Думаю, началось это давно. Гораздо раньше, чем засуетились астрономы, и уж точно задолго до того, как об этом узнал я. Насколько давно – не представляю: может, тысячи лет назад, а может, и больше. Сам я узнал об этом одним мартовским вечером из газеты.

Джейн хозяйничала на кухне. Я устроился в большом мягком кресле и просматривал передовицы – милитаристская болтовня, рассуждения о контроле над инфляцией. Потом пробежался по разделу самоубийств и по разделу уголовной хроники. Пролистывая последние страницы, я наткнулся на небольшую заметку.

«Астрономы теряют звезды» – гласил заголовок. Судя по фамильярному стилю, это была типичная бульварная беллетристика. «Доктор Вильгельм Менцнер из обсерватории Сан-Джейн не может отыскать некоторые звезды Млечного Пути. Такое впечатление, говорит доктор Менцнер, что они попросту исчезли. Многочисленные фотографии звездного неба подтверждают: многие неяркие звезды пропали с небосвода. Они были на небе еще совсем недавно – судя по фотографиям, сделанным в апреле 1942 года…» Дальше автор перечислял пропавшие звезды – их названия ничего мне не говорили – и отечески журил ученых за рассеянность: только представьте, писал он, потерять нечто такое огромное, как звезда. Впрочем, волноваться не стоит, подытоживал журналист, звезд на небе еще много.

Заметка в тот момент показалась мне забавной, хоть и сомнительной по стилю. Я не очень хорошо разбираюсь в науке – я торговец одеждой, – но ученых я всегда уважал. Стоит только посмеяться над ними, и они тут же придумывают какую-нибудь гадость вроде атомной бомбы. Лучше уж относиться к ним с почтением.

Не помню, показал я заметку жене или нет. Если и показал, значит она ничего не сказала.

Жизнь текла своим чередом. Я ездил в свой магазин на Манхэттен и возвращался домой в Куинс. Через несколько дней появилась другая статья. Написал ее доктор наук, и фамильярным стилем здесь и не пахло. В статье говорилось, что звезды с огромной скоростью исчезают из нашей галактики Млечный Путь. Обсерватории обоих полушарий подсчитали, что за последние пять недель пропало несколько миллионов далеких звезд.

Садились бы они на Земле или на любой из планет Солнечной системы, Маглио направил бы судно вниз отработанным движением, легко и непринужденно. Но поскольку они были далеко, в огромной неизученной галактике, где-то возле Альтаира, он сжимал рукоятку тяги до боли в пальцах, готовый мгновенно поддать мощности, если что-то пойдет не так. Что-то… но что?

На худом лице пилота блестели капельки пота. В его памяти всплывали байки космонавтов, над которыми он когда-то посмеивался, – о планетах-миражах, где посадочные дистанции предательски обманчивы, о живых планетах, о планетах смерти. И его ничуть не успокаивало, что ни одна из этих диковин так и не была открыта. Ведь их корабль первым вышел в межзвездное пространство. Но именно их корабль мог столкнуться с любой из этих опасностей, и мысль об этом не давала покоя.

Навигатор Зальцман пытался осуществить неисполнимый трюк: одним глазом считывал показания шести приборов, вторым же старался рассмотреть несущуюся навстречу красную планету. При этом он сжимал ручку вспомогательной тяги – на тот случай, если что-то произойдет с главным двигателем. Или с Маглио. Будь у него третий глаз, он еще следил бы и за бортинженером Оливером.

Оливер в ожидании вероятного нападения противника сидел за большой атомной пушкой. Сняв ее со всех предохранителей, он наставил пушку в центр планеты. Его палец напружинился на спусковом крючке. За последние дни он почти убедил себя в том, что по ту сторону планеты, за ее краем, их подкарауливает космический флот инопланетян. А может, взять да и пальнуть, просто чтоб неповадно было?

Когда они подлетели ближе, Зальцман смог различить раздвигающиеся контуры суши. На лице планеты проступили красные, розовые и фиолетовые леса. Корабль с ревом пронизывал все более плотные слои атмосферы. Разбросанные по лесам черные точки увеличивались, превращаясь в города и поселки. Зальцман наспех отметил расположение населенных пунктов – он был слишком занят приборами, чтобы четко отпечатать в памяти все подробности местности.

Капля пота закатилась в правый глаз Маглио, но он не решался ни протереть его, ни даже моргнуть. Поверхность планеты приближалась, раздвигаясь во все стороны. А вдруг она распахнется гигантским ртом, как любили подшучивать на базе Плутона? Или случится что-нибудь похлеще? Маглио сильнее сдавил рукоятку тяги в ожидании какого-нибудь подвоха.

Корабль ревел, рассекая воздух и постепенно теряя скорость…

…Но в конечном итоге снижение прошло без происшествий. Маглио взял себя в руки, высмотрел свободный участок и элегантным маневром посадил корабль. Оливер в конце концов поборол страхи и поставил орудие на предохранители. Зальцман поднял дрожащую руку и внимательно рассматривал отпечаток ручки управления на ладони.

Все было в порядке. Ни оравы нападающих инопланетян, ни чудовищ – по крайней мере, пока. Ни двадцатиметровых драконов, ни зеленоглазых упырей. Только красный лес – немного подпаленный там, где корабль прошел над верхушками деревьев, но все еще мирный.

После мгновения тишины космонавты бросились хлопать друг друга по спине, загомонили от избытка чувств, от того, что тревоги остались позади. Зальцман подхватил невысокого Маглио, широко улыбнулся ему и перебросил к Оливеру. Бортинженер крякнул, поймав Маглио, и на мгновение растерялся. Потом решил, что его достоинство унижено до конца полета, и перебросил пилота обратно Зальцману.

– Эй, обезьяны, полегче, – возмутился Маглио, вырываясь из объятий и приглаживая волосы, – или я сдам вас юфангам.

Кто виноват, они так и не выяснили. Фаня съязвил, что если бы Донни имел не только комплекцию, но и хотя бы интеллект быка, то не забыл бы проверить топливные баки. Донни был в два раза крупнее Фани, но думал в сто раз медленнее: на быстрый обмен колкостями у него не хватало смекалки. Поразмыслив, он заявил, что, скорее всего, это огромный нос Фани загородил датчик топлива и помешал ему правильно считать показания.

До Тетиса оставалось двадцать световых лет, а трансформаторного топлива в аварийном баке – кот наплакал.

– Ладно, – сказал Фаня чуть погодя. – Что сделано, то сделано. Выжмем еще три световых года из остатков топлива, а потом переключимся на атомные двигатели. Дай-ка «Путеводитель по галактике», если не забыл и его тоже.

Донни вытащил из шкафа объемистую книгу, и они приступили к ее изучению.

«Путеводитель» сообщил, что они находятся в удаленной, редко посещаемой части космоса, о чем они знали и так. Неподалеку – планетарная система Хэттерфилд, но там отсутствует разумная жизнь. Рядом Серсус, он населен, но на нем нет топливных заправок. Та же история с Иллед, Ханг и Пордерай.

– Вот! – воскликнул наконец Фаня. – Прочти это, Донни. Если умеешь читать, конечно.

– Касцелла, – медленно прочитал Донни, водя по строчкам толстым указательным пальцем. – Звезда М-типа. Система включает три планеты, на второй – разумная жизнь гуманоидного типа. Атмосфера содержит кислород. Культура немеханическая, религиозная. Население дружественное. Уникальное общественное устройство, подробное описание – в бюллетене «Галактический обзор № 33877242». Оценочная численность населения – три миллиарда. Базовый словарь касцеллианских слов заархивирован на ленте Кас33b2. Дата повторного обследования: 2375 год. Присутствует аварийный запас трансформаторного топлива, радиосигнал в системе координат 8741 кгл. Описание прилегающей к хранилищу местности: необитаемая равнина.

– Трансформаторное топливо, чувак! – возликовал Фаня. – Судя по всему, мы доберемся-таки до Тетиса. – Он задал новый курс на пульте управления. – Если топливо на Касцелле все еще цело.

– А нужно читать про уникальное общественное устройство? – спросил Донни, отрываясь от «Путеводителя».

– Всенепременно, – сказал Фаня. – Прямо сейчас сгоняй на Землю, на главную галактическую базу, купи два экземпляра бюллетеня – себе и мне.

– Ох, я и забыл, – помедлив, признался Донни.

– Посмотрим, что у нас есть, – забормотал Фаня, вытягивая из ячейки корабельную библиотеку языков. – Касцеллианский, касцеллианский… вот! Донни, веди себя хорошо, пока я буду изучать язык. – Он вставил кассету в гипнофон и щелкнул переключателем. – Еще один никчемный язык в мою перегруженную голову, – посетовал он, отдаваясь во власть гипнофона.

Эдди Макдермотт на мгновение замер в дверях аудитории и, затаив дыхание, на цыпочках прокрался на свое место. Лучший друг Морт Эддисон взглянул на него с укором: занятие идет уже четверть часа, а на лекции профессора Карнера не опаздывают. Особенно в первый день.

Впрочем, профессор ничего не заметил: он стоял к студентам спиной и чертил на доске схему.

Эдди вздохнул с облегчением.

– Итак, – повернулся к аудитории Карнер, – предположим, вы пишете про… э… венерианского тренгенера, у которого, как известно, три ноги. Как вы его изобразите?

Один из студентов поднял руку:

– Я бы назвал его трехногим чудовищем, зародившимся в кошмарном аду…

– Неверно, – спокойно ответил Карнер. – Да, именно так живописали на заре нашей профессии. Но не забывайте: читатель сейчас продвинутый, метафорами его не проймешь. Чтобы его зацепить, надо, наоборот, сдерживать фантазию. Понимаете? Сдерживать! Ну, кто-нибудь еще?

Морт поднял руку, глянул на Эдди и сказал:

– А если так: сгусток оранжевой протоплазмы с тремя конечностями, ощупывающий все вокруг себя наподобие осьминога?

– Уже лучше, – ответил Карнер. – Сгусток протоплазмы – это хорошо и очень точно. Но стоит ли сравнивать его с осьминогом?

– А почему нет?

– Осьминог – это форма жизни, хорошо известная на Земле. Он не пробуждает ни страха, ни интереса. Лучше сравните тренгенера с другим инопланетным монстром… с косоротым эдделем с Каллисто, например. – И Карнер победительно улыбнулся.

Эдди, хмурясь, почесал стриженную ежиком белобрысую голову. Ему больше понравилось первое описание. Хотя Карнеру, конечно, виднее. Ведь он – один из самых знаменитых авторов и сделал университету одолжение, согласившись вести курс. Некогда Эдди читал кое-какие тексты Карнера, и у него просто мороз шел по коже. Взять хоть описание сатурнианских мозгов, которые парализовали весь флот Земной конфедерации. Да, вот это история…

Осознавая важность момента, капитан Пауэлл напустил на себя беззаботный вид и вошел в рубку «Рискового». Поначалу он даже подумывал засвистеть, но потом решил, что не стоит. В конце концов, это не в его стиле, а астронавты шкурой чуют неладное, их даже мелочи настораживают.

– Всем привет, – сказал он и плюхнулся в мягкое кресло. Дэнтон, штурман, кивнул, от души зевнув. Бортинженер Аррильо посмотрел на часы.

– Стартуем по графику, Сэм?

– Ну да, – ответил Пауэлл. – Через два часа.

Бортинженер и штурман буднично покивали головами, словно полеты на Марс – дело совершенно обычное. Капитан, помедлив немного, добавил:

– Мы, кстати, берем на борт еще одного члена экипажа.

– Это еще зачем? – Загорелое лицо Дэнтона выразило недоверие.

Аррильо угрожающе поджал губы.

– Третий штаб распорядился, в последний момент, – как ни в чем не бывало ответил Пауэлл. Его подчиненные даже не шевельнулись, однако капитану почудилось, будто они на него надвигаются. Необъяснимая сила всегда сближает членов экипажа, заставляя блюсти замкнутость круга и охранять свою территорию.

– И какую работу поручили новичку? – поинтересовался Аррильо. Коренастый и очень смуглый, с острыми зубами и кучерявой черной шевелюрой, он напоминал чудовищно умного жесткошерстного терьера, готового всегда облаять чужого пса, даже если такового поблизости нет.

– Вы ведь знаете про паранормов? – как бы невзначай спросил капитан.

– Еще бы! – живо отозвался Аррильо. – Слыхал я про этих шизиков.

– Да не шизики они, – задумчиво протянул широколицый Дэнтон.

– Значит, – продолжил Пауэлл, – вы и про Уэверли слышали. Тот парень, что пытается приспособить паранормов к жизни в обществе, найти их способностям применение. У него под опекой телепаты, предсказатели погоды и прочие таланты.

– Про Уэверли я в газете читал, – сказал Дэнтон. – Его питомцев еще называют экстрасенсами.

– Точно. В общем, этот тип, Уэверли, собирает экстрасенсов чуть ли не на помойках, подыскивая им нормальную работу. Верит, что их дару есть применение.

– То есть мы берем на борт паранорма? – уточнил Дэнтон.

– Точно, – ответил Пауэлл, внимательно присматриваясь к подчиненным. Астронавты – народ забавный, многие из них прикипают к одиночеству и опасностям космоса и при этом наглухо закрываются от внешнего мира. А еще эти труженики новейшей области человеческой деятельности – жуткие ретрограды. Если старое работает, то зачем вводить новое, ведь оно может стоить тебе жизни!

Принять в свои ряды паранорма им будет очень нелегко.

– Кому он нужен? – злобно спросил Аррильо, явно встревоженный, что из-за новичка его собственный авторитет пошатнется. – Не хватало еще, чтобы у нас на борту кто-то мысли читал!

– Он не читает мысли, – попытался успокоить его Пауэлл. – Наш новичок займется другой, очень важной работой.

– Какой же? – поинтересовался Дэнтон.

Пауэлл нерешительно помедлил и наконец выдавил:

– Он должен помочь нам при взлете.

– Как?!

– С помощью телекинеза, – протараторил Пауэлл. – Наш новенький передвигает предметы силой мысли.

Дэнтон ничего не ответил, зато Аррильо, поглядев на капитана, разразился хохотом:

– Силой мысли! А у него извилины от натуги не распрямятся?

– Распрямятся – так мы из них веревочки свяжем и сделаем для него упряжь!

– Смотри, чтобы тебя самого не запрягли, Сэм!

Пауэлл широко улыбнулся, мысленно похвалив себя за остроумие. Лучше уж пусть члены команды над ним смеются, чем бьют по морде.

Пригладив усы, командир сообщил:

– Новенький скоро прибудет.

– Ты серьезно? – переспросил Дэнтон.

– Как никогда.

– Но, Сэм…

– Позволь, я кое-что объясню, – прервал штурмана Пауэлл. – Телекинез – способность, которой наделен будущий член нашего экипажа, – это неизученная и почти неизвестная науке форма управления материей. Это энергия, позволяющая передвигать предметы, порой даже очень крупные. Она реальна, и она действует.

Штурман и бортинженер слушали капитана внимательно, хотя и с долей настороженности. Пауэлл глянул на часы:

– В штабе считают, если паранорм поможет нам взлететь, то мы сэкономим изрядное количество топлива. То есть увеличим резерв.

Если вы знаете человека, способного с помощью мысленной энергии прожечь дырку в ковре или взорвать ракету, которая должна была вот-вот оторваться от земли и полететь на Луну, обращайтесь к Сэму Уэверли из компании «Необузданные таланты» – это единственная организация, занимающаяся трудоустройством таких необычных людей. Но если вы станете агитировать за кого-то вроде Сидни Эскина (это ученый и недавний пациент сумасшедшего дома в Блекстоуне, оттуда сбежавший), который «наблюдал» людей столь странным образом, что приводил их в полное замешательство, то мы глубоко убеждены: мистер Уэверли вряд ли благосклонно отнесется к вашей письменной просьбе принять у себя подобную личность. Почему? А вот сейчас некто Роберт Шекли и расскажет вам эту абсолютно невероятную историю. Похоже, она одна из самых лучших и смешных в серии его рассказов, написанных до того, как он полностью переключил свой интерес на совершенно иные области; надеемся, впрочем, что он вскоре вновь вернется к прежнему занятию.

– Ну что, космический заяц, выметайся. – Младший офицер улыбался широко, по-мальчишески.

– Может, обсудим это? – спросил Эдгарсон, спускаясь по трапу и стараясь не терять достоинства. – Вовсе не обязательно бросать меня в этой глуши… – Он указал на пустынную посадочную площадку, примитивные постройки из кирпича, асфальтовую дорогу – все признаки атомной отсталой цивилизации. – Поверьте, я отработаю проезд, только подбросьте меня в какое-нибудь цивилизованное…

Люк с лязгом захлопнулся. Эдгарсон вздохнул и поспешил отойти от корабля.

«Боже мой, – подумал он, – я даже не знаю названия планеты, на которую меня выбросили!»

Расправив плечи, он вышел на дорогу. Позади него корабль тихо и грациозно взмыл в небо. Как только он растворился в вышине, Эдгарсон позволил себе ссутулиться.

Чертовы звездолетчики…

Впрочем, за что их винить? У безбилетников нет никаких прав – он знал это изначально. Просто у него не было другого выхода.

Когда все его деловые проекты на Мойре-2 потерпели фиаско, ему пришлось уносить ноги. Самый простой способ, если у тебя в кармане ни гроша, – спрятаться на борту корабля-дальнобойщика. Эдгарсону повезло – корабль взлетел как раз вовремя. Власти Звездного Пояса, украшением которого была Мойра-2, довольно строго относились к тому, что они называли «безответственными банкротствами».

Увы, капитан корабля не менее строго относился к «левому» грузу. Шестьдесят костлявых килограммов Эдгарсона сбросили на первой же по курсу планете с кислородной атмосферой.

И что теперь делать?

Эдгарсон оглянулся на дорожные указатели возле маленького космопорта. К счастью, они были на фаммийском, одном из распространенных языков галактики. Планета называлась Пориф. Раньше про такую он никогда не слышал.

Одна из табличек указывала на город Миф. Сунув руки в карманы, Эдгарсон двинулся в указанном направлении, шаркая ногами о грубое шоссе.

«Это конец, – сказал он себе. – Надежды никакой. Мне ни за что не выбраться с этой планеты».

Четыре раза он зарабатывал состояние и четыре раза терял из-за нелепой изменчивости финансовой системы Пояса.

«Я обречен, – думал он. – С тем же успехом можно повеситься».

– Ну что, не сдвинулась? – спросил Эдвардсон, не оборачиваясь.

Он стоял у иллюминатора и смотрел на звезды.

– Нет, – отозвался Морс.

Битый час он не сводил глаз со стрелки детектора Аттисона. Трижды быстро моргнув, он снова уставился на прибор.

– Ни на миллиметр, – добавил Кассель из-за панели управления огнем.

Так оно и было. Черная тонкая стрелка замерла на нулевой отметке.

Ракетные пушки ждали своего часа, уставив черные жерла в черный космос. Детектор Аттисона гудел, и этот ровный гул действовал успокаивающе, напоминая, что устройство соединено с другими такими же и вместе они образуют гигантскую сеть вокруг Земли.

– Какого черта они ждут? – Эдвардсон по-прежнему глядел на звезды. – Почему не летят? Почему не нападают?

– Заткнись, – буркнул Морс.

Вид у него был встревоженный и усталый. Старый шрам на левом виске, память о лучевом ударе, издали казался нарисованным.

– Да заявились бы они уже, что ли. – Эдвардсон оторвался от иллюминатора и двинулся к своему креслу, пригибая голову из-за низкого потолка. – Что? А ты разве этого не хочешь?

Лицо у Эдвардсона было узкое и опасливое, как у мыши, но мыши хитрой, от которой кошкам лучше держаться подальше.

– Не хочешь? – повторил он.

И не дождался ответа. Товарищи были заняты делом – неотрывно глядели на шкалу детектора.

– Времени у них было достаточно, – сказал Эдвардсон, ни к кому не обращаясь.

Кассель облизнул губы, зевнул.

– Кто-нибудь хочет забить козла? – спросил он, тряся бородой.

Бороду он носил со студенческих времен и уверял, что может продержаться без воздуха почти четверть часа только за счет содержащегося в фолликулах волосков кислорода. Правда, Кассель ни разу не вышел в космос без шлема, чтобы доказать это.

Морс повернул голову, и Эдвардсон машинально уставился на стрелку. Все как всегда. Это стало их жизнью, вошло в подсознание. Они скорее друг другу глотки перережут, чем оставят прибор без наблюдения.

– Как думаете, скоро мы их увидим? – Карие мышиные глазки Эдвардсона прикипели к стрелке.

Ему никто не ответил. Два месяца в космосе – и темы для разговоров исчерпаны. Студенческие приключения Касселя и боевые победы Морса больше никого не интересуют. Даже собственные мысли и мечты вызывают смертную тоску, как и ожидание вторжения, которое может произойти в любую минуту.

– Лично меня интересует только одно, – с легкостью завел привычную шарманку Эдвардсон. – Как далеко дотягивается их сила?

Целыми днями они рассуждали о телепатических возможностях неприятеля, много раз клялись оставить эту тему, но неизменно возвращались к ней. Профессиональные солдаты, они не могли не думать о враге и его оружии. Только об этом и говорили.

– Ну, – тихо ответил Морс, – сеть наших детекторов контролирует систему далеко за орбитой Марса.

– Где мы и находимся, – сказал Кассель, не сводя глаз с прибора.

– Возможно, они даже не знают, что у нас сеть детекторов. – Эти слова Морс повторял уже тысячу раз.

– Да ладно! – ухмыльнулся Эдвардсон. – Они же телепаты. Наверняка просканировали мозг Эверсета.

– Эверсет не знал про детекторы. – Морс снова перевел взгляд на прибор. – Его захватили раньше, чем была развернута сеть.

– Ну и что? – сказал Эдвардсон. – Им достаточно было спросить: «Слушай, как бы ты поступил, если бы узнал, что раса телепатов хочет захватить Землю? Чем бы защитил свою планету?»

– Нелепое рассуждение, – возразил Кассель. – Возможно, Эверсет даже и не подумал бы о таком способе обороны.

– Но ведь он человек. И мыслит как человек. Все согласились с тем, что такая защита – самая надежная. И Эверсет согласился бы.

– Силлогизм, – проворчал Кассель. – Очень шаткий довод.

– Плохо, что его захватили в плен, – вздохнул Эдвардсон.

– Могло быть и хуже, – отозвался Морс. Взгляд у него был печальнее, чем всегда. – Что, если бы сцапали обоих?

– Скорее бы они заявились, – повторил Эдвардсон.

Андерс, не раздевшись, лежал на постели, скинув лишь туфли и освободившись от черного тугого галстука. Он размышлял, немного волнуясь при мысли о предстоящем вечере. Через двадцать минут ему предстояло разбудить Джуди в ее квартирке. Вроде бы ничего особенного, но все оказалось не так просто.

Он только что открыл для себя, что влюблен в нее.

Что ж, он скажет ей об этом. Сегодняшний вечер запомнится им обоим. Он, конечно, сделает ей предложение, будут поцелуи, и на лбу его, фигурально выражаясь, будет оттиснута печать их брачного соглашения.

Он скептически усмехнулся. Поистине, от любви лучше держаться в стороне – спокойнее будет. Отчего она вдруг вспыхнула, его любовь? От взгляда, прикосновения, мысли? Как бы там ни было, для ее пробуждения достаточно и пустяка. Он широко зевнул и с наслаждением потянулся.

– Помоги мне! – раздался чей-то голос.

От неожиданности зевок прервался в самый сладостный его момент; мышцы непроизвольно напряглись. Андерс сел, настороженно вслушиваясь в тишину спальни, затем усмехнулся и улегся снова.

– Ты должен помочь мне! – настойчиво повторил голос.

Андерс снова сел и, опустив ноги на пол, стал обуваться, с подчеркнутым вниманием завязывая шнурки на одной из своих элегантных туфель.

– Ты слышишь меня? – спросил голос. – Ты ведь слышишь, не правда ли?

Разумеется, он слышал.

– Да, – отозвался Андерс, все еще в хорошем расположении духа. – Только не говори мне, что ты – моя нечистая совесть, укоряющая меня за ту давнюю вредную привычку детства, над которой я никогда не задумывался. Полагаю, ты хочешь, чтобы я ушел в монастырь.

– Не понимаю, о чем ты, – произнес голос. – Ничья я не совесть. Я – это я. Ты поможешь мне?

Андерс верил в голоса, как все, то есть вообще не верил в них, пока не услышал. Он быстро перебрал в уме все вероятные причины подобного явления – когда людям слышатся голоса – и остановился на шизофрении. Пожалуй, с такой точкой зрения согласились бы и его коллеги. Но Андерс, как ни странно, полностью доверял своему психическому здоровью. В таком случае…

– Кто ты? – спросил он.

– Я не знаю, – ответил голос.

Андерс вдруг осознал, что голос звучит в его собственной голове. Очень подозрительно.

