет так».
Зато Трумэн был в ярости: «Это было грубым нарушением достигнутых договоренностей. Это также означало, что Ирану придется вести переговоры с Россией с пистолетом, приставленным к виску. Я решил, что советское правительство должно быть проинформировано о нашем отношении к такому поведению в международных делах».
Бирнс после разговора с Трумэном 4 марта направил в Москву ноту, которая, «оставаясь дипломатически вежливой, очень ясно давала понять, что нам не нравится то, как Россия ведет себя в Иране». В ноте говорилось: «Решение советского правительства сохранить свои войска в Иране сверх срока, предусмотренного трехсторонним договором, создало ситуацию, в отношении которой правительство Соединенных Штатов как член Организации Объединенных Наций и как участник Декларации по Ирану от 1 декабря 1943 года не может оставаться равнодушным».
В отношении Турции американское давление на Советский Союз проявилось еще более наглядно. В Стамбул отправился крупнейший в мире американский линкор «Миссури», чтобы доставить на родину тело умершего в США турецкого посла. Но ни для кого не было секретом, что тем самым проводилась акция демонстративной поддержки Турции в момент ее противостояния советским требованиям о Проливах и территориальных претензиях по Карсу и Ардагану. Молотов позднее скажет: «Вопрос о Дарданеллах, конечно, надо было решать. Хорошо, что вовремя отступили, а то это привело бы к совместной против нас агрессии».
Бирнс 17 февраля в сопровождении Бернарда Баруха нанес «визит вежливости» гостившему в Америке Черчиллю, который обсудил с ними свою предстоявшую речь в Фултоне. Барух был давнишним деловым партнером Бирнса на Уолл-стрит.
Чуть позже с подачи Бирнса в Белом доме принимается – пока не анонсируемое – решение о назначении Баруха представителем США в Комиссии по атомной энергии. Как было ясно всем посвященным в ядерные вопросы, это означало, учитывая взгляды самого Баруха, конец даже разговорам о возможности сотрудничества с Советским Союзом в этом вопросе.
Ачесон от этого назначения пришел в ужас. Лилиенталь написал в дневнике: «Прочитав вчера вечером новости, я почувствовал тошноту… Нам нужен молодой, энергичный, не тщеславный человек, чтобы русские не подумали, будто мы пытаемся выкопать им яму, на самом деле плюя на международное сотрудничество. Барух лишен всех этих качеств».
А когда о назначении Баруха узнал Оппенгеймер, он сказал коллеге по Лос-Аламосу Уильяму Хигинботэму, незадолго до этого ставшему председателем вновь созданной Федерации ученых-ядерщиков:
– Мы проиграли.
В начале 1946 года стало окончательно понятно, что Советский Союз не может рассчитывать на какую-либо экономическую поддержку от Соединенных Штатов. Что Москву несколько лет просто водили за нос.
У СССР были все основания рассчитывать на получение как минимум крупного кредита от Соединенных Штатов. «Поскольку Сталин и Молотов испытывали доверие к Рузвельту, они (что было немаловажно) были среди основателей Всемирного банка и Международного валютного фонда… Ожидание Сталина, что США помогут советскому руководству восстановить страну и предоставят ему крупный кредит даже после смерти, было оправдано тем, что переговоры по предоставлению кредита шли уже почти два года», – справедливо замечает Сюзан Батлер.
Основания рассчитывать на экономическое партнерство были и потому, что и в 1930-е годы, когда СССР и США никак не были союзниками, американские технологии активно помогали реализации планов первых пятилеток. В Москве рассчитывали на прагматизм американского бизнеса и поддерживающих его интересы государственных и лоббистских структур.
Гарриман еще в 1943 году несколько раз специально встречался с Микояном, чтобы обсудить характер и объемы послевоенной американской помощи. С 1944 года советская сторона тоже неоднократно поднимала вопрос о предоставлении Советскому Союзу крупного американского кредита.
В 1944 году Москву посетил президент Торговой палаты США Эрик Джонстон. Он встретился со Сталиным, проговорил с ним два с половиной часа и заверил, что Америке понадобятся рынки сбыта продукции бурно росшей в годы войны промышленности. А потому кредит позволит СССР закупать товары из США, что в интересах обеих стран.
Американский проект кредитного соглашения, составленный с участием Гарримана, был представлен заместителю наркома внешней торговли Степанову еще 8 сентября 1944 года. В Наркомате внешней торговли его сочли – с небольшими оговорками – «в целом приемлемым». Эксперты Наркомата иностранных дел пришли к выводу, что предложенные условия «безусловно более выгодны по сравнению с условиями других кредитных соглашений, заключенных с СССР до сих пор». Микоян направил соответствующий положительный отзыв и проект постановления ГКО Сталину и Молотову. Однако 21 сентября на совещании у Молотова Председатель Госплана Вознесенский раскритиковал проект соглашения.
В результате последовавших согласований НКИД был подготовлен проект ответа американцам, где подчеркивались беспрецедентные масштабы предстоявшего послевоенного восстановления СССР. Молотов от себя дописал, что СССР будет «трудно», «невозможно» обойтись без американской помощи.
Третьего января 1945 года НКИД представил Гарриману первую официальную заявку Советского Союза на послевоенный кредит в размере 6 млрд долларов с выплатой в течение 30 лет, из расчета 2,25 % годовых. Министр финансов Генри Моргентау высказался тогда за увеличение этой суммы до 10 млрд долларов. В Москве не возражали. Не возражал и государственный департамент. Сталин пребывал в уверенности, что кредит уже у него в кармане.
Однако тогда же, в январе 1945 года Рузвельт попросил остановить проработку этого вопроса до встречи в Ялте. Сталин намекнул на кредит США в первый же вечер на Крымской конференции, пошутив, что если Рузвельт захочет пятьсот бутылок шампанского, он «предоставит их президенту в долгосрочный кредит на тридцать лет». Рузвельт сделал вид, что намек не понял и так и не поднял этой темы в ходе конференции. Сталин и Молотов тоже о ней не говорили, вероятно, считая вопрос решенным или ожидая инициативы от американского президента. А Рузвельт, вполне вероятно, решил подождать окончания войны в Европе и/или подтолкнуть СССР к войне с Японией.
В начале апреля Сталин узнал, что Экспортно-импортный банк рассматривал вопрос о предоставлении Советскому Союзу кредита в размере 1 млрд долларов, больше денег у него якобы не было. Советская сторона предложила установить 2,375 %. Однако банк отказал, сочтя ее слишком низкой. Хотя вскоре США предоставили Лондону кредит в размере 3,75 млрд долларов по ставке в 2 %.
Затем последовала известная нам история с ленд-лизом, когда американцы сначала 11 мая совсем остановили поставки, а потом возобновили их для товаров, необходимых для целей войны с Японией.
По сведениям Фейса, с 11 марта 1941 года, когда закон о ленд-лизе вступил в силу, до 30 июня 1945 года всего США израсходовали на эту программу 31,4 млрд долл. Из этих денег Великобритания получила 13,5 млрд долларов (42 % от общей суммы), СССР – 9,1 млрд (29 %), государства Африки, Ближнего Востока и Средиземноморского бассейна – 3,3 млрд, Китай и Индия – 2,2 млрд, Австралия и Новая Зеландия – 1,3 млрд, страны Латинской Америки – 0,2 млрд, остальные реципиенты – 1,5 млрд долларов. «Но дух сочувствия и щедрости, естественный для партнеров в войне и мире, исчез, – замечал Фейс. – Перспектива обширного займа и взаимной экономической помощи больше не успокаивала изношенные нервы коалиции».
Кеннан летом доказывал в записке, предназначенной для госдепартамента: «Нынешняя советская экономическая программа представляет собой милитаристскую индустриализацию, цели которой совершенно расходятся с нашими интересами, и у нашего правительства нет оснований ее поддерживать.
Единственное реальное возмещение кредитов может быть достигнуто за счет русского экспорта в США. Но даже если он возрастет по сравнению с довоенным уровнем в несколько раз, то и тогда не сможет возместить долговременных кредитов и затрат на выплату процентов».
Сентябрьский визит к Сталину сенатора Пеппера и членов специального комитета палаты представителей по послевоенной экономической политике поддержал оптимизм кремлевских обитателей в отношении кредита. «У американских гостей сложилось впечатление, что Сталин был уверен: переговоры о предоставлении кредита в шесть миллиардов долларов продвигаются в правильном направлении», – пишет Батлер.
Оптимизм был неоправданным. Делегация палаты представителей во главе с Комером по возвращении в Вашингтон, как известно (полагаю, не без участия Кеннана), представила доклад с условиями предоставления займа, которые Сталин на встрече с Гарриманом назовет «оскорбительными». Советский лидер сохранял надежду на получение американского займа, но не ценой каких-либо политических уступок.
Но оснований для такой надежды оставалось все меньше. В Вашингтоне уже думали не о том, как помочь СССР, а как ему техничнее навредить. Там крайне внимательно изучали состояние советской экономики. С 1944 года американское посольство в Москве готовило квартальные (в 1945 году – полугодовые) сводки экономического развития Советского Союза. Десятки аналитических материалов с экономической аналитикой готовил советский отдел УСС, состояние оборонной промышленности изучала военная разведка. Министерство сельского хозяйства США отслеживало советскую аграрную статистику, министерство внутренних дел предоставляло информацию о добыче полезных ископаемых, в первую очередь золота.
Когда Вторая мировая закончилась, американская разведка и дипломаты занялись обобщающими оценками экономических итогов войны для СССР и ее последствий для развития его экономического и военного потенциала СССР. И вот к каким выводам приходили.
То, что последствия были катастрофическими, сомнений не вызывало. По американским оценкам, Советский Союз потерял четверть национального богатства, больше половины мощностей выплавки стали и алюминия, добычи угля, более трети железнодорожного полотна. Прямой экономический ущерб от немецкой оккупации экономисты УСС оценивали в 20 с лишним миллиардов долларов (по данным комиссии Майского, как минимум 50 млрд).
Посольские аналитики одновременно отмечали, скорее уже с досадой, «великие достижения советского военного производства» в годы войны: «Они показывают, чего может добиться даже та страна, половина экономических ресурсов которой была захвачена врагом, если все до последнего ресурсы мобилизуются для военного производства. Хотя американская и британская помощь была важным, а по отдельным статьям и решающим фактором на Восточном фронте, факт остается фактом – подавляющая часть военной техники и оборудования, полученных Красной армией, была произведена самими русскими из своего сырья и материалов».
Заглядывая вперед, американские экономисты предсказывали большие проблемы при восстановления народного хозяйства, снижение вдвое по сравнению с довоенным уровнем промышленного производства (за исключением оборонного машиностроения), кризис транспортной системы, острую нехватку капиталовложений, резкое падение уровня жизни, ухудшение ситуации с жильем и продовольствием. То есть СССР экономически слабее, чем был в 1940 году, и еще больше отстал от Соединенных Штатов.
Но вовсе не от других ведущих государств. «Германия и Япония были полностью разгромлены, а Советский Союз вышел из войны в лучшем экономическом состоянии, чем любая из крупных стран Европы и Азии, за возможным исключением Англии». Еще больше беспокоили «огромные долгосрочные возможности СССР», к которым относили, прежде всего, созданный в годы индустриализации промышленный потенциал, достаточность природных ресурсов, образованную рабочую силу. Экономисты посольства опасались, что СССР при умелом руководстве «в ближайшие двадцать лет способен развиваться быстрее всех остальных стран и превратиться в сравнимую с Соединенными Штатами экономическую державу».
Будущую советскую экономическую стратегию в посольстве США видели в первоочередном наращивании военного производства при поддержании на минимуме жизненного уровня. В январском обзоре 1946 года говорилось, что эта «огромная задача сама по себе, требующая дальнейшей мобилизации всех ресурсов, была бы не столь масштабной, если бы СССР не сталкивался с еще одной экстренной проблемой. Советский Союз рвется к атомному оружию… Производство атомной бомбы наряду с другими амбициозными планами приведет к предельному напряжению советской экономики».
Поэтому идеи помогать Советскому Союзу экономически в Вашингтоне уже даже не возникало. И прямо говорить об этом еще не считали приличным. Придумывали разного оговорки и условия.
Так, военное командование США составляло свой список пожеланий к СССР в обмен на финансовую помощь: свобода передвижения по территории Советского Союза для военных представителей США, право транзита и базирования на советских военных объектах, отказ от требований репараций с Италии и опеки над ее бывшими колониями, право складирования военного снаряжения на советской территории и так далее. Самым наглым было требование американского флотского командования: «СССР соглашается остаться сухопутной державой и не оспаривать позиций США в Тихом океане и совместных позиций США и Великобритании в Атлантике». В Москве об этих требованиях не узнали, но нетрудно представить, какой была бы реакция, если б узнали.
Кеннан в декабре 1945 года направил Гарриману меморандум для отправки в Вашингтон в качестве позиции посольства в Москве: «Мы полагаем, что предоставлять кредит в размере 3,5 млрд долларов… было бы неразумно. Значительная часть этой суммы, вероятно, не может быть возвращена в срок, который придется продлевать.
Из анализа намерений советского правительства неясно, не будет ли в ходе дальнейшей милитаристской индустриализации СССР в послевоенный период создана военная мощь, которая, подобно тому, как это уже было в случае с Германией или Японией, будет использована против нас…
Советское правительство в целом рассматривает внешнюю торговлю как политическое и экономическое средство, предназначенное для целей увеличения мощи СССР по сравнению с другими странами. Импорт из нашей страны они будут рассматривать как орудие достижения военно-экономической автаркии Советского Союза. Достигнув же этой цели, советское правительство не обязательно сохранит заинтересованность в широком импорте из нашей страны, разве что на условиях, несовместимых с нашими интересами. С другой стороны, если организовать широкий вывоз в Россию продукции машиностроения, значительная часть наших частных заводов попадет в зависимость от советских заказов ради сохранения производства и занятости. В этом случае русские, если сочтут нужным, будут не колеблясь эксплуатировать эту зависимость, а также использовать свое влияние на организованные группы рабочих, чтобы достигнуть целей, не имеющих ничего общего с интересами нашего народа».
Батлер зафиксировала: «Русские ждали, но абсолютно ничего не произошло: не было никаких шагов по предоставлению кредита, никаких необходимых для этого действий. Отвечая на вопрос об этом, Трумэн отрицал сам факт, что советская сторона обращалась за кредитом. В последующем Госдепартамент выступил с заявлением о том, что на Соединенных Штатах не лежит никакой вины: они предложили Советскому Союзу переговоры по вопросу о предоставлении кредитов, а тот не ответил…
Русские подозрения в нечестной игре оказались справедливыми… Бирнс позже признался, что он постарался сделать так, чтобы кредиты не были предоставлены, „похоронив“ соответствующую папку: „Я поместил ее в забытый всеми архив и, таким образом, был уверен, что Фред Винсон, новый министр финансов, не натолкнется не нее“».
Новое предложение американской администрации по послевоенному кредиту последовало после полугодового молчания 21 февраля 1946 года. Причина столь долгой задержки была неуклюже объяснена через утечку в прессу о том, что запрос СССР якобы «затерялся». И теперь уже предоставление займа открыто увязывалось с длинным перечнем экономических и политических условий.