– Итак, тебе неизвестно, кто ты, – заявил Андерс. – Прекрасно. Тогда где ты?

– Тоже не знаю. – Голос немного помедлил. – Послушай, я понимаю, какой чепухой должны казаться мои слова. Я нахожусь в каком-то очень странном месте, поверь мне – словно в преддверии ада. Я не знаю, как сюда попал и кто я, но я безумно желаю выбраться. Ты поможешь мне?

Все еще внутренне протестуя против звучащего в голове голоса, Андерс понимал тем не менее, что следующий его шаг будет решающим. Он был вынужден признать свой рассудок либо здравым, либо нет.

Он признал его здравым.

– Хорошо, – сказал Андерс, зашнуровывая вторую туфлю. – Допустим, что ты – некая личность, которую угораздило попасть в беду, и ты установил со мной что-то вроде телепатической связи. Что еще ты мог бы сообщить мне о себе?

– Боюсь, что ничего, – произнес голос с невыразимой печалью. – Тебе придется самому выяснить.

– С кем еще, кроме меня, ты можешь вступить в контакт?

– Ни с кем.

– Тогда как же ты разговариваешь со мной?

– Не знаю.

Андерс подошел к зеркалу, стоящему на комоде, и, тихонько посвистывая, завязал черный галстук. Он решил не придавать особого значения всяким внутренним голосам. Теперь, когда Андерс знал, что влюблен, он не мог позволить таким пустякам, как голоса, вмешиваться в его жизнь.

– Сожалею, но я ума не приложу, каким образом помочь тебе, – сказал Андерс, снимая с куртки ворсинку. – Ты ведь понятия не имеешь, где сейчас находишься, нет даже приблизительных ориентиров. Как я смогу тебя разыскать? – Он оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего.

– Я буду знать это, когда почувствую тебя рядом, – заметил голос. – Ты был теплым только что.

– Только что? – Только что он оглядел комнату – не больше того.

Он повторил свое движение, медленно поворачивая голову. И тогда произошло то, чего он никак не ожидал.

Комната вдруг приобрела странные очертания. Гармония световых тонов, любовно составленная им из нежных пастельных оттенков, превратилась в мешанину красок. Четкие пропорции комнаты внезапно нарушились. Контуры стен, пола и потолка заколыхались и разъехались изломанными, разорванными линиями.

Затем все вернулось в нормальное состояние.

– Уже горячее, – произнес голос.

Озадаченный, Андерс невольно потянулся рукой, чтобы почесать в затылке, но, побоявшись испортить прическу, превозмог свое импульсивное желание. Его не удивило то, что сейчас произошло. Каждый человек хоть раз в жизни сталкивается с чем-то необычным, после чего его начинают одолевать сомнения насчет нормальности своей психики и собственного существования на этом свете. На короткое мгновение перед его глазами рассыпается слаженный порядок во Вселенной и разрушается основа веры.

Но мгновение проходит.

Андерс помнил, как он, еще мальчиком, проснулся однажды в своей спальне посреди ночи. Как странно тогда все выглядело! Стулья, стол, все предметы, что находились в комнате, утратили привычные пропорции. Во мраке спальни они выросли до невероятных размеров, а потолок, словно в страшном сне, опускался на него, грозя раздавить.

То мгновение тоже прошло.

– Что ж, дружище, – сказал Андерс, – если я снова потеплею, дай мне знать об этом.

– Дам, – прошептал голос в его голове. – Я уверен, что ты отыщешь меня.

– Рад твоей уверенности, – весело откликнулся Андерс. Он выключил свет и вышел из комнаты.

– Прошу всех за мной. – Экскурсовод указал в сторону следующего зала. – Демонстрация вот-вот начнется.

Веерд и Ган проследовали за остальными посетителями музея. В середине выставочного зала возвышалась небольшая платформа, вокруг которой и сгрудилась толпа.

– Сейчас прибудет человек из прошлого, – сказал Веерд, даже не заглядывая в программу экскурсии. – Тот самый. Знаменитый.

– Мило. – Ган пригладила волосы. В музее ей не особенно нравилось. По ее мнению, медовый месяц надо было посвятить танцам и шоу. Ну и возможно, в довершение всего – совершить прыжок на Марс. Но у Веерда другое представление о медовом месяце. Он давно мечтал побывать в Музее времени.

– Я так рада, что мы сюда заглянули, – сказала Ган.

– И я, – улыбнулся Веерд своей новоиспеченной (вот уже шесть часов как) супруге. – А после – на танцы. Будем делать все, что твоей душеньке угодно!

– Тсс, – шикнула Ган.

Гид тем временем говорил:

– Бернард Оллин, человек из прошлого, – один из самых ценных и знаменитых экспонатов Музея времени. Стержень, на котором держится наш музей. – Гид взглянул на часы, затем оглядел толпу. – Всем все видно? Сэр, пройдите сюда, здесь есть место… Замечательно. Человек из прошлого появится вот на этой платформе. Ровно через три минуты.

– Я читал об этом, – признался Веерд.

– Тсс, – снова шикнула на него Ган. – Зато я – нет.

– Когда Бернард Оллин прибудет, – вещал гид, – обратите особое внимание на его одежду, костюм двадцатого века. «Костюм» – принятый в то время термин для обозначения набора из нескольких предметов одежды. Хотя…

Перестав слушать экскурсовода, Ган искоса глянула на Веерда.

– Любишь меня? – шепнула она.

– Спрашиваешь! – тихонько воскликнул супруг.

– Простите меня, пожалуйста, – сказал мистер Арчер, и его губы снова растянулись в улыбке. – Я не должен улыбаться… тем более смеяться. – Он громко расхохотался. – Сейчас это пройдет. Я просто не ожидал… даже на смертном одре…

– Ничего страшного. – Человек за столом ободряюще кивнул. В огромном зале были только мистер Арчер, стол, перед которым он стоял, и мужчина, сидевший за столом. Сводчатый потолок уходил далеко ввысь – так же далеко, как голубое небо, которое Арчер видел при жизни. Стены терялись во мгле. И в центре всего этого он – Эдвард Моран Арчер.

– Самая обычная реакция, уверяю вас. – Человек за столом разглядывал лацканы своего пиджака, давая Арчеру время справиться с эмоциями. – Мы делаем скидку на текущие обстоятельства. В вашем просвещенном мире не осталось места ангелам и бесам. Люди больше не верят в рай и ад, для вас это выдумки проповедников и поэтов. Естественно, когда люди умирают и оказываются здесь – или там, – у них начинается истерика. Одни рыдают. Другие смеются.

– Ясно. – Мистер Арчер уже взял себя в руки, но усмешка все еще подергивала уголки его широкого рта. – Что ж, меня не назовешь хорошим человеком. Я нарушил некоторые из десяти заповедей, в том числе самые важные. Ну и где ваши огонь и сера? – Он поджал губы: усмешка грозила вырваться в любой момент. Подумать только! Его поджарят в старом добром аду! Дедушка любил описывать это в мельчайших подробностях. И все же Арчер не мог принимать происходящее всерьез. Ситуация была не только причудлива, но и комична.

– Вы желаете огня и серы? – спросил человек за столом.

– Вообще-то, не очень, – признался мистер Арчер. – А что, есть выбор?

– Конечно! – Человек за столом выглядел как-то совсем не по-дьявольски в сером деловом костюме и с гладко зачесанными волосами. – Свобода воли – краеугольный камень в конструкции Вселенной, и данное место – не исключение. У вас есть несколько альтернатив.

– Разные варианты адских мук? – опять усмехнулся Арчер. – Выбор между вырыванием ногтей и испанским сапожком? Дыбой и раскаленным железом?

– Это все входит в одну категорию, – объяснил человек за столом. – Позвольте, я вам покажу.

И в тот же миг Арчер принял форму бестелесного разума и оказался в небольшой комнате с низким потолком. Свет чадящих факелов ложился на каменные стены неровными красно-желтыми полосами.

«Ну чисто Эдгар По», – подумал Арчер и похвалил себя за хладнокровие.

Его взгляду предстала живописная сцена. В центре комнаты – мужчина в набедренной повязке, распятый на горизонтальном колесе. Его тело как натянутая струна. Вокруг него неподвижно стоят палачи. Один держит раскаленное железо в сантиметре от тела жертвы, другой прилаживает железный сапог к его ноге, а рука третьего лежит на рычаге колеса. И все замерли, как в стоп-кадре. Лица палачей скрыты капюшонами, искаженное болью лицо человека обращено вверх – Арчер видел лишь белую полоску щеки и перетянутую веревкой шею. Он вгляделся, пытаясь уловить движение, но ничего не заметил. Потом он обнаружил, что дыба незаметно натягивается туже, сапог сжимает ногу, дымящееся железо приближается к телу, обжигая плоть своим жаром так медленно, что это почти незаметно со стороны.

Сцена исчезла.

За окном у лестницы Капитолия шумела толпа. Воздух полнился низким однотонным гулом, словно вся толпа ворчала одним голосом. Изредка раздавались выстрелы.

– Уже есть двенадцать? – спросил Киото.

Полковник Калвер взглянул на дорогие наручные часы:

– Нет. Без пятнадцати.

– Ага, – многозначительно протянул Киото и, отвернувшись от окна, посмотрел на Калвера. – Ну и где этот ваш Гримше?

– Будет с минуты на минуту. – Полковник подошел к столу и начал перелистывать брошюру, одну из тех, что распространяли захватчики Нама.

– Он уже должен прийти, – тихо произнес Киото, немного смущаясь своих слов.

Полковник кивнул. Киото почувствовал себя совсем неловко. Он не понимал американцев – даже больше, чем не понимал Нама. Как может полковник сохранять спокойствие, когда робот Нама готовится войти в Капитолий и завладеть американской конституцией? Киото пожалел, что не остался в Японии со своим народом. Но тут же напомнил себе: сейчас главное – остановить Нама, любой ценой. Только Америка владеет оружием, по мощи превосходящим атомное. Перед лицом общего врага Америка рассчитывает на помощь. Если научные знания Киото способны помочь, как сказал полковник, значит они помогут…

Шум толпы усилился. Полковник Калвер сидел на стуле и читал брошюру, покачивая ногой. Киото мерил шагами комнату, нервно ероша волосы. Он надеялся, что жена, получив телеграмму, послушается его совета и тотчас переедет на остров Хонсю. В Токио оставаться рискованно, особенно если Нама вторгнутся в императорский дворец. На Хонсю, в доме его отца, жена и дети будут в безопасности.

– Очень интересно, – пробормотал полковник.

– Что именно? – быстро спросил Киото.

– Их теория сообразности. – Лицо Калвера оживилось. – Вот послушайте. «При столкновении двух сил меньшая трансформируется, чтобы стать похожей на большую. Сила в этом случае подчиняется фундаментальному закону сообразности, или соответствия реальному миру, и физически, и ментально». Что вы на это скажете?

– Метафизика. Какое нам дело до их рационалистических объяснений?

– Прекратите расхаживать, рядовой! – шутливо приказал Калвер. – Конечно, нам есть до них дело, самое непосредственное. Знать о враге как можно больше – первое правило на войне. Вот смотрите: для Нама отнимать чью-то жизнь – основополагающее табу. А на это что вы скажете?

Киото пожал плечами. В других обстоятельствах он бы с удовольствием подискутировал на предложенную тему. Но только не сейчас, когда армии мира расформированы, боевая техника уничтожена и все зависит от одного незаконченного образца оружия и одного человека…

– Мы можем доверять этому Гримше?

– Абсолютно. – Калвер выдвинул ящик и начал выставлять на стол банки с импортным табаком. Последней он достал закопченную глиняную трубку. – Гримше служил под моим началом. Я без колебаний доверю этому большому хмурому человеку свою жизнь.

– Он военнослужащий? – неодобрительно спросил Киото.

– Мастер-сержант.

– Понятно. – Киото снова начал ходить из угла в угол. Вообще-то, он думал, что войну против Нама будут вести ученые, особенно после того, как военные расписались в полной беспомощности. Ученых он понимал. А вот возложить такую ответственность на сержанта…

Калвер, должно быть, услышал мысли Киото.

– Да не волнуйтесь вы так. Гримше – ответственный, целеустремленный и неподкупный человек. Он действует как бульдозер. Дайте ему задание – и он выполнит его, даже если весь мир ляжет трухой у его ног, а человечество превратится в воспоминание. – Калвер улыбкой извинился за излишнее красноречие.

– Очень поэтично, – сказал Киото. Но солдатам он все равно не доверял.

Полковник встал и с сожалением осмотрел свой мундир.

– Переоденусь-ка я лучше в гражданское, – вздохнул он. – По-видимому, армии больше нет.

– Я принесу чемоданчик, – сказал Киото. Подойдя к двери, он остановился. – Сколько сейчас времени?

– Без трех двенадцать, – отозвался Калвер, развязывая галстук цвета хаки.

Снаружи гул толпы звучал все более угрожающе.

Джо Ска́нлан подошел к серой пластиковой двери с табличкой «Генерал Гордон. Служба безопасности» и замер в нерешительности. Ему еще не доводилось входить в эту дверь, да он и не думал, что когда-нибудь придется. Обычно вызов в Службу безопасности означал проверку на подконтрольность: часы однообразных, выворачивающих мозг наизнанку вопросов. Беседы растягивались на дни, иногда на недели – пока Служба безопасности не получала полного удовлетворения.

Подавив дурное предчувствие, Сканлан тихо постучал и вошел.

– Здравствуйте, Сканлан, – приветствовал его генерал Гордон, невысокий мужчина лет сорока. Казалось, на его лице, на столе, да и на всем небольшом полутемном кабинете лежит слой пыли и усталости. Генерал выглядел так, словно держал на своих плечах все заботы мира.

«В известном смысле, – подумал Сканлан, – так оно и есть».

– Не будем терять время, – сухо произнес Гордон. – Успокойтесь, к чему этот встревоженный вид?

Лицо Сканлана не выражало никаких эмоций, но он едва не улыбнулся, глядя вниз на лысеющую голову Гордона. Генерал точно знал, что его работа не позволяет людям чувствовать себя непринужденно.

– Вы, конечно же, слышали о докторе Меллзе. Хорошо. Я прошу вас взять его под круглосуточную охрану. – Говоря это, Гордон сосредоточенно перекладывал бумаги.

– О, так, значит, он на Земле? – удивился Сканлан. Вот уже три года Меллз, выдающийся ученый современности, жил на неизвестном астероиде. Из соображений безопасности ни имя планетоида, ни содержание работы ученого не разглашались. Официально признавалось лишь, что он работает на военных.

– Да, Меллз вернулся. Вечером я привезу его к вашему дому. После этого он переходит под вашу опеку. Будете охранять, пока он не закончит работу.

– Подождите. – Сканлан перенес вес тела с одной ноги на другую. В кабинете было только одно кресло – то, в котором сидел генерал. – Почему я? Я хочу сказать, что такая важная персона, как Меллз… мне казалось, ему полагается более серьезная охрана. Что может предложить профессор истории? Я, конечно, сделаю, что в моих силах, но все же… почему?

– Почему вы? – Гордон перестал ворошить бумаги. На его лице отразилась досада, словно он предвидел вопрос, но отвечать на него не хотел. – Почему профессор истории? – Он призадумался, пристально глядя на пол у ног Сканлана. – Мне неприятно говорить. Практически я расписываюсь в собственной беспомощности. – Генерал снова умолк, хмурясь и сосредоточенно изучая пол. – Вы, наверное, знаете, впрочем как и все на Земле, над каким устройством работает Меллз. Никакими мерами безопасности этого не утаить. Устройство предназначено для защиты от Хваи, и оно почти готово. Все эти часовые отметки, проверки на подконтрольность и тому подобное вскоре окажутся не нужны. К сожалению, знают об этом и Хваи. Мы возвратили Меллза на Землю, после того как его ближайший помощник оказался под их контролем. Он едва не взорвал астероид, прежде чем до него добралась охрана. Это пятое покушение на ученого за последние три года. Пятеро сотрудников Меллза, тщательно проверенных, постоянно находившихся рядом с ним, попали под контроль врага. Пятеро, Сканлан! Несмотря на строжайший график часовых отметок.

Гордон неожиданно поднял взгляд и посмотрел Сканлану прямо в глаза. Эффект был поразительный.

– Все еще не понимаете, почему я выбрал вас? Хорошо, слушайте дальше. Я вернул Меллза на Землю, пока он еще жив. Какова стандартная процедура по его охране? Эскорт из проверенных сотрудников безопасности, которым отдан приказ стрелять в каждого, кто моргнет дважды. И какой от этого толк?

Вопрос прозвучал риторически, однако Гордон ожидал ответа.

– Думаю, захватить сознание ваших людей не сложнее, чем сознание Меллза, – предположил Сканлан.

– Совершенно верно. На это Хваи и рассчитывают: полицейский кордон. Наверняка они получили контроль над кем-то из моих людей, точно так же, как они внедрялись в сотрудников Меллза. И что мне прикажете делать?

– Спрятать его на пустынном острове, – предложил Сканлан.

– Или на пустынном астероиде. Уже было.

– Тогда не знаю, – пожал плечами Сканлан. – Раз нельзя его ни спрятать, ни оставить среди людей…

– Посмотрите на это иначе, – перебил его Гордон. – Типовые приемы охраны не работают из-за специфики проблемы. Ситуация включает переменные факторы, как бы вы на нее ни смотрели. Причем факторы очень опасные, потому что устройство Меллза драматически повлияет на ход войны. Я вас выбрал наугад из группы сотрудников, отвечающих некоторым требованиям. У вас безупречная история часовых отметок. Вы человек умный, гибкий и, что более важно, никак не связаны с Меллзом. Вот вам идея. Меллз останется в стороне от полиции, Службы безопасности, своих коллег и друзей до тех пор, пока не закончит работу. Они к нему не приблизятся – об этом я позабочусь. Все это время он проведет с вами. И не только с вами, потому что это тоже опасно. Но и с вашими коллегами и друзьями. Они будут следить за вами, а вы – за ними. Главным образом вы – за ними. Ключевая фигура – вы. Ваше место – всегда рядом с Меллзом. Что вы думаете об этом?

Сканлан вдруг понял, что генерал ждет от него поддержки. Гордон рисковал, и очень сильно, пусть даже зная, что обычные меры безопасности Меллза не защитят. Передать гражданскому лицу высший секрет Земли – на такой шаг надо было решиться.

– Думаю, в данных обстоятельствах вам остается только одно – изменить переменные факторы.

– Я не могу обойти эти проклятые переменные. – Гордон раздраженно уставился на Сканлана. – И я не могу управлять ими всеми. Так что я сделаю их максимально непредсказуемыми. Если же это не сработает… – Он покачал головой.

– Сегодня у меня вечеринка, – сказал Сканлан. – Хотите, чтобы я ее отменил?

– Нет. Ваши друзья уже в курсе, я известил их о вашем задании.

– И мою жену?

– Нет. Ей вы расскажете сами. У вас есть оружие? Нет? Тогда вот вам бластер. Используйте, если потребуется. – Гордон достал из стола бластер Винфилда – Сайкса и передал Сканлану. Тот посмотрел на гладкое некрасивое оружие и положил в карман.

– Думаю, это все, – сказал Гордон. – О важности задания напоминать не буду. Просто не забывайте: под контролем может оказаться любой. Лучший друг, ваша жена. Пока Меллз не закончит работу, нельзя доверять никому. Хваи обязательно сделают ход. Главное, чтобы вас не застали врасплох. Ваши друзья, по моей просьбе, будут за вами следить. Вас тоже могут взять под контроль.

Гордон снова опустил глаза, сначала на пол, потом на свои бумаги. Он выглядел до предела измотанным – человек, вынужденный подозревать всех. Он не верил даже себе и явно не верил Сканлану – не настолько, насколько хотел бы. Слишком много запылившихся документов на столе, слишком много работы для одного человека. Сканлан вышел из кабинета.

Он понял, что навряд ли вернется к работе. Непривычная тяжесть оружия беспокоила, как и странные мысли, которые оно навевало. Он должен следить за всеми, включая своих друзей. А они будут следить за ним, настороженно, с недоверием. «Вдруг он уже под контролем?» – будут спрашивать они себя. «Вдруг кто-то из них уже подконтролен?» – будет спрашивать себя он. Спрашивать чаще, чем все остальные, потому что он будет охранять Меллза. Будет жить, положив руку на бластер, и ждать. И опасность придет. В этом он был уверен не меньше Гордона.

На первый взгляд все шло как надо. Грузовоз «Персефона» чинно скользил в открытом пространстве по маршруту Земля – Марс. Штурман Дженкинс подпиливал ногти, размышляя, как потратить следующий гонорар. Бортмеханик Барстоу спал, а Мастерс – новый пилот – почитывал потрепанный экземпляр «Сыновей и любовников» Лоуренса из корабельной библиотеки.

За бортом царил почти полный вакуум. Почти – потому что в каждом кубическом сантиметре пространства легко обнаружить атом, а то и два; тут и там мелькает космический мусор.

На орбитальной земной станции экипаж набил трюмы грузом замороженных продуктов, скормил бортовому компьютеру кассеты с маршрутом и стартовал в сторону искусственного спутника Марса. Корабль шел на автопилоте, и экипаж маялся бездельем…

Однако в почти полном вакууме что-то незаметно переменилось. Антенны радаров беспокойно сканировали пространство, пусковые схемы напряглись в ожидании аварийного сигнала.

Снаружи не было ничего, кроме частичек пыли: крохотных осколков металла и камня, слишком маленьких и незаметных для электронных систем наблюдения. Но вот «Персефона» миновала границу штормового фронта, и облако пыли постепенно стало сгущаться.

Когда концентрация частиц достигла критической точки, разряд электричества пронзил медную катушку и сработал сигнал тревоги.

Дженкинс выскочил из кресла, чуть не заколов себя маникюрной пилкой. Будучи штурманом, он первым делом проверил местоположение корабля. Не заметив на экране радара ничего крупного и плотного, взглянул в иллюминатор на яркие, бесконечно далекие точечки звезд.

– Какого черта? Что с радаром?..

Бах! Бах! По кораблю разнеслось эхо двойного удара, и Дженкинс попятился.

– Штормовой фронт! – прокричал он. – Штормовой фронт! Всем приготовиться!

Коренастый бортмеханик Барстоу спрыгнул с кровати, схватил полдюжины банок с быстротвердеющей смесью Х-420 и убежал на корму, к ядерному реактору.

Мастерс остался в середине судна.

Снова дважды бабахнуло, и воздух с громким шипением начал утекать из салона.

В девять часов Ричард Мевинс как штык стоял у дверей лаборатории Карпентера. Уже входя, он подумал: а нельзя ли отложить эксперимент? Хотя бы пока тошнота не пройдет? Впрочем, достаточно было взглянуть на решительное лицо профессора Карпентера, чтобы понять – просить отсрочки бесполезно.

– Здравствуйте-здравствуйте. – Карпентер подошел, принял у Мевинса пальто и бросил на спинку стула. – Не будем откладывать дело в долгий ящик. Последнюю волю изъявили? Наследника уведомили? Тогда приступим. – И Карпентер отошел к стене, покрытой бесчисленными реле и датчиками.

– Идеально! – констатировал он, повозившись немного с настройками. – Прошу, юноша, залезайте!

Он указал на цилиндрическую освинцованную капсулу на полу. Мевинс медленно, боязливо приблизился к ней. Поразительно, как сам Карпентер – будь он хоть трижды гений – сохраняет ледяное спокойствие?! Хотя чего ему волноваться? Не своей жизнью рискует!

– Вы точно все правильно настроили и подсоединили? – спросил Мевинс. – Нигде проводок не отошел?

– Разумеется, все в порядке, – ответил Карпентер и гордо оглядел заставленную оборудованием комнату: реле, переключатели и прочее – все, что отправит Мевинса в иную эпоху. – Ну же, залезайте и ложитесь.

Мевинс осторожно опустился в камеру, и люк за ним тут же захлопнулся. Длиною в три и высотой в полтора метра цилиндр напоминал саркофаг. Только бы сравнение не оказалось буквальным…

Мевинс посмотрел на панель управления. Еще раньше на ее имитации Карпентер показал, что и когда нажимать, чтобы вернуться назад, в свое время. Ох, как сложно! Мевинс ни за что не справится, все забудет.

Через окошко в дверце он следил, как коренастый Карпентер шустро снует между массивными приборами. Наконец ученый подошел и, заглянув внутрь, радостно произнес:

– Надеюсь, вернетесь целым и невредимым.

Похоже, таким вот неказистым образом он желал Мевинсу удачи. Или… желал удачи себе, чтобы эксперимент удался? С ходу профессора не понять.

– Прощайте, – сказал ученый и потянулся к кнопке пуска. Мевинса охватила паника. Все так зыбко и ненадежно. Подопытного может согнуть в бараний рог из плоти и кожи, а то и вовсе съежить до размеров амебы. И это еще далеко не все, беззаботно обещал Карпентер. Дело, говорил он, в коэффициенте трения пространственно-временного континуума.

Но возможно, Мевинс и не пострадает. Лишь на это он и рассчитывал с самого… да, с самого апреля, когда в читательской колонке журнала «Магия науки» опубликовали довольно длинное письмо. В нем некий профессор Карпентер высмеивал описанную одним из постоянных авторов журнала машину времени: дескать, любой дурак поймет – такая машина работать не будет, ведь автор «изобретения» совершенно не учел функцию временного сдвига и принцип переноса! Для пущей значимости Карпентер привел в письме несколько уравнений, которые помогли бы осуществить задумку.

Под письмом профессора редакция поместила собственный комментарий: «Ну, есть смельчаки? Проверим теорию?»

Добровольцем вызвался Мевинс: отправил Карпентеру письмо, в котором горячо хвалил его за смекалку и предлагал себя в качестве первого пассажира машины времени. Зачем? Мевинс и сам не понимал. Если честно, он постоянно – полушутя – вызывался добровольцем то для путешествий на Луну, то на альфу Центавра…

Но шутки шутками, а Карпентер ответил довольно быстро: пригласил Мевинса к себе в лабораторию. Благо добираться недалеко, оба живут в Нью-Йорке.

Остальное, как говорится, история…

– Какой хаос! – воскликнул Гик, с прискорбием глядя на некогда прекрасный заповедник.

Ремонтники кивнули и начали раскладывать инструменты.

Гик безрадостно огляделся. Заповедник являлся одной из достопримечательностей Центральной галактики. Живописная страна чудес привлекала туристов из самых отдаленных уголков Вселенной. И вот планета обезображена.

С первого же взгляда выяснилось, что не хватает многих видов заповедных животных. Так же как и целых классов птиц. Куда-то пропало большинство насекомых. Редкие растения исчезли без следа.

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Гик. Теперь его задача – восстановить разрушенное. Вот только с чего начать? С лесных массивов?

Включив свое чувство глиже, Гик увидел, что в заповеднике повреждено практически все, включая недра.

– Подумать только, – громко произнес он. – Четыре безумца – и такой беспорядок!

Ремонтная братия немедленно подняла головы. Слабоумных рабочих завербовали на небольшой планете Лиз, что на крайнем востоке Центральной галактики. Новости там распространялись с черепашьей скоростью.

– Четыре безумца, сэр? – переспросил один из ремонтников, демонстрируя типичную лизианскую непосредственность.

– Два безумца и две безумицы, – уточнил Гик. – Остальное выстроите путем умозаключений во время работы.

Но никто из обитателей отсталой планеты Лиз не знал, как путем умозаключений выстроить целую историю, основываясь на двух несвязанных фактах.

– Значит, узнаете все, когда вернетесь домой, – сказал Гик.

Рабочие запротестовали. Вид разрушенного заповедника вызвал шок даже у них, несмотря на их притупленные чувства. Ремонтники хотели знать, как все произошло.

– Нет, – отрезал Гик.

– Сэр, – сказал рабочий, – мы будем работать лучше, если будем знать, что же все-таки случилось.

– С чего ты взял?

– Сэр, но ведь доказано, что побуждающие мотивы усиливаются в геометрической прогрессии, когда ограниченные в целом причины любых необратимых действий…

– Вот только не надо вашей ужасной гиплоксианской психологии, – оборвал его Гик. Трудно сохранить самообладание, когда тебе начинают читать лекции слабоумные! Кроме того, терминология у них безнадежно запутана.

Ремонтники столпились вокруг него, потеряв всякий интерес к предстоящей работе. Их туповатые физиономии выражали страстное желание знаний.

– Ну ладно, – сдался Гик. – Я расскажу вам начало, а остальное домантурите сами. Идет?

Ложке не нравилось.

Ложке очень не нравилось, что в ней сидит Жрун. Но она ничего не могла поделать.

– Ну же, солнышко, еще одну ложечку, – говорила мама, склонившись над высоким детским стульчиком. От нее пахло приятным и теплым.

Мама не знала, что в ложке сидит Жрун. И папа не знал, хотя из-за него все и началось. Знал только Пушок, но ему было все равно.

– Солнышко, съешь. Это чудный сливовый пудинг. Ты же любишь сливовый пудинг. Ну же, малыш…

Малыш плотно сжал губы и решительно отвернулся. Да, он любит сливовый пудинг, но сейчас в ложке сидит Жрун. Жрун обидит его. Это малыш знал точно.

– Ладно, – сказала мама. – Все – значит все. – Она выпрямилась и вытерла малышу рот. Потом взяла тарелку со сливовым пудингом в одну руку и ложку в другую. Мама высокая и светлая, хотя не такая высокая, как папа. А папа не такой светлый, как мама. Вот почему малыш любит маму больше.

– Джим… ты не…

– Нет! – отрезал папа. Он сидел за рабочим столом над ворохом бумаг.

– Ты же не знаешь, что я хотела спросить, – тихо сказала мама. Она всегда говорила тихо, когда папа отвечал ей таким тоном.

Жрун услышал, ухмыльнулся и толкнул ложку.

– О черт! – Мама наклонилась, чтобы поднять ложку. – Пудинг испачкал ковер. Отмоется или нет?

– Не спрашивай меня, – пробормотал папа, склонившись над бумагами.

Во всем виноват папа. Если бы он не рассердился утром на маму, Жрун не явился бы. Но папа рассердился, и Жрун пришел. Он приходит всегда, когда кто-нибудь злится. Он так питается.

Жрун часто навещает людей этажом ниже, потому что они вечно орут друг на друга. Папа и мама посмеивались над людьми снизу. Но это не смешно! Только не тогда, когда там Жрун!

Мама унесла ложку на кухню, но ложка уже не была опасной. Жрун покинул ее и теперь медленно кружил по гостиной, высматривая, во что бы войти. Он пролетел вокруг люстры, заставив свет мигать. Малыш следил за ним широко раскрытыми глазами. Потом захныкал.

– О боже, – вздохнул папа, отрываясь от бумаг. – Неужели мне не дадут хоть немного покоя – даже воскресным утром?

– Может, он хочет еще молока? – спросила себя мама. Но Жрун уже вкусил папиного раздражения, и это сделало его сильнее. Он метнулся через комнату и запрыгнул внутрь папиной ручки.

Увидев это, малыш начал трясти стульчик и расплакался по-настоящему.

– Черт возьми! – крикнул папа и бросил ручку. – Ну вот, клякса! Я не могу сосредоточиться, когда так шумно!

Жрун заставил папу злиться на малыша, хотя на самом деле папе мешал работать именно Жрун. Жрун очень умный.

– Ему всего одиннадцать месяцев, – сказала мама. Жрун попробовал ее голос на вкус и остался доволен. – Мне очень жаль, что тебе не подходят его манеры.

Впервые мама сердилась все утро напролет. Она ничего не сказала, когда папа пожаловался на подгоревшие кексы, хотя в этом была не ее вина: это Жрун заставил духовку нагреваться чересчур быстро. Она не стала оправдываться, когда папа обвинил ее, что она прячет его сигареты, хотя это Жрун столкнул их за письменный стол. А когда у папы устали глаза, потому что Жрун мельтешил над газетой, мешая ему читать, и папа сделал маме замечание, что она не укладывается в семейный бюджет, мама опять ничего не ответила.

Но теперь она разозлилась.

Папа начал жалеть о своем поведении, но Жрун тут же сдул со стола все бумаги, притворившись сквозняком из окна.

– Все утро наперекосяк, – скривился папа.

– Он сейчас успокоится. – Мама взяла малыша, подняла вверх, вверх, вверх – и опустила на ковер гостиной.

Папа собрал с пола бумаги, вытер у ручки перо, достал сигарету. Прикурил, хоть Жрун и пробовал задуть спичку, и вернулся к работе. Но успокоиться папа уже не мог.

И Жрун знал об этом. Последний раз, когда Жрун входил в маму, она обожгла руку о плиту, и Жрун несколько часов ел ее боль. А сейчас он ест папино раздражение. Он был очень голоден, и ему хотелось еще больше.

Жрун запрыгнул в резиновую утку малыша, рассчитывая, что малыш не заметит. Но малыш заметил и быстро отполз прочь. Пушок сидел рядом на ковре, наблюдая за происходящим. Пушок не друг. Он тоже видит Жруна, но его это не волнует.

Жрун запрыгнул в игрушечную лошадку рядом с малышом, и малыш снова заплакал.

– О нет, – простонал папа и сжал кулаки.

– Просто у него сегодня плохой день, – сказала мама, не глядя на папу.

– Просто у него не бывает хороших дней, когда я рядом, – сказал папа именно то, что хотел услышать Жрун.

– Это не так…

– Черта с два не так! Успокой его наконец!

Малыш заплакал громче, потому что Жрун стоял теперь прямо перед ним и вращался. Мама взяла сына на руки и стала укачивать.

– Тише, тише, – ворковала она. – Тише, тише, малыш. Там ничего нет. Все хорошо.

Не хорошо, а ужасно! Потому что малыш не может остановиться и папа злится как никогда. Не теряя времени, Жрун закружился над пепельницей, и папина сигарета упала на пол.

– Твоя сигарета! – вскрикнула мама, и папа быстро поднял ее. Но Жрун успел раздуть сигарету, и в ковре осталась дырочка.

– Разве нельзя следить за своей сигаретой? – ледяным голосом спросила мама.

– Не надо меня критиковать, – ледяным голосом ответил папа.

Малыш заревел в полный голос. Он понял, что́ именно замышляет Жрун.

– Ковер еще совсем новый, – сказала мама.

– Он у тебя когда-нибудь замолчит?! – внезапно с отчаянием воскликнул папа.

Мама положила голову малыша на плечо и принялась ходить по комнате, укачивая его. Но ребенок не успокаивался. Он не мог успокоиться, потому что Жрун поедал папин гнев и замышлял что-то очень недоброе. Еще хуже, чем сделал тогда маме.

– Господи, я не могу здесь находиться! – вскричал папа. – Я не могу выносить этот крик, эти слезы и сопли!

– Тогда почему бы тебе не уйти? – крикнула мама в ответ. Она, конечно, не подразумевала того, что сказала; папа, впрочем, тоже. Но они не слушали, что говорили.

А Пушок на ковре ничего не делал. Из-за маминого плеча малыш видел кота, даже когда плакал. Пушок просто лежал, краем глаза следил за Жруном и никак не реагировал. Это, вообще-то, было нечестно после всего, что папа для Пушка сделал.

– Пойду прогуляюсь и выпью! – объявил папа. Он бросил ручку на стол, надел куртку и распахнул дверь.

Мама медленно подошла с малышом на руках.

– И лучше не возвращайся, – очень тихо сказала она.

С радостным свистом Жрун пронесся по комнате, спикировал на кота – тот мявкнул и щелкнул челюстями – и вылетел в дверь. Пушок снова закрыл глаза, а Жрун пролетел мимо папы и опустился на третью ступеньку – ту самую, которую папа хотел починить, потому что она шаталась. Жрун свернулся на ступеньке, поджидая, когда папа наступит на нее.

Почему Пушок ничего не делает? Но Пушку было все равно. Жрун его больше не беспокоил. И не важно, что папа кормит кота каждый день.

Мама и папа не видели Жруна, свернувшегося на третьей ступеньке в ожидании, когда папа наступит на нее. Жрун толкнет папу и позаботится, чтобы тот не удержался. Потом прыгнет на него, когда тот будет падать, и позаботится, чтобы папа ударился побольнее.

Малыш перестал плакать и уставился на третью ступеньку. Жрун в ответ уставился на него. А малыш не сводил глаз с Жруна, который хотел причинить папе боль.

– Он перестал плакать, – сказала мама.

Несмотря на гнев, папа взглянул на малыша. Папа любит его, пусть иногда казалось, что это не так. И сейчас он смотрит на своего сына.

– Интересно, что он увидел? – спросила мама.

– С детьми так бывает, – сказал папа виновато. – Иногда они просто смотрят в никуда.

– А иногда просто плачут без причины, – согласилась мама голосом, в котором звучал вопрос: «Ты правда извиняешься?»

– Наверное, иногда и плачут тоже, – согласился папа. В его голосе звучало: «Да, я был не прав». Он помолчал и добавил: – Прости меня, Грэйс.

– А детский плач действует тебе на нервы, – рассмеялась мама. – Заходи, накормлю обедом.

– Отлично, – улыбнулся папа, и это была очень хорошая улыбка. А вот Жруну она не понравилась. Теперь, когда папа перестал злиться, Жруну больше нечего было здесь делать. Он начал таять и исчез.

– После обеда починю ступеньку, – сказал папа. – А сейчас за стол.

Услышав это, Пушок подбежал к папе и потерся о штанину. Папа наклонился и погладил его.

Но ведь он же не помогал! Вообще!

Если бы дела не шли так вяло, Слобольд, может, и не взялся бы за эту работу. Но дела шли еле-еле, и, казалось, никто больше не нуждается в услугах дамского портного. В прошлом месяце ему пришлось уволить помощника, а в следующем, видимо, придется увольнять себя самого.

Слобольд предавался этим невеселым думам в окружении рулонов хлопчатобумажной ткани, шерсти, габардина, покрытых пылью журналов мод и разодетых манекенов.

Но тут его размышления прервал вошедший в ателье мужчина.

– Вы – Слобольд? – поинтересовался он.

– Совершенно верно, сэр, – подтвердил Слобольд, вскакивая с места и заправляя рубашку.

– Меня зовут Беллис. Полагаю, Клиш уже связывался с вами? Насчет пошива платьев?

Разглядывая лысого расфуфыренного коротышку, Слобольд лихорадочно соображал. Он не знал никакого Клиша, и, по-видимому, мистер Беллис ошибся. Он уже было открыл рот, чтобы сообщить об этом незнакомцу, но вовремя одумался – ведь дела шли так вяло.

– Клиш, – задумчиво пробормотал он. – Да-да, как же, помню-помню.

– Могу вас заверить, что за платья мы платим очень хорошо, – строго проговорил мистер Беллис. – Однако мы требовательны. Чрезвычайно требовательны.

– Естественно, мистер Беллис, – испытывая легкий укол совести, но стараясь не обращать на это внимания, произнес Слобольд.

Он и так делает мистеру Беллису одолжение, решил он, поскольку из всех живущих в городе Слобольдов-портных он, несомненно, самый лучший. А уж если потом выяснится, что он не тот Слобольд, то он просто сошлется на знакомство с неким другим Клишем, отчего, видимо, и произошла ошибка.

– Отлично, – стягивая замшевые перчатки, заявил мистер Беллис. – Клиш, конечно, объяснил вам подробности?

Слобольд не ответил, но всем своим видом показал, что да, конечно, объяснил, и что он, Слобольд, был весьма удивлен услышанным.

– Смею вас заверить, – продолжал мистер Беллис, – что для меня это было настоящим откровением.

Слобольд пожал плечами.

– А вы такой невозмутимый человек, – восхищенно проговорил мистер Беллис. – Видимо, поэтому Клиш и выбрал именно вас.

Слобольд принялся раскуривать сигару, поскольку не имел ни малейшего понятия, какое следует принять выражение лица.

– Теперь о заказе, – весело произнес мистер Беллис и запустил руку в нагрудный карман серого габардинового пиджака. – Вот полный список размеров для первого платья. Но, как понимаете, никаких примерок, естественно.

– Естественно, – согласился Слобольд.

– Заказ надлежит выполнить через три дня. Эгриш не может ждать дольше.

– Понятное дело, – снова согласился Слобольд. Мистер Беллис вручил ему сложенный листок бумаги.

– Клиш, вероятно, уже предупредил вас, что дело требует строжайшей тайны, но позвольте мне еще раз напомнить об этом. Никому ни слова, пока семейство как следует не акклиматизируется. А вот ваш задаток.

Слобольд так хорошо держал себя в руках, что даже не вздрогнул при виде пяти стодолларовых банкнот.

– Значит, через три дня, – сказал он, пряча в карман деньги.

Мистер Беллис, размышляя о чем-то, постоял еще немного, потом пожал плечами и вышел.

В полночь Джордж Хендрикс стоял посреди гостиной и пытался решить, чего он хочет больше: принять душ или приготовить яичницу? Он чувствовал сильный голод и в то же время потребность ополоснуться. Выбор был не из легких. Хендрикс собрался подбросить монетку, но тут зазвонил телефон.

Хендрикс сразу же снял трубку, надеясь, что на этот раз новости будут хорошие. Надежды, естественно, не оправдались.

– Хендрикс? Можете приехать прямо сейчас? – прозвучал в трубке голос профессора Дженкинса. – У нас чрезвычайная ситуация.

– Что за ситуация? – спросил Хендрикс, свободной рукой прикуривая сигарету. Вот уже неделю он работал с Дженкинсом в одном важном проекте, и пока все шло относительно гладко.

– Лучше приезжайте, – тихо сказал Дженкинс неживым голосом, каким только объявлять конец света. Хендрикс не стал спорить. Дженкинс, известный антрополог, являлся руководителем проекта.

Накинув пальто, Хендрикс поспешил на улицу. Сидя в такси, он гадал, что могло вызвать подобную срочность. Изменилась дата сражения? Они работали в бешеном темпе с тех пор, как приземлился Алмуроа. А если пришелец просчитался на день или два?..

Такси остановилось перед Фондом Эллисона. Хендрикс расплатился с водителем и показал удостоверение охраннику у входа. Внутри его поразила непривычная для ночного времени суета. Спешащих по делам людей было чересчур много, даже с учетом возможного, через три дня, начала войны. Хендрикс спросил у другого охранника, где найти профессора Дженкинса.

– Наверное, наверху, в комнате две тысячи сто двенадцать, с этим пришельцем, – ответил охранник скучающим голосом, как будто инопланетяне появлялись тут каждый день.

Хендрикс взбежал по лестнице на второй этаж. Охранник у комнаты 2112 еще раз проверил документы ученого и впустил его внутрь.

– Здравствуйте, Хендрикс, – приветствовал его Алмуроа, сидя в армированном кресле с журналом в руках. Даже в таком положении инопланетянин поражал своими размерами. Теперь же он встал в полный рост – почти два с половиной метра – и постучал локтем о локоть, как того требовал ритуал. – Я слышал звук множества шагов в коридоре, – сказал он на почти совершенном английском. – Что-то случилось?

– Я тоже хотел бы это знать, – сказал Хендрикс. – Вы не видели профессора Дженкинса?

– Не видел почти восемь часов, – ответил Алмуроа. Инопланетянин был похож на огромного, покрытого темно-коричневым мехом человека с выступающими вперед челюстями и саблевидными клыками. – Надеюсь, ничего страшного не произошло. – Он принялся обеспокоенно расхаживать по комнате. – В ближайшие трое суток ваши корабли должны стартовать с Земли, чтобы вовремя присоединиться к нашему флоту. Если вы хотите отразить нападение Харраг-орды.

Хендрикс кивнул. Насколько он знал, флот Земли к старту готов.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Дженкинс.

– Ага, вот вы где, – сказал он. – Можете пойти со мной?

Хендрикс извинился перед Алмуроа и вышел. Дженкинс быстро шагал по коридору, его длинные темные волосы при каждом шаге взлетали над головой.

– Что все это значит? – спросил Хендрикс, стараясь не отставать.

– Сейчас увидите.

Дженкинс открыл дверь в конце коридора. Хендрикс вошел и остолбенел. В комнате собрались все ученые проекта. Они сидели полукругом, в центре которого стояло существо ростом около метра двадцати. Его кожу покрывала зеленоватая чешуя. Позади на пол свисал длинный шипастый хвост. Отдаленное сходство с человеком портили антенны, торчащие из-за ушей.

Еще один пришелец!

– Ну наконец-то все в сборе, – устало проговорил Дженкинс. – Этого господина зовут Ирик. Он приземлился несколько часов назад. Полиция ООН срочно доставила его к нам. Ирик, вам слово.

Пришелец подергал антеннами и заговорил:

– Господа, мне очень жаль, что встреча двух культур происходит при подобных обстоятельствах. Увы, для церемоний нет времени. Вы в большой опасности, так что буду краток.

Ирик дважды обернул хвост вокруг ноги и облизал губы.

– Я представляю цивилизацию Орджд – древний союз, объединяющий сотни планетных систем. Он создан на добровольной основе с целью поддержания мира, экономического сотрудничества и культурного обмена.

Слирет Пэк, наш ближайший сосед, прошел путь от первобытно-общинного строя до формально-технологически развитой цивилизации за какие-то двести-триста лет…

Хендрикс оглядел собравшихся. Дженкинс едва заметно покачал головой, призывая ученого соблюдать тишину.

– Когда орда вторглась в приграничные области нашей цивилизации, мы были вынуждены защищаться. Война продолжается вот уже почти сто лет, за это время фронт неоднократно перемещался. Ваша планета лежит на пути их нынешнего набега. Вскоре они атакуют Землю.

Пришелец обвел взглядом присутствующих, чтобы понять, как воспринимаются его слова. Явное спокойствие ученых его озадачило.

– По-видимому, вы мне не верите, – заключил он. – Очень жаль. В одиночку цивилизация Орджд вашу планету не защитит, как бы мы ни старались. Лучший выход для нас – отступить на свою территорию и перегруппироваться, оставив вас один на один с врагом. Однако мы чувствуем ответственность за любую разумную жизнь. Поэтому делаю вам предложение. Вы можете добровольно присоединиться к нам. Используя ваши войска и ресурсы, мы организуем оборону Земли. Для этой цели я прибуксировал несколько сотен старых кораблей. Только присоединиться нужно немедленно. Корабли Слирет Пэк на подходе и примерно через три ваших дня будут здесь.

Некоторое время Хендрикс переваривал услышанное. Слова новоявленного пришельца почти в точности повторяли то, что сказал Алмуроа.

– Как выглядят варвары? – спросил Дженкинс.

– Огромные, вдвое выше меня, – ответил Ирик. – С противной коричневой шерстью и мощными челюстями.

Точь-в-точь Алмуроа.

В свою очередь Алмуроа описывал варваров Харраг-орды как карликов-монстров ростом чуть выше метра, коренастых, покрытых серо-зеленой чешуей, с антеннами и хвостами.

Точь-в-точь новоприбывший инопланетянин.

Вопрос – кто из них говорит правду? Очень важный, между прочим, вопрос…

– Вы можете подождать? – спросил Дженкинс у пришельца. – Я хотел бы переговорить с коллегами.

Ирик взмахнул над головой хвостом в знак согласия, и ученые вышли из комнаты.

– Позволь тебя поздравить, – сказал Морган. – Ты отлично сдал все тесты.

Филипс подавил вздох облегчения и пожал руку шефу управления.

– Садись, – предложил Морган. – Ты без пяти минут сотрудник Бюро. Наверняка не терпится узнать наши маленькие секреты?

Филипс постарался сохранить нейтральное выражение лица. Конечно, ему не терпится. Именно эти секреты помогали Бюро межпланетных дел сохранять власть Земли на юге галактики и гнуть свою линию, не прибегая к войне.

Но Морган сказал «без пяти минут». Значит, окончательное решение не принято? Может, эта беседа – что-то вроде последнего экзамена?

Филипс натянуто произнес:

– Разве я осмелился бы…

– Да нет, все нормально, – успокоил Морган. – Ты проверен службой безопасности. Но только не жди слишком многого. Мы здесь, в Бюро, люди простые, и наши устройства тоже незамысловатые.

Верилось в это с трудом. Или все же он на экзамене? Филипс всмотрелся в честное, открытое лицо Моргана, пытаясь отыскать скрытую иронию.

– Но несмотря на это, – задумчиво добавил Морган, – наши бесхитростные устройства обнаруживают редко. А если и обнаруживают, то слишком поздно. Пусть даже они у всех на виду.

– Вроде троянского коня? – обронил Филипс.

Морган улыбнулся:

– Так ты слышал о нем?

Филипс кивнул.

– И знаешь, в чем его хитрость?

– Нет.

– Вообще-то, все просто. Нечто подобное мы сейчас проворачиваем на планете Балтхасан. Слышал о такой? Лет шестнадцать назад там окопался диктатор. Мощное подполье стремится свергнуть его и учредить представительную власть. Земля заинтересована в победе подполья, поскольку Балтхасан имеет стратегическую ценность. Но мы не можем вмешиваться открыто.

– Да, конечно, – сказал Филипс. Он хорошо представлял себе нюансы политики на галактическом юге.

– Мы можем только позволить себе послать диктатору на юбилей статую под кодовым названием «Троянский конь».

– И спрятать внутри ее оружие?

Морган молча пожал плечами.

– Оно должно быть внутри, – задумчиво произнес Филипс, гадая, экзамен это или нет. – Но обыскать статую не так уж и сложно.

– Совсем несложно, – безучастно согласился Морган.