В марте 1946 года госдепартамент уже официально заявил, что в августе прошедшего года заявка советской стороны на предоставление кредита была утеряна при передаче документов из управления внешнеэкономических связей, которое курировало Экспортно-импортный банк, в государственный департамент. И документы наконец-то найдены.
Как вы догадываетесь, никаких кредитов от Соединенных Штатов наша страна так и не дождется. До сих пор.
Ужесточение американской позиции коснулось и оказания Советскому Союзу содействия по линии Администрации ООН по помощи и восстановлению (ЮНРРА), участником которой был и сам СССР. Советская заявка на 700 млн долларов усилиями Вашингтона была урезана почти втрое. При этом ЮНРРА осуществляла щедрые вливания в экономику стран недавней гитлеровской «оси». В этом отразилась позиция посольства США в Москве, настаивавшего на урезании помощи Москве, чтобы «заставить СССР выделять больше внутренних ресурсов для повышения уровня жизни и сократить свою огромную военную машину более быстрыми темпами». Так же считал и госдепартамент. Так же считал и Трумэн.
Не сложились отношения и с Бреттон-Вудскими институтами. В ходе Бреттон-Вудской конференции, где создавались мировые финансовые институты, в июле 1944 года была достигнута договоренность о достаточно высокой квоте СССР в Международном валютном фонде (МВФ) – третьем месте после США и Великобритании. Москва должна была также располагать внушительным представительством в Исполкоме МВФ. При условии внесения в МВФ 300 млн долларов золотом, что соответствовало объему годовой добычи золота в нашей стране, СССР мог рассчитывать на получение в течение четырех лет кредита в размере своей квоты, то есть в 1 млрд 200 млн долларов (при том, что золото фактически находилось бы в Москве).
Советскому Союзу было также предложено членство в Международной торговой организации (предтече ВТО). В меморандуме Госдепартамента от 11 октября 1945 года подчеркивалось, что в этом должны быть заинтересованы все. Советский Союз получит статус наиболее благоприятствуемой нации, другие страны – заручатся «обязательством Советского Союза о том, что его государственная внешняя торговля будет руководствоваться исключительно коммерческими соображениями… Другие страны также получат выгоды от того, что советское правительство возьмет на себя обязательство закупать на мировом рынке определенный минимум товаров».
У идеи советского участия в МВФ и Всемирном банке было немало сторонников в наркоматах иностранных дел, финансов и внешней торговли, Госбанке. Однако первый зампред Совнаркома и глава Госплана Вознесенский выступил решительным противником присоединения к Бреттон-Вудской системе. Вознесенский, полагает американист Владимир Батюк, сумел сыграть на том, что Сталин «очень болезненно относился к проблеме сохранения и пополнения золотого запаса СССР (согласно условиям вступления в МВФ Москва должна была депонировать часть своего золотого запаса в качестве вступительного взноса в Фонд). Не менее болезненно относился советский руководитель и к обеспечению полной независимости СССР от заграницы… Видимо, именно эти причины предопределили в конечном счете отказ советской стороны вступить в МВФ и Всемирный банк».
В этом объяснении есть доля истины. Действительно большую роль в нашем отказе от участия в Бреттон-Вудской системе играла реалистическая оценка того факта, что при принятии всех важнейших решений советская сторона не сможет вести разговор на равных и защищать свои интересы, поскольку не располагает и близко даже простым большинством голосов. А права вето или даже отлагательного вето во всех этих международных структурах просто не было предусмотрено. «Это означало серьезное ограничение свободы СССР во внешнеэкономической сфере и создавало прямую угрозу очень быстрого и массированного проникновения иностранного капитала в советскую зону влияния в Восточной Европе, что могло в ближайшем будущем привести к финансово-экономической, а затем, и к политической потере всех этих территорий», – замечает Печатнов.
В конце 1945 года от имени руководства страны Громыко известил Бирнса о неготовности СССР ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения.
Что же касается попытки вовлечь Советский Союз в Международную торговую организацию, то они прекратились после того, как советская сторона была проигнорирована на Лондонской и Гаванской конференциях, создавших МТО.
Все договоренности по репарациям, достигнутые в Потсдаме и на Московской конференции глав МИД, западной стороной также были выкинуты в корзину. 27 февраля правительствам западных держав был направлен меморандум советского правительства с обстоятельным протестом против того, что, несмотря на данные в Москве обещания Бирнса и Бевина, «решения Берлинской конференции остались невыполненными как в отношении определения общего количества оборудования, подлежащего изъятию в счет репараций из западных зон Германии, так и в отношении авансовых поставок…
Поскольку промедление в разрешении репарационного вопроса создает большие трудности на пути хозяйственного восстановления в Советском Союзе и в других союзных странах, подвергшихся огромным разрушениям и ограблению со стороны германского агрессора, советское правительство настаивает на том, чтобы Правительства Великобритании, США и Франции приняли безотлагательные меры к прекращению дальнейшей задержки».
Никаких подвижек в этом очень важном для российской экономики вопросе так и не наступит. Как и в деле передачи Советскому Союзу оставшейся части японского и германского флота.
Лозовский 12 февраля писал Кеннану: «Г-н Гарриман еще 21 октября 1945 года от имени г-на Бирнса уведомил Народного Комиссара Иностранных Дел СССР В. М. Молотова о согласии Правительства США на передачу Советскому Союзу четверти оставшихся судов японского Военно-морского флота, начиная с миноносцев и надводных судов меньшего тоннажа. В этом же письме указывалось, что Правительство США выражает готовность обсудить с СССР и другими союзниками план распределения японского торгового флота.
Исходя из вышеизложенного и учитывая, что с момента достижения договоренности по вопросу о японском военном флоте прошло уже значительное время, советское правительство полагает, что было бы целесообразно приступить к реализации этой договоренности о передаче вышеуказанной части японских военных судов Советскому Союзу.
Что касается судов японского торгового флота, то, по мнению советского правительства, представляется также целесообразным произвести распределение их между четырьмя заинтересованными правительствами – СССР, США, Англии и Китая в ближайшее время».
Никакой реакции не последовало. Никакого раздела японского флота не будет вообще.
То же самое происходило и со значительной частью немецкого флота. 1 марта от имени советского правительства был направлен меморандум в Лондон и Вашингтон: «Созданные в соответствии с этими решениями Тройственная Комиссия по разделу Военно-морского флота и Тройственная Комиссия по разделу морских торговых судов Германии подписали 6 и 7 декабря 1945 г. доклады и рекомендации относительно раздела этих категорий судов.
Однако Тройственные комиссии по разделу германского флота не смогли достичь согласия по разделу портового, технического и рыболовного флотов… Советское правительство считает, что работа тройственных комиссий не может быть закончена раньше, чем будут представлены рекомендации по разделу остающихся категорий судов и пока не будут закончены все формальности, связанные с передачей судов германского военного и торгового флотов».
По настоянию советской стороны, считавшей, что разделу должны подлежать также германские рыболовные, портовые, технические и речные суда, Тройственная комиссия в марте возобновила работу и прозаседает с перерывами до декабря 1947 года. Никаких решений она не примет.
В феврале 1946 года началось фактическое разделение Корейского полуострова. Американское и русское командование в Корее провело встречу 16 января 1946 года, однако, напишет Трумэн, «почти сразу стало ясно, что никаких результатов их переговоры не принесут. Русские настаивали на том, что конференция не имеет права обсуждать что-либо, кроме незначительных разногласий между двумя зонами. Наши представители заняли позицию, согласно которой дискуссии должны быть направлены на окончательное объединение зон. В итоге к 5 февраля были достигнуты лишь ограниченные договоренности по таким вопросам, как почтовое сообщение, распределение радиочастот и перемещение людей и товаров через параллель».
К моменту проведения первой – и последней – совместной советско-американской комиссии (20 марта – 8 мая 1946 года) на полуострове уже де-факто действовала двухзональная система управления. Был создан Временный народный комитет Северной Кореи, а в Южной Корее Корейский совещательный орган при американском командовании как прообраз исполнительной власти.
Общественное мнение и элиту США ускоренно готовили к резкой смене противника.
Для окончательного оформления политики конфронтации со вчерашним союзником и альянса со вчерашними смертельными врагами из нацистской «оси» теперь не хватало только яркой идеологической обертки. И она появилась. Даже две. «Длинная телеграмма» Кеннана и Фултонская речь Черчилля.
После них в головах правящей элиты на Западе все встанет на свои места. И не сойдет с этого места до сих пор.
Декабрьская Московская конференция министров иностранных дел и ее итоги переполнили чашу терпения Кеннана. «Кажется, именно после визита в Москву госсекретаря Бирнса я почувствовал, что мое терпение кончилось, и я решил снова, как это не раз делал прежде, взяться за перо, чтобы изложить свои взгляды на этот вопрос».
Сначала он составил свод правил, которыми, по его мнению, нужно руководствоваться при общении с советским правительством:
1. Не ведите себя с ними (русскими) дружелюбно.
2. Не говорите с ними об общности целей, которых в действительности не существует.
3. Не делайте необоснованных жестов доброй воли.
4. Не обращайтесь к русским ни с какими запросами иначе, как дав понять, что вы на практике выразите недовольство, если просьба не будет удовлетворена.
5. Ставьте вопросы на нормальном уровне и требуйте, чтобы русские несли полную ответственность за свои действия на этом уровне.
6. Не поощряйте обмена мнениями с русскими на высшем уровне, если инициатива не исходит с их стороны по крайней мере на 50 процентов.
7. Не бойтесь использовать «тяжелое вооружение» даже по проблемам, казалось бы, меньшей важности.
8. Не бойтесь публичного обсуждения серьезных разногласий.
9. Все наши правительственные, а также частные отношения с Россией, на которые может повлиять правительство, следует координировать с нашей политикой в целом.
10. Следует укреплять, расширять и поддерживать уровень нашего представительства в России.
Затем появилась «длинная телеграмма». Кеннан с удовольствием рассказал подробности: «В середине февраля 1946 года я простудился и заболел, причем болезнь протекала с высокой температурой и сопровождалась воспалением верхнечелюстных пазух и зубной болью. К этому следует добавить осложнение от применения лекарств. Посол снова отсутствовал – он уже готовился покинуть свой пост, а я опять замещал его. В таких условиях, конечно, я очень тяготился своими повседневными обязанностями.
Как раз в это время пришла одна официальная бумага, снова вызвавшая у меня отчаяние, но на этот раз причиной тому было не советское правительство, а наше собственное. Из Вашингтона поступила телеграмма с сообщением, что русские отказываются следовать рекомендациям Всемирного банка и Международного валютного фонда. Телеграмма, очевидно, была инспирирована нашим министерством финансов. У меня сложилось впечатление, что никто в Вашингтоне не был так наивен в своих надеждах на сотрудничество с Россией, как наши финансисты».
Это о тех финансистах, которые решили не давать нам ни цента.
Появился, наверное, самый знаменитый в истории дипломатии ответ – «длинная телеграмма» о мотивах советского поведения и необходимых изменениях в американской политике. Именно Кеннан отлил в чеканные формулировки тот демонический образ Советского Союза, который оказался столь востребованным в администрации США.
«Чем больше я раздумывал над этим посланием, тем больше понимал, что это именно то, что мне нужно, – вспоминал Кеннан. – Полтора года я пытался разъяснить разным людям, в чем состоит феномен московского режима, с которым мы здесь, в американском посольстве, сталкивались постоянно. До сих пор я обращался в Вашингтон, будто к каменной стене. Теперь вдруг они заинтересовались моим мнением по этому вопросу».
Дипломат, который в 1930-е годы выступал против установления дипломатических отношений с СССР, в годы войны протестовал против создания Организации Объединенных Наций, а после нее критиковал любые шаги по сотрудничеству с нашей страной, почувствовал, что его время настало. «Поэтому я, поскольку мне трудно было в то время писать самому, обратился к моей опытной и многострадальной секретарше мисс Хессман и составил телеграмму из восьми тысяч слов для отправки в Вашингтон. Подобно речи протестантского проповедника в XVIII веке, эта телеграмма делилась на пять частей».
Итак, обратимся к тексту: «Ответ на послание Департаменту за № Q284 от 13 февраля содержит настолько запутанные, деликатные и непривычные для нашего образа мысли формулировки, которые одновременно являются крайне важными для анализа международного окружения, что я не в состоянии уместить ответы на них в одном кратком сообщении без риска представить их в слишком упрощенном виде…
Часть 1. Особенности советского мировоззрения после Второй мировой войны:
СССР до сих пор пребывает в антагонистическом „капиталистическом окружении“, в котором не может быть обеспечено мирное сосуществование в долгосрочной перспективе»
Мысль эту Кеннан подтверждал цитатой Сталина 1927 года о существовании в мире двух центров – социалистического и капиталистического. «Внутренние конфликты капитализма неизбежно ведут к войнам… Нападение на СССР, губительное для тех, кто его осуществит, приостановит строительство социализма в СССР и должно быть, следовательно, предотвращено любой ценой…
Требуется сделать все необходимое для укрепления позиций СССР во всем мире. С другой стороны, нельзя упускать ни малейшей возможности для ослабления силы и влияния капиталистических держав посредством коллективных и индивидуальных действий… „Демократические и прогрессивные силы“ должны быть максимально заинтересованы с целью оказания давления на правительства капиталистических стран в советских интересах».
Вторая часть телеграммы касалась «основ советского мировоззрения» и начиналось с весьма спорного и чуть ниже опровергнутого самим же Кеннаном заявления: «Во-первых, рассматриваемое мировоззрение не является естественным для русского народа. В большинстве своем русский народ был настроен дружелюбно по отношению к внешнему миру, был заинтересован исследовать его, раскрывать имеющиеся у него таланты и больше всего желал жить в мире и пользоваться плодами собственного труда… Но политический курс базируется на взглядах и поведении людей, составляющих аппарат власти, это партия, тайная полиция и правительство, и именно с ними нам приходится иметь дело.
Во-вторых… предпосылки, на которых основан данный политический курс, по большей части являются ложными… Советский политический курс базируется не на объективном анализе ситуации за пределами; он основан на скудном представлении о политической обстановке за пределами России; он вызван по большей части основными внутренними российскими потребностями, существовавшими до войны и существующими по сей день».
Это говорилось о самом информированном в мире руководстве, которое как раз очень хорошо понимало суть всего происходившего. А дальше еще одна спорная мысль, которая напрочь опровергала предыдущую – о неорганичности советского взгляда на мир традиционному российскому мировоззрению.
«У истоков маниакальной точки зрения Кремля на международные отношения лежит традиционное и инстинктивное для России чувство незащищенности. Изначально это чувство незащищенности аграрных народов, живущих на обширных территориях по соседству со свирепыми кочевниками. По мере налаживания контактов с экономически более развитым Западом к этому прибавился страх перед более компетентным, более организованным сообществом на этой территории. Но эта незащищенность внушала опасение скорее российским правителям, а не русскому народу, поскольку российские правители осознавали архаичность формы своего правления, слабость и искусственность своей психологической организации, неспособность выдержать сравнение или вхождение в контакт с политическими системами западных стран… И они искали пути к обеспечению своей безопасности лишь в упорной и смертельной борьбе за полное уничтожение конкурирующих держав, никогда не вступая с ними в соглашения и компромиссы».