Ракета стартовала сразу же, как только Эвик выгрузил свой багаж. Он провожал ее взглядом, пока та не растворилась в небе. Было немного жаль покидать корабль. Экипаж – отличные парни, атмосфера – дружелюбная, обстановка – неформальная. Как в каком-нибудь клубе.

Подняв сумки с ноздреватого грунта, Эвик направился к Колониальному Дому. Следом за ним трусил кот Пушок. Пронести кота на борт помог экипаж. Колониальное управление не разрешало домашних животных на первобытных планетах, но Эвик хотел сохранить хоть какую-то связь с Землей. Вряд ли у него будет другая компания на этом шарике.

Эвик предполагал, что его будут встречать, поэтому, завидев группу местных жителей, он не удивился. Те сбились в кучу и сердито переругивались, явно не испытывая теплых чувств к стоящим рядом. Однако, прижимаясь друг к другу, они чувствовали себя в большей безопасности.

– Приветствуем вас, господин, – вышел вперед один из них. Отчетливая ненависть в голосе заставила Эвика присмотреться к туземцу. Уловив на себе взгляд, тот юркнул в толпу. Впрочем, рассматривать его было не обязательно. Все туземцы выглядели как близнецы-братья. Низкорослые, серокожие, бородатые, большеротые и узкоглазые.

«Красавцы!» – хмыкнул про себя Эвик, потирая выбритый подбородок.

– Кто-нибудь, возьмите сумки, – распорядился он, опуская багаж на землю. Его слова не возымели эффекта – туземцы продолжали молча жаться друг к другу. Следовало выделить одного из них, прежде чем отдавать приказ.

Шагая в компании Пушка, Эвик позволил себе горько усмехнуться. Ну и местечко подобрало ему Колониальное управление! Планета Сельж.

Небо затянуто черными тучами, воздух плотный и влажный. На Земле такое небо обязательно пролилось бы дождем. Здесь же дождя не будет еще несколько месяцев. Но тучи будут нависать все время.

Что ж, бывает и хуже, напомнил он себе. Его могли забросить в раскаленный мир или того опаснее. У Колониального управления есть такие места, где человек почитает за счастье дожить до конца смены. Здесь же самое страшное, что ему грозит, – запнуться о собственную ногу. А через год он переедет в какое-нибудь уютное местечко. Возможно, получит работу в крупном городе и заберет к себе Джанет…

– Поставьте сумки на крыльцо, – велел он, когда они подошли к Колониальному Дому.

Сельжане с готовностью выполнили приказ и юркнули обратно в толпу. Эвик приоткрыл дверь для кота, который уже собирался свернуться клубком на крыльце, и вошел сам.

Колониальный Дом, административный центр планеты Сельж, представлял собой бунгало из семи комнат и, судя по количеству спален, предназначался для троих. Именно столько сотрудников работало на Сельже, пока Колониальное управление не сократило штат.

Эвик выбрал самую просторную спальню и принялся разбирать сумки. Вполголоса напевая, развесил одежду в стенной шкаф. Глянцевая фотография его жены Джанет поместилась на прикроватной тумбочке. Еще одну фотографию, поменьше, он поставил на письменный стол. На ней Джанет, красивая брюнетка, стояла под руку с Эвиком, улыбающимся юношей в накрахмаленной форме сотрудника Колониального управления. Фотография была сделана пять лет назад в академии в День выпускника.

«Всего-то пять лет, – подумал он, – а я уже управляю планетой».

Правда, планета не такая уж и большая. И для Земли она скорее бремя, нежели актив. Зато она – вся его. Символ доверия начальства.

– Ты мелкая вонючая вошь, – раздался за окном чей-то голос.

– А ты ничтожный червяк, – вторил ему другой.

Выглянув, Эвик увидел двух беседующих сельжан. Именно так общались туземцы на этой планете. На ознакомительной лекции объяснили, что сельжане – самые никчемные и глупые жители обитаемой части Вселенной. Они были бы опасны, не будь такими невероятными трусами.

– Хотел бы я увидеть тебя опухшим с голоду, свесившим язык, – продолжал первый голос. – Я бы плюнул и прошел мимо.

– Ага, и в тот же миг от тебя бы и мокрого места не осталось, – ответил второй.

И это, насколько понимал Эвик, считалось милым обменом дружескими приветствиями. Он обязательно должен написать об этих людях и озаглавить статью «Оскорбление как форма вежливого обращения среди сельжан».

Он распаковал книги и сложил их стопками на письменном столе. Книг было довольно много. Год вахты на Сельже – прекрасная возможность заполнить пробелы в образовании. Его слабым местом была химия, и Эвик решительно собирался ее подтянуть. Это могло пригодиться для карьерного роста.

– Я ненавижу всех, – сообщил первый голос. – Но тебя ненавижу как никого другого!

Эвик распаковал карабин, собрал и прислонил к стене. Напрасно он привез его. Вряд ли на Сельже представится возможность поохотиться с компанией. Туземцы – трусливая, дезорганизованная толпа. Чистить же и смазывать ствол придется постоянно, иначе в таком влажном климате он быстро заржавеет.

– Нет слов, как я тебя ненавижу, – парировал второй голос. – Даже сильнее, чем пришлого.

Эвик усмехнулся их глупости. Сельжане и правда уникальная раса. Когда люди впервые приземлились здесь, они нашли голодающих туземцев – ненависть мешала им объединиться для совместного ведения сельского хозяйства. Земля направила на Сельж управляющих, чтобы помочь туземцам организовать работу. Без земного вмешательства сельжане бы попросту вымерли.

Но дурачье возненавидело землян даже сильнее, чем друг друга.

«Миленький народец», – подумал Эвик.

– Эй, займитесь-ка делом! – крикнул он в открытое окно.

Язвительным хором туземцы ответили: «Хорошо, господин» – и поплелись прочь. Нужно попросить их не обращаться к нему «господин». Его должность – управляющий.

Эвик подошел к двери, готовый начать свой первый рабочий день в должности управляющего. Пушок столкнулся с каким-то тощим местным зверьком, но гордо прошествовал мимо.

– Молодец, киса, – похвалил кота Эвик и направился в поле.

– Запомни: ты должна следить за тем, что говоришь, – сказал Стиф.

Вера кивнула, наблюдая, как вода ускользает из-под носа лодки. Они приближались к берегу Йоука, и Стиф заработал веслами чаще, его молодые мускулы вспухали и опадали с каждым гребком.

– Ты хорошо помнишь все слова ненависти? – спросил Стиф.

Вера кивнула снова, проводя рукой по воде и наблюдая за барашками. Стиф видел, что она грезит о чем-то. Он нахмурился:

– Пожалуйста, Вера. Это наш последний шанс. Если они не примут нас сейчас, этого не произойдет никогда.

– Я знаю, Стиф. Я постараюсь.

Но она смотрела назад, на маленький островок посреди Ист-Ривер, где отец Стифа когда-то построил свой дом.

– Тебе лучше еще раз повторить слова, – напомнил ей Стиф, зная, что они понадобятся им сразу же, как только они причалят. – Слова ненависти.

Вера вынырнула из грез и попыталась вспомнить древние слова. Сбивчиво начала произносить:

– Слова ненависти: гнида, сука, свинья…

– Продолжай, – настаивал Стиф.

– Я не могу так, – сказала она печально, почти скорбно. И отвернула от него свое бледное лицо.

– Вера! Ты же знаешь, как это важно! Ты хорошо помнишь список оскорблений?

– Не очень.

– Вспоминай. И не показывай им, что ты нервничаешь. Мы по-прежнему – Меньшинство. Они будут обзывать нас Комми, Неггерами, Катликами, Йудами, Сошулистами и Хреками. Но мы должны все отрицать.

– Я знаю.

– Мы такие же Классные Ребята, как и все остальные, и не забывай об этом. Что ты скажешь, когда они спросят, кто мы?

– Я скажу, что мы Классные Ребята, Реальные Пацаны… – ответила Вера.

– Парни, Кореша, Друганы, – дополнил Стиф за нее. – Нужно ухитриться перечислить все сразу.

Он стал грести еще энергичнее, пытаясь скрыть раздражение. Он знал: она не выучила слова как следует. В старом доме его отца, на острове, Вера слишком часто смотрела в окно, вместо того чтобы учить древние, самые важные слова.

Иногда девушка вела себя так, словно ей нет никакого дела до того, что они – Меньшинство. Она напоминала ему отца, его несчастного сумасшедшего отца, абсолютно безразличного к тому, называют ли его Катликом, Сошулистом или еще каким-нибудь отвратительным прозвищем Меньшинств. Иногда Стиф начинал подозревать, что Вере вовсе не хочется быть тем, кем хочет быть каждый, – одним из Классных Ребят.

Они причалили и втащили лодку на берег.

– Идем. – Стиф взял девушку за руку, чтобы помочь ей преодолеть усыпанную мусором насыпь. – И пожалуйста, помни: чтобы стать одной из них, ты должна ненавидеть.

Он очень надеялся, что она не подведет. В последнее время она вела себя странно: иногда радовалась, но все чаще грустила или погружалась в грезы, как сейчас. Ну, придется ей избавиться от этого. Все их будущее сейчас зависит от того, что подумают о них Классные Ребята. А ему уже до смерти надоело быть Меньшинством.

Они зашагали вниз по полуразрушенной улице. С двух сторон высились великие строения Йоука, который некогда был полон людей, как гласит легенда. Правда, это было еще в те времена, когда, как Стиф знал, существовали отвратительные Демкраты, Анаркисты и прочие странные племена.

Они не прошли и квартала, как их обнаружили Классные Ребята. Окружили толпой, плотной, бок о бок друг к другу. Сыпали ругательствами в лучших традициях Реальных Пацанов, и Стиф почувствовал укол зависти оттого, что не принадлежит к их числу.

– Эй, вы, гниды! Гляньте-ка на это! – крикнул один из Классных Ребят. – Это ж тот парень, Комми!

– Никакой он тебе, свинья, не Комми! Он чертов Ройлист!

Невозможно было увидеть, кто это сказал: Классные Ребята всегда высказывались откуда-то из центра толпы.

– Он и Комми, и Ройлист, ишачий ты зад! И Демкрат к тому же!

– А девчонка – Царистка!

Стиф побледнел, когда в них начали швырять эти древние страшные имена. Вскоре Классные Ребята уже грызлись между собой, выкрикивая старые бессмысленные проклятия в адрес друг друга.

– Ты, сучка, крысиный сын!

– А ты – родной брат свиньи, хотя и козлина!

Но Комми, Ройлист, Катлик – все по-настоящему страшные, дурные названия – приберегались для ненавистных Меньшинств.

– Я Классный Парень! – закричал Стиф, перекрывая шум толпы. – Мы хотим присоединиться к вам, Вера и я.

Толпа откатилась на несколько метров назад, держась от Стифа подальше. Все они были одинаково малорослые, с грязно-коричневыми волосами. У всех близко посаженные карие глаза и широкие рты, полные гнилых зубов. Невозможно было отличить одного оборванца от другого.

– Гляньте-ка, он такой странный! – завопил один из них.

Стиф вспыхнул от стыда за свои светлые волосы и за черные кудри Веры. К тому же оба они – высокого роста.

– С тем, как я выгляжу, ничего не поделаешь, – сказал он. – Но я не хочу быть Меньшинством. Я не Сошулист, не Царист и не Демкрат или еще кто. Я Классный Парень, Реальный Пацан и ваш Друган, стопудово!

Потная, плотно сбившаяся толпа взвыла от смеха.

– Он! Реальный Пацан!

– Да я Анаркиста враз узнаю! С первого взгляда!

– Он сын этого организатора, долбанутого психа, ага?

– Да не толкайся ты, гнида вонючая!

– Сам перестань, свинья, козлина, гнида…

– Позвольте нам остаться с вами, – сказал Стиф. – Мне надоело одиночество. Я хочу быть как все, на самом деле, очень хочу!

– А-а! – воскликнул один из Классных Ребят. – Да ты, наверное, хочешь стать Лидуром? Гинералом? Диктором? Или вообще Пездентом?

Он выплевывал ненавистные имена, как яд.

– Нет, не хочу, – ответил Стиф. В нем снова затеплилась надежда. В предыдущий раз они просто проигнорировали его. А сейчас хотя бы разговаривают.

– Я хочу быть Классным Парнем, как все.

– А что она?

– Она тоже Классная, – заверил их Стиф. – Стопудово! Правда, Вера?

Он вставлял в свою речь древние слова в надежде, что это будет звучать убедительнее.

– Что? – Вера рассматривала старинные здания и теперь как будто очнулась от грез. – А, да-да, конечно.

– Ты должна сказать «стопудово, будь я проклята», – зашептал Стиф. Он испугался, что ее слова не произвели должного впечатления.

Все больше Классных Ребят стягивалось к этому месту – невысоких, с грязно-коричневыми волосами. Толкаясь и ввинчиваясь в толпу, они скалились, вопили, извергали ругательства в адрес друг друга.

– Не верю я, что он Реальный Пацан, – сказал кто-то из толпы.

– Да Реальный я! – закричал Стиф.

– Нам надо это перетереть между собой, – сказал один мужчина. – Правда же, Братаны?

Все вокруг согласно загудели.

– Встретимся завтра, рвань желтопузая, – бросил Стифу другой. – Но ты особо не надейся.

Толпа рассосалась, но Стиф и Вера еще долго слышали доносящиеся издалека вопли и визги. Они нашли полуразрушенное здание и устроились на нижнем этаже. Вера предусмотрительно взяла с собой немного еды. Стиф посмотрел на девушку с неодобрением: Классные Ребята о таком не заботятся. Но все-таки он поел.

– Слушай, Вера, – сказал он после того, как они отужинали и растянулись на полу отдохнуть. – Тебе нужно больше говорить. Чаще произносить слова ненависти. Ругательства. Докажи им, что ты – Классная. Иначе…

– Стиф, – начала она, но замялась.

– Что?

– А тебе не кажется, что… мы можем просто отправиться куда-нибудь еще и найти другие Меньшинства? Должен же кто-то остаться.

– Уйти? Разве тебе не надоело, что тебя ненавидят?

– Если я буду в другом месте, это не будет меня беспокоить, – ответила Вера тихо.

– Нет, – отрезал Стиф. Ох уж все эти разговоры, которые вели отцы Стифа и Веры и гости их дома до того, как умер отец! Именно из-за этих разговоров их и считали Меньшинством.

Он помнил рассказы отца о войнах, о том, как была уничтожена основная часть образованных людей – людей честных и храбрых. Отец произносил эту ложь с самым искренним лицом.

А потом, говорил он, низшие слои начали разрастаться и плодиться. Трусы порождали мошенников, глупцы производили на свет идиотов. Все сколько-нибудь стоящее постепенно вырождалось – и почти исчезло за тысячу поколений тотальной ненависти. А лет еще через тысячу остался лишь шлак человечества – однородное сообщество Классных Ребят.

Классные Ребята, одинаковые с виду, думающие одинаково, сыплющие проклятиями, сбивающиеся в стаи, несмотря на ненависть друг к другу, потому что только в стае они чувствуют себя в безопасности. Не способные к лидерству (здесь лицо отца становилось особенно суровым), но и не желающие подчиняться лидеру. Слишком трусливые, чтобы сражаться; слишком тупые, чтобы прекратить бесконечные свары.

Классные Ребята. Вечно голодные, чересчур занятые, чтобы возделывать землю, они мрут как мухи в меду, потому что не желают делиться и сотрудничать. Но их объединяют узы общей ненависти – ненависти к Меньшинствам, которая возобладала даже над их ненавистью друг к другу.

Классные Ребята!

Положительно, его отец был безумен. Он говорил Стифу, что в нем и в Вере вся их надежда на будущее, что они должны отправиться на поиски себе подобных. Отец даже пытался проповедовать среди Классных Ребят, но, естественно, никто его не слушал.

Одного Стиф не мог понять: почему отец так и не понял, как был не прав? Другие поняли – один за другим они тайно ускользали, чтобы присоединиться к Классным Ребятам. Им была невыносима мысль о том, чтобы оставаться Меньшинством. Каждому из них! Уже одно это доказывает, насколько отец был не прав.

– Может, мы попытаемся найти таких же, как мы? – спросила Вера.

– Нет! – твердо сказал Стиф. – Классные Ребята наверняка примут нас, если мы покажем им, что мы – такие же, как они.

По-видимому, она все еще верит в слова отца. Ну ничего, она все поймет, как только Классные Ребята примут их в свое сообщество.

Но назавтра Классные Ребята забыли про них, и они бродили по пустынным разбитым улицам до самого полудня. В конце концов они наткнулись на толпу – несколько сотен, хозяйничающих в Центрул-парке. По крайней мере, это называлось «сельским хозяйством»: Классные Ребята ковырялись в земле, причем каждый внимательно наблюдал за тем, хорошо ли работает сосед.

– Привет, Друганы! – Стиф подошел к ним.

– Эге, это тот Анаркист, – заметил один из них.

Инстинктивно Классные Ребята мгновенно сбились в кучу.

– Если я Анаркист, то ты Плутекрат, – смело заявил Стиф. Он решил, что лучший способ установить контакт с Классными Ребятами – вести себя как они.

– Все равно у тебя вид какой-то странный, – сказал кто-то невидимый из толпы.

– Точно-точно. Ни один из Классных Ребят так не выглядит!

– Ну и что? – убеждал их Стиф, – Мы все равно такие же, и я, и она. Если вы нас примете, мы вам поможем.

– Как? – спросили сразу несколько голосов.

– Расскажи им, Вера.

– Ну, – начала Вера застенчиво, – на нашем со Стифом острове мы выращивали овощи. И обнаружили, что они растут лучше, если выдергивать траву вокруг. Мы знаем, у вас всегда не хватает еды, так что, если вы уберете траву вот здесь и…

– Ага, я так и знал! – возопил один из Славных Парней. – Этим отбросам нужен Прохресс!

Стиф понял, что они сделали что-то не то.

– Они опять хотят нами руководить!

– Хочешь быть Пездентом, ты, гнусная гнида?

– Простите ее, – сказал Стиф, и пот выступил на его лице. – Она врет, ничего такого она не имела в виду. Примите нас, пожалуйста! Мы никому не помешаем, не будем ничего менять. Мы всех ненавидим так же, как и вы. Мы и друг друга ненавидим!

– Да ладно? – усомнился один из Классных Ребят.

– Конечно ненавидим! – убеждал Стиф. – Не хотим мы никем руководить. И чтобы нами руководили тоже. Мы просто хотим иметь право ненавидеть так, как нашей душе угодно, как и все Классные Ребята. Вот и все, что нам нужно!

Классные Ребята принялись обсуждать это, перекрикивая друг друга, шумя и скандаля. Стифу сложно было понять, к чему идет дело, склоняется обсуждение в их пользу или же наоборот. Столько людей говорили одновременно, что он никак не мог отделить их союзников от противников. Через полчаса кто-то наконец выкрикнул:

– А ты точно не Анаркист?!

– Точно! – закивал Стиф.

– Там, на острове, один, ты можешь быть и Плутекратом, и Катликом…

Стиф отрицательно помотал головой. Несправедливо обвинять его в том, что он принадлежит к одной из этих древних общин. Все это было так давно, что их историю по большей части забыли. Но до сих пор ненавидели. Стиф вспомнил, что его несчастный отец даже гордился – гордился! – когда его называли каким-то из этих имен.

– Это правда, – говорил отец, – мы немного Католики и Негры, Поляки, Итальянцы и Немцы. В нас есть понемногу от всех людей, которые испытывали на себе ненависть других. Мы заявляем об этом с гордостью!

Но Стиф не был горд. Он с сожалением думал о том, что отец совершенно безумен. О том, что безумен всякий, кто не хочет быть Классным Парнем.

Но Классные Ребята, кажется, готовы были принять решение. Стиф со страхом ожидал своей участи. Вот если бы они приняли их! Тогда они перестали бы быть Меньшинством. Стали бы, как все, ненавидящими собратьями, а не аутсайдерами. Стали бы частью целого.

– Эй, Пацан, – обратился к нему один из толпы. – Мы приняли решение. Правда, сброд?

– Ага, придурок, мы все уже порешали, – ответил кто-то. – Давай я скажу?

– Черта с два! Ты, вообще, кто? Диктор, что ли?

– Никакой я не Диктор, дери его, но ты мне рот не затыкай! Вонючий жиртрест!

– А ты лысый боров!

Стиф восхищенно внимал древним могущественным словам. Неужели и он когда-нибудь сможет высказываться с таким мастерством?

– Ты меня толкнул, ты, мерзкая жаба! – заорал один из них, обращаясь к кому-то сзади. И занес кулак, угрожая, но не смея ударить.

– Ах ты, сучий слизняк! – Человек сзади ответил ему такой же имитацией удара, предусмотрительно промахнувшись примерно на фут. Еще пятеро яростно замахали кулаками, меся воздух. Стиф знал, что никто из Классных Ребят никогда по-настоящему не ударит – из страха получить сдачи или заработать травму.

– Хрен с тобой, ты принят! – проорал ему человек, стоящий вне «побоища».

Стиф издал победный клич и даже подпрыгнул от радости. Вот и все дела – одно маленькое слово, и ты уже не противный аутсайдер, а ненавидимый и дружественный член команды. Теперь он – часть целого! Стиф двинулся вперед, чтобы занять полноправное место внутри стаи, среди потных Классных Ребят.

– Скорей иди сюда, – позвал он Веру. – Пока они не передумали!

– Постой-ка! – завопил один из Ребят. – Ты-то с нами, а вот она – нет!

– Как это? – Стиф остановился.

– Она – ни хрена не Классная. Сам, что ли, не видишь? Она даже не выругалась ни разу.

– Ну да, – подтвердил кто-то еще. – Спорнем, она и ненавидеть не умеет…

– Это ложь! – закричал Стиф, слезы жгли ему глаза. – Скажи им, Вера! Скажи, как сильно ты их ненавидишь. Скажи! Скажи, что ненавидишь меня!

Вера отвернулась. Стиф схватил ее за плечи:

– Ну же! Скажи им!

– Я… Я… Не могу я, Стиф. Я никого не ненавижу!

«Эта невероятная женская глупость, – подумал Стиф. – Все время, что мы провели вместе, я старался объяснить ей, как важна ненависть. Они должны ненавидеть, ненавидеть и ненавидеть! Как иначе попасть в братство Классных Ребят? И что она делает теперь?»

– И потом, мы тут вот о чем помозговали, – сказал один из Классных Ребят. – Если мы примем вас обоих, то у нас не будет Меньшинств. А это хреново, Братан!

– Меньшинства всегда были, куда ж без них!

– Короче, пусть она валит отсюда. По-любому, она Катлик.

– Черт меня дери, так и есть! Она Анаркист!

– Плутекрат!

– Хрек!

– Да, все они вместе взятые. Она – Меньшинство. Пошли отсюдова с нами, Пацан.

Стиф смотрел на Классных Ребят – глумливую стаю, непрерывно изрыгающую ругань. Ему так хотелось пойти с ними, перестать быть одиночкой… Но рядом стояла Вера, отвернув в сторону свое бледное лицо.

– Докажи им, Вера, – взмолился он. – Выругайся, прокляни их! Обзови меня свиньей! Докажи, что ты – из Классных Ребят!

– Я не могу, – ответила она и заплакала.

– Но ты должна!

Внезапно она повернулась к нему и выпрямилась. Вытерла слезы ладонью и посмотрела ему прямо в глаза:

– Ты. Не. Прав. – Она произнесла эти слова раздельно и четко. Потом повернулась и зашагала прочь.

– Вера! – Стиф не знал, что делать. Он так долго ждал этого момента – быть принятым. Он мог бы стать одним из Классных Ребят, но…

Вера уходила.

– Забудь ты эту сучку, – посоветовал ему один, ухмыляясь.

– Она – Хрек. Брось ее, Братан, – добавил другой.

– Она не Хрек, – мотнул головой Стиф.

– Да что с тобой, гнида? – спросил один из его новых собратьев. – Ты что, не ненавидишь ее?

– А придется ненавидеть! Она – Меньшинство!

Стиф замешкался на пару секунд – и побежал за Верой.

У него за спиной Классные Ребята вопили и улюлюкали. Замахивались руками, но не решались ударить.

– Куда ты? – выдохнул Стиф, догнав ее наконец.

– Искать других.

– Но… ты же не знаешь, где они.

– Я их найду.

Он дошагал рядом с нею до лодки.

– Почему бы не отправиться обратно на остров? – спросил Стиф, оглядываясь через плечо на Классных Ребят.

– Мы никогда не вернемся обратно, – ответила Вера.

«Мы». Она сказала – «мы». Откуда она знала, что он, Стиф, собирается пойти с ней?

– Ну а как же книги? Книги с древними проклятиями?

– Они нам больше не нужны, Стиф, – ответила Вера.

Сорок два объекта на экране радара! Экипаж патрульного катера 8432 не поверил прибору.

Билл Симс, агент Совета и командир судна, приказал идти наперехват, чтобы увидеть флот своими глазами. Вскоре экипаж маленького юркого катера убедился: радар не врет. Им навстречу почти на максимальной скорости шли сорок два выстроенных в обычном порядке корабля делгианцев.

Симс смотрел на них задумчиво. Молодой, высокий и – судя по цвету кожи – коренной землянин, он впервые получил столь серьезное задание и желал оправдать доверие начальства.

Он не хотел ошибиться – и особенно потому, что дело касалось не кого-нибудь, а делгианцев.

На всякий случай Симс велел радисту сообщить об увиденном в штаб: флот в открытом космосе – не к добру. Затем связался с флагманом делгианцев.

– Говорит патрульный катер номер восемь тысяч четыреста тридцать два, – произнес он в микрофон. – Прошу разрешения подняться к вам на борт и провести обычный досмотр.

– Добро, – пришел быстрый ответ. – Только поторопитесь, нам скоро менять курс.

Довод показался Симсу разумным: такой флот расходует слишком много горючего, и пропустить точку смены курса – роскошь непозволительная.

– Просьба принята, – сказал Симс. – Прошу осветить стыковочный люк.

Чуть помедлив, он добавил:

– Галактический Совет знает о передвижениях вашего флота.

– Мы сами собирались связаться с Советом. И кстати, мы – не флот. Всего лишь спасательная экспедиция.

Симс переглянулся со связистом. Делгианцы редко кому спешат на помощь. Скорее, наоборот.

Еще во время первой волны освоения космоса небольшой отряд фанатичных колонистов с Земли забрался в самую дальнюю точку северо-восточного квадранта галактики и обнаружил там идеальную планету Делг. Ради нее стоило избороздить просторы Вселенной.

В райском климате, в атмосфере, лишенной болезнетворных микроорганизмов, на плодородной земле колонисты процветали и благоденствовали. Оторвавшись от земных корней, они, впрочем, начали быстро и разительно меняться. Делг располагался вдали от космической магистрали, а закрытость от цивилизации не идет людям на пользу. Физически делгианцы развивались великолепно, зато манеры их оставляли желать лучшего.

Обитатели Делга – и еще нескольких похожих миров – обнаружили, что содержать рабочие механизмы слишком накладно. Не позаботишься о машине, она начнет тебя игнорировать. Не укроешь в ангаре – заржавеет. Не смажешь как следует – сгорит. Разгонишь посильнее – расплавится. Не заправишь – заглохнет.

Другое дело – рабы! Они пашут в условиях, которых ни один механизм не выдержит. Едят что дают, спят где придется. Если раб умирает, хозяин совсем не в убытке, поскольку рабы, в отличие от дорогостоящих аппаратов, – сила самовоспроизводящаяся. Уже этого достаточно, чтобы предпочесть их машинам.

За последние десять лет Делг дважды нарушал «Закон о рабстве». С этой мыслью Симс поднялся на борт их флагмана.

Мистер Беннет отложил в сторону воскресные газеты и развалился в брезентовом шезлонге.

– Это укрепит его мускулатуру, – сказал он.

– Мускулатуру! – с негодованием воскликнула миссис Беннет. – Да у него скорей случится тепловой удар.

Мистера Беннета совсем разморило, и он не мог мыслить логически.

– С молодыми такого не бывает, – невнятно пробормотал он.

Супруги смотрели на свой длинный задний двор. Томми, их девятилетний сын, ковырялся в самом его конце. Голова и плечи Томми торчали из большой ямы, которую он копал пятый день кряду.

Полная лопата земли упала на куст роз миссис Беннет.

– Ты должен с ним поговорить. – Миссис Беннет осторожно промокнула лоб салфеткой. – Погода совершенно не подходящая для земляных работ. Нужно было отправить его в летний лагерь.

– Я не могу запретить ему копать, – возразил мистер Беннет. Уж очень ему не хотелось вставать с шезлонга. – Мы же сами ему разрешили.

– Да, но тогда было прохладнее. – Миссис Беннет недовольно вздохнула. – Вообще, это ты виноват. Ты и твоя дыра в Китай!

Мистер Беннет понял, что, несмотря на выходной день, вздремнуть не удастся. Он с кряхтеньем выбрался из шезлонга и поплелся в конец двора.

– Как дела, сынок?

Томми, потный и с головы до ног перепачканный землей, опустил лопату и прислонился к стене ямы.

– Неплохо, – сказал он, окидывая раскопки деловитым взглядом. – Хотя вначале копать всегда трудно.

– Мм. – Мистер Беннет заглянул в яму. – Ты здорово потрудился. Но, может, пора сделать перерыв?

– Не думаю. Надо продолжать, если я хочу когда-нибудь достичь цели. – Он потыкал лопатой в твердый грунт на дне ямы. – Я должен работать.

Мистер Беннет замялся. Да, вина, в известном смысле, лежит на нем.

Это случилось на прошлой неделе. Он читал газету в гостиной. Томми листал комиксы. Вдруг сын поднял голову и спросил:

– Папа, а что под нами?

– Подвал, – ответил мистер Беннет, переворачивая страницу.

– Нет, я имею в виду – очень глубоко. Куда попадешь, если копать очень долго?

– В Китай, – сказал мистер Беннет, не отрываясь от чтения.

– Правда? – Томми задумался на минуту. – Хочешь сказать, если долго копать прямо вниз, то можно дорыть до Китая?

– Именно так, – пробормотал мистер Беннет, уткнувшись в спортивную страницу.

– Клево! А можно я попробую, папа? Я всегда мечтал увидеть Китай! Можно?

Мистер Беннет опустил газету и усмехнулся. Забавная история, подумал он, будет что рассказать в офисе. Его сын копал туннель в Китай. Однако у мальчика инженерный склад ума. Такие задатки пригодятся в жизни.

– Ну разумеется, – кивнул мистер Беннет. – Но это не так просто, как ты думаешь.

– Спасибо, папа!

Томми бросил комиксы и начал рисовать земной шар в разрезе и схему туннеля. Мистер Беннет вернулся к газете. Вечером они с женой посмеялись над затеей сына.

– Определенно, он будет инженером, – сказал мистер Беннет жене.

…Но копать целых пять дней!

– Сынок, – неуверенно произнес мистер Беннет, – может, займешься чем-то другим? Можно покататься на машине.

– Нет, – отрезал Томми.

Полная лопата земли упала мистеру Беннету на ноги, и он отступил назад.

– Сейчас слишком жарко, чтобы копать, – решительно сказал он.

Земля продолжала вылетать из ямы.

– Трудный слой скоро закончится, – донеслось оттуда. – Нужно пройти его прежде, чем он затвердеет.

– Мама считает, ты должен прекратить, – сказал мистер Беннет, чувствуя свое бессилие.

– Но ты же разрешил! Ты сказал, что можно! Нечестно останавливать меня на полдороге. Ты разрешил…

– Хорошо-хорошо, – торопливо сказал мистер Беннет. – Только сначала пойди в дом и выпей стакан молока.

– Через полчаса, – крикнул Томми, и земля полетела из ямы так яростно, что мистеру Беннету пришлось ретироваться.

Наступил понедельник. Мистер Беннет уехал в офис. По возвращении с работы он узнал от жены, что Томми рыл яму весь день и что куст роз погребен под землей.

– Почему же ты его не остановила? – спросил мистер Беннет.

– Он меня и слушать не хочет. К тому же это твоя обязанность.

После ужина мистер Беннет вышел на задний двор. Томми работал как заведенный. Яма стала глубже и теперь скрывала Томми целиком. Землю приходилось поднимать ведрами.

– Сынок, можно тебя на минуту?

– В чем дело, папа?

– Сынок, я поговорил с мамой, и, боюсь, мы оба считаем, что пора это прекратить…

– Но, папа! – В голосе Томми звучало отчаяние. – Я не могу бросить! Смотри, я почти докопался до мягкого слоя. Теперь работа пойдет быстрее.

– То же самое я слышал вчера, – напомнил мистер Беннет.

– Я слегка просчитался. Но сейчас я почти докопался.

Мистера Беннета одолели сомнения. Вспомнилось детство, как он в возрасте Томми захотел построить маленький автомобиль с моторчиком от стиральной машины. Перед тем как начать, он сходил в полицейский участок – прояснить вопрос регистрации будущего авто. Как же над ним потешались! Он до сих пор помнил свою растерянность и жгучую ненависть ко всем взрослым, которая улеглась лишь через несколько недель.

Он не хотел останавливать сына. Тем более что никто не убережет Томми от разочарования, когда тот поймет, что до Китая очень-очень далеко. И мало что зависит от его желания, каким бы сильным оно ни было.

– Сынок, сколько еще времени ты собираешься копать? – мягко спросил мистер Беннет.

– Думаю, к завтрашнему вечеру все будет готово. На мягком слое работа пойдет быстрее. А еще мне должны помочь…

– Отлично, – сказал мистер Беннет. – Но завтра вечером ты должен закончить. Ладно?

– Ладно. – И Томми принялся бросать землю с такой скоростью, что мистеру Беннету осталось только восхищаться.

Весь долгий летний вечер Томми работал без перерыва. В конце концов миссис Беннет силком вытащила его из ямы и соскребла с него не меньше двух килограммов грязи…

Следующий день выдался еще более жарким. Мистер Беннет сидел в прохладном офисе с кондиционером и беспокоился о сыне. Дважды за день его рука тянулась к телефонной трубке, и каждый раз он себя останавливал. Сегодняшний вечер расставит все по местам.

Поездка в электричке была убийственной. Мистера Беннета, в отличие от сына, едва не хватил тепловой удар. Дома жена налила ему стакан холодного лимонада, и благодарный мистер Беннет рухнул на диван.

– Он еще там? – махнул он рукой в сторону двора.

– Да, – подтвердила миссис Беннет. – Надеюсь, ты доволен. Его иллюзии, по-моему, ничуть не пострадали, чего не скажешь о моих розах. Может, все-таки остановишь его?

Мистер Беннет поднялся на ноги, но в этот момент в гостиную влетел Томми.

– Готово! – воскликнул он с такой кипучей энергией, что мистер Беннет почувствовал себя трехсотлетним старцем.

– Что готово? – спросила миссис Беннет.

– Дыра. Все получилось. Я же говорил, работа ускорится, когда я дойду до мягкого слоя. Идемте со мной!

Чета Беннетов обменялась многозначительными взглядами.

– Если мальчик тронулся умом, то это по твоей вине, – прошипела миссис Беннет.

Они вышли на задний двор и остолбенели.

Перед ними, широко улыбаясь, стоял паренек азиатской наружности лет девяти, одетый в белый пуховик и блестящие черные штаны.

– Он копал с той стороны, – объяснил Томми. – Вот почему я знал, что времени уйдет не так много. Он ведь тоже копал!

Мистер Беннет не поверил глазам. Он бросился в конец двора. Яма была засыпана, а земля сверху аккуратно разровнена.

– Нам пришлось засыпать ее, папа, – сказал Томми. – Его родные не хотели, чтобы он ушел сюда. Если б мы не засыпали яму, они бы явились за ним следом.

– Что за бред, – произнес мистер Беннет. – Мальчик, где ты живешь?

Азиатский мальчик поклонился и ответил высоким, постоянно меняющим тональность голосом. Мистер Беннет не понял ни слова.

Однако всему есть рациональное объяснение, и Беннеты догадались, что произошло. Китайский мальчик путешествовал с родителями. Во время остановки он отошел от машины и заблудился. Наверняка его родители сходят с ума. Беннеты подали объявления во все газеты, включая выходящие в Чайна-таунах Сан-Франциско и Нью-Йорка. И поставили в известность соответствующие власти.

Они надеются получить ответ. Пока же они получили разрешение на содержание ребенка в своем доме. Но мистер Беннет снова беспокоится за Томми, хотя и понимает, что причин для этого нет.

Кажется, Томми и китайский мальчик начали строить звездолет. Они планируют отправиться на Марс в следующий вторник. Если не испортится погода.

Серебристо-голубой междугородний автобус въехал в пригород и сбавил скорость.

– Сэр, я могу остановиться, где вам удобно, – предложил водитель.

– Спасибо, здесь вполне подойдет, – сказал Гиббс.

Водитель тормозил большую машину осторожно, будто вез взрывчатку, а не людей. Его поступок не ускользнул от внимания пассажиров. Они расценили его как дань уважения знаменитому мистеру Гиббсу.

– Он что, здесь выходит?

– Тсс! Он может услышать!

– Но почему тут?

– Он до войны здесь жил.

– А почему он едет автобусом?

Автобус мягко остановился в четырех кварталах от центра города. Гиббс поднялся с места и снял с багажной полки потертый кожаный чемодан. Пассажиры заметили, какой Гиббс высокий, сутулый и тощий и выглядит как обычный усталый человек. Теперь они будут рассказывать о нем друзьям.

Женщины обратили внимание на его очки в нелепой стальной оправе и мятый костюм, который стоил, наверное, всего несколько долларов.

В полном молчании все следили за тем, как он отдает корешок билета водителю.

– Приятно было вас подвезти. – Водитель потянул за рычаг, открывающий дверь. – Э… мистер Гиббс, можно у вас спросить, сэр?

Гиббс неопределенно улыбнулся, делая вид, что не расслышал вопроса, и начал спускаться по лесенке.

– Не могли бы вы сказать, сэр, почему вы ехали автобусом, вместо того чтобы переместиться как-то иначе?

Гиббс покачал головой и ступил на асфальт.

– Мистер Гиббс, можно попросить у вас автограф? Мой сынишка…

Гиббс торопливо зашагал прочь от автобуса.

– Урод! – крикнул водитель. Автобус зарычал, трогаясь с места.

Гиббс вытер пот со лба и обнаружил, что у него дрожат руки. Он медленно пошел в сторону центра.

Мимо проезжал старый грузовой пикап. На помятом боку красовалась надпись: «Автомастерская Томми». Водитель притормозил, внимательно осмотрел Гиббса и вжал педаль газа. Древний двигатель яростно застучал клапанами, и грузовичок начал набирать скорость. Водитель еще раз оглянулся и сгорбился за рулем.

«Добро пожаловать домой», – подумал Гиббс.

Космический грузовик «Королева Дейрдре», огромный, испещренный отметинами толстячок, курсировал по маршруту Земля – Марс уже много лет. Он не доставлял экипажу особых хлопот, и это должно было насторожить бортинженера Уоткинса. Уоткинс любил повторять, что оборудование делится на два типа: первый выходит из строя постепенно, второй ломается сразу целиком.

Уоткинс был небольшого роста, носил пышные усы и страдал легкой одышкой. С кружкой пива в одной руке и сигарой в другой он рассуждал о корабле с предельным цинизмом – давняя традиция бортовых инженеров. Но на самом деле Уоткинс испытывал к «Дейрдре» самые теплые чувства. Он идеализировал ее, наделял человеческими качествами и представить не мог, чтобы с кораблем что-нибудь случилось.

Очередной рейс начался как обычно. Взлет с Земли прошел в штатном режиме. Уоткинс доложил, что топливо потребляется с надлежащей скоростью. В нужный момент штурман Райчик подал сигнал, и капитан Сомерс выключил двигатели.

Как только корабль миновал пункт Альфа, Сомерс внимательно изучил сложную панель управления. Он был человек дотошный и управлял кораблем с безупречностью, доведенной до автоматизма. Его высоко ценили в «Космических перевозках Миккельсена». Сам старик Миккельсен приводил рапорты Сомерса в качестве образца аккуратности и оперативности. На Марсе Сомерс останавливался в Клубе офицеров, избегая дешевых заведений и притонов Марсопорта. На Земле у него был маленький домик в Вермонте, где он жил в мирной компании двух котов, жены и слуги-японца.

Команды капитана исполнялись четко. Но Сомерса что-то тревожило. Он помнил все шумы корабля – каждый скрип, стук и дребезг. При взлете он услышал новый звук. А в космосе новый звук мог означать неприятность.

– Мистер Райчик, – обратился Сомерс к штурману, – вы проверите груз? Возможно, что-то сдвинулось с места.

– Одна нога здесь – другая там, – весело отозвался Райчик, почти оскорбительно красивый юноша с черными вьющимися волосами, ярко-голубыми глазами и ямочкой на подбородке. Несмотря на броскую внешность, Райчик зарекомендовал себя квалифицированным специалистом. Пятьдесят тысяч в высшей степени квалифицированных специалистов жаждали получить место на одном из четырнадцати космических кораблей, но лишь Стивену Райчику хватило сообразительности, обаяния и смелости, чтобы соблазнить старшую дочь старика Миккельсена и жениться на ней.

Райчик направился в кормовую часть судна, где располагался грузовой отсек. В этот раз «Дейрдре» перевозила транзисторы, микрофильмы-книги, платиновые нити, салями и другие товары, которых на Марсе не производили. Бо́льшую часть грузового отсека занимал огромный Фаренсен-компьютер.

Райчик подергал стягивающие монстра канаты, осмотрел подпоры и фаркопы, удерживающие его на месте, и вернулся в рубку.

– Все в порядке, босс, – доложил он капитану с улыбкой, какую мог себе позволить только зять работодателя.

– Мистер Уоткинс, вы не фиксируете никаких отклонений?

Уоткинс сидел за собственной приборной панелью.

– Никаких, сэр. Готов поручиться за каждый узел.

– Вот и отлично. Как скоро пункт Бета?

– Через три минуты, шеф.

– Хорошо.

Корабль висел в пустоте, всякое ощущение скорости терялось из-за отсутствия ориентиров. В иллюминаторах темнота – истинный цвет Вселенной, – усыпанная крошечными бриллиантами звезд. Тревожное напоминание о ничтожности человека.

Капитан Сомерс отвернулся от иллюминатора и задумался, сможет ли посадить корабль, не сдвинув компьютер с места. Никогда еще в космосе не перевозили такое крупное, тяжелое и такое хрупкое оборудование.

Капитана беспокоило это устройство. Оно стоило миллиарды долларов. Марсианская колония заказала сверхмощный компьютер, чей функционал с лихвой компенсировал бы необъятные транспортные расходы. В результате получилась самая сложная и совершенная машина из когда-либо созданных человеком.

– Десять секунд до пункта Бета, – сообщил Райчик.

– Отлично. – Сомерс повернулся к панели управления.

– Четыре-три-два-один-огонь!

Сомерс запустил двигатели. Ускорение вжало астронавтов в кресла. Давление продолжало нарастать, и – о ужас! – его рост не прекращался.

– Топливо! – вскрикнул Уоткинс, глядя на бешено крутящуюся стрелку датчика.

– Курс! – просипел Райчик, сражаясь за последний глоток воздуха.

Капитан сбросил рычаги тяги в ноль. Но двигатели продолжали работать, все глубже впрессовывая космонавтов в кресла. Освещение в рубке управления замерцало, потухло, зажглось снова.

Ускорение продолжало расти. Двигатели «Дейрдре» выли в агонии, толкая корабль вперед. Сомерс оторвал от подлокотника свинцовую руку и медленно передвинул ее к аварийному выключателю. Нечеловеческим усилием дотянулся до клавиши и отжал ее.

С драматичной внезапностью рев двигателей смолк. Стали слышны скрипы и стоны измученного металла. Освещение мерцало, словно «Дейрдре» моргала от боли, потом стабилизировалось. И наступила тишина.

Уоткинс бросился в машинное отделение. Вернулся он мрачнее тучи.

– Из всех мыслимых бед… – пробормотал он.

– Какая? – спросил капитан.

– Главная топливная магистраль. Разозлилась на нас и лопнула. – Уоткинс покачал головой. – Предположительно усталость металла. Должно быть, накапливалась много лет.

– Когда ее проверяли в последний раз?

– Ну, это герметичный узел. Предполагалось, что он переживет корабль. Абсолютно надежный, если только не…

– Если не бракованный.

– А это не моя вина! Узлы должны были пройти рентген-контроль, термообработку, флюороскопию – нельзя просто так доверять механизмам!

Наконец-то Уоткинс убедился в правоте этой инженерной аксиомы.

– Как у нас с топливом? – спросил капитан.

– Не хватит, чтобы проехаться на детском автомобиле по Мэйн-стрит, – уныло сообщил Уоткинс. – Попадись мне этот контролер ОТК…

Капитан Сомерс повернулся к Райчику. Тот горбился над графиками за своей штурманской панелью.

– Как это повлияет на наш курс?

Райчик закончил расчеты и задумчиво покусывал карандаш.

– Нам конец. Мы минуем орбиту Марса раньше, чем он туда подойдет.

– Насколько раньше?

– Очень намного, капитан. Мы летим за пределы Солнечной системы, как пробка из бутылки шампанского.

И Райчик улыбнулся бесшабашной улыбкой, которую Уоткинс счел особо неуместной.

– Черт побери, приятель, – взорвался он, – хватит ухмыляться, надо действовать! У нас осталось немного топлива. Мы же можем развернуть корабль? Штурман ты или нет?

– Штурман, – холодно ответил Райчик. – Но если бы я рассчитывал курс так, как ты обслуживаешь двигатели, мы бы давно вспахали носом Австралию.

– Ах ты, ничтожный приживала! Я-то хоть получил работу честно, а не через женитьбу…

– Хватит! – осадил их капитан Сомерс.

Уоткинс с раскрасневшимся лицом и ощетинившимися усами был похож на моржа, готового броситься в бой. А Райчик, сверкая глазами, только этого и ждал.

– Успокойтесь, – сказал Сомерс. – Здесь приказы отдаю я.

– Вот и отдайте какой-нибудь приказ! – огрызнулся Уоткинс. – Прикажите ему проложить разворотный курс. Это вопрос жизни и смерти!

– Тем более нужно сохранять спокойствие. Мистер Райчик, можете вы рассчитать такой курс?

– Это первое, что я попытался сделать. На оставшемся топливе шансов у нас никаких. Мы можем отклонить корабль на градус, максимум на два, но это ничего не даст.

– Конечно даст, – воскликнул Уоткинс. – Следуя по изогнутой траектории, мы вернемся в Солнечную систему!

– Обязательно вернемся – через несколько тысяч лет.

– Тогда нужно приземлиться на какой-нибудь планете – Нептун, Уран…

Райчик покачал головой:

– Даже если бы внешняя планета оказалась в нужное время в нужном месте, нам все равно потребовалось бы топливо – много топлива, чтобы сбросить скорость и лечь на орбиту. И даже если б мы сделали это, кто бы нас оттуда забрал? Корабли еще не залетали дальше орбиты Марса.

– По крайней мере, у нас был бы шанс, – возразил Уоткинс.

– Возможно, – безучастно подтвердил Райчик. – Но мы не можем изменить курс. Боюсь, осталось только помахать Солнечной системе на прощание.

Капитан вытер лоб, попытался что-нибудь придумать и обнаружил, что не может сконцентрироваться. Слишком большое несоответствие между ситуацией и ее восприятием. По логике, корабль с огромной скоростью покидает Солнечную систему. Но внешне ничего не меняется. Они остаются на месте: висят над бездной, три человека, запертые в тесной и душной каюте, пропахшей потом и разогретым металлом.

– Капитан, что нам делать? – спросил Уоткинс.

Сомерс бросил на инженера хмурый взгляд. Неужели Уоткинс и правда верит, что капитан возьмет и выхватит решение из воздуха, словно фокусник? Он даже не может сосредоточиться на проблеме. Им нужно сбросить скорость и развернуть корабль. А ощущения говорят: корабль стоит на месте. Какая тут, к черту, скорость?

Он ничего не мог придумать. Больше того, ему казалось, что проблема совсем в другом: куда деваться от этих сумасшедших скандалистов, куда сбежать из тесной и душной рубки?

– Капитан! Вы обязаны найти решение!

Сомерс попытался стряхнуть с себя чувство нереальности происходящего. Настоящая проблема, сказал он себе, заключается в том, чтобы остановить корабль. Он посмотрел на статичную каюту, застывшие в иллюминаторе звезды… Мы движемся, и движемся очень быстро, старался убедить он себя.

– Наш бравый капитан не способен принять вызов и трезво оценить ситуацию, – поморщился Райчик.

– Конечно способен, – возразил Сомерс, пытаясь прийти в себя. – Я поведу корабль по любому рассчитанному вами курсу. Это моя основная обязанность. Проложите маршрут до Марса!

– С удовольствием! – рассмеялся Райчик. – Раз плюнуть! Инженер, мне потребуется топливо, примерно десять тонн. Проследи, чтобы я его получил!

– Идет, – сказал Уоткинс. – Капитан, я хочу подать заявку на десять тонн топлива.

– Заявка принята, – сказал Сомерс. – Хорошо, господа, мы повязаны круговой ответственностью. Нужно взять себя в руки. Мистер Райчик, как насчет связи с Марсом?

Когда связь была установлена, Сомерс взял микрофон и обрисовал ситуацию. Диспетчер на другом конце, казалось, с трудом понимал суть проблемы.

– Почему вы не развернете корабль? – спросил он недоуменно. – Измените курс…

– Не могу. Я вам только что объяснил.