И это писалось через полгода после великой Победы! О великой цивилизации с тысячелетней историей. Как будто это русские нападали на Наполеона или Гитлера или поляков в Смутное время, или шведов под Полтавой. И как будто эти «компетентные и могущественные» убивали только правителей, а не всех подряд – от мала до велика. И как будто русские не били этих «более компетентных и могущественных». И как будто бы СССР в то время готовил планы нападения на США, а не наоборот. И любопытно было бы увидеть список уничтоженных Россией конкурирующих держав. И писал это дипломатический представитель страны, которая находилась с СССР в союзнических отношениях.
Но читаем телеграмму дальше: «После установления большевистского режима догма марксизма, еще более агрессивно и фанатично звучащая в ленинской интерпретации, стала отличным проводником чувства незащищенности, которое укрепилось в умах большевиков прочнее, нежели у предыдущих российских правителей… Во имя марксизма они жертвовали любыми моральными ценностями в своих методах и тактике… Советские лидеры вынуждены были из-за своего прошлого и настоящего выдвигать догму, которая рассматривала внешний мир как враждебный и грозный, но несущий в себе ростки медленно распространяющейся болезни и обреченной на полное разрушение из-за усиливающихся внутренних катаклизмов…
В новом обличье международного марксизма, с его медоточивыми обещаниями доведенному до отчаяния и обессиленному войнами внешнему миру, эта догма представляется более опасной и коварной, чем когда бы то ни было… Правительство в действительности является заговором внутри заговора, и я не склонен верить в то, что сам Сталин получает объективное представление о политической ситуации в мире… Неспособность иностранных правительств раскрыть истинное положение своих дел перед российскими политическими лидерами – факт, демонстрирующий характер отношений с Россией, достигнутых благодаря сомнительным и тайным советчикам, которых никто и никогда не видел в лицо и на которых нельзя повлиять».
Да, Кеннан, проведя много лет в СССР, так ничего и не понял в отношении природы власти в нашей стране. Что являлось следствием не столько его интеллектуальной ограниченности, сколько умения Кремля держать за замком свои внутренние секреты. Американский посланник даже не подозревал о мировой разведывательной сети, снабжавшей советское руководство первоклассной информацией, даже о всех тайных и явных замыслах американского или британского руководства. О мощном аналитическом аппарате министерств силового профиля. А всех сталинских «тайных советчиков» Кеннан знал лично – встречался с ними и один на один, и на приемах. Они входили в состав Политбюро ЦК ВКП(б) или в высшую военную, дипломатическую и спецслужбистскую верхушку. Зря Кеннан искал в Москве «глубинное государство», проводя очевидную аналогию с Вашингтоном, где оно явно набирало силу. В СССР никакого «глубинного государства» не было. Все решал Сталин с опорой на вполне зримые центры силы.
Третья часть телеграммы Кеннана называлась «Проецирование советского мировоззрения на реальную политику на официальном уровне», и главными мыслями там были: «Как только станет очевидным, что ООН препятствует или расстраивает советские планы по усилению его влияния или же СССР увидит лучшие перспективы для реализации поставленных целей, он незамедлительно выйдет из состава ООН…
В отношении колониальных территорий, отсталых и зависимых народов советская политика на официальном уровне будет направлена на ослабление власти и влияния передовых стран Запада, теоретически объясняя это тем, что до тех пор пока эта политика успешно осуществляется, будет оставаться вакуум, благоприятный для внедрения советского коммунизма… Русские энергично пытаются расширить советское представительство и официальные связи в странах, где существует реальная возможность противостоять западным странам».
Как видим, наша страна никогда не выходила из ООН. Но мысль о противодействии Советского Союза колониальному господству, которое Кеннан называл «властью и влиянием передовых стран Запада», была правильной. Единственное, в данном случае автор выступал защитником колониальной системы, что противоречило американской демократической демагогии.
В четвертой части телеграммы давалась попытка ответа на вопрос «Что мы можем ожидать при воплощении в жизнь советской политики на неофициальном, или подпольном, уровне»? Тут Кеннан приводил длинный список организаций, используемых в советском внешнеполитическом механизме – Компартия, международное коммунистическое движение, профсоюзы, молодежные лиги, женские организации, религиозные организации, либеральные журналы и издательства, международное рабочее движение, РПЦ, панславизм, дружественные СССР режимы. Что само по себе противоречило его предшествовавшим выводам о непонимании Москвой природы тогдашнего мира и неинформированности Сталина и его коллег.
«Составные части этого широко распространившегося аппарата могут быть использованы… для ослабления общего политического и стратегического потенциала ведущих западных держав, – доказывал Кеннан. – В этих странах будут предприняты попытки к подрыву национальной уверенности, ослаблению национальной обороны, усилению экономической и социальной нестабильности, стимулированию всевозможных форм разобщенности…
На неофициальном уровне будут предприняты конкретные насильственные действия с целью ослабления силы и влияния западных держав по отношению к отсталым и колониально зависимым народам… В зарубежных странах коммунисты, как правило, будут в своей работе нацелены на разрушение всех форм личной независимости, будь то экономическая, политическая или моральная независимость…
Будет сделано все возможное, чтобы настроить ведущие западные державы друг против друга…
В целом все советские усилия на неофициальном международном уровне будут по своему характеру являться негативными и разрушительными, предназначенными для уничтожения источников власти, находящейся вне советского контроля… Но за всем этим будет стоять упорное, непрекращающееся стремление к проникновению и управлению всеми ключевыми позициями в административном и в особенности политическом аппарате зарубежных стран. Советский режим является по своей сути полицейским режимом, берущим свое начало со времен царских политических интриг и привыкшим мыслить в первую очередь полицейскими категориями».
Нельзя сказать, что за этими выводами Кеннана ничего не стояло. Советский внешнеполитический механизм вовсе не бездействовал. Но уже тогда, не говоря о более долговременной перспективе, описываемые Кеннаном методы были характерны для американской политики. Уже вовсю практиковалось насаждение угодных Вашингтону режимов, а затем придет впечатляющий список операций США по смене режимов и «цветных революций».
В пятой части телеграммы следовали «Практические выводы с точки зрения политики США»: «В итоге мы имеем политическую силу, которая фанатично верит в то, что с Соединенными Штатами невозможно неизменное сосуществование, что разрушение внутренней гармонии нашего общества является желательным и обязательным, что наш традиционный образ жизни должен быть уничтожен, международный авторитет нашего государства должен быть подорван, и все это ради безопасности советской власти… Кроме того, это сила имеет тщательно разработанный и широко распространивший свое влияние аппарат для осуществления своей политики в других странах, аппарат удивительно гибкий и многосторонний, им управляют люди, опыт и навыки подпольной работы которых не имеют аналогов в истории… С проблемами такой сложности еще не сталкивалась наша дипломатия и, смею предположить, вряд ли столкнется в будущем. Поэтому нашему политическому генеральному штабу есть над чем поработать, не исключая возможности решения этой задачи даже военным путем».
И это писалось в начале 1946 года, когда Сталин искренне искал сотрудничества с США, был заинтересован в нем и не вынашивал никаких экспансионистских планов. Если такие планы и появятся, то только после того, как Трумэн претворит идеи Кеннана в жизнь и похоронит все, что оставалось от партнерства военных лет.
В заключение Кеннан приводил «некоторые наиболее обнадеживающие данные своих исследований»: «1. Советская власть в отличие от власти гитлеровской Германии не является ни схематичной, ни авантюристической. Она не следует жестко установленным планам. Она не рискует без необходимости. Невосприимчивая к логике рассуждений, она весьма восприимчива к логике силы. По этой причине она может легко ретироваться – что она обычно и делает – в любой момент, когда встречает сопротивление. Таким образом, если противник достаточно силен и ясно показывает готовность использовать свою силу, ему редко приходится применять силу. Если выбрать правильную линию поведения в таких ситуациях, то не возникнет необходимости проводить унизительные переговоры с противником.
2. По сравнению с западным миром в целом Советский Союз гораздо слабее. Таким образом, его успех будет зависеть от степени сплоченности, целенаправленности и решительности, которую западный мир может ему противопоставить…
3. Успех советской системы как формы власти внутри страны еще не доказан окончательно… В России партия стала гигантским и на сегодняшний день преуспевающим аппаратом диктаторского правления, но перестала быть источником эмоционального вдохновения.
4. Вся советская пропаганда вне сферы советской безопасности носит в основном негативный и разрушительный характер. Поэтому борьба с ней не составит большого труда при наличии конструктивной и осмысленной программы».
То есть на Советский Союз надо просто оказывать силовое давление по всем линиям, не ведя с ним никаких переговоров. И усугублять его внутреннюю слабость, рассчитывая на разрушение изнутри. Именно этим США и будут заниматься все последующие десятилетия. Вплоть до сегодняшнего дня.
Рекомендации, которые давал Кеннан, заключались в следующем:
«1. На первом этапе мы должны понять природу движения, с которым мы имеем дело…
2. Мы должны быть уверены, что наш народ проинформирован относительно реального положения дел в России. Нельзя переоценить важность этого факта. Средства массовой информации не могут сделать это в одиночку. Этим должно заниматься главным образом правительство, которое имеет больше опыта и знаний в отношении затрагиваемых проблем… Можно также поспорить о том, что обнародование информации относительно наших проблем с Россией неблагоприятно отразится на российско-американских отношениях… Но я не вижу оснований для риска. Наши ставки в этой стране невелики, даже если демонстрация нашего дружественного отношения к русскому народу достигнет своего апогея. У нас нет капиталовложений, которые необходимо защищать, нет фактического товарооборота, который мы можем потерять, практически нет граждан, проживающих в России, которых нам необходимо защищать…
3. Многое зависит от здоровья и энергии нашего собственного общества. Мировой коммунизм подобен болезнетворному паразиту, который питается только пораженными тканями…
4. Мы должны сформулировать и представить на рассмотрение других государств более позитивную и конструктивную картину того, каким мы себе представляем мир в будущем… Мы должны быть в состоянии предложить им такую помощь в лучшей мере, чем русские. И если мы этого не сделаем, это сделают русские.
5… В конце концов, самая большая опасность, которая грозит нам в решении проблем советского коммунизма, – это уподобление тем, с кем мы имеем дело».
В «длинной телеграмме», по сути, Советскому Союзу (как сейчас России) приписывалась собственная американская программа и логика поведения. Советский Союз понимает исключительно силу. Его уступки и компромиссы – исключительно результат силового давления. Главное – у Советского Союза отрицалось право на национальные интересы.
Тем не менее именно этот документ, основанный на ложных посылках, написанный очевидным русофобом, не понимавшим механизмов советской власти, с ложными и противоречивыми выводами был положен в основу американской внешней политики на десятилетия вперед.
«Не будет преувеличением сказать, что этот мой трактат вызвал тогда в Вашингтоне сенсацию, – радовался Кеннан. – Наконец-то мое обращение к нашему правительству вызвало резонанс, который длился несколько месяцев. Президент, я полагаю, прочел мою телеграмму. Военно-морской министр мистер Форрестол даже ознакомил с ней сотни наших высших и старших офицеров. Из Госдепартамента также пришел положительный ответ. Моему одиночеству в официальном мире был положен конец, по крайней мере на два-три года… Все это доказывает, что для Вашингтона играет роль не столько реальность сама по себе, сколько готовность или неготовность ее принять».
Хотя на телеграмме значился гриф «секретно», о ней стало известно «городу и миру». Киссинджер был недалек от истины, когда писал, что «среди дипломатов в нашей истории Кеннан подошел ближе других к авторству доктрины эпохи, в которую жил».
Еще звучали отдельные голоса несогласных с предложенной политикой. Так глава военной администрации США в Германии генерал Люциус Клей воспринял «длинную телеграмму» как «крайний алармизм» и результат происков англичан, пытавшихся, помимо прочего, переложить вину за сложности в работе союзного механизма в Германии с себя на советскую сторону. Тогда как советские представители «скрупулезно соблюдают основные принципы Потсдамских соглашений» и сохраняют дружественное отношение к своим американским коллегам.
Но это был уже глас, вопиющий в пустыне официального Вашингтона, где постулаты «длинной телеграммы» становились новой ортодоксией. «Неотразимая привлекательность кеннановского анализа заключалась не только в том, что он давал авторитетное обоснование и ориентиры уже пробивавшему себе дорогу курсу в отношении СССР, но и в том, что он снимал с США всякую моральную ответственность за прогрессирующий развал союза и обострение всей международной обстановки, целиком перекладывая ее на СССР», – справедливо замечает Печатнов.
Чарльз Болен, один из основных специалистов по СССР, в середине марта сообщал коллегам по госдепу: «Отныне нет больше необходимости в дальнейшем анализе мотивов и причин нынешней советской политики». А адмирал Леги записал в дневнике: «Президент, похоже, считает необходимым оказать сильное дипломатическое сопротивление программе советской экспансии. Но я боюсь, что будет трудно вынудить госсекретаря признать ошибочность нашей нынешней политики умиротворения».
Леги напрасно сомневался в Бирнсе: он быстро согласился с новой ортодоксией. 28 февраля государственный секретарь выступил с программной речью в Нью-Йорке, в которой предупредил «потенциальных агрессоров», что Соединенные Штаты будут противодействовать им всеми средствами, в том числе и военными, невзирая на применение ими вето в Совете Безопасности. Агрессоров по имени Бирнс пока не называл, но мог бы уже и назвать: в Совете Безопасности не было другой страны с правом вето, кроме СССР, к которой американцы теоретически могли применить это понятие.
Помощник президента Кларк Клиффорд суммирует значение телеграммы Кеннана: «Президент Трумэн находился на своем посту меньше года. Он разрывался между растущим чувством гнева и недоверия к Советскому Союзу и остаточной надеждой на то, что он все еще может работать со Сталиным. Всего за несколько дней до того, как мы сели на поезд в Фултон, министр ВМС Форрестол разослал высокопоставленным чиновникам и сотням военных офицеров по всему миру длинную телеграмму из американского посольства в Москве, в которой предупреждалось, что русские из-за отсутствия безопасности и из-за давних амбиций будут опасным и дестабилизирующим элементом в послевоенном мире. Это послание, которое стало известно как „длинная телеграмма“, было, вероятно, самым важным и влиятельным посланием, когда-либо отправленным в Вашингтон американским дипломатом. Его автор, о котором я никогда раньше не слышал, вскоре должен был стать знаменитым: ДжорджФ.Кеннан, который во временное отсутствие посла Гарримана руководил американским посольством в Москве».
Созданный весной 1946 года Координационный комитет госдепа, военного и морского министерств предложил положить «длинную телеграмму» в основу выработки внешней и оборонной политики. Стратегия прояснилась: отпор «советской экспансии» по всему миру, отказ от компромиссов с СССР, силовое давление – «сдерживание».