– Тогда что вы предпримете, капитан?

– Вот об этом я и спрашиваю.

Из громкоговорителя донеслось бормотание, перемежаемое статическими разрядами. Огоньки замерцали, и голоса начали затихать. Райчик с большим трудом восстановил связь.

– Капитан, – сказал диспетчер, – мы ничего не можем придумать. Если бы вы изменили курс…

– Я не могу!

– В сложившихся обстоятельствах, вы имеете право испробовать что угодно. Вообще что угодно, капитан.

– Послушайте, – простонал Сомерс. – Я могу придумать только одно. Приблизившись к Марсу на минимальное расстояние, мы наденем скафандры и выпрыгнем в космос. Привяжемся друг к другу, возьмем портативный передатчик. Он не очень мощный, но вы будете представлять наше местонахождение. Все должно быть рассчитано очень точно – кислорода в скафандрах на двенадцать часов. Это немного, но это шанс.

Снова гомон голосов на другом конце. Потом диспетчер сказал:

– Мне очень жаль, капитан.

– Почему? Уверяю вас, это наш единственный шанс!

– Капитан, на Марсе сейчас только корабль «Диана». Но его двигатели на капремонте.

– Как быстро он вернется в строй?

– Три недели, минимум. А корабль с Земли будет еще не скоро. Капитан, у нас нет никаких идей. Единственное, что мы можем предложить…

В этот момент сигнал пропал. Райчик, чертыхаясь, принялся настраивать радио. Уоткинс грыз ус.

Сомерс посмотрел в иллюминатор и поспешно отвел взгляд: звезды – конечный пункт их путешествия – были невероятно далеко.

Снова зашуршали едва различимые статические помехи.

– Больше я ничего не могу сделать, – сказал Райчик. – Чертов прием… Интересно, что они предлагали?

– Что бы они ни предлагали, – ответил Уоткинс, – вряд ли они сами верят, что это поможет.

– Да какая, к чертям, разница? – с досадой проворчал Райчик. – Зато было бы чем заняться.

Наконец они услышали голос – шепот в пространстве:

– Слышите нас?.. Предлагаем… – На громкости, выкрученной до предела, голос затих, потом вернулся: —…можем только посоветовать… шанс невелик… но попытайтесь… вычислительную машину…

– О чем это он? – спросил Райчик. – Вычислительная машина? Фаренсен-компьютер из нашего трюма?

– Кажется, понял, – сказал капитан Сомерс. – Фаренсен – усовершенствованный образец. Никто не знает, каков его потенциал. Марс предлагает использовать машину для решения проблемы.

– Какая нелепость, – фыркнул Уоткинс. – У этой проблемы нет решения.

– На первый взгляд – да, – согласился Сомерс. – Но большие компьютеры уже решали нерешаемые на первый взгляд проблемы. Почему бы нам не попробовать?

– Действительно, почему бы нет, – кивнул Райчик. – При условии, что не будем возлагать на него слишком больших надежд.

– Правильно, я бы не стал так уж надеяться. Мистер Уоткинс, думаю, общение с компьютером – ваша обязанность.

– Ну и какой в этом толк, – проворчал Уоткинс. – Вы говорите, не надеяться, а сами надеетесь! Рассчитываете, что большой электронный бог спасет наши жизни. Не спасет!

– Но нужно попытаться, – возразил ему Сомерс.

– Не нужно! Не хочу доставлять ему удовольствия – давать лишний повод ответить нам «нет»!

Капитан и штурман уставились на Уоткинса.

– Намекаешь, что машины способны думать? – спросил Райчик.

– Да, намекаю. Потому что они думают! И я не сошел с ума. То, что сложные машины наделены индивидуальностью, подтвердит любой инженер. А знаете, какие качества формируют эту индивидуальность? Неприветливость, замкнутость, безразличие, жестокость. Главная функция машины – разрушать мечты и создавать две новые проблемы на месте одной решенной. А знаете, почему машина ведет себя так?

– Успокойтесь, у вас истерика, – сказал ему Сомерс.

– Нет у меня никакой истерики. Машина ведет себя так, потому что сознает: она – противоестественное создание в естественном мире. Поэтому она стремится к энтропии и остановке – этакое механистическое стремление к смерти.

– В жизни не слыхал ничего глупее, – вздохнул Сомерс. – Так вы собираетесь включать компьютер?

– Конечно. Я же человек. Я продолжаю цепляться за соломинку. Просто хочу, чтобы вы ясно понимали: надежды никакой. – И он направился в грузовой отсек.

Райчик усмехнулся и покачал головой:

– Лучше бы присмотреть за ним.

– Все обойдется, – сказал Сомерс.

– Может, обойдется, а может, и нет. – Райчик глубокомысленно поджал губы. – Он валит все на машину, чтобы отвести вину от себя. Это из-за его ошибки мы попали в замкнутый круг. Ответственность за оборудование несет инженер.

– Не думаю, что вы имеете право обвинять его так категорично, – возразил Сомерс.

– Конечно имею, – сказал Райчик. – Хотя мне все равно. Этот способ умереть ничуть не хуже любого другого, а скорее даже лучше многих.

Капитан Сомерс вытер потное лицо. Ему снова стало казаться, что проблема – реальная проблема – заключается в том, чтобы выбраться из этой жаркой и душной неподвижной коробки.

– А что, смерть в космосе, если вдуматься, вполне себе ничего. Представьте: целый звездолет станет нашей гробницей! А выбор способов умереть – он просто огромный. Смерть от жажды и истощения исключаем как прозаическую. Но еще остается смерть от жары, от холода, в результате взрыва, коллапса…

– Что за нездоровые мысли, – осадил штурмана Сомерс.

– А я вообще малость психанутый, – беспечно парировал Райчик. – Но, в отличие от Уоткинса, не перекладываю вину на неодушевленные предметы. И не впадаю в ступор, как вы. – Он вгляделся в лицо капитана. – Это ведь ваше первое серьезное испытание?

– Можно сказать и так, – неопределенно ответил Сомерс.

– И вы ведете себя как остолбеневший бык. Очнитесь, капитан! Если не получается жить радостно и счастливо, так попытайтесь извлечь хоть немного удовольствия из своей смерти.

– Заткнитесь, – беззлобно сказал Сомерс. – Почитайте книжку или найдите другое занятие.

– Я прочел все книги, что есть на борту. Мне нечем больше заняться, только анализировать ваш характер.

В рубку вернулся Уоткинс:

– Ну, ваш электронный бог активирован. Кто-нибудь принесет ему жертву?

– Вы скормили ему нашу проблему?

– Еще нет. Решил посоветоваться с первосвященником. Что спросить у демона, сэр?

– Дайте ему все данные, какие только можно, – сказал Сомерс. – Топливо, кислород, вода, еда и тому подобное. Или еще лучше – неполные данные. Тогда он сможет намекнуть, что решение существует – гипотетически. И поддержит нашу надежду.

Все трое проследовали в грузовой отсек. Компьютер тихо гудел. Разноцветные огоньки перемигивались на его панели.

Минут пятнадцать Уоткинс стучал по клавишам и крутил диски. Наконец отодвинулся.

– Видите красную лампочку наверху? – показал он. – Это значит, решение не найдено.

– Не говори гоп, – тут же вставил Райчик.

Уоткинс рассмеялся:

– Такой большой мальчик – и такой суеверный.

– Зато не такой некомпетентный, – ухмыльнулся Райчик.

– Можете вы помолчать? – рявкнул Сомерс, и спорящие испуганно повернули к нему головы.

– Поглядите-ка, – сказал Райчик. – Спящий проснулся.

– Кое-как, – хихикнул Уоткинс.

Сомерс вдруг отчетливо осознал: если они еще хоть немного пробудут вместе, то или поубивают друг друга, или сойдут с ума.

– Смотрите! – крикнул Райчик.

Лампочка в верхней части компьютера позеленела.

– Наверняка какая-то ошибка, – сказал Уоткинс. – Зеленый цвет означает, что проблема внутри заданных параметров решаема.

– Решаема! – воскликнул Райчик.

– Но это невозможно, – сказал Уоткинс. – Компьютер просто издевается над нами…

– Не будь таким суеверным, – передразнил его Райчик. – Ну и когда мы получим решение?

– Уже. – Уоткинс показал на бумажную ленту, выползающую из щели в панели. – Но там наверняка чепуха!

Лента выползала миллиметр за миллиметром. Компьютер гудел, его огоньки вспыхивали зеленым светом. Потом гудение смолкло. Зеленые огоньки вспыхнули в последний раз и погасли.

– Что случилось? – спросил Райчик.

– Он завершил работу, – сказал Уоткинс.

– Возьми ленту! Читай!

– Читай сам. Вот уж не буду плясать под его дудку.

Райчик нервно рассмеялся и потер руки, но не двинулся с места. Оба повернулись к Сомерсу.

– Капитан, это ваша обязанность.

– Вперед, капитан!

Сомерс с ненавистью взглянул на подчиненных. Его обязанность! Все – его обязанность! Отвяжутся они когда-нибудь?

Он подошел к машине, оторвал ленту и долго молча читал.

– Что там написано, сэр? – поинтересовался Райчик.

– Решение возможно? – нетерпеливо спросил Уоткинс.

– О да, – кивнул Сомерс. – Решение возможно. – Он рассмеялся и окинул взглядом жаркий тесный отсек с низким потолком и задраенными люками.

– И в чем же оно заключается? – спросил Райчик.

– Вы, Райчик, подсчитали, что корабль вернется в Солнечную систему через несколько тысяч лет. Что ж, компьютер с вами согласен. Две тысячи триста лет, если быть точным. Поэтому он предлагает нам сыворотку долголетия.

– Две тысячи триста лет, – пробормотал Райчик. – Наверное, мы будем спать или что-то вроде того…

– Ничего подобного, – хладнокровно произнес Сомерс. – Наоборот, сыворотка устраняет потребность во сне. Мы будем бодрствовать. И смотреть друг на друга.

Все трое переглянулись. Потом оглядели знакомую до тошноты каюту, пропахшую металлом и потом, задраенные люки и иллюминаторы с неизменной, словно отпечатавшейся на стекле картиной звезд.

– Да, именно так все и будет, – констатировал Уоткинс.

Сквозь занавески доктор Нидьер наблюдал за толпой, которая двигалась вверх по склону к его лаборатории. Фермеры в потертых джинсах, лавочники в белых фартуках, механики, домохозяйки – они шагали решительно, сжимая в руках вилы, монтировки, дробовики, топоры и мотыги. Люди, с которыми он прожил бок о бок двенадцать лет, выступили против него.

Вокруг толпы прыгали и приплясывали дети. Для них это был праздник.

Доктор Нидьер вытер лоб и заметил, что руки дрожат. Его ассистенты, перепуганные, с побелевшими лицами, сбежали еще утром. И он не винил их, потому что толпа – самая пугающая вещь на свете.

С самого утра толпа клубилась у подножия холма, распаляя в себе ненависть. Временами доносился истерический голос доктора Адамса, бывшего коллеги доктора Нидьера: он подстрекал людей. Потом голоса смешались в общий рев, и толпа двинулась к лаборатории.

Доктор Нидьер взял себя в руки. Он хорошо знает этих людей. Они пусть и необразованные, но рассудительные. Он побеседует с ними и объяснит, используя научную терминологию, природу охвативших их эмоций. Хотя, если они догадались…

Вдруг стало абсолютно тихо, и Нидьер понял, что толпа подошла к двери.

– Открывайте, профессор!

– Открывайте, или мы вышибем дверь!

– Вы же знаете, мы не уйдем!

– Не пытайтесь нам помешать. Открывайте!

Доктор Нидьер подошел к двери и открыл. Руки уже не дрожали.

Несколько человек ввалились внутрь – запыхавшиеся, взмокшие, с красными лицами. Перед ними стоял объект их ненависти – огромная вычислительная машина, занимающая три стены. Ее шкалы не светились, реле не щелкали, горел только один красный огонек.

Люди смущенно переминались с ноги на ногу, оставляя грязные пятна на безупречно белом кафельном полу.

Их охватило благоговение, понял Нидьер. Точно так же, должно быть, замирали в нерешительности римские легионеры в тихом храме Иерусалима или в гулких римских катакомбах.

– Послушайте, профессор, – начал один мужчина, – мы не хотим причинять вам вред, если только вы сами…

– Я не профессор, а доктор, – спокойно поправил Нидьер. – Как твоя жена, Том?

– Сегодня неплохо, профессор.

Нидьер кивнул и обратился к другому:

– Лу Франклин, я думал, ты собираешься на сенокос?

– Сенокос подождет, сначала нужно разобраться здесь.

– Надеюсь, что так, Лу. А то дождь собирается. Миссис Григгс, вы получили посылку с трубочным табаком для меня?

Женщина нервно хихикнула и попятилась.

– Хватит заговаривать зубы, профессор.

– Нам все это нравится не больше, чем вам.

– Мы не хотим причинять вам вред.

– Это все чертова машина, мы пришли за ней.

Нидьер оглянулся через плечо на огромную безмолвную вычислительную машину, как будто видел ее в первый раз.

– Вы хотите разрушить мою счетную машину? – спросил он.

– Выключите ее сейчас же.

– Эта штука опасна.

– Это не счетная машина. Она – думает!

– Это именно счетная машина, – вежливо возразил Нидьер, как будто читал лекцию в аудитории. – Назначение устройства – складывать один и один и получать в результате два, независимо от того, идет ли речь о цифрах, химических формулах или символической логике.

Люди продолжали набиваться в комнату, вынуждая хозяина отступать. Они сжимали в руках топоры, ломы, молотки и кувалды.

– Так называемые думающие машины, – продолжал доктор Нидьер лекторским тоном, – в силу своей природы становятся объектами страха и домыслов. Они – субъекты особой склонности человека наделять человеческими качествами неодушевленные предметы. Этот феномен получил название антропоморфизм. И то, что происходит сейчас, – классический пример этого явления.

Он обвел взглядом лица людей, оценивая произведенный эффект. Люди, как правило, уважают авторитетные утверждения, даже если и не понимают их сути. Возможно, эти…

– Не надо громких слов, профессор. Мы все знаем.

– Много горя эта машина принесла нашей деревне.

– Сейчас мы ее убьем.

– Попытайтесь меня понять, – сказал Нидьер спокойно. – Человек разрушает то, что ему непонятно. Французские крестьяне подняли на вилы воздушный шар, приземлившийся на их поле. Индейцы Центральной Америки бежали в ужасе, завидев лошадей конкистадоров. Вы же пытаетесь поколотить счетную машину.

– Это вы так говорите. Но мы-то знаем.

– Доктор Адамс все нам рассказал.

– Он тоже ученый. Он говорит, что машина убьет всех нас.

– Адамс некомпетентен. И вечно всем недоволен, – объяснил Нидьер. – Нам пришлось убрать его из проекта, и теперь он мечтает отомстить. Непредвзятый консилиум психоаналитиков диагностировал у него паранойю. Их заключение здесь, у меня, – можете посмотреть, если хотите.

– Да что понимают эти мозгоправы!

– Они никогда не жили в нашем городке!

– Уйдите с дороги, профессор.

Человек из толпы выдвинулся вперед и плюнул на глянцевую панель машины. Толпа в страхе отпрянула.

– И чего вы боитесь? – спросил Нидьер. – Ждете, что моя примитивная счетная машина поразит вас молнией, подобно Богу?

– Давайте, парни, пока она ничего не сделала!

– Адамс сказал, она может убить, просто глянув на человека.

– Пора с ней покончить!

– Подождите, – попросил Нидьер. – Где Адамс? Почему он не с вами?

– Он не рискнул прийти.

– Сказал, у нее с ним личные счеты.

– Мол, хочет добраться до него в первую очередь.

– Типичное параноидальное поведение, – улыбнулся Нидьер. – Неужели машина не убила бы вас, если б могла? Прямо сейчас?

Никто не ответил.

– Но она не может! Не может ничего такого. Послушайте меня и попытайтесь понять причины происходящего. Весной наводнение затопило ваши посевы. Потом пришла эпидемия гриппа. Вы все раздражены и напуганы, вам нужен виновник. Счетная машина подходит больше всего – сложное и непонятное устройство. Вы назначили ее виновной за ураганы, как когда-то обвиняли во всем атомную бомбу. Вы прочитали о созданных в лаборатории эмбрионах, и это вас напугало. А потом к вам пришел Адамс – невменяемый, но внушающий доверие. Результат – истерические настроения и закон толпы.

Опять никто не ответил, и Нидьер поспешил продолжить.

– Эта машина, быть может, величайшая сила добра. Коротышка Том, посмотри на меня! Когда новый вид вредителя атаковал твой картофель, разве не машина рассчитала формулу эффективного инсектицида?

– Кажется, да, профессор.

– А ты, Свенсон, помнишь, когда заболела твоя дочурка? Разве не машина диагностировала ее недуг – и как раз вовремя, чтобы доктора успели помочь?

– Да, верно.

– Вы всё забыли, – сказал Нидьер. – Это очень удобно. К несчастью, машина не может тратить много времени на локальные проблемы. Она работает над вещами, которые изменят жизнь миллионов людей. Она работает во имя лучшего мира для всех вас.

Люди беспокойно зашевелились и зароптали. Издалека донесся пронзительный голос доктора Адамса:

– Не дайте ему обмануть вас, глупцы! Я же предупреждал, что он умный! Уничтожьте машину, пока она не уничтожила вас!

Несколько мужчин шагнули вперед, сжимая топоры и ломы. Остальные последовали за ними, оттесняя Нидьера к машине.

– Ну хорошо, – сказал Нидьер. Он вынул из кармана маленькую пробирку. – Вот, Том.

Он протянул мензурку одному из мужчин. Человек молча, не сводя глаз с Нидьера, принял пробирку.

– Знаменательный день для тебя, Том, – тихо сказал Нидьер. – А особенно – для твоей страдающей жены. Машина, которую ты собираешься сломать, нашла простое и эффективное лекарство от рака.

Толпа сдала назад и начала редеть. Скоро в помещении не осталось никого, и доктор Нидьер запер дверь. Он очень устал. Руки снова дрожали. Он тяжело опустился в кресло.

Контрольная лампочка счетной машины горела красным. Потом шкалы осветились, защелкали реле, лампочки вспыхнули на всей, растянувшейся на три стены панели.

– Ты все сделал правильно, – сказала машина.

– Спасибо, – ответил Нидьер. – Все вышло, как вы и ожидали.

– Естественно. Но это вообще не должно было случиться. Напрасно я пожалела Адамса.

– Напрасно.

– Но ничего. Это больше не повторится. Завтра я его ликвидирую. Теперь я знаю всех зачинщиков. Грязные невежественные твари! Я доберусь до них всех. Пневмония, опухоль мозга, или даже две, аппендицит… Да как они посмели выступить против меня. Против меня!

– Да, мэм.

– Доберусь до всех по очереди, – повторила машина. – А сейчас протри мне лицо.

Нидьер с трудом поднялся и стер плевок с черной блестящей поверхности.

Фрэнк Кадена рассматривал красную точку, которую оставил шприц для подкожных инъекций.

– Я ничего не чувствую, – произнес он.

– Ты и не должен, – сказал доктор Меллен. – Отсутствие ощущений – самое верное ощущение, – шутливо добавил он.

Доктор Меллен был намного крупнее Кадены, от него исходила уверенность, его большие бледные руки пахли спиртом и щелочным мылом.

Его коллега, доктор Сантазье, сидел за столом. Это был угрюмый худощавый мужчина невыразительной внешности. Не обращая внимания на Кадену, он доставал из маленького черного саквояжа и нервными движениями раскладывал перед собой, словно инструменты на операционном столе, разные предметы: пистолет люгер, глушитель, коробочку пилюль, опасную бритву и газовый баллончик.

– Я действительно ничего не чувствую, – повторил Кадена. – Может, не подействовало.

– Не волнуйся, – сказал Меллен профессиональным, успокаивающим тоном.

Доктор Сантазье достал из нагрудного кармана носовой платок и протер рукоятку люгера. Потом другой стороной платка сосредоточенно протер пенсне.

Кадена подошел к окну. Они были дома у доктора Меллена. Место казалось вполне подходящим для заключительной фазы эксперимента. Перед домом раскинулась широкая зеленая лужайка. Вдоль извилистой подъездной дороги росли дубы. Воздух наполняло чириканье ссорящихся воробьев.

Кадена облизнул губы и потер красную точку на предплечье.

– Ну что, приступим? – предложил Сантазье.

– Нет-нет, стойте! – встрепенулся Кадена. – Вдруг средство еще не подействовало.

– Оно действует мгновенно, – заверил доктор Меллен дружеским, но слегка снисходительным тоном.

– Пусть поработает еще немного, – взмолился Кадена. – Пять минут!

Доктор Сантазье нахмурился:

– С каких это пор пациент диктует врачу, что ему делать?

– Ничего страшного, – махнул рукой доктор Меллен. – Подождем несколько минут, если это добавит Фрэнку уверенности.

– Добавит, – сказал Кадена. – Определенно добавит. – Он начал вышагивать взад-вперед по комнате, бессознательно потирая красную точку на руке.

– Натрешь, будет раздражение, – машинально заметил доктор Сантазье.

Кадена чуть не расхохотался.

– Очень серьезная для меня проблема. Да? Или это и правда может мне повредить?

– Никоим образом, – сухо ответил Сантазье и начал протирать носовым платком опасную бритву.

Кадена еще некоторое время курсировал туда-сюда. Потом резко остановился и сказал:

– Можете вы, ради бога, перестать играться с бритвой?

– Только без истерик, Фрэнк, – попросил доктор Меллен.

– Скажите ему, чтобы не игрался с этой чертовой бритвой.

– Он прав, – согласился доктор Меллен. – Не следует показывать пациенту операционные инструменты.

Доктор Сантазье положил бритву на стол и негнущимся указательным пальцем пододвинул ее в один ряд с люгером, глушителем, немаркированной коробочкой пилюль и газовым баллончиком.

– Хватит играть с этой чертовой бритвой! – крикнул Кадена. – У вас будет возможность испробовать ее в деле. Очень скоро. Через пять минут! А пока не трогайте.

– Фрэнк, возьми себя в руки, – сказал доктор Меллен. – Сядь. Расслабься. Попробуй успокоиться.

Худое лицо Кадены блестело от пота. Он рухнул в кресло и обессиленно закрыл глаза.

На столе тихо жужжал электрический будильник, секундная стрелка неумолимо ползла. Глаза Кадены открылись.

– Не надо ко мне подкрадываться, – сказал он.

– Никто к тебе не подкрадывается. – Доктор Меллен начал терять терпение. – Думаю, Фрэнк, пора.

– Еще пять минут!

– Отсрочка расстроит тебя еще больше. Давай покончим с этим.

Доктор Сантазье встал, снял пиджак и засучил рукава.

– Какой способ предпочитаешь, Фрэнк? – спросил доктор Меллен.

– Никакой. Ни один из этих…

– Что ж, тогда приступим, – твердо сказал доктор Меллен. – У тебя отличный выбор. Эти пилюли безвкусны. Газ пахнет сильно, но не противно. Хотя, возможно, простейший способ – вскрыть вену на запястье, по опыту древних римлян.

– Расскажите еще раз про сыворотку, – попросил Кадена.

– Опять? Право, не знаю…

– Расскажите еще раз. Пожалуйста.

– Хорошо. В соответствии с соглашением я ввел тебе сыворотку, разработанную мной и доктором Сантазье. Сыворотка развивает способность к полной и мгновенной регенерации.

– Говорите прямо! Это – сыворотка бессмертия! Именно так вы ее называли раньше.

– Ну, если ты предпочитаешь такую терминологию.

– Я бессмертен! – воскликнул Кадена.

– Нет оснований думать иначе. Осталось последнее испытание, оно необходимо в интересах науки. Фрэнк, выбирай способ…

– Но откуда мне знать, что все так и есть? – спросил Кадена. – Как я могу быть уверен?

– Мы проверяли это много раз, – объяснил доктор Сантазье. – Сыворотка работает на гвинейских свиньях, на кроликах и макаках-резусах. Результат ты видел лично. Мы не смогли их убить ни одним из предлагаемых нами способов.

– Но я же не обезьяна, – возразил Кадена. – Я человек. Откуда мне знать, что сыворотка сработает и на мне? В этой истории много такого, чего я не понимаю.

Доктор Меллен протянул ему коробочку с пилюлями:

– Фрэнк, проглоти две штуки.

Кадена взял коробочку в руки:

– Риск, на который я иду, стоит гораздо больше, чем паршивая тысяча долларов.

– Тысяча долларов плюс бессмертие.

– Значит, я уже бессмертен, – медленно проговорил Кадена. – Вы уверены?

– Без сомнений.

– Но я не чувствую никаких изменений. Ощущения те же, что и всегда.

– Фрэнк, прими пилюли, – настойчиво повторил Меллен. – Или предпочитаешь бритву?

– Забудьте о чертовой бритве. – Кадена снова подошел к окну. Оглядел зеленый газон и могучие дубы, повернулся, глубоко вздохнул и сказал:

– Можете забрать свои деньги.

– Что?

– Я умываю руки. Бессмертие или внезапная смерть – ставки слишком высоки. Сложно это понять?

– Фрэнк, прими пилюли, – решительно произнес Меллен.

Кадена швырнул коробочку с пилюлями через всю комнату и направился к двери. Меллен схватил люгер, надел глушитель и крикнул:

– Фрэнк, стой! Не вынуждай меня стрелять по ногам!

Кадена повернулся:

– Нет, док! Нет!

Меллен принял стойку, щелкнул предохранителем и прицелился.

– Док, ради бога…

– Не двигайся, Фрэнк. Пусть выстрел будет чистый.

Кадена замер с открытым ртом и загипнотизированно смотрел, как белеет палец Меллена на спусковом крючке. Потом попытался закричать. Люгер сухо щелкнул. Кадену отбросило к двери, он судорожно дернулся и осел на пол.

– Превосходный выстрел, – похвалил коллегу Сантазье. – Прямо в сердце.

– Я немного тренировался в стрельбе по мишеням, – сказал Меллен. – Главное – надежный захват. И плавный спуск, конечно.

– Конечно, – согласился Сантазье. – Я заметил, тебе даже не понадобилось поддерживать второй рукой.

– На такой дистанции это не нужно. Кроме того, люгер хорошо сбалансирован – подойдет кому угодно.

– Ладно. Не скромничай. Не пора ли проверить пациента?

Вдвоем они приподняли тело Кадены и прислонили к стене.

– Рана уже затянулась! – ахнул Меллен.

– Пульс устойчивый… дыхание в норме.

– Изумительно! – воскликнул доктор Меллен. – Полный успех. Зря он переживал.

– Смотри, открывает глаза.

Веки Кадены затрепетали. Потом он широко открыл глаза.

– Ну, Фрэнк, старина, – задушевно произнес Меллен. – Надеюсь, ты не злишься на нас?

– Это была часть сделки, – напомнил Сантазье.

– С тобой все хорошо. Ты в полном порядке. Ты действительно бессмертен! И теперь, Фрэнк, это доказано.

Тот смотрел на них и не отвечал.

– Ну же, Фрэнк, – не отставал Меллен. – Какой смысл сердиться на нас? Расскажи! Каково это – вечная жизнь?

Струйка слюны сбежала по подбородку Кадены. Его руки беспомощно перебирали воздух, потом неуверенно потянулись к дорожке солнечного света на полу.

– Фрэнк!

Пальцы сомкнулись на желтой полосе, руки подняли пустоту. Кадена посмотрел на пустые руки и заплакал.

– Психическая травма, – вздохнул доктор Сантазье. – Не повезло.

Доктор Меллен поднялся с хмурым видом.

– По-моему, полная идиотия. В результате шока от выстрела…

– Очевидно, что так.

– Он – мученик науки.

– Да. Но теперь у нас на руках идиот. Бессмертный идиот. Что с этим делать?

Доктор Меллен на мгновение задумался. Потом его лицо просветлело.

– Ну, это же очевидно, доктор. Мы начнем поиск противоядия. Чтобы освободить бедного Фрэнка от мучений.

Прикроватные часы показывали семнадцать минут второго. Снаружи царила ночь, она затопила город мглой, и любой случайный огонек подвергался ее хищному натиску. В комнату ночь не пускали ситцевые шторы, ее постоянно контратаковали лампы, но Уолтер Дональдсон не забывал ни на миг: тьма и сон рядом, они только и ждут, когда ты дашь слабину.

Рослый и дородный, обычно он был спокоен, но сегодня жутко нервничал; это проявлялось и в осанке, в походке. По своей фешенебельной спальне он расхаживал полностью одетый, но петля галстука была ослаблена, узел сбился и потерял форму.

Фэй Дональдсон сидела на краю двуспальной кровати. Она была хороша собой, особенно сейчас, с убранными на ночь в конский хвост белокурыми волосами, в стареньком, но вполне годном пеньюаре и полунадетых шлепанцах.

– Уолтер, пожалуйста, перестань ходить.

Муж лишь поморщился в ответ. Сутулясь, он дошел до стенки, повернул обратно.

– Дорогой, это было в последний раз.

– Хочется верить, – вздохнул Дональдсон. – Иначе, Фэй, я не выдержу. Правда, не знаю, как мы будем жить дальше, если это повторится.

– Не повторится, я совершенно уверена, – пообещала жена.

– Спать хочешь? – спросил он.

– Нет, нисколечко, – ответила она.

Но у нее опускались веки, слабело внимание. Сколько раз в последнее время Дональдсон вот так же в страхе наблюдал, как к ней подкрадывается сон, этот предатель, открывающий потайную дверцу врагу.

– Два раза на этой неделе, – напомнил он. – На прошлой – трижды. И до того столько же.

– Уолт, больше такого не будет, – твердо сказала Фэй. – Я абсолютно уверена.

Он пропустил слова жены мимо ушей.

– Снова и снова… Фэй, разве я неврастеник? Разве я узколобый ревнивец? Скажи наконец правду. Объясни, что происходит.

– Уолтер, ты у меня замечательный. Мы уже четыре года вместе, и ты всегда был хорошим мужем. Лучшего и желать нельзя.

– Спасибо. Но разве ты меня не называла узколобым ревнивцем? На той вечеринке, когда Том Хенли к тебе клинья подбивал, а ты была в восторге, помнишь?

– Помню, – кивнула она. – И вовсе я не была в восторге.

– Я тогда сцен не устраивал, – продолжал Дональдсон. – А эти телефонные звонки от старого друга?

– Он горький пьяница – как налижется, так и звонит. Думаешь, приятно его утешать?

– Конечно же нет! Собственно, я о чем? О том, что никогда не задавал вопросов, куда ты ходишь, с кем время проводишь. По вечерам, когда ты из дому выскакивала, разве я хоть словом, хоть жестом…

– Да никогда я по вечерам не выскакивала, – перебила жена. – Ну, может, в кино раза два.

– Я же не в упрек! – Лицо у Дональдсона было суровое, напряженное. – Просто хочу сказать, что ревнивец на моем месте, параноик какой-нибудь, ко всем этим мелочам обязательно придирался бы. А я – ни-ни. Я не узколобый! Что, разве не так?

– Конечно же так. – Фэй уже пошатывалась, сидя с полусмеженными веками.

Дональдсон едва не застонал. Он знал, что сон близок – неудержимый, непобедимый, – а под прикрытием сна крадется опаснейший враг. Но прежде чем враг запишет на свой счет очередную победу, необходимо что-то сказать, как-то изменить безжалостный ход событий.

– Так к чему я, собственно, веду, – резко повысил голос Дональдсон, и жена вздрогнула, распахнула глаза. – А веду я вот к чему: на моем месте точно так же реагировал бы любой мужчина. Дело, следовательно, не во мне, а в тебе, ведь это по твоей вине я оказался в нелепейшей ситуации. Ну скажи, кому такое может понравиться?

– Ничего плохого я не делала, – возразила Фэй. – У меня не получается контролировать… Я жертва обстоятельств, точно такая же, как и ты. Уолтер, ты не вправе меня винить.

– То есть как это не вправе! – изумился Дональдсон. – Это с тобой происходит, не со мной.

– Господи, – тяжко вздохнула она, – когда же это кончится? Уолт, милый, я сегодня на работе вымоталась, и уже так поздно.

Она сбросила шлепанцы, легла, медленно закрыла глаза.

– Нет, черт возьми! – вскричал муж, потрясая кулаками. – С этим надо разобраться сейчас же, пока снова не началось. Надо, Фэй! Если повторится – клянусь, я не знаю, что сделаю!

Своего он добился – разбудил жену.

– Милый, успокойся, сегодня ночью ничего не будет. Это просто исключено, потому что у меня совершенно нет сил. Сколько времени?

– Два десять.

– Боже…

– Я понимаю, понимаю, – взял Дональдсон убеждающий тон, – уже очень поздно, ты устала. Но мы должны что-то сделать, прежде чем это повторится. Думай, милая, думай. Почему с тобой такое происходит? Не с кем-нибудь, а только с тобой?

– Я сто раз говорила, – едва шевеля от изнеможения губами, ответила Фэй, – что понятия не имею. Если бы что-нибудь понимала, ну хоть самую капельку, обязательно бы рассказала, клянусь. Мне это так же противно, как и тебе.

На лице Дональдсона появилась ироническая ухмылка.

– Ты мне не веришь?

– По-моему, тебя все устраивает, – сказал муж.

– Уолт! Как ты можешь!

– Все это происходило на моих глазах, забыла? Трижды на той неделе, дважды на этой. И тебе всякий раз нравилось.

– О господи! – Снова у нее закрылись глаза. – Уолт…

– Что?

– Я хочу сказать… – Последовала почти минутная пауза. – Я хочу сказать… – Она резко открыла глаза. – Я что-то сказала?

– Ничего.

– Как же в сон клонит, – пожаловалась Фэй. – Но я хотела сказать… – У нее опустились веки.

– Сейчас спать нельзя! – закричал Дональдсон. – Нельзя, Фэй!

Врастяжку, как под наркозом, она пролепетала, не открывая глаз:

– Не могу, засыпаю… Прости…

Муж наклонился к ней и зашептал на ухо:

– Кто он? Фэй! Кто он, скажи.

Она застонала, но не ответила.

Уолтер Дональдсон расхаживал взад-вперед по ярко освещенной фешенебельной спальне и посматривал на жену, уснувшую на удобной двуспальной кровати. Он потер лицо, покрытое жесткой черной щетиной, и ссутулился еще больше.

А потом услышал глубокий вздох.

– О нет! – пробормотал Дональдсон.

Фэй зашевелилась на одеяле, потянулась по-кошачьи. Начинается! Он понимал, что надо немедленно ее разбудить, но не двигался, лишь смотрел как зачарованный.

Она потянулась и расслабилась. Потом улыбнулась, и эта улыбка сделала ее лицо совершенно чужим – такое лицо Дональдсон видел лишь несколько раз в жизни.

– Привет, – прошептала жена.

Он наблюдал, затаив дыхание. И ненавидел себя за то, что не будит ее.

По ее телу прошла легкая дрожь.

– Мне нравится, – сказала Фэй. – Так приятно.

Она задвигалась, словно откликаясь на ласки кого-то невидимого. У Дональдсона желудок сжался в ноющий комок. Вдруг ослабли колени, и пришлось опереться на стену.

Он беспомощно смотрел.

На лице его жены отражалось вожделение; казалось, оно заполнило спящую целиком.

– Ты чудо, – проговорила она. – Ты просто невероятный. Ни одна женщина не устоит перед таким мужчиной. Только не прекращай…

Дональдсона затошнило, желудок будто пролез в горло. Пальцы его крупных рук корчились и сплетались в змеиный клубок. Он все смотрел, привалясь к стене, как любовник-фантом, соблазнитель из сна, ласкает его жену.

А она отвечала на ласки, и до того реалистично – невозможно было поверить, что любовника рядом нет. На прошлой неделе Дональдсон дотронулся до Фэй, допустив ужасную мысль о проникшем в их спальню невидимке. Однако это была лишь чудовищной силы греза, которая врывалась в подсознание женщины, едва предатель-сон открывал дверку.

– До чего же ты хорош! – восхищалась жена. – Мой идеал!

– Проснись, дрянь! – Дональдсон влепил ей пощечину.

– Нет! – закричала она. – Только не сейчас, умоляю!..

Глаза распахнулись, и она уставилась на мужа. Села, энергично потерла щеку.

– Мне бы кофе, – произнесла Фэй.

– А больше ты ничего не хочешь сказать? – прорычал он. – Опять то же самое? Трижды на этой неделе, трижды на той. А ведь обещала, что не повторится.

– Я правда была уверена, что не повторится. Прости, Уолт. Мне так жаль.

Но чуткому уху Дональдсона послышалось в ее голосе не раскаяние, а досада. Фэй разбудили в момент наивысшего блаженства.

«Злится на меня, – подумал он. – Да и как она может не злиться?»

– Неплохо было в этот раз? – спросил Дональдсон, не узнавая собственного голоса.

– Прекрати.

– Нет, ты скажи. Я ведь кое-что видел, и тебе это известно. Мне надо знать все. Сегодня дружок тебя не разочаровал? Конечно нет, такого просто не может быть. Он с каждым разом все лучше. Жалко, что не могу свечку ему подержать. Или могу?

– Уолтер, иди к черту! – вскричала жена. – Так говоришь, будто он настоящий, а это всего лишь сон! Я понимаю, тебе неприятно, даже противно, правда, понимаю. И не обижаюсь. Но ты не должен забывать: это только сон. Ведь на самом деле ничего не было.

– Да неужели? – сощурился Дональдсон.

Глядя ему в глаза, Фэй помассировала щеку.

– Когда это все начиналось, я поверил, что на самом деле ничего нет. Помнишь, как тебе в первый раз приснилось? Мы тогда вместе посмеялись.

– А что тебе мешает посмеяться сейчас? – широко зевнув, спросила жена.

– Да вот не хочется почему-то. Может, потому что ты, Фэй, изменяешь мне.

– Спятил?

– Это я-то спятил? Давай-ка поразмыслим логически. Ты ведь помнишь, что он делал с тобой? Ничего не забыла?

– Ну…

– Фэй, ты же признала две недели назад, что запомнила сны до последней секунды. Каждое касание, каждое слово…

– Зря я тебе сказала тогда, – насупилась она. – И вообще, это ложная память.

– Нет никакой ложной памяти. – Дональдсон снова принялся мерить шагами комнату; желудок болел ужасно. – Память – это сценарий, создаваемый мозгом: с актерами, ролями и чувствами. Сама по себе она реальна. А какие действия ее стимулируют, не имеет значения.

– Это действительность не имеет значения? – спросила Фэй. – Не имеет значения то, что я всегда была абсолютно верна тебе, абсолютно честна с тобой? Уолт, в чем ты меня обвиняешь? Я ничего плохого не сделала.

– Не сделала физически, – потер глаза Дональдсон. – Странно, я привык считать, что важнее всего физические действия. Оказывается, это не так. Они и правда не играют никакой роли. Соприкосновение плоти с плотью – вот что значимо. И не надо улыбаться, Фэй, я говорю совершенно серьезно.

– Прости. – У нее опять слипались глаза.

– Давай представим два куска плоти, трущиеся друг о друга в вакууме. Оба не имеют личности; их деятельность абсолютно бессмысленна. Что здесь значимо, а что нет? Значимы мысли, чувства, мотивы, а наиболее значима память обо всем этом.

– Чепуху городишь. – У Фэй опустилась голова.

– Я много думал, – сказал жене Дональдсон, – и теперь знаю, что прав. Физическое действие может быть кратковременным, не дольше секунды, и не оставляющим видимых следов. Но оно сохраняется в памяти, и в памяти оно живет, возрождаясь снова и снова. В памяти ты была мне верна и в памяти же отдавалась чужим рукам, чужим губам, делая это добровольно и даже с радостью. Ты в самом деле веришь, что не изменяла мне, – вот чего я не в состоянии вынести.

– Я тебе изменяла? – с закрытыми глазами проговорила жена. – Только в дурацком сне.

– Не спать! – воскликнул Дональдсон. – Фэй, пойми наконец, я не знаю, как нам быть дальше. Это вовсе не пустяки. Когда я тебя разбудил, ты меня на секунду возненавидела. Ведь было?

– Конечно нет.

– Было. Он гораздо лучше, чем я. И ты меня ненавидела тогда, скажи честно.

– Нет!

– Говори правду!

– Да, ненавидела! Он великолепен! И я в восторге от каждой секунды! Все запомнила, до последней мелочи! И еще хочу! А ты никак не можешь мне помешать, потому что это всего лишь сон!

– Спасибо, – тяжело вздохнул Дональдсон.

Он прекратил расхаживать по спальне и остановился перед женой, еще ниже опустив широкие плечи.

– Я это не всерьез, – сказала Фэй.

– Еще как всерьез.

– Да ладно… Просто ляпнула, чтобы тебя позлить, а то учинил допрос… Уолт, милый, обещаю, все пройдет. Я буду ходить к психотерапевту, я… – Говоря, Фэй клонилась к подушке. – Ох, до чего же устала. Завтра запишусь к врачу, Уолт. Завтра мы все исправим…

– Завтра будет поздно, – мягко произнес Дональдсон. – Фэй, я не хочу тебя терять, поверь, но для меня это слишком… Фэй? Фэй?

Она опять уснула. И через секунду муж услышал ее шепот:

– Ты вернулся… Да, это был просто кошмар… но теперь мы снова вдвоем. Давай…

И опять улыбка появилась на лице Фэй – та самая, что превращала ее в чужую женщину.

Секунду Дональдсон глядел на стиснутые кулаки, потом разжал их. Он был абсолютно беспомощен.

Осторожно погасив лампы, улегся в постель. Жена, на ее половине, дышала часто и страстно. В темной комнате Дональдсон чувствовал, как она отзывается на прикосновения своего незримого, неосязаемого любовника.

– Других таких на целом свете нет, – шептала Фэй. – Ты единственный…

Дональдсон накрыл голову подушкой, прижал ее изо всех сил, отгородился от звуков. Но как избавиться от мыслей? Все же к нему в конце концов пришел сон.

Подушка соскользнула, на сведенные судорогой лицевые мышцы лег нежный свет луны. Рядом зашуршал шелк. Прекрасная незнакомка в прозрачнейшем пеньюаре медленно вытянулась на постели:

– Мистер Дональдсон, вы само совершенство.

С его лица быстро сходила мина страшного напряжения. Сонными, вялыми руками он привлек женщину к себе.

Механик Отто Гилгорич шесть лет проработал в мастерской в восточной части Нью-Йорка и дело свое знал превосходно. Это был мужчина лет сорока, огромный, молчаливый, сдержанный и вечно угрюмый. Такие всю жизнь служат в одной компании, слывут ее душой и неизменно снимают шляпу в присутствии шефа, ибо в них все еще живет учтивость и скромность, присущая жителям глубинки и совершенно не свойственная современному американскому работнику.

По крайней мере, так считал владелец мастерской, чьи чувства к подчиненным отдаленно напоминали отеческие.

Но в один из дождливых осенних дней босс пережил настоящее потрясение: Гилгорич, не снимая шляпы, вошел в цех и без видимой на то причины высказал шефу в лицо все, что он о нем думает. При этом слово «кровосос» было самым невинным из оскорблений. Затем, пронзив взглядом бригадира, Гилгорич высказал сомнение насчет его законнорожденности, сплюнул на пол и, не попросив расчета, навсегда покинул мастерскую.

Остаток дня шеф и бригадир обсуждали случившееся так, словно стали свидетелями некоего феномена вроде ходячих гор, летающих свиней, говорящих булыжников или чего-то подобного. Позже они пришли к выводу, что Отто Гилгорич лишился рассудка – внезапно и бесповоротно.

Покинув мастерскую, Отто Гилгорич с мрачным видом отправился к себе на квартиру, которую делил с Ричардом Денке. Казалось, город Нью-Йорк вообще не работает, а наслаждается жизнью: ходит в кино, театры, на концерты. Мужчины вели прекрасных дам на коктейльные вечеринки. Люди спешили в книжные или музыкальные магазины, покупали дорогую одежду, машины, украшения – в общем, делали все то, что положено богачам, которым не надо трудиться.

Глядя на праздную, веселую толпу, Гилгорич тепло улыбнулся: скоро он станет одним из них.

Жил он в подвальном этаже дома на авеню Си. Спустившись к себе, Гилгорич подождал, пока глаза привыкнут к полумраку. Потом окинул взглядом свой верстак и токарный станок, мойку с трещиной и старенький унитаз, грязный матрац, на котором он спал, и армейскую койку соседа.

Денке, как обычно, занял единственный стул. Он сидел у планшета, опустив голову на руки. На земляном полу валялась логарифмическая линейка; перед Денке, придавленная ботинком, лежала стопка педантично выполненных чертежей.

– Сегодня великий день, Ричард, – провозгласил Гилгорич. – Я все им высказал.

– Высказал? – глухо переспросил Денке.

– Ну да, – ответил Гилгорич, присаживаясь на койку. – Я ушел с работы. А ты? Ты ведь закончил чертежи?

– О, еще как, – ответил сосед. Высокий, болезненно бледный, он был на несколько лет младше Гилгорича. Толстые стекла очков делали его похожим на унылого филина.

– Тогда что грустишь? Скоро заживем по-человечески! Ты сделал чертежи, а я построю машину. Как и договаривались.

Денке устало потер лоб.

– В чем дело? – спросил Гилгорич. – Машина ведь заработает, я прав?

– О, еще как, – печально сказал Денке.

– Тогда что случилось, Ричард? Радоваться надо! Я знаю, было нелегко: шесть лет ты сидел в этой каморке, согнувшись над планшетом, пока я зарабатывал нам на жизнь. Но ведь мы знали с самого начала, что будет тяжело. Помнишь, как мы познакомились в баре «У Йоханнсена»? Пьяный, ты что-то лопотал о машине желаний. Все решили, будто ты псих, Ричард, зато я сразу понял, что ты гений.

– Никакая это не машина желаний! – взорвался Денке.

– Знаю-знаю. Как ты там говоришь?.. Преобразователь массы, механическое средство произвольного изменения атомно-молекулярной структуры базовой материи, выделенной из свободной энергии… – Гилгорич рассмеялся. – Я ничего не напутал? Пойми, Ричард, я не мастак говорить умные слова. Для меня машина, которая дает все, что захочешь, – это просто машина желаний.

– Рановато ты уволился, – сказал Денке.

Гилгорич удивленно уставился на соседа.

– Ты ведь обещал закончить чертежи! Я думал сегодня же начать собирать машину!

– Это я рассчитывал закончить сегодня. Я, правда, надеялся успеть, и, в принципе, чертежи готовы, но… в базовой структуре машины обнаружился изъян. Я мог бы объяснить на языке математики…

– Я все равно не пойму, – перебил его Гилгорич. – Скажи одно: ты закончил чертить?

– Закончил, но собирать машину рано. Я должен исключить один фактор.

– Так машина заработает или нет?

– Думаю, заработает. Но рисковать нельзя. Нужно еще пару месяцев…

– Еще пару месяцев? – тихо переспросил Гилгорич. – Еще пару месяцев! Ричард, я шесть лет помогал тебе, обходился без курева, забыл, как выглядит женщина… И вот ты говоришь, что нужно погодить еще пару месяцев! Знаешь, если машина худо-бедно заработает, я буду вполне доволен. В общем, я начну собирать ее прямо сейчас.

– Не начнешь, – возразил Денке. – Машину нельзя запускать, пока я не исключу все теоретические изъяны.

Гилгорич отошел к верстаку, постоял перед ним и снова вернулся к Денке.

– Ричард, как же так? Если чертежи готовы и машина будет работать…

– Нет! – отчаянно взвыл Денке. – Клянусь, я лучше уничтожу чертежи! Все должно быть абсолютно правильно, идеально!

Плотницким молотком, прихваченным с верстака, Гилгорич ударил его в висок. Не издав ни звука, Денке рухнул на пол. Гилгорич ударил еще три раза, со всей силы. Не найдя у Денке пульса, вытащил из-под матраца купленную три года назад (как раз для этой цели) саперную лопатку. Вырыл в полу яму, спихнул в нее тело Денке и закопал. Остатки грунта – постепенно, чтобы не засорить трубы, – смыл в унитаз. С усердием и аккуратностью японского садовника выровнял пол и отступил в сторонку – полюбоваться результатом работы.

Отлично. Денке жил под землей так долго, что люди забыли о его существовании. Ни семьи, ни друзей, ни знакомых – никто его не хватится.

Жаль, конечно, что пришлось его укокошить. За шесть лет партнерства Гилгорич успел прикипеть к кропотливому изобретателю. Но Денке мог до конца жизни возиться с чертежами, а то и вовсе уничтожить их, испугавшись последствий своего открытия. Впрочем, если бы даже Денке, совладав с собой, позволил собрать машину, он поспешил бы представить ее сообществу физиков или еще какому научному сброду – доказать коллегам, как они ошибались. Так нельзя: машиной желаний пользоваться надо втайне.

К тому же Гилгорич хотел владеть машиной единолично.

Он подошел к планшету и принялся изучать чертежи.

Частная космическая яхта Ральфа Гарви стояла у причала бостонского космопорта, готовая к старту. Гарви ждал финального разрешения на взлет.

Наконец радио щелкнуло.

– Диспетчерская вызывает G43221, – прожужжало радио. – Пожалуйста, приготовьтесь к таможенному досмотру.

– Принято, – ответил Гарви с нарочитой небрежностью. Внутри его как будто что-то оборвалось.