Фрэнк Макклюер, президент Вестминстерского колледжа в Фултоне, был человеком честолюбивым, желавший мировой славы и себе, и колледжу. Достичь ее заштатному учебному заведению в американской глубинке было сложно. Знаменитых профессоров заманить туда было просто невозможно. Но в распоряжении президента колледжа имелся небольшой денежный фонд, учрежденный вдовой одного из добившихся успеха выпускников Вестминстера, адвоката Джона Грина. На эти деньги один раз в год колледж мог пригласить прочитать лекцию человека «с международной репутацией, который сам бы избирал тему своей лекции и прочитал бы ее в духе христианской терпимости и благожелательности». Шесть первых лекторов промелькнули незамеченными.
В октябре 1945 года Макклюэр прочел в газете, что Черчилль, покинувший свой пост, планировал посетить США в начале 1946 года. Макклюер, чья голова странной формы принесла ему прозвище «Пуля», попросил своего старого знакомого по Вестминстеру генерала Гарри Вогана убедить Трумэна поддержать приглашение Черчиллю выступить в Вестминстерском колледже.
Выпускник Вестминстера 1916 года и однокурсник Макклюера генерал Воган – крепкий, грубоватый, сильно пьющий, заядлый курильщик, близкий друг Трумэна с Первой мировой войны – служил военным советником президента, который, напомню, сам был выходцем из Миссури.
Трумэн призвал Макклюера в Вашингтон, принял его в Белом доме и назвал идею превосходной. Зачем Трумэну это было нужно? «Президент считал Черчилля „первым гражданином мира“, но он едва знал его, – замечал Клиффорд. – Они были вместе в течение короткого времени на Потсдамской конференции, перед тем как Черчилль потерпел поражение на британских выборах и был вынужден покинуть конференцию. Желая узнать его получше, президент Трумэн написал: „Это замечательная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы сможете это сделать. Я вас представлю“».
Дело было, конечно, не только в желании лучше узнать Черчилля. Трумэн крайне нуждался в каком-то мощном толчке, который позволил бы ему оправдать перед населением своей страны, перед Западной Европой, Латинской Америкой и остальным человечеством резкий поворот к конфронтации с недавним союзником – Советским Союзом. Для Трумэна было важно также прощупать настроения самой американской общественности, ее готовность к столь серьезному политическому развороту.
При этом Трумэн «передоверял» полуофициальному лицу изложить суть западной позиции по основным вопросам послевоенного мироустройства, оставляя за собой право постфактум либо присоединиться к сказанному, либо не согласиться, либо промолчать. Трумэн использовал огромный авторитет Черчилля в США, сохраняя при этом свободу рук.
Даже простая демонстрация близости с популярным Черчиллем сработала бы на повышение рейтинга американского президента. Приглашая крупного политика в свой родной штат, Трумэн демонстрировал и местный патриотизм.
А что же Черчилль? Нельзя сказать, что он питал бурные симпатии к Трумэну. По его собственным более поздним словам, он «испытывал отвращение к идее Трумэна занять место Франклина Рузвельта».
Но в течение нескольких месяцев Черчилль с нетерпением ждал, когда ему представится возможность произнести большую речь о растущей «советской угрозе». И тут появился Трумэн со своим предложением. Как лучше можно сделать такое драматическое заявление, чем в присутствии президента Соединенных Штатов и с его представлением? Это придавало событию общественный вес, в чем Черчилль так остро нуждался. Приписка Трумэна сыграла решающую роль. Сам Черчилль, будучи отставным премьером, нуждался в поддержании своей популярности.
Он оперативно согласовал вопрос с руководством своей страны. Возражений не последовало.
Начальник английского Генштаба Исмей писал Эйзенхауэру: «Приглашение еще более важно для него, чем солнце и отдых. Признаюсь, мне ненавистно видеть его занимающимся партийной политикой. Мне бы хотелось, чтобы он обратился к действительно великим вопросам».
Правительство Эттли тоже одобрило эту затею, но по собственным соображениям: в конгрессе США все еще обсуждался вопрос о предоставлении Англии кредита в 3,7 млрд долларов. Визит Черчилля должен был подвигнуть американских законодателей к положительному решению.
Сэр Уинстон ответил согласием, поставив только одно условие: президент США будет сопровождать его в поездке в Фултон. И предложил Трумэну немедленно оповестить общественность: «Мистер Черчилль принял приглашение от Вестминстерского колледжа в Миссури произнести речь о „мировых делах“ 5 марта 1946 года. Приглашение было подтверждено президентом Соединенных Штатов, который сам представит мистера Черчилля колледжу. Мистер Черчилль направится в Нью-Йорк из Англии морем в середине января. Ему рекомендовано лордом Морганом, его медицинским советником, провести месяц или больше в теплом климате и полном покое. Он принял приглашение полковника Фрэнка Кларка из Квебека остановиться в его доме во Флориде в феврале. Мистер Черчилль в настоящее время не рассматривает никаких других публичных приглашений в Соединенных Штатах. В поездке во Флориду его будут сопровождать миссис Клементина Черчилль и его дочь миссис Сара Оливер».
Еще 20 декабря 1945 года американский госдепартамент объявил о предстоящей речи Черчилля как о важнейшем событии. Последующие многочисленные сообщения прессы о его контактах с Белым домом все сильнее подогревали интерес к выступлению экс-премьера.
Новый, 1946 года для Черчилля был ознаменован пожалованием королем ордена «За заслуги». 8 января он получил награду в Букингемском дворце. А на следующий день вместе с супругой и дочерью Сарой из Саутгемптона на лайнере «Куин Элизабет» Черчилль отправился в Нью-Йорк. Семья планировала провести двухмесячный отпуск во Флориде, на Кубе и на Северо-Востоке Соединенных Штатов. Во время путешествия Черчилль работал над рукописью «Истории англоязычных народов».
Не успел корабль отплыть, а на обложке американского журнала «Лайф» уже появилась фотография Черчилля – с сигарой в зубах, шляпой на голове, перед мольбертом – с припиской: «Уинстон Черчилль сыграл много ролей в современной истории, но ни одну из них он не воспринимает с большим энтузиазмом, чем роль художника-любителя».
Вечером 14 января Черчилли прибыли в Нью-Йорк и сразу же поездом отправились в Майами-Бич. По приезде на него набросилась американская пресса, утром 16 января экс-премьера попросили дать пресс-конференцию. Местные журналисты были от него в восторге и рисовали такой портрет: «Круглое лицо, круглая голова, благожелательный, почти всегда веселый джентльмен без всяких намеков на чопорность. Воротник его рубашки расстегнут. Мягкая шляпа с полями, загнутыми вперед, придает ему вид гениальной шаловливости… Когда шляпа снята, остатки волос служат как бы обрамлением короны. Юмор, который смягчает тяготы его жизни, бросается в глаза и сверкает в его речи. Смягчает ли он его жизнь? Кто сражался столько, сколько он? И что кроме характера могло бы помочь сохранить баланс? Что касается позы, то сидит он непринужденно, ни на дюйм не выглядит государственным деятелем, а ведь это атомная бомба Англии».
В Майами Черчиллю присвоили очередную докторскую степень, к чему он отнесся философски:
– К моему немалому удивлению, во второй половине жизни я приобрел значительный опыт сбора научных степеней. А ведь школьником я никак не мог сдать экзамены. Можно теперь даже сказать, что никто еще не сдавал так мало экзаменов и при этом получил так много ученых степеней.
Черчиллю в Майами приходило в среднем по три сотни писем за день. Чтобы их читать и разбирать, потребовались три секретаря.
Среди этих писем было и короткое послание от Гарри Гопкинса, датированное 22 января. К тому времени главный поборник американо-советского сотрудничества провел в больнице уже более двух месяцев. Гопкинса лечили от цирроза печени, но врачи ошиблись с диагнозом. Боли, которые мучили его уже почти десять лет, было следствием гемохроматоза – нарушения обмена веществ и избыточного поступления железа в организм. Письмо, отправленное Черчиллю, было последним. Через неделю Гопкинса не стало.
Первого февраля Черчилль улетел из Майами на Кубу, где не был с 1895 года. Встретился с кубинским президентом Рамоном Грау Сан-Мартином, дал пресс-конференцию. Шесть дней, наполненных солнцем, природой, морем и рисованием, и 8 февраля Черчилли вернулись в Майами.
Предполагалось, что Трумэн прилетит во Флориду для встречи с Черчиллем. Тот даже сообщил об этом Макклюеру, добавив, что он намерен согласовать с президентом свою речь. Трумэн, однако, в Майами не появился. И, судя по всему, не из-за занятости, а из осторожности.
Черчилль сам полетел в Вашингтон, где ужинал с Трумэном и Бирнсом в Белом доме. Там он впервые обкатал речь, которую собирался произнести в Фултоне. Трумэн не пожелал участвовать в ее составлении, о чем просил гость, но главный ее смысл был согласован.
Сам Черчилль после встречи с президентом и госсекретарем написал Эттли: «Им обоим, похоже, очень понравилось. Здесь очень опасаются проблем от России в будущем». Ответ британского премьера не заставил себя долго ждать: «Уверен, Ваша речь в Фултоне принесет пользу».
Леги в этот вечер записал в дневнике: «С 8.30 до 10.00 Черчилль разговаривал с президентом в Белом доме в основном о речи, с которой Черчилль выступил 5 марта в Вестминстерском колледже в Миссури. Темой речи будет необходимость полного военного союза Великобритании и Соединенных Штатов в целях сохранения мира и до тех пор, пока Организация Объединенных Наций не будет в состоянии поддерживать мир, для чего нужно определенное время».
Черчилль 12 февраля дал обед в честь Эйзенхауэра в британском посольстве, а затем улетел обратно в Майами. На следующий день его выступление собрало 17-тысячную аудиторию на стадионе «Бердайн» в Майами.
Отдых Черчилля в Майами закончился 1 марта, когда он поездом отправился в Вашингтон. Оказавшись там 3 марта, первым делом он показал текст своей будущей фултонской речи адмиралу Леги. Тот отнесся к ней с «энтузиазмом», как сообщит Черчилль Эттли и Бевину. Бирнс, который стал следующим читателем, «пришел в восторг и не предложил никаких изменений».
Тогда же Бирнс подробно информировал о содержании речи самого президента. Трумэн, по свидетельству его ближайшего помощника и участника фултонской поездки Клиффорда, сказал, «что не будет читать окончательный вариант с тем, чтобы позднее он смог бы сказать, что не давал на него предварительного одобрения».
Сведения о содержании речи и пересмотре подхода к СССР сразу же начали утекать в печать через придворных журналистов Белого дома. Газета «Нью-Йорк пост» сообщала: «Грядет ужесточение отношения Америки к России, которое скоро заявит о себе. Новая программа начала обретать плоть и кровь в беседах Трумэна, а затем Бирнса и Баруха с Черчиллем».
Владимир Печатнов справедливо замечал: «Итак, фултонская речь Черчилля была детально согласована с руководством США, и при этом американцы, по свидетельству ее автора, не исправили в ней не единого слова, хотя имели к этому все возможности… Трумэн умел рассчитывать свои шаги не только в покере… и хорошо понимал, во что выльется затеваемый в Фултоне спектакль с его участием. Несмотря на предупреждения своих советников Дж. Дэвиса и Р. Ханнегана о том, что Черчилль может „зайти далеко“ и „связать его своей речью“, а также – на то, что антисоветский характер речи уже верно угадывался некоторыми журналистами, Трумэн не только не попытался умерить пыл Черчилля или дистанцироваться от него, но, напротив, усиленно демонстрировал свою близость к экс-премьеру и создавал рекламу его выступлению».
Утром 4 марта Черчилль перебрался из британского посольства в Белый дом.
В полдень после завтрака Черчилль с Трумэном отправились на вокзал на Юнион-Стейшн. С ними поехали генерал Леги, пресс-секретарь президента Чарли Росс, генерал Гарри Воган, а также личный врач президента полковник Уоллес Грэхем. Недавно назначенный специальным помощником президента 39-летний Кларк Клиффорд, выпускник Университета Вашингтона в Миссури, тоже занял место в поезде, чтобы совершить поездку до Сент-Луиса. Именно Клиффорд и изложит подробно все детали двадцатичетырехчасового путешествия.
Как только президентский поезд отошел от станции, подали выпивку. Черчилль предпочел шотландский виски с водой, заявив, что добавлять лед в алкогольные напитки – варварский американский обычай, как и привычка не пить виски во время еды. «Как и все, я слышал о репутации Черчилля как любителя выпить, но у меня сложилось впечатление, что он пил очень медленно, выпивая один глоток в течение нескольких часов. Держа свой бокал, Черчилль откинулся назад и сказал:
– Когда я в молодости находился в Южной Африке, вода была непригодна для питья. С тех пор я испытываю подобное подозрение к любой воде. Но я узнал, что ее можно сделать пригодной к употреблению, добавив немного виски.
Президент разразился хохотом».
Радио, а затем газеты тем временем сообщали, что Трумэн на короткое время заменил машиниста локомотива. И на вопрос, как ему это понравилось:
– Мне это так понравилось, что я думаю теперь купить локомотив.
Что некоторые журналисты сочли прекрасной остротой.
«Когда мы расслабились на диванах и мягких креслах в личном вагоне президента, президент Трумэн повернулся к своему гостю и сказал:
– Теперь, мистер Черчилль, мы некоторое время будем вместе в этом поезде. Я не хочу ограничиваться формальностями, поэтому я бы попросил Вас называть меня Гарри.
Слегка грациозно наклонив голову, Черчилль ответил:
– Я был бы рад называть вас Гарри. Но вы должны называть меня Уинстоном.
Президент сказал:
– Я просто не знаю, смогу ли я это сделать. Я так восхищаюсь Вами и тем, что Вы значите не только для своего народа, но и для этой страны и всего мира.
Черчилль, широко улыбаясь, разрешил этот вопрос:
– Да, вы можете. Вы должны, иначе я не смогу называть вас Гарри.
Явно довольный, президент Трумэн согласился:
– Что ж, если Вы так ставите вопрос, Уинстон, я буду называть Вас Уинстоном».
Президент доверительно сообщил Черчиллю, что намерен отправить тело посла Турции в Соединенных Штатах Мехмета Мунира Эртегуна в Турцию на том самом крейсере «Миссури», на котором принималась капитуляция Японии. Эртегун, умерший в конце 1944 года, был похоронен на Арлингтонском национальном кладбище до тех пор, пока его тело не будет возвращено на родину. Леги добавил, что «Миссури» будет сопровождать оперативная группа ВМФ – «еще один мощный линкор, два новейших авианосца, несколько крейсеров и около десятка эсминцев». Все оперативная группа останется в Мраморном море на неопределенный период, чтобы произвести впечатление на Советский Союз, продемонстрировав ту важность, которую Америка придает Греции и Турции.
Черчилль был явно доволен тем, что с ним поделились этой новостью, хотя он был, как любил тогда выражаться, «частным лицом». Он сказал, что считает это «очень важным государственным актом». Черчилль чуть позднее поставит об этом в известность Эттли и Бевина: «Можно предположить, что Россия поймет необходимость разумной дискуссии со странами западной демократии. Я уверен, что нахождение столь мощного американского флота в проливах должно принести большую пользу как в плане поддержки Турции и Греции, так и в плане реакции на создание советской военно-морской базы в Триполи – того, что Бевин назвал перекрытием нашей жизненно важной транспортной артерии в Средиземноморье».
Вскоре Черчилль попросил разрешения удалиться, чтобы поработать над своей речью. «Его подход к написанию речей был полной противоположностью почти всем американским политикам, которых я знал, – рассуждал Клиффорд. – Во-первых, он писал каждую речь, что даже тогда становилось все более редким явлением в американской политике. Он придавал величайшее значение не только своей общей теме, но и точным словам, которыми он ее описывал. Черчилль не знал, вернется ли он когда-нибудь на свой пост, но он хотел предупредить мир, и особенно США, об опасностях сталинизма точно так же, как он предупреждал в тридцатые годы о Гитлере».
Был ли Трумэн знаком с окончательным текстом речи? Да, конечно, подтверждал Клиффорд: «Президент сказал, что не будет читать окончательный текст, чтобы иметь возможность позже сказать, что он не одобрял его заранее. Однако пресс-секретарь Черчилля раздал окончательный вариант речи журналистам в поезде за ночь до ее произнесения, и сотрудники Белого дома также получили копии. Что касается президента Трумэна, то, несмотря на свое предыдущее решение, он обнаружил, что не может удержаться, чтобы не прочитать его.
Это было блестящее и достойное восхищения заявление, сказал он Черчиллю, и оно „наделает много шума“».
Реакцию президента подтверждал и сам Черчилль в том же послании Эттли и Бевину: «Он сказал мне, что речь, по его мнению, восхитительна и не принесет ничего, кроме пользы, хотя и наделает шума».
Внеся последние штрихи в текст, Черчилль присоединился к Трумэну и его помощникам за аперитивом и ужином. Президент обратил внимание гостя на президентский герб, который висел на стене вагона:
– Это может вас заинтересовать. Мы только что повернули голову орла от когтей со стрелами войны в сторону когтей с оливковой ветвью мира.
Черчилль взглянул на печать и сухо заметил:
– У меня есть предложение. Голова должна быть на шарнире, чтобы в зависимости от обстоятельств она могла повернуться от оливковой ветви к когтям войны.
И добавил, что оливки на ветви больше напоминают ему атомные бомбы.
Во время ужина Черчилль повернулся к президенту Трумэну и произнес магические слова:
– Гарри, я слышал из прессы, что вы любите играть в покер.
– Это верно, Уинстон. Я много играл в покер в своей жизни.
– Я рад это слышать. Знаете, я сыграл свою первую партию в покер во время Бурской войны. Мне нравится покер – прекрасная игра. Как ты думаешь, есть ли какая-нибудь возможность поиграть во время этой поездки?
– Уинстон, все ребята вокруг вас – игроки в покер, серьезные игроки в покер, и мы были бы рады предложить вам игру.
Несколько минут спустя, когда ужин завершился, Черчилль извинился и вышел на минутку. Как только он ушел, Президент повернулся к нам и серьезным голосом произнес:
– Мужчины, перед нами стоит важная задача. Этот человек играет в покер уже более сорока лет. Он скрытен, любит карты и, вероятно, отличный игрок. На кон поставлена репутация американского покера, и я ожидаю, что каждый из вас выполнит свой долг.
Черчилль вернулся в столовую, одетый в ставший знаменитым за годы сиренево-синий комбинезон, который Клиффорду напомнил костюм кролика. «Стюарды накрыли обеденный стол зеленым сукном, и мы вшестером – президент, Черчилль, Чарли Росс, Гарри Воган, Уоллес Грэм и я – сели за самую запоминающуюся партию в покер, в которой я когда-либо играл.
Правда быстро выяснилась: несмотря на энтузиазм и гордость своими навыками игры в покер, Черчилль был не очень хорош в игре. Позже я узнал, что, играя в свои собственные карточные игры в Англии, такие как джин-рамми и безик, он был великолепен. Но в покере, с его блефом, искусством обмана и определенным кодом, с которым мы все были знакомы, он был, так сказать, ягненком среди волков. Кроме того, его терминология для карт была нам чужда, и это требовало постоянных разъяснений, что только увеличивало наше преимущество. Он назвал стрит
У Черчилля против трумэновской мафии не было ни одного шанса. Через час игры Черчилль, извинившись, ненадолго удалился. «Как только дверь закрылась, президент Трумэн повернулся к нам с серьезным выражением лица.
– А теперь послушайте, мужчины, вы не очень хорошо обращаетесь с нашим гостем.
Он посмотрел на таявшую стопку фишек Черчилля.
– Я боюсь, что он, возможно, уже потерял около трехсот долларов.
Воган посмотрел на своего друга, которого знал тридцать лет, и рассмеялся:
– Но, босс, этот парень – голубок (лох)! Если вы хотите, чтобы мы сыграли в наш лучший покер во имя чести нации, мы снимем с этого парня штаны еще до конца вечера. А теперь просто скажите нам, что Вы хотите. Хотите, чтобы мы играли в покер ради клиента, хорошо, мы можем делать это весь вечер. Если хотите, чтобы постарались на славу, у нас будут его подштанники.
Президент Трумэн улыбнулся.
– Я не хочу, чтобы он думал, что мы слабаки, но в то же время давайте не будем относиться к нему плохо.
Таковы были наши основные правила на оставшуюся часть поездки. Черчилль „выиграл“ несколько великолепных раундов, некоторые другие проиграл… Когда пыль улеглась и мы подсчитали, Черчилль потерял около 250 долларов. Он был доволен собой, но потерял достаточно денег, чтобы по возвращении в Лондон, как выразился Воган, „не хвастаться перед своими друзьями из Лайма, что он обыграл американцев в покер“».
Ранним утром 5 марта поезд сделал короткую остановку в Сент-Луисе. «Наша поездка на поезде закончилась в Джефферсон-Сити, где нас с энтузиазмом встретили, прежде чем мы проехали последние двадцать миль до Фултона, – продолжал повествование Клиффорд. – Там нас встретил Макклюер, весь надутый в предвкушении своего великого дня».
Макклюер пригласил высоких гостей в свой дом, где был накрыт легкий обед. Главным блюдом выступала копченая ветчина, которая удостоилась наивысшей похвалы Черчилля:
– В этом окороке свинья достигла вершины своей эволюции.
Черчилль попросил прислать ему несколько окороков. Такая же просьба немедленно прозвучала от Трумэна.
В городке яблоку некуда было упасть.
Спортивный зал колледжа мог вместить, если потесниться, около трех тысяч человек, но в очередь за билетом записалось более 15 тысяч. Поэтому были оборудованы соседние помещения, куда предполагалось транслировать речь. Для журналистов подготовили 400 рабочих мест и 35 телефонных линий.
В городке были развешаны приветствия и здравицы Черчиллю и Трумэну, а на сцене зала размещен герб президента США.
В зале должны были установить телевизионную камеру, чтобы транслировать выступление по телевизору, но Черчилль отказался от этой идеи, опасаясь, что его будет отвлекать яркий свет. Или, как он сказал, «не хочу портить впечатление от своей будущей лекции несовершенствами теперешней технологии». В итоге была установлена одна кинокамера. Против радио Черчилль не возражал – этим информационным оружием он владел в совершенстве.
Он назвал свою лекцию «Sinews of Peace», что в русском переводе звучит странновато – «Сухожилия мира». Почему такое название? Черчилль взял общеизвестную в Англии цитату из шекспировского «Генриха V», где молодой король перед решающей битвой призывает своих солдат – «Stiffen the sinews, summon up the blood», что в дословном переводе означает «напрягите ваши сухожилия и соберите кровь», а в переводе литературном – «Врастите в землю, стойте насмерть, соберите волю в кулак». Отсюда английская идиома «Sinew of war» – «сухожилия войны», которую Черчилль в своей излюбленной манере перевернул, сделав из нее название своей лекции: «Сухожилия мира». По-русски это, по-видимому, звучало бы как «Мускулы мира».
Весна рано пришла в Фултон, дни стояли теплые. В гимнастическом зале колледжа, где установили небольшую сцену, были распахнуты окна. Поскольку Черчиллю предстояло получить еще и почетную ученую степень доктора права, он облачился в свою темно-красную оксфордскую мантию.
«Мы вошли в гимнастический зал и поднялись на сцену академической процессией: Черчилль – драматичный в алой мантии, президент Трумэн – менее импозантный, облаченный в черное, – писал Клиффорд. – Адмирал Леги и я надели нашу военно-морскую форму. Перед нами предстала замечательная сцена: собрание жителей маленького городка в спортзале, украшенном флагами, с вежливым предвкушением ожидающее выступления легендарного человека. Большие окна спортзала были открыты, чтобы позволить теплому весеннему воздуху циркулировать. Профессора в академических мантиях, молодые опрятно подстриженные студенты и хорошо одетые горожане – все они теснились на деревянных трибунах. Взволнованное всеобщим вниманием, все население Фултона, а также тысячи людей из окрестностей вышли на улицу, заполнив все три тысячи мест и рассредоточившись на лужайке снаружи, чтобы послушать речь, которая транслировалась по радио по всей стране».
Официальную церемонию открыл Трумэн, заявив, что для него – величайшая привилегия предоставить слово «выдающемуся гражданину мира». В то же время, вспоминал Клиффорд, Трумэн был «еще не готов одобрить мнение Черчилля о том, что мы вступили в эру безудержной конфронтации с Москвой, хотя его присутствие на трибуне вместе с Черчиллем как бы подразумевало такое одобрение. Все еще надеясь сохранить канал связи со Сталиным, президент поручил мне вставить в его вводное выступление несколько положительных слов о Сталине».
Но до выступления Черчилля слово взял Макклюер, собственно и известивший присутствовавших, что лектору присвоена почетная ученая степень.
Клиффорд «сидел почти прямо за трибуной. После теплого представления президента Черчилль встал, надел свои очки с толстыми стеклами и начал говорить».
– Честь, возможно, почти уникальная, для частного лица – быть представленным академической аудитории президентом Соединенных Штатов. Обремененный множеством различных забот и обязанностей, которых он не жаждет, но от которых не бежит, президент проделал путь в 1000 миль для того, чтобы почтить своим присутствием нашу сегодняшнюю встречу и подчеркнуть ее значение, дав мне возможность обратиться к этой родственной стране, моим соотечественникам по ту сторону океана, а может быть, еще и к некоторым другим странам.
Соединенные Штаты находятся в настоящее время на вершине всемирной мощи. Сегодня торжественный момент для американской демократии, ибо вместе со своим превосходством в силе она приняла на себя и неимоверную ответственность перед будущим. Оглядываясь вокруг, вы должны ощущать не только чувство исполненного долга, но и беспокойство о том, что можете оказаться не на уровне того, что от вас ожидается… Постоянство мышления, настойчивость в достижении цели и великая простота решений должны направлять и определять поведение англоязычных стран в мирное время, как это было во время войны. Чтобы обеспечить безопасность этих бесчисленных жилищ, они должны быть защищены от двух главных бедствий – войны и тирании.
Здесь у меня имеется и практическое предложение к действию. Суды не могут работать без шерифов и констеблей. Организацию Объединенных Наций необходимо немедленно начать оснащать международными вооруженными силами. Однако было бы неправильным и непредусмотрительным доверять секретные сведения и Опыт создания атомной бомбы, которыми в настоящее время располагают Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, Всемирной Организации, еще пребывающей в состоянии младенчества. Было бы преступным безумием пустить это оружие по течению во все еще взбудораженном и не объединенном мире. Ни один человек, ни в одной стране не стал бы спать хуже от того, что сведения, средства и сырье для создания этой бомбы сейчас сосредоточены в основном в американских руках.
Тут Черчилль сильно ошибался. Такие люди точно были в Японии и, как минимум, в СССР.
– Не думаю, что мы спали бы сейчас столь спокойно, если бы ситуация была обратной и какое-нибудь коммунистическое или неофашистское государство монополизировало на некоторое время это ужасное средство.
«Какое-нибудь»? Коммунистическое государство на тот момент было одно. Или он еще считал Югославию? Черчилль продолжал стращать.
– Одного страха перед ним уже было бы достаточно тоталитарным системам для того, чтобы навязать себя свободному демократическому миру. Ужасающие последствия этого не поддавались бы человеческому воображению. Господь повелел, чтобы этого не случилось, и у нас еще есть время привести наш дом в порядок до того, как такая опасность возникнет.
Теперь я подхожу ко второй опасности, которая подстерегает семейные очаги и простых людей, а именно тирании. Мы не можем закрывать глаза на то, что свободы, которыми пользуются граждане во всей Британской империи (?! –
Самовозвеличивающая мантра, которая станет просто неоспариваемым пропагандистским клише. Британская империя, как мы знаем, была не только самой большой, но и одной из самых жестоких и беспощадных. Великая хартия вольностей 1215 года была большим мифом. Король Иоанн Безземельный растоптал ее через несколько месяцев после подписания. Декларацию независимости США, где провозглашалось неотъемлемое право каждого человека «на жизнь, свободу и стремление к счастью», написали рабовладельцы. Билль о правах прибавлялся к конституции (где о правах и свободах действительно забыли написать), которая узаконивала рабство и никакой билль о правах это не отменял. И в самих США все еще существовала узаконенная расовая сегрегация.
После этого Черчилль перешел «к тому главному, что хотел здесь сказать».
– Ни эффективное предотвращение войны, ни постоянное расширение влияния Всемирной Организации не могут быть достигнуты без братского союза англоязычных народов. Братский союз требует не только роста дружбы и взаимопонимания между нашими родственными системами общества, но и продолжения тесных связей между нашими родственными системами общества, но продолжения тесных связей между нашими военными, которые должны вести к совместному изучению потенциальных опасностей, совместимости вооружений и военных уставов, а также обмену офицерами и курсантами военно-технических колледжей. Это также означало бы дальнейшее использование уже имеющихся средств для обеспечения взаимной безопасности путем совместного пользования всеми военно-морскими и военно-воздушными базами. Это, возможно, удвоило бы мобильность американского флота и авиации. Это намного повысило бы мобильность вооруженных сил Британской империи. США уже имеют постоянное соглашение об обороне с доминионом Канада, которая глубоко предана Британскому Содружеству и империи.
Затем он заговорил о Советском Союзе:
– На картину мира, столь недавно озаренную победой союзников, пала тень. Мы приветствует постоянные, частые и крепнущие связи между русским и нашими народами по обе стороны Атлантики. Однако я считаю своим долгом изложить вам некоторые факты – уверен, что вы желаете, чтобы я изложил вам факты такими, какими они мне представляются, – о нынешнем положении в Европе.
Сумрак опустился на международную политическую арену, некогда освещенную лучами общей победы. Никто не знает ни намерений советской России, ни захватнических планов международных коммунистических организаций. От Щецина на Балтийском море до Триеста на Адриатическом железный занавес разделил европейский континент. По ту сторону этого барьера оказались древние столицы Центральной и Восточной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София. Население этих знаменитых городов перешло в советский лагерь и находится не только под сильным влиянием Москвы, но и под ее жестким контролем.
Коммунистические партии, которые были весьма малочисленны во всех этих государствах Восточной Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и всюду стремятся установить тоталитарный контроль. Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, и по сей день, за исключением Чехословакии, в них нет подлинной демократии.
Черчилль не упомянул, что все восточно-европейские страны до прихода Красной армии были либо нацистскими, либо союзниками нацистской Германии, либо оккупированными ею. Там везде коммунистов просто расстреливали, когда находили. Там никак не могли существовать массовые компартии. И говорил это недавний глава правительства страны, в жесткой колониальной зависимости которой находилась едва не половина человечества.
– По другую сторону «железного занавеса», который опустился поперек Европы, другие причины для беспокойства. В Италии деятельность коммунистической партии серьезно скована необходимостью поддерживать претензии обученного коммунистами маршала Тито на бывшую итальянскую территорию в центре Адриатики. Во многих странах по всему миру вдалеке от границ России созданы коммунистические пятые колонны, которые действуют в полном единстве и абсолютном подчинении директивам, которые они получают из коммунистического центра. За исключением Британского Содружества и Соединенных Штатов, где коммунизм находится на стадии младенчества, коммунистические партии, или пятые колонны, представляют собой все возрастающий вызов и опасность для христианской цивилизации.
И это тот же самый Черчилль, который за несколько минут до этого говорил о свободе политической деятельности и политических партий. А в Британии и США компартии не могли быть даже в младенчестве, потому что еще в младенческом возрасте по ним там прошлись катками жестких репрессий. И будут продолжать проходиться.
– Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин. Но о чем мы должны подумать здесь сегодня, пока еще есть время, так это о предотвращении войн навечно и создании условий для свободы и демократии как можно скорее во всех странах. Наши трудности и опасности не исчезнут, если мы закроем ни них глаза или просто будем ждать, что произойдет, или будем проводить политику умиротворения. Из того, что я наблюдал в поведении наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу, и ни к чему не питают меньше уважения, чем к военной слабости. По этой причине старая доктрина равновесия сил теперь непригодна. Мы не можем позволить себе – насколько это в наших силах – действовать с позиций малого перевеса, который вводит во искушение заняться пробой сил. Если население Британского Содружества и Соединенных Штатов будет действовать совместно, при всем том, что такое сотрудничество означает в воздухе, на море, в науке и экономике, то будет исключен тот неспокойный, неустойчивый баланс сил, который искушал бы на амбиции или авантюризм.
Напротив, появится совершенная уверенность в безопасности. Если мы будем добросовестно соблюдать Устав Организации Объединенных наций и двигаться вперед со спокойной и трезвой силой, не претендуя на чужие земли и богатства и не стремясь установить деспотичный контроль над мыслями людей, если все моральные и материальные силы Британии объединятся с вашими в братском союзе, то откроются широкие пути в будущее – не только для нас, но и для всех, не только в наше время, но и на век вперед.
«Он говорил сорок пять минут, длинная речь по нынешним меркам, но аудитория была загипнотизирована», – замечал Клиффорд.
А британские историки Уильям Манчестер и Пол Рейд напишут: «Холодная война, как ее скоро назовут, началась раньше, чем закончилась Вторая мировая война. Но достаточно скоро – от Москвы до Лондона и Вашингтона и во всем мире стали считать, что она была объявлена 5 марта 1946 года, гражданином мира без портфеля, в Фултоне, штат Миссури».
Всем своим видом во время лекции и после нее Трумэн подчеркивал согласие с Черчиллем. Выразилось это и во вручении им обоим сразу после лекции дипломов и мантий почетных докторов Вестминстерского колледжа. Получив их, президент заявил:
– В истории еще никогда не было, чтобы мир столь сильно нуждался в моральном побуждении. В истории еще никогда не было, чтобы мир стал предметом заботы каждого из нас. Освобождение атомной энергии в результате усилий Соединенных Штатов в войне дало нам силу, которая может принести либо счастье и благо для всех людей на Земле, либо полное разрушение цивилизации.
После торжественной части состоялась еще встреча Трумэна и Черчилля с родными выпускников и студентов колледжа, погибших на войне. После этого два лидера на автомобилях вернулись в Джефферсон, где сели на президентский поезд до Вашингтона.
Первыми реакциями на Западе на выступление Черчилля стали изумление и испуг. Общественность явно была не готова пойти так далеко в англо-американском противостоянии Советскому Союзу, как предлагал Черчилль.
Лауреат Нобелевской премии по литературе Перл Бак, в то время одна из самых уважаемых и популярных писательниц в мире, с ужасом воскликнула, что «сегодня мир стал ближе к войне, чем прошлой ночью».
Последние рузвельтовские либералы в администрации – Уоллес, Икес и другие – были просто шокированы эскападами Черчилля и их молчаливой поддержкой Трумэном.
Особенно много возражений в США вызвала идея создания англо-американского военного союза, грозившего втягиванием страны в чужие конфликты. Газета деловых кругов «The Wall Street Journal» утверждала, что «Соединенные Штаты не хотят никакого союза или чего-либо похожего на союз с какой-либо другой нацией». Точно такого же мнения придерживался влиятельный республиканский сенатор Роберт Тафт.
Несколько американских сенаторов осудили выступление Черчилля как направленное на «возврат к реакционной и разрушительной старой идее противостояния стран и групп стран друг другу».
Отставной военный министр Стимсон увидел в выступлении «самую необузданную разновидность сбивающего с толку дебоша». Резко негативно отнесся к речи Черчилля и Гарриман.
Абсолютно не в восторге была дочь Черчилля Сара: «Вернуть Британии былое величие… В послевоенной эйфории слова отца о железном занавесе восприняли как клекот воинственного ястреба. Хотелось мира, а он объявлял о начале хоть холодной, но войны!»
В Британии ни правительство Эттли, ни видные консерваторы, включая Идена и Макмиллан, не были заранее осведомлены о точном содержании речи заранее и сочли ее чересчур резкой и опасной. Что уж говорить о либеральной общественности и прессе, которая дружно осудила лидера консерваторов. Бернард Шоу заявил, что Черчилль «объявил войну России». Группа из 105 депутатов-лейбористов потребовала от Эттли осудить предложение о создании англо-американского альянса как «направленное на подрыв добрых отношений между Великобританией, США и Советским Союзом и дела мира». Вопрос даже был вынесен на рассмотрение палаты общин, но Эттли сорвал обсуждение, заявив, что Черчилль мог выступать где угодно и о чем угодно, поскольку являлся частным лицом. Что было, вообще-то, неправдой: Черчилль возглавлял парламентскую оппозицию. Впрочем, и в дальнейшем Эттли никак не высказал своего отношения к Фултонской речи, фактически солидаризировавшись с ней.
Сам Трумэн был в восторге от выступления Черчилля. Однако острая общественная реакция побудила его публично слегка отстраниться от спорной речи. Когда репортеры спросили его, ознакомился ли он заранее с содержанием речи, президент соврал, что никогда не видел ее в глаза. Что-что, а врать американские политики всегда умели не хуже британских…
«Президент Трумэн уделил значительное внимание разнице между его отношениями с Черчиллем и его реакцией на речь, которой он восхищался, но идею которой он еще не был готов принять, – утверждал Клиффорд. – С одной стороны, он признавал силу и проницательность речи Черчилля и длинной телеграммы Кеннана; с другой стороны, он все еще питал надежду, что какое-то соглашение со Сталиным будет возможно. Именно по этой причине президент Трумэн сказал журналистам в поезде, покидающем Фултон, что он не читал речь заранее. Президент Трумэн не чувствовал, что может занять ту же позицию, что и бывший премьер-министр, который мог говорить, будучи не стесненным ограничениями должности. К нашему большому облегчению, Черчилль, прекрасно понимая ситуацию президента и глубоко будучи благодарным за жест, который президент сделал, представляя его, не стал ему противоречить».
Вестминстерский колледж издаст выступление Черчилля отдельной брошюрой, и именно этот текст станет каноническим для всех последующих публикаций. Всего же сохранилось аж шесть текстов лекции – в разной степени готовности. Большинство различий носило редакционный характер, но, как выяснилось, наиболее зубодробительные антисоветские пассажи были добавлены в поезде, в компании Трумэна.
На пресс-конференции 8 марта президент продолжал врать, озвучивая версию о своем предварительном «неведении». Одновременно Трумэн заявил, что Объединенный комитет начальников штабов США и Великобритании, работавший в годы войны, не будет распущен и продолжит свою деятельность в Вашингтоне. Вранье о «неведении» администрации продолжил и Бирнс, подчеркнув при этом, что «курс твердости в отношении СССР будет продолжен».
И неслучайно именно 5 марта – как бы в аккомпанемент выступлению Черчилля – Вашингтон обрушился на Москву с требованиями предоставить тексты всех экономических соглашений Советского Союза со странами Восточной Европы, объяснить причину задержки советских войск в Иране, заявил протест против советского экономического вмешательства в Маньчжурии и официально объявил о скором посещении Стамбула линкором «Миссури».
Примирительный жест Трумэна в сторону Москвы заключался в том, что он не пустил заместителя госсекретаря Дина Ачесона на чествования Черчилля в Нью-Йорке на следующей неделе (хотя Ачесон обедал с экс-премьером всего несколькими днями ранее в Вашингтоне).
Одновременно Трумэн, по утверждению Клиффорда, даже направил Сталину послание, в котором выражал надежду на улучшение отношений. И направил ему приглашение выступить с аналогичной речью в Миссури, «для точно такого же приема», обещая представить Сталина лично, как он представил Черчилля. Сталин приглашение проигнорировал.
Уоллес 14 марта направил Трумэну меморандум: «Как вы помните, в ходе нашей беседы во вторник я высказал предположение, что у нас было бы больше шансов улучшить наши отношения с Советами, если бы в дополнение к нашим новым дипломатическим усилиям мы бы также использовали новый подход в экономическом и торговом направлении». Это помогло бы «убедить советское правительство в преимуществах сотрудничества с США и с ООН в урегулировании остающихся нерешенными международных вопросов.
Я глубоко убежден, что задача генерала Беделла Смита была бы значительно облегчена и его успех стал бы более прочным, если бы мы могли одновременно по-дружески обсудить с русскими их долгосрочные экономические проблемы и будущее нашего сотрудничества в вопросах торговли. Мы знаем, что во многом недавнее поведение советских людей, вызывавшее у нас беспокойство, было результатом их тяжелых экономических проблем и потерянного чувства безопасности. События последних нескольких месяцев отбросили Советы назад к их страхам до 1939 года перед „капиталистическим окружением“ и к их ошибочному убеждению, что западный мир, включая США, неизменно и единодушно враждебен.
Я думаю, что мы можем развеять их опасения и заверить в нашей искренней преданности делу мира, доказав, что мы хотим торговать с ними и укреплять наши экономические отношения. Для этого необходимо говорить с ними понятным языком, в полной мере осознавая их трудности и в то же время с акцентом на отсутствие реализма во многих их предположениях и выводах, которые стоят на пути мирного мирового сотрудничества».
И что же Трумэн? «Я проигнорировал это письмо Уоллеса, изложил свою политику Беделлу Смиту и предложил ему подходить к Кремлю таким образом. Я не видел никакой пользы от инициативы Уоллеса».
В сентябре Трумэн жестко выкинет Уоллеса из администрации. «Хотя мне очень больно это говорить, то, как Уоллес покинул Кабинет, было одной из худших ошибок президентства Трумэна», – писал Кларк Клиффорд. Пост министра торговли перейдет к Авереллу Гарриману, который в тот момент был уже послом в Великобритании.
В Пентагоне весной 1946 года мотивы советской политики трактовались уже как неотличимые от фашистских, что предполагало и свод принципов, применявшихся в годы войны к государствам «оси» – недопустимость умиротворения, бесполезность переговоров, ставка на силовое уничтожение агрессора. Ужесточение позиции не ограничивалось риторикой. Оно принимало форму создания единого военного командования, «ремобилизации» промышленности, наращивания ядерного потенциала, расширения сети военных баз, создания «вспомогательных сил» из бывших германских и японских военнопленных, разработку совместных планов войны с СССР.
Через месяц после Фултона, согласно опросам, доля сторонников англо-американского союза выросла почти вдвое – до 85 %, а доля осуждающих «поведение русских» возросла до 71 %.
Сам Черчилль остался весьма доволен своим выступлением, назвав его в вечер отъезда из Фултона в теплой компании Трумэна «самой важной речью моей карьеры». Он-то знал, что вне зависимости от мнения широкой общественности, его призыв был полностью воспринят главным адресатом – Трумэном. В отчете для Эттли и Бевина Черчилль напишет: «После трех дней самого тесного и дружественного контакта с президентом и его ближайшим окружением, а также длительной беседы с мистером Бирнсом, я полностью убедился в том, что здешняя политическая власть глубоко уязвлена обращением со стороны русских и не собирается терпеть их нарушений договоров в Иране, проникновения в Маньчжурию и Корею или давление русской экспансии в Турции и Средиземноморье».
Черчилль и позднее гордился Фултонской речью, полагая что ею начал новую эпоху в мировой политике. Выступая в палате общин 28 сентября 1950 года, он без лишней скромности заявит:
– Речь в Фултоне, вначале ставшая объектом суровой критики, затем превратилась в основополагающую концепцию, которая была принята по обе стороны Атлантики всеми ведущими партиями.
Если целью Трумэна и Черчилля было спровоцировать Сталина на разрыв, то она была, безусловно, достигнута.
Советский лидер был немедленно проинформирован о содержании фултонской речи и обстоятельствах ее произнесения через сообщения ТАСС и шифротелеграммы из посольства (полный тассовский перевод речи лежал на столах руководителей страны уже утром 6 марта).
Пару дней – в характерной для него осторожной манере – Сталин выжидал, следя за заявлениями в Вашингтоне и реакцией мировой прессы. «Сталин тогда вряд ли знал все закулисные подробности согласования речи Черчилля с американцами, но и общеизвестных обстоятельств было вполне достаточно (тем более – при сталинской подозрительности), чтобы усомниться в трумэновской версии „полного неведения“, – замечает Печатнов. – С точки зрения Сталина, речь могла идти в лучшем случае о попустительстве со стороны Белого дома, а в худшем – о его преднамеренном сговоре с Черчиллем». Возрождался «угрожающий призрак англо-американского блока против СССР, который еще недавно казался в Москве маловероятным. Соединение же американской военно-экономической мощи и атомного оружия с глобальной стратегической инфраструктурой Британской империи не сулило для СССР ничего доброго (недаром и Сталин, и Молотов при чтении перевода речи Черчилля особенно подчеркнули именно эти ее пассажи). К этому силовому измерению добавлялся фронтальный идеологический вызов, впервые за последние годы столь отчетливо и резко брошенный англосаксами».
Американско-российский историк Владислав Зубок замечал: «Сталин и Молотов не могли не понимать, во что может вылиться англо-британский союз с геополитической точки зрения: экономический потенциал Америки и ее ядерная монополия в сочетании с военными базами Британской империи, расположенными по всему земному шару, – эта комбинация ставила Советский Союз в опасное окружение».
В «Правде» 8 марта появилась подобранная корреспондентами информация о критике речи Черчилля в США и Великобритании. 11 марта в «Правде» же были напечатаны развернутое изложение почти всей речи – на четырех полосах – и большая редакционная статья «Черчилль бряцает оружием». Ключевая фраза (переведенная как «железная завеса») была названа клеветой, а планы Черчилля – оторванными от реальности («широк размах г-на Черчилля, да хватит ли силенок?»).
Академик Евгений Тарле 12 марта в сверхжесткой статье в «Известиях» напомнил, что не Черчилль придумал термин «железный занавес», его использовал Геббельс в газете «Рейх» 24 февраля 1945 года, когда утверждал, что с продвижением Красной армии железный занавес упадет на немецкие земли. И Черчилль, как мы знаем, использовал его не впервые.
Сталин 13 марта дает интервью «Правде», Он явно накладывал новую программу Черчилля на хорошо в Москве известный план «Немыслимое».
«Вопрос. Как Вы оцениваете последнюю речь г. Черчилля, произнесенную им в Соединенных Штатах Америки?
Ответ. Я расцениваю ее как опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество.
Вопрос. Можно ли считать, что речь г. Черчилля причиняет ущерб делу мира и безопасности?
Ответ. Безусловно, да. По сути дела, г. Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию.
Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы, как единственно полноценная нация, должна господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит г. Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира.
По сути дела г. Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война.
Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеров господством черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство.
Трагедия г. Черчилля состоит в том, что он, как закоренелый тори, не понимает этой простой и очевидной истины.
Несомненно, что установка г. Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР. Ясно также и то, что такая установка г. Черчилля несовместима с существующим союзным договором между Англией и СССР…
Вопрос. Как Вы расцениваете ту часть речи г. Черчилля, где он нападает на демократический строй соседних с нами европейских государств и где он критикует добрососедские взаимоотношения, установившиеся между этими государствами и Советским Союзом?
Ответ. Эта часть речи г. Черчилля представляет смесь элементов клеветы с элементами грубости и бестактности… Г-н Черчилль квалифицирует все это как не имеющие границ „экспансионистские тенденции“ Советского Союза… Не требуется особого труда, чтобы показать, что г. Черчилль грубо и беспардонно клевещет здесь как на Москву, так и на поименованные соседние с СССР государства… Бывает, что иные люди не могут не клеветать, но надо все-таки знать меру…
Нельзя забывать следующего обстоятельства. Немцы вторглись в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Венгрию. Немцы могли произвести вторжение через эти страны потому, что в этих странах существовали тогда правительства, враждебные Советскому Союзу… Спрашивается, что может быть удивительного в том, что Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу? Как можно, не сходя с ума, квалифицировать эти мирные стремления Советского Союза как экспансионистские тенденции нашего государства?
Господин Черчилль утверждает дальше, что „коммунистические партии, которые были очень незначительны во всех этих восточных государствах Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность, и стремятся всюду установить тоталитарный контроль, полицейские правительства превалируют почти во всех этих странах и до настоящего времени, за исключением Чехословакии, в них не существует никакой подлинной демократии“.
Как известно, в Англии управляет ныне государством одна партия, партия лейбористов, причем оппозиционные партии лишены права участвовать в правительстве Англии. Это называется у господина Черчилля подлинным демократизмом. В Польше, Румынии, Югославии, Болгарии, Венгрии управляет блок нескольких партий – от четырех до шести партий, причем оппозиции, если она является более или менее лояльной, обеспечено право участия в правительстве.
Господину Черчиллю хотелось бы, чтобы Польшей управляли Соснковский и Андерс, Югославией – Михайлович и Павелич, Румынией – князь Штирбей и Радеску, Венгрией и Австрией – какой-нибудь король из дома Габсбургов и т. п. Господин Черчилль хочет уверить нас, что эти господа из фашистской подворотни могут обеспечить „подлинный демократизм“. Таков „демократизм“ господина Черчилля».
Господин Черчилль бродит около правды, когда он говорит о росте влияния коммунистических партий в Восточной Европе. Следует, однако, заметить, что он не совсем точен. Влияние коммунистических партий выросло не только в Восточной Европе, но почти во всех странах Европы, где раньше господствовал фашизм (Италия, Германия, Венгрия, Болгария, Финляндия) или где имела место немецкая, итальянская или венгерская оккупация (Франция, Бельгия, Голландия, Норвегия, Дания, Польша, Чехословакия, Югославия, Греция, Советский Союз и т. п.)…
Влияние коммунистов выросло потому, что в тяжелые годы господства фашизма в Европе коммунисты оказались надежными, смелыми, самоотверженными борцами против фашистского режима, за свободу народов. Господин Черчилль иногда вспоминает в своих речах о «простых людях из небольших домов», по-барски похлопывая их по плечу и прикидываясь их другом. Но эти люди не такие уж простые, как может показаться на первый взгляд. У них, у «простых людей», есть свои взгляды, своя политика, и они умеют постоять за себя. Это они, миллионы этих «простых людей», забаллотировали в Англии господина Черчилля и его партию, отдав свои голоса лейбористам. Это они, миллионы этих «простых людей», изолировали в Европе реакционеров, сторонников сотрудничества с фашизмом и отдали предпочтение левым демократическим партиям. Это они, миллионы этих «простых людей», испытав коммунистов в огне борьбы и сопротивления фашизму, решили, что коммунисты вполне заслуживают доверия народа. Так выросло влияние коммунистов в Европе. Таков закон исторического развития.
Конечно, господину Черчиллю не нравится такое развитие событий, и он бьет тревогу, апеллируя к силе. Но ему также не нравилось появление советского режима в России после первой мировой войны. Он также бил тогда тревогу и организовал военный поход «14 государств» против России, поставив себе целью повернуть назад колесо истории. Но история оказалась сильнее черчиллевской интервенции, и донкихотские замашки господина Черчилля привели к тому, что он потерпел тогда полное поражение. Я не знаю, удастся ли господину Черчиллю и его друзьям организовать после второй мировой войны новый поход против «Восточной Европы». Но если им это удастся, – что маловероятно, ибо миллионы «простых людей» стоят на страже дела мира, – то можно с уверенностью сказать, что они будут биты так же, как они были биты в прошлом, 26 лет тому назад.
Более того, Сталин воспринял это выступление как оскорбление. Причем не только со стороны Черчилля, но и Соединенных Штатов.
Об этом Сталин почти прямым текстом скажет следующему американскому послу генералу Смиту 4 апреля:
– Если бы в Советском Союзе появился какой-нибудь государственный деятель, который предпринял бы попытку выступить с речью против США, Советское правительство не допустило бы этого, так как оно не заинтересовано в том, чтобы оскорбляли его союзников.
Александр Верт, корреспондент «Санди таймс», вернулся в Москву в самый разгар скандала по поводу Фултонской речи, и «обнаружил, что люди сильно напуганы разговорами о новой войне». Как отмечал Верт, Фултонская речь вызвала непритворное беспокойство в Советском Союзе и стала психологически важным поворотным моментом в развитии холодной войны.
В советской прессе в те дни, заметил Печатнов, «угадывалось настойчивое стремление Сталина вбить клин между двумя потенциальными противниками СССР, играя на американских опасениях насчет „таскания каштанов из огня“ ради коварных англичан. Та же тактика „разведения“ США и Англии просматривалась и в других советских публичных комментариях к Фултону. В них избегалась критика американской политики, подчеркивалось дистанцирование Трумэна, акцентировались длительные традиции российско-американского сотрудничества».
В Вашингтоне уже мало внимания обращали на советскую реакцию на Фултон. Трумэн в мемуарах говорит о ней мимоходом, в контексте переписки по иранскому вопросу. Он утверждал, что официального ответа на его ноту по этому поводу не последовало. «Однако в сообщениях российской прессы подчеркивалось, что Госдепартамент „ошибся“ и в Иране не было никаких перемещений советских войск. Затем Кремль изменил тактику и начал громить Уинстона Черчилля за его речь в Фултоне, штат Миссури, и меня за то, что я ее поддержал. Именно в Вестминстерском колледже в Фултоне Черчилль впервые публично упомянул о „железном занавесе“. Русские прибегли к старой уловке – поднимать пыль, когда не хочешь, чтобы другой парень видел слишком хорошо.
Но наша разведка продолжала сообщать о присутствии российских войск в Иране. Иранцы, продвигаясь в районы, из которых, по словам русских, они вышли, обнаружили, что дороги перекрыты советскими военными частями. Сообщалось о трех крупных русских колоннах, шедших маршем: одна направлялась к столице Тегерану, другая – к турецко-иранской границе. Все указывало на то, что Россия твердо намерена добиться своего и намерена игнорировать как США, так и ООН.
Я обсудил все эти вопросы с министром Бирнсом и адмиралом Леги. Затем я велел Бирнсу послать прямое сообщение премьеру Сталину».
Правительство Ирана с американской подачи в ультимативной форме 18 марта поставило перед Советом Безопасности ООН вопрос о немедленном уходе всех советских войск.
На 25 марта по настоянию американцев были назначены слушания по Ирану в Совете Безопасности ООН. Москва обнаружила себя в этом вопросе в полной дипломатической изоляции. «Мы начали щупать этот вопрос – никто не поддерживает», – вспоминал Молотов. За день до начала слушаний Сталин отдал приказ о немедленном выводе войск из Ирана и попросил Кавама отозвать претензии из ООН.
В начале мая 1946 года эвакуация советских войск была полностью завершена. Сталин 8 мая направит письмо Пишевари, объясняя причины ухода: «В Иране нет теперь глубоко революционного кризиса. В Иране мало рабочих и они плохо организованы. Иранское крестьянство не проявляет пока серьезной активности. Иран не ведет сейчас войны с внешним врагом, которая могла бы ослабить реакционные круги Ирана в виде неудачи в войне… Но мы не могли их оставлять дальше в Иране, главным образом потому, что наличие советских войск в Иране подрывало основы нашей освободительной политики в Европе и Азии».
Однако вскоре после вывода наших войск иранское правительство по сути торпедировало все договорённости с Москвой. В конце ноября Кавама под предлогом необходимости проведения новой выборной кампании в меджлис ввел во все провинции страны, включая два мятежных региона, правительственные войска. Азербайджанская и Мехабская (Курдская) республики просуществовали до декабря 1946 года. Против них выступили иранская и иракская армии при поддержке Великобритании и США и утопили сепаратистские движения в крови.
Для Вашингтона решение Сталина вывести войска из Ирана стало еще одним весомым аргументом в пользу того, что с СССР нужно разговаривать исключительно языком давления и угроз, желательно с использованием ядерного шантажа.
Холодная война вступала в свои права.
Так кто же и почему развязал холодную войну?
Общепринятые на Западе аргументы о том, что холодную войну породили экспансионистские планы Советского Союза, по большей части безосновательны. У Советского Союза не было ни планов, ни возможности претендовать на доминирование в Евразии.
Вместе с тем, если даже в Соединенных Штатах, на территорию которых не упал ни один снаряд, существовали после войны «комплекс уязвимости» и опасения новой агрессии, то что уж говорить об СССР, пережившем длительную и жесточайшую вражескую оккупацию, понесшем огромные людские жертвы и материальные потери. Поэтому, конечно, советское руководство было преисполнено решимости не допустить повторения подобной катастрофы в будущем.
И советские военные планы первых послевоенных лет отражали существовавшие реалии, носили сугубо оборонительный характер и предусматривали удержание линии обороны по границе советской зоны в Германии. Никакие наступательные операции в Западной Европе даже не планировались. Так, планом обороны страны на 1947 год ставилась задача обеспечить целостность границ на Западе и Востоке, установленных международными договорами после Второй мировой войны, быть в готовности к отражению возможной агрессии противника.
У Советского Союза не существовало планов – ни явных, ни тайных – агрессии против западных государств, в чем его подозревали и обвиняли. «Нет никаких, ни прямых, ни косвенных доказательств того, что советское руководство в те годы стремилось к конфликту с США», – справедливо замечал Анатолий Уткин.
Советский Союз проводил стремительное сокращение своих Вооруженных сил. Принятый 23 июня 1945 года закон о демобилизации армии и флота предусматривал их последовательный перевод на штаты мирного времени. Демобилизация началась 5 июля 1945 года и завершилась в 1948 году. Количество военных округов в 1945–1946 годы сократилось с 33 до 21. Значительно уменьшились советские контингенты в Восточной Германии, Польше и Румынии. В сентябре 1945 года наши войска были выведены из северной Норвегии, в ноябре – из Чехословакии, в апреле 1946 года – с датского острова Борнхольм, в декабре 1947 года. – из Болгарии.
Сам Сталин отверг и широкомасштабные послевоенные планы руководства Военно-морского флота и лично адмирала флота Кузнецова, о строительстве океанского военного флота как чрезмерно дорогостоящие и избыточные для решения главной задачи на море – обеспечения береговой обороны.
Советский Союз и демонстративно выражал свое стремление к миру. Когда встал вопрос о том, какой подарок сделать Организации Объединенных Наций, Кремль решил преподнести скульптуру Е. В. Вучетича «Перекуем мечи на орала». Ее установили перед главным зданием ООН.
Более того, Москва была крайне заинтересована в продолжении сотрудничества с западными странами. «СССР нуждался в мире, экономической помощи и дипломатическом молчаливом признании бывших союзников. Не было другого выбора в тот момент, как продолжать стремиться к сотрудничеству с американцами и британцами; как они зависели от Сталина, чтобы победить Гитлера, так и Сталин теперь зависел от продолжения англо-американской доброй воли, если он хотел добиться своих послевоенных целей разумной ценой. Он поэтому
Это – что касается желания. А дальше – что касается возможностей.
«С Германией и Японией, лежащими в руинах, – подчеркивает Миршаймер, – Советский Союз возник из Второй мировой войны как потенциальный гегемон в Европе и Северо-Восточной Азии… Если какое-то государство имело веские основания хотеть управлять Европой, это был Советский Союз в 1945 году. Он дважды подвергался вторжению Германии в течение тридцати лет, и каждый раз Германия заставляла его платить огромную кровавую цену. Никакой ответственный советский лидер не упустил бы возможность стать гегемоном Европы по итогам Второй мировой войны.
Гегемония, однако, был невозможна по двум причинам. Первая, учитывая огромный ущерб, который Третий рейх нанес советскому обществу, Сталин вынужден был сконцентрироваться на реконструкции и восстановлении после 1945 года, а не на новой войне. Поэтому он сократил численность советской армии с 12,5 млн в конце Второй мировой войны до 2,87 млн к 1948 году. Вторая, Соединенные Штаты были исключительно богатой страной, у которой не было ни малейших намерений позволить Советскому Союзу доминировать в Европе и в Северо-Восточной Азии».
Контуры послевоенного мира, как его хотели бы видеть в Москве, прорабатывались при общей координации Молотова тремя правительственными комиссиями: Ворошилова – по условиям перемирия, Майского – по репарациям, Литвинова – по мирным договорам. В их многочисленных рекомендациях не было ничего угрожающего Западу, советские представления о послевоенном мироустройстве допускали возможность «полюбовного» раздела сфер влияния с недавними союзниками.
Запад не мог бы предъявить Сталину длинный список нарушенных обещаний и обязательств. Ему инкриминировали политику в странах Восточной Европы. Он действительно обещал проводить там выборы. Он их и проводил. Другое дело, что Запад не устраивали их результаты, и Москву обвиняли во влиянии на их исход. Такие обвинения не были безосновательны. Как и обвинения из Москвы во вмешательстве оккупационных сил и администраций союзников во внутриполитический и избирательный процесс в странах Западной Европы. В 1951 году Черчилль поразил одного из своих личных секретарей, заявив, что «Сталин никогда не нарушал слово».
Следует подчеркнуть, что до 1947 года Москва избегала коммунизации восточно-европейских стран. Эрик Хобсбаум справедливо замечал: «Даже в 1945–1947 годах уже можно было понять, что СССР не строил планов экспансии и не рассчитывал на какое-либо дальнейшее расширение коммунистического влияния за пределы, оговоренные на конференциях 1943–1945 годов. И действительно, даже там, где Москва контролировала зависимые от нее режимы и коммунистические движения, они не были особенно склонны строить свои государства по образцу СССР, а создавали смешанные экономики под руководством многопартийных парламентских демократий, весьма отличавшихся от „диктатуры пролетариата“ и еще более – от однопартийной диктатуры».
В чем в СССР явно ошиблись, так это в оценке степени готовности Запада поддерживать и после окончания войны сколько-нибудь пристойные отношения с Советским Союзом, терпеть наличие у нас собственной зоны влияния. Печатнов отмечал, что «советские эксперты недооценили солидарность Запада, особенно перед лицом угрозы расширения советского влияния. Их поглощенность американской финансово-экономической экспансией помогла „проглядеть“ другую – военно-стратегическую экспансию США, связанную с новым глобальным пониманием ими своих интересов безопасности и угроз этим интересам. Этот же экономический детерминизм приводил советских экспертов к преувеличению западной заинтересованности в развитии торговых связей с СССР. Не оправдались и расчеты на сохранение советской сферы влияния открытой и ограниченной… В Вашингтоне готовились к худшему, а в Москве – к лучшему, и это не сулило большого взаимопониманием в будущем».
Свою роль в развязывании войны сыграла Великобритания, хотя скорее больше лично Уинстон Черчилль.
Многовековая британская политика, основанная на том, чтобы создавать противовес сильнейшей континентальной державе Европы, дала себя знать и на этом этапе истории. Причем Черчилль несся к «холодной войне» впереди американского паровоза. Причем Трумэн против этого совсем не возражал.
Филипп Денисович Бобков, который возглавит одной из ключевых управлений в КГБ, жестко и образно обозначит, как в СССР оценивали роль Черчилля: «Трумэну нужен был кто-то (как когда-то Черчиллю нужен был Гитлер), кто мог бы исполнить роль „бешеного пса“ ситуации».
Правда, роль Соединенного Королевства явно померкла на фоне двух поднявшихся сверхдержав – США и Советского Союза. Аверелл Гарриман писал, что Великобритания «заложила свое будущее, чтобы заплатить за войну, и теперь была на пороге банкротства… Она настолько слаба, что ей придется следовать за нашим лидерством… сделает все, на чем мы будем настаивать, и не будет рисковать в одиночку». Мягкое устранение Британской империи как глобального конкурента в рамках «союзничества» во многом и было сутью американской политики.
Причины превращения Второй мировой войны в холодную войну были не в Москве и даже не в Лондоне – при всей очевидной подстрекательской роли Черчилля, сама Великобритания в послевоенном мире не могла производить тектонических изменений, ее силы были уже не те.
Главные причины надо искать в Вашингтоне.
Американская экономическая и военная мощь, монопольное обладание ядерным оружием подвигли Соединенные Штаты к практическому решению вопроса о своем глобальном доминировании. К занятию места на вершине глобальной пищевой цепочки.
Опыт Второй мировой способствовал масштабному сдвигу в американской внешнеполитической стратегии – от довоенной концепции континентальной обороны, или обороны только Западного полушария, к концепции глобальной обороны. Как скажет Джордж Маршалл, когда станет госсекретарем, «на практике мы не можем более удовлетворяться обороной полушария как основой нашей безопасности, мы должны заботиться о мире во всём мире».
Со времен великих географических открытий борьба за мировое господство была борьбой за господство в Европе. Естественно, Соединенные Штаты, приступая к созданию системы собственной гегемонии, уделили Европе повышенное влияние. Так Западная Европа, включая колониальные империи, оказалась в американской орбите влияния – в «альянсе демократий».
Но США себя видели хозяевами и в Тихом океане, и в Восточной Азии, и в Латинской Америке. Имели глобальное военное присутствие, наращивали военную мощь. И Вашингтону необходимо было обоснование для поддержания глобальной военной машины. «СССР с его огромными военными ресурсами и чуждой идеологией представлялся идеальным функциональным эквивалентом фашистской угрозы, дающим как нельзя более подходящее и единственно возможное оправдание дальнейшего наращивания американской военной мощи», – справедливо замечал Печатнов.
Ощущение собственного всемогущества подкреплялось монопольным обладанием ядерным оружием. Бомба стала одним из важных факторов начала «холодной войны». Удивительно, но эту мысль точно сформулировал Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, либеральный глава МИД при Горбачеве: «Для меня, однако, совершенно очевидно, что первая строка этой истории была написана атомными „чернилами“. И уж никто, наверное, не возьмется оспаривать тот факт, что отнюдь не в Советском Союзе разработали первый их рецепт, что не наша страна начала гонку ядерных вооружений, не раз подводившую „холодную войну“ к порогу войны „горячей“… Не мы первые взорвали атомную бомбу. Не мы призвали к „холодной войне“ против недавних союзников. Не мы начали эту войну, надолго рассекшую Европу и Германию „железным занавесом“».
Сталин мог бы предъявить очень длинный список нарушенных обязательств Запада. Экономическая помощь не только не была предоставлена. СССР сразу оказался под жесткими экономическими санкциями, которые исключали саму возможность не то, что помощи, а элементарного экономического сотрудничества с Западом.
Если у СССР не было планов нападения на западные страны, то у западных стран с мая 1945 года планы войны с Советским Союзом были.
Лондон начал готовить планы войны с СССР – план «Немыслимое», – еще до того, как это начали делать в Вашингтоне. Трумэн план не отверг, его на время отложили в сторону. Но в 1946 году с «Немыслимого» стряхнули пыль и начали активно обсуждать его на многосторонней основе.
В серии секретных директив Объединенного комитета военного планирования – «Жаркий день», «Испепеляющий жар», «Клещи» и «Встряска» – принятых в 1945–1946 годах, содержались подробные планы ядерной бомбардировки крупнейших советских городов и промышленных центров.
В ноябре 2014 года были рассекречены документы ФБР, согласно которым в 1947 году Черчилль обращался к влиятельному сенатору-республиканцу Бриджесу с просьбой убедить президента Трумэна нанести ядерный удар по Советскому Союзу, чтобы решить вопрос о «советской угрозе» раз и навсегда.
Апогеем «холодной войны» считается конец 1940-х и 1950-е годы. Тогда уровень враждебной, де-факто военной пропаганды, охота на ведьм достигли апогея, напоминая сегодняшние дни. Эта острая схватка почти наверняка привела бы к Третьей мировой войне, если бы СССР не создал собственное ядерное оружие в 1949 году, сделав тотальную войну теоретически немыслимой, ведущей к уничтожению всех.
Для того чтобы начать войну, пусть и холодную, против своего недавнего союзника во Второй мировой, необходимо было резко развернуть общественное мнение в собственной стране.
Ни слова против правительств, государств или народов США или Великобритании не было ни в выступлениях Сталина и других лидеров нашей страны, ни в советской прессе вплоть до Фултонской речи. Антисоветская кампания в западной прессе возобновилась еще даже до дня победы над Германией. И поднялась девятым валом после Фултона. Оценки СССР в американском обществе начали быстро меняться. В марте 1945 года 55 % процентов американцев, по опросам Гэллапа, доверяли СССР, в марте 1946 года таковых оставалось 33 %.
И никому уже в американском правящем классе и СМИ не было дела до того героизма, который проявил советский народ, и до тех жертв, которые он понес. Бруно Понтекорво – итало-американо-советский физик – замечал: «Тогда, как и сегодня, я считаю ужасно несправедливым и аморальным крайне враждебное в конце войны отношение Запада к Советскому Союзу, который за счет невиданных жертв внес решающий вклад в победу над нацизмом».
Кроме того, Запад никогда не смотрел на советских людей, на русских, как на ровню. Американские, европейские политики никогда не скрывали чувство собственного превосходства. Многовековое восприятие русских как варварское племя было перенесено и на советский народ. Советских руководителей воспринимали как диких людей. Сталина – как Аттилу. Такое отношение присутствует и у историков. Так, британский историк войны Эндрю Робертс пишет: «Надо признать, альянс держался главным образом благодаря Рузвельту… Но даже исключительное аристократическое обаяние американского президента было бессильно пред убийственным упрямством сына грузинского сапожника-пьяницы».
Страны, обладавшие огромными колониальными империями, где не задумываясь пускали в ход оружие против борцов за свободу, и практиковавшие системный расизм и в собственных странах, и в глобальном масштабе, объявили себя носителями свободы и высших ценностей.
Когда враг был повержен и сломавший ему хребет союзник стал не нужен, моментально воспроизвелись традиционные стереотипы. Вышла на поверхность принципиальная неспособность Запада разговаривать на равных с другими цивилизациями. Принципиальная неспособность Запада признавать и замечать существование альтернативных линий развития и культурных особенностей. Принципиальное восприятие остальных стран и народов как недоразвитых, которым следует указывать путь истинный.
Холокост, истребление миллионов советских граждан часто называют уникальным злодеянием в человеческой истории. Но эти чудовищные преступления не возникли из ниоткуда. Известный британский историк Роджер Осборн в этой связи пишет: «Столетиями белокожие европейцы христианского вероисповедания воспринимали себя как расу, превосходящую все прочие и наделенную правом уничтожать других во имя своей цивилизации, – в предшествующие 150 лет (и дальше в глубь истории) люди, чей цвет кожи и обычаи были иными, подвергались пыткам, побоям, издевательствам и массовым убийствам в порядке вещей, по единственной причине своей инаковости, а к началу ХХ века стало естественным не только рассматривать отличающихся от тебя и твоей среды (включая необразованные массы) как стоящих на нижней ступени биологического развития, но и видеть в них потенциальную угрозу жизнеспособности европейской цивилизации – и подкреплять свои убеждения „рациональными“ лженаучными теориями».
Теории превосходства западной цивилизации не исчезли после Второй мировой. Они и сейчас не исчезли. Запад был убежден в своем праве задавать стандарты развития всему человечеству. Разумеется, во имя его блага. На словах. На деле – во имя сохранения своего доминирования.
Представление о собственной исключительности имело следствием мнение о своей способности просто раздавить разрушенный и нищий СССР как конкурента, чтобы он не создавал проблем для доминирования англосаксов.
Имели значение и идеологические различия. Антикоммунизм в Америке имел уже глубокие корни. А борьба с компартией давно велась довольно активно не только в самих США, но и – под американским руководством – в глобальном масштабе, особенно, в Западном полушарии. Классовый антагонизм хорошо просматривается в том, как герцогская кровь Черчилля вскипала негодованием против социалистических теорий даже внутри Англии.
И, конечно, как и чаще всего в истории, сыграл свою роль фактор личности. В истории вообще очень мало объективного, она аристократична. «Холодной войны» могло и не быть, проживи Рузвельт подольше.
Сьюзен Батлер замечала: «Антироссийские настроения всегда существовали даже в ближайшем окружении Рузвельта во время войны (они отмечались даже у его основных помощников, в том числе у адмирала Уилсона Брауна и адмирала Леги), хотя в интересах своей карьеры и с учетом неординарной личности Рузвельта эти лица, как и многие другие, пока он был жив, держали свое мнение при себе… После смерти Рузвельта антироссийские настроения, которые больше никто не сдерживал, прочно овладели всей страной. При Трумэне в повседневной внешнеполитической практике выстраивания отношений с Россией стали прислушиваться, прежде всего, к голосам таких лиц, как Джордж Кеннан, „длинная телеграмма“ которого явилась основой для американской „политики сдерживания“, и ДжозефС.Грю, заместитель госсекретаря (оба считали нормализацию отношений с Советским Союзом невозможной и нежелательной, оба, вместе с А. Гарриманом, в 1933 году выступали против установления дипломатических отношений с Советским Союзом)».
Весной 1946 года Энтони Иден сказал: «Если бы Рузвельт жил и сохранил свое здоровье, он никогда бы не позволил развиваться нынешней ситуации. Таким образом, его смерть явилась бедствием неизмеримых размеров».
Громыко рассказывал о своей встрече с Нельсоном Рокфеллером, который заметил:
– Я полагал, что тенденция поддержания корректных отношений с Советским Союзом будет более устойчивой. Но умер Рузвельт, а с ним умерла и та решимость, которая была в достаточном запасе у администрации покойного президента в вопросах отношений с вашей страной… Сейчас начали дуть другие ветры, которые неизвестно, куда нас с вами вынесут.
Громыко писал, что «на руль управления политикой положили свои руки деятели, которые все более отходили от курса сотрудничества между СССР и США во время войны против общего врага – фашистской Германии. Уже в первые годы администрации Трумэна это виделось достаточно отчетливо».
Сам по себе Черчилль, тем более лишившийся власти после поражения его партии на выборах, даже ни одна страна мира, кроме США, не были способны вызвать тектонические сдвиги в мировой политике.
Холодная война началась потому, что таким был выбор правящей западной элиты. Прежде всего самого Трумэна. «Сенатора от Пендергаста» – выходца из фактически мафиозной группировки Пендергаста в Канзас-сити. Став президентом, он сохранил все инстинкты и повадки гангстерского клана, где с врагами не церемонятся. В СССР Трумэн предпочли увидеть врага, в отношении которого возможно все.
Сталин в долгу не остался.
В июльском номере «Foreign Affairs» за 1947 год была опубликована статья «мистера Х» «Источники советского поведения». Это было журнальное переложение «длинной телеграммы» Джорджа Кеннана. Он не использовал термин «холодная война». Но он вдохновил известного журналиста Уолтера Липпмана написать серию очерков, которые он позже собрал в книгу под названием «Холодная война». Так появился и термин для описания того поворота, который уже осуществила политика США.
Как выяснилось, ставка на доминирование и противодействие любому, кто может поставить это доминирование под вопрос – базовый инстинкт политики тех западных государств, которые обладают субъектностью.
Тогда это были США и Великобритания.
Сейчас это только Соединенные Штаты.