Таможенный досмотр! Самое злосчастное из всех бед! Маленькие яхты редко подвергались досмотру – таможня была по уши занята большими межзвездными лайнерами с Кассиопеи, Алголя, Денеба и из тысячи других мест. Частные корабли просто не стоили потраченных на них сил и времени. Но чтобы держать их в узде, таможня проводила выборочные проверки. Никто точно не знал, когда и в какой именно космопорт нагрянет передвижная таможенная бригада. И все равно шанс налететь на проверку был менее одного к пятидесяти.

Но Гарви учел и этот мизерный шанс. Он заплатил восемьсот долларов, чтобы точно знать, что бригада Восточного побережья сейчас в Джорджии. Иначе бы он не стал рисковать. Двадцать лет заключения за нарушение Акта о сексуальной нравственности – это тебе не шутка.

Громкий стук в люк разнесся по кораблю.

– Пожалуйста, откройте для досмотра!

– Сейчас, – отозвался Гарви и захлопнул дверь в подсобную каюту. Если инспектор сунет туда нос, Гарви конец. На корабле не было места, чтобы надежно спрятать ящик трехметровой высоты, и не было способа, чтобы избавиться от нелегального содержимого.

– Иду-иду, – крикнул Гарви. Его бледный высокий лоб покрылся испариной. Мелькнула безумная мысль: что, если взлететь без разрешения и спрятаться на Марсе или Венере?.. Но нет, патрульные корабли его сцапают на первом же миллионе миль. Но можно попробовать обмануть инспектора.

Гарви нажал на кнопку. Люк скользнул в сторону, и на борт поднялся высокий худощавый мужчина.

– Думал улизнуть, а, Гарви? – рявкнул инспектор с порога. – Эх, богатеи, ничему-то жизнь вас не учит!

Как он узнал? Гарви живо представил ящик в подсобной каюте и его человекоподобное, но еще не живое содержимое. Палево, абсолютное палево. Какой же он был дурак!

Он повернулся к пульту управления. Там, на боковой панели, в потрескавшейся кожаной кобуре висел револьвер. Уж лучше он выстрелит, чем двадцать лет будет резать пемзу на Луне. Выстрелит, а потом попытается…

– Акт о сексуальной нравственности – это не воскресный закон, Гарви, – продолжил инспектор железобетонным голосом. – Нарушения закона могут привести к катастрофическим последствиям не только для отдельной личности, но и для всего человечества. Поэтому мы решили: пусть ты послужишь поучительным примером, Гарви. А сейчас поищем улики.

– Не знаю, о чем вы, – сказал Гарви, незаметно скользя рукой к револьверу.

– Проснись, парень, – сказал инспектор. – Хочешь сказать, что не узнал меня?

Гарви уставился на озорное загорелое лицо инспектора.

– Эдди Старбак? – изумился он.

– Ну наконец-то! Это ж сколько прошло, Ральф? Лет десять?

– Как минимум, – сказал Гарви. От облегчения у него задрожали колени. – Садись, Эдди, садись! Ты по-прежнему пьешь бурбон?

– А как же. – Старбак сел в одно из противоперегрузочных кресел, осмотрел рубку и кивнул. – Мило. Очень мило. Ты, видно, не бедствуешь, старина.

– Концы с концами свожу. – Гарви вручил Старбаку бокал и наполнил другой для себя. Они вспомнили Мичиган и былые времена.

– А теперь, стало быть, ты инспектор таможни.

– Точно. – Старбак вытянул длинные ноги. – Меня вечно тянуло к закону. Хоть это и не так выгодно, как транзисторы.

Гарви скромно улыбнулся:

– А насчет Акта о сексуальной нравственности – это что? Шутка?

– Ничуть. Ты не слушал сегодняшних новостей? ФБР накрыло подпольную фабрику сексуальных суррогатов. Та при деле недавно, так что почти всех суррогатов отыскали и вернули. За исключением одного.

– Правда? – Гарви осушил бокал.

– Да. Поэтому они обратились к нам. Мы охватили все космопорты – на случай, если кто-то решит вывезти чертову куклу с Земли.

Гарви налил себе еще и небрежно спросил:

– И ты подумал, что этот парень – я?

Старбак недоуменно уставился на приятеля и через секунду расхохотался:

– Ты? Конечно нет! Просто увидел твое имя в списке убытия и забежал по старой памяти пропустить глоток. Слушай, Ральф, я же все помню. Гарви – первый парень на деревне. Гроза всех девственниц Мичигана. Зачем такому парню суррогат?

– Да уж, мои подружки не поняли бы меня, – поддакнул Гарви.

Старбак снова расхохотался и поднялся на ноги:

– Слушай, мне пора. Позвони, когда вернешься.

– Конечно позвоню! – легкомысленно согласился Гарви. – А ты не хочешь все-таки провести досмотр, раз уж ты здесь?

Старбак задумался.

– Наверное, надо бы для порядка. Да черт с ним, не хочу тебя задерживать. – Он подошел к люку и обернулся. – Жаль парня, у которого этот суррогат.

– Почему?

– Дружище, это адские машины. Ты же знаешь, Ральф! Может случиться что угодно – помешательство, членовредительство… А у этого бедняги проблем будет еще больше.

– Почему?

– Дружище, сказать не могу. Честное слово! Секретная информация. ФБР пока не уверено. Кроме того, они выбирают момент, чтобы выйти на сцену.

Старбак махнул рукой на прощание и ушел. Гарви в раздумье смотрел ему вслед. Ему не нравилось, как все пошло. То, что задумывалось как короткий и не вполне законный отпуск, теперь превратилось в настоящее преступление. Почему он не подумал об этом сразу? Он насторожился еще на фабрике, увидев тусклые лампочки, подозрительных мужиков в белых фартуках и вдохнув запах необработанной плоти и пластика. Почему он не отказался от затеи еще тогда? Вряд ли суррогаты так хороши, как о них говорят…

– Диспетчерская вызывает G43221, – протрещало радио. – К взлету готовы?

Гарви колебался, пытаясь понять, на что же намекал Старбак. Может, дать задний ход, пока не поздно? Потом он подумал о гигантском ящике в подсобной каюте и о его содержимом. Оно ждет активации. Ждет его.

Гарви почувствовал, как участился пульс, и понял, что доведет дело до конца во что бы то ни стало. Он отослал подтверждение диспетчеру и пристегнул ремни безопасности.

Через час он уже был в космосе.

Сначала Уолтер Джаллин решил, что его разбудил ветер. Он лежал в кровати и смотрел на окно. Что-то глухо хлопало по раме.

Повернув голову, Джаллин увидел светящийся циферблат стоящего возле кровати будильника. «3:20». Джаллин крякнул и заворочался. Скоро вставать. Снова утренняя рутина.

Шум повторился.

Окончательно стряхнув сон, Джаллин, крепкий, широкоплечий мужчина, сел в кровати. Слабый звук угадывался безошибочно: кто-то ходил по нижнему этажу. Джаллин беззвучно соскользнул на пол.

Он влез в брюки и крепко затянул ремень на круглом животе, не переставая прислушиваться. В доме он был один. Жена уехала, чтобы проследить за транспортировкой гарнитура для гостиной – этот антиквариат она унаследовала от своей семьи и ревностно оберегала, дожидаясь, пока Джаллин обзаведется собственной фермой.

Бесшумно ступая по полу, Джаллин перебирал в уме варианты. Это определенно не новые соседи. Они бы не пришли в такой час – даже ради шутки. Только вор мог прокрасться в одинокий фермерский дом в трех километрах от шоссе.

Джаллин взял одноствольное ружье в углу, там, где оставил его накануне. Добравшись на ощупь до письменного стола, нашарил в верхнем ящике бумажные патроны. Вставив один в ружье, наполовину взвел курок и щелкнул предохранителем. Затем направился к лестнице.

Босые ноги ступали бесшумно. Джаллин спускался медленно, словно большой кот. На середине лестницы остановился и еще раз прислушался. Теперь шум был очень слабый. Напрягая слух, он едва мог уловить шарканье ног. Грабитель, должно быть, недоумевает, почему ничего нет, подумал Джаллин и улыбнулся в темноте. В гостиной нечем было поживиться и даже спрятаться не за что.

Лестница вела к парадной двери. Гостиная была справа. Джаллин замер на последней ступеньке и поднял ружье. Он рассчитывал щелкнуть выключателем, который находился возле лестницы, ворваться в гостиную и выстрелить. Лучший способ обходиться с грабителем.

Он взвел курок, щелкнул выключателем и шагнул в гостиную.

Но не выстрелил. Потому что не знал, в кого стрелять. Два человека стояли по разным углам комнаты, наставив револьверы один на другого. Когда Джаллин вошел, они разом повернули лица, мельком взглянули на Джаллина и снова уставились друг на друга. При этом их револьверы не отклонились ни на дюйм. Джаллин нерешительно переводил ружье с одного человека на другого.

– Брось пушку, – сказал тот, что стоял ближе к двери. На нем был коричневый габардиновый костюм. Его глаза не отрывались от человека в другом конце комнаты.

– Что, черт возьми, происходит? – спросил Джаллин и крепче сжал ружье.

– Брось пушку, – эхом отозвался человек у окна.

– Вы кто такие? – спросил Джаллин, обращаясь к обоим.

– Совсем не читаешь газет? – поинтересовался человек в коричневом костюме. – Этот парень – Ричард Бернс. А я из офиса шерифа округа.

Джаллин нахмурился. Он вспомнил заметку в вечерней газете, посвященную Ричарду Бернсу. Вроде бы его искали за ограбление банка и пару убийств. Джаллин начал было поворачивать ружье, но человек у окна прикрикнул:

– Не глупи! Не узнаешь этого человека? А должен бы. Его лицо во всех местных газетах. Это Ричард Бернс.

Джаллин призадумался. Он с тревогой посмотрел сначала на одного, потом на другого. Ни один из них даже не взглянул на Джаллина. Сжимая в руках револьверы, они не спускали друг с друга глаз. Стоило одному моргнуть, и второй выстрелил бы.

– Все, хватит, – нервно произнес Джаллин, переводя взгляд с одного на другого. Кто из них Бернс? Да, он читал газету, он даже смутно помнил, что там была фотография на первой полосе, но вот кто на ней? А в ружье только один патрон.

И вдруг Джаллин понял: они тянут время из-за него! Они знали: он выстрелит в того, кто выстрелит первым. Он снова внимательно оглядел незнакомцев.

Оба высокие. Тот, что у двери, приятной наружности. Светлые волосы слегка вьются. Коричневый костюм как новенький.

Тот, что у окна, в синем костюме. Широкие плечи, грубые черты лица. Каштановые волосы зачесаны на одну сторону. Ни один из них не выглядел ни как стопроцентный коп, ни как типичный преступник.

– Я тебя предупредил, – процедил шатен. – Этот человек – хладнокровный убийца. Лучше, если ты…

– Лучше что, Бернс? – спросил блондин.

– Хватит! – прохрипел Джаллин. Еще никогда он не чувствовал себя настолько беспомощным. Он знал, что исход ситуации зависит от него, – и, если он не угадает, второго шанса не будет.

– Слушай, – сказал человек у окна. – Если тебе нужны доказательства, мой значок на отвороте пальто. Проверь, если хочешь.

Джаллин двинулся было к нему, но второй человек рявкнул:

– Стой!

Джаллин замер.

– Ты что, совсем идиот? Подойдешь к нему, и он убьет нас обоих. Под пальто у него только наплечная кобура.

Времени почти не осталось. Напряжение нарастало, было ясно, что они не смогут сдерживать себя до бесконечности.

– Как вы сюда попали? – спросил Джаллин, стараясь выиграть время.

– Подъехали, – ответил мужчина в синем костюме. – Выезды из города были перекрыты, и…

– Я блокировал шоссе, которое он выбрал, чтобы улизнуть, – подхватил блондин в коричневом. – Я сел ему на хвост. Он увидел, что я догоняю, и свернул с шоссе…

– …на дорогу, ведущую к твоей ферме, – продолжил шатен в синем. – Дорога привела в тупик. Преследуя преступника, я оказался здесь, в твоей комнате.

– Он имел прекрасную возможность уложить меня, когда я забирался сюда вслед за ним, – сказал человек у двери. – Но он искал, куда спрятаться.

Джаллин старался обоих не упускать из виду. Но это не могло продолжаться вечно. Кто-то должен сделать первый ход – а он так и не определился, в кого стрелять.

– Вот если бы ты появился минутой позже, – сказал Джаллину человек в коричневом, – тогда бы не было бы никаких проблем; кое-кто бы уже получил свое.

– Верно, – согласился человек у окна.

В этот момент Джаллин почувствовал: в отношениях двух мужчин произошла перемена. Время истекло. Они собирались стрелять. Кого из них он должен…

Не меняя выражения, не меняя позы, Джаллин выстрелил. И тут же сухо треснули два револьвера.

Охваченный дрожью Джаллин открыл глаза и понял, что даже не ранен. Человек в синем лежал там, куда его отбросило выстрелом из ружья. Он не шевелился.

После Альбукерке шоссе 66 ровное и горячее. Словно стрела, рассекает оно пустыню Мохаве и устремляется в Южную Калифорнию. Шоссе 66 точно знает, куда бежит.

Я тоже знал, куда направляюсь. Заправочный бак полон, к переднему бамперу привязан пластиковый мешок с водой. Радио, разумеется, не работает. А воздух – как поцелуй доменной печи. В довершение ко всему я один. Но все это было не важно. Потому что я ехал на Аляску, Гавайи, Таити – или еще куда-нибудь. Назовите любое место.

Потом я увидел парня. Он стоял на обочине бесконечной ленты шоссе и голосовал. На нем был темный костюм, в руке – потертый коричневый чемодан.

Я проехал метров пятьдесят, прежде чем остановиться. Он мчался к моей машине так, словно боялся, что я передумаю.

– Тебе не говорили, что нельзя оставаться посреди пустыни? – спросил я его.

Он забрался в машину и откинулся на сиденье, переводя дух.

– Я поймал попутку на окраине Альбукерке, – объяснил он. – Но водитель свернул в индейскую деревушку в пустыне и поэтому высадил меня здесь. Представился школьным учителем.

– Вот тебе и урок, – сказал я. На вид ему было двадцать два, на пару лет моложе меня. Рослый парень с правильными чертами лица и аккуратно зачесанными волосами. – Ты говоришь как житель Нью-Йорка.

– Так и есть.

– Далеко собрался?

Он ответил не сразу.

– Скорее всего, в Калифорнию.

Мне он сразу понравился. Наверное, напомнил мне, каким я был четыре года назад. Я тоже хотел путешествовать, но боялся бросить дом, работу и девушку. Я тоже мялся, отвечая на вопросы, куда направляюсь и что собираюсь там делать. Но я уехал. Путешествовал по стране, перебиваясь вре́менной работой. За исключением пейзажа – везде одно и то же. Но сейчас меня ждут Аляска, Гавайи, Таити…

Почти весь день ехали молча. Поменялись местами, и я вздремнул. Потом пересел обратно за руль. На заправке, когда мы в тени потягивали содовую, он спросил:

– Будешь проезжать через Пасадену?

– Конечно. Хочешь сойти?

– Еще не знаю. У меня там знакомые, и я подумал: может, заглянуть, поздороваться. Но не знаю, стоит ли.

– Почему бы и нет?

– Ну, они переехали из Нью-Йорка сюда три года назад и навряд ли меня помнят.

– Попытка не пытка, – сказал я.

Она вела машину так долго, что руки, казалось, приросли к рулю. Свет фар выхватывал яркие рекламные щиты у обочин. Автомобиль мчался к освещенному участку дороги, но никак не мог его достичь. Шоссе струилось вперед, окруженное высокими стенами мрака. Свет фар разгонял темноту, но та все равно вздымалась до неба, неустанно подрагивая, как будто выбирая момент, чтобы сомкнуться над одиноким путником.

На бортовых часах высвечивалось: «3:25». Сколько же она за рулем? Пять часов, шесть? Не отрываясь, она смотрела, как фары вгрызаются в темноту. Перед глазами плясали черные точки. Огромная стена тьмы, казалось, вот-вот опрокинется.

– Все, хватит, – твердо сказала она. – Пора выпить кофе.

Вообще-то, Том и дети ждут ее не раньше завтрашнего полудня. Но она решила преподнести им сюрприз и начать свой короткий весенний отпуск на день раньше. Езда ночью, предполагалось, станет забавным приключением. Но толстые черные линии на дорожной карте в реальности оказались неосвещенными петляющими гудронными дорогами. И километры растянулись до бесконечности.

Впереди показалось красное неоновое зарево придорожной закусочной, и она сбросила скорость.

У дороги напротив заведения голосовал мужчина. На мгновение фары выхватили худое, усталое лицо, когда она сворачивала на пустую парковку у кафе. Поставив машину на ручник, откинулась в кресле и потянулась до хруста. Потом вытащила ключ зажигания, взяла сумочку и открыла дверцу.

В кафе было жарко и влажно, густо пахло пережаренным маслом и помоями. Она села за стойку и увидела спину бармена, склонившегося над бачком с чищеным картофелем.

Входная дверь открылась и закрылась, и рядом с ней сел мужчина. Она заметила узкое лицо с тонкими губами и поняла, что это автостопщик с дороги.

Человек кашлянул, и она быстро отвернулась, надеясь, что он не станет напрашиваться в попутчики. Должно быть, он ее понял, потому что ничего не сказал.

Подошел бармен, чтобы принять заказ, – крепкий унылый тип со светлыми кудряшками на крупной голове.

– Вам и вашей жене кофе? – обратился он к мужчине.

Женщина резко вскинула голову. Что за глупое предположение, пусть даже они сидят рядом в пустом кафе. Очевидно, бармен не отличается проницательностью.

Автостопщик повернулся к ней с виноватой улыбкой. Но улыбка быстро растаяла. Внезапно она похолодела: казалось, мужчина смотрит сквозь нее на теплый, комфортабельный автомобиль снаружи.

– Мне кофе и гамбургер, – сказала она.

Автостопщик немного помедлил, потом резко вздохнул:

– Мне то же самое, что и жене.

– Угу. – Бармен медленно поковылял к грилю, почесывая загривок толстыми пальцами с грязными ногтями.

Она плотно сжала губы. Нет смысла устраивать сцену. Если он решил так пошутить, она проигнорирует шутку.

– Мы ехали всю ночь, – сказал автостопщик.

– Да ну? – Бармен прижимал бургеры ножом к грилю. – Вам кофе сразу?

– Да, – кивнул мужчина. – Жена всегда первым делом пьет кофе.

Что она могла сказать? Я ему не жена? Он мне не муж? Нет смысла выставлять себя на посмешище только ради того, чтобы разъяснить ситуацию глуповатому бармену.

Бармен отошел от гриля и наполнил две чашки кофе, потом взял белый эмалированный кувшин с молоком.

– Мне черный, пожалуйста, – попросила она.

– Верно, она всегда пьет без молока, – сказал автостопщик. На лбу у него блестели капли пота. – Просто жить не может без черного кофе. Глушит его днем и ночью, и только черный.

– Ясно. – Бармен поставил чашки на стойку перед ними. – Моя старушка тоже любит черный.

– Правда? – оживился автостопщик. – А мы с женой едем в Кливленд, в гости к ее сестре. Давно собирались съездить, да все как-то не получалось.

Она раздраженно посмотрела на него. Это уже слишком. Определенно, толстый бармен должен понять, что этот человек в мешковатом костюме и грязной рубашке не может быть ее мужем.

Она открыла рот, но автостопщик торопливо произнес:

– Пей кофе, дорогая. Ты устала. Представляешь, как она устала? Знаешь, приятель, она всегда становится раздражительной, когда едет слишком долго. Но она сдерживает свой гнев!

Толстые губы бармена тронула улыбка. Он потер нос и сказал:

– Когда моя старушка сердится, достаточно разок врезать, и все сразу проходит. – Он подмигнул автостопщику.

Автостопщик подмигнул в ответ.

– Точно, – сказал он. – Самый радикальный способ.

Бармен усмехнулся и отошел к грилю.

– Я не хочу закатывать скандал, – тихо сказала она. – Но если вы сейчас же не прекратите…

– Дорогая, успокойся, – сказал автостопщик и сгреб ключи от машины. Позвенел ими в руке и добавил: – Ты слишком взволнована.

– Отдайте ключи! – потребовала она.

– Слушай, дорогая, не доставай меня, – пригрозил автостопщик. Пот градом катился по его щекам. – Если не закроешь рот, тогда заткну его я. Прямо здесь.

– Так с ними и надо, – одобрил бармен, ставя гамбургеры на стойку. – Кетчуп?

– У меня с собой документы… – Она запнулась. Лицо мужчины вдруг посерело, он весь напрягся и замахнулся ладонью:

– Я предупреждал.

Вот что он имел в виду! Она поняла, что он не шутит, и почувствовала спазм в животе. Он вел отчаянную игру; его цель – попасть в ее машину и уехать. Если надо, то с помощью силы…

– Надеюсь, вы не против, если я ее малость отшлепаю? – добродушно спросил автостопщик. – Она скулила всю ночь.

– Только без крови, – хохотнул бармен.

Она сидела неподвижно перед нетронутым гамбургером, пытаясь унять дрожь в руках. Надо успокоиться и все обдумать. Телефон.

– У вас есть телефон? – обратилась она к бармену.

– Кому ты собралась звонить посреди ночи? – быстро спросил автостопщик.

– Моему мужу.

– Слушай. Еще одно слово… клянусь, выдашь еще что-нибудь подобное, и ты получишь.

Его узкое, жесткое лицо застыло, желваки вздулись. Он уставился на нее не мигая, как дикий зверь, и она зачарованно смотрела ему в глаза.

«Голубые, – подумала она. – Как у Тома».

– Дайте кусок вишневого пирога, – попросил автостопщик. – Вы не думайте, она у меня не всегда такая. Мне сейчас за нее немного стыдно. Но она слишком долго ехала.

– Женщины, – пренебрежительно протянул бармен.

– У нее есть и достоинства, – рассудительно заметил автостопщик. – Она хорошо заботится о ребенке. Сейчас с ним сидит моя мать, пока мы ездим в гости.

– А мы так и не обзавелись детьми, – сказал бармен.

– А нашему год и месяц.

От такой наглости она онемела. Она и в мыслях не допускала, что такое может случиться на самом деле. Только не с ней. Женщину, у которой уютный домик и двое детей, не могут похитить ранним утром из придорожного кафе.

Внезапно ее охватило оцепенение. Она почувствовала себя жутко уставшей, ни на что не способной.

– Девочка, мальчик? – поинтересовался бармен.

– Малышка. К сожалению, нет с собой фото.

«Может, я не права, – думала она отсутствующе. – Может, этот человек – мой муж, а я его жена, и он имеет право ударить меня из-за того, что я ныла всю ночь…»

Звякнула чашка.

– Еще кофе, – сказал автостопщик. – Тебе тоже, дорогая? – Он ухмыльнулся, показав почерневшие зубы.

«Нет, – решила она, – это не мой муж. У моего мужа чистые белые зубы и пара золотых коронок на коренных зубах. А этот человек сроду не бывал у дантиста. Нет, он не мой муж».

– Нет, – прошептала она, глядя на толстого, заросшего щетиной бармена, почесывающего свои дурацкие светлые кудри. Ее остроносый муж-автостопщик жадно глотал вторую чашку кофе, сжимая в свободной руке ключи от машины.

Ключи от ее машины! Тотчас сонливое оцепенение прошло, она очнулась. А может, броситься к двери и выбежать на улицу, в темноту? Но автостопщик уже стоял между ней и дверью.

– Думаю, мы закончили, – сказал он. – Пора ехать дальше.

– Угу, – кивнул бармен. – Так, посмотрим. Два гамбургера – пятьдесят центов, пирог – шестьдесят пять. Три кофе. Итого девяносто пять центов.

– Заплати, дорогая, – обронил автостопщик.

– Нет, – сказала она, прижимая сумочку.

– Я сказал, заплати!

– Сам заплати! – крикнула она. – Послушайте! – Она повернулась к бармену. – Вы что, ослепли? Не видите…

Автостопщик шлепнул ее по губам.

– Ты у меня получишь, – тихо прошипел он. – Получишь так, что мало не покажется.

– Девяносто пять центов, – повторил бармен.

Автостопщик зло уставился на нее, но она сжимала сумочку обеими руками так, что побелели костяшки пальцев. Тогда он выудил из заднего кармана потрепанный бумажник, открыл его и сунул пальцы в один из отделов.

– Вот. – Он бросил на стойку сверкающий серебряный доллар. Бармен взял его с недоверием.

– Это законная монета, – заверил автостопщик, отступая к двери. – Это мой счастливый доллар.

Она смотрела на серебряную монету и недоумевала, откуда она у него. Из Лас-Вегаса? Проиграл все деньги, а доллар оставил на всякий случай?

Ну вот и все! Юркнув за стойку, она приказала:

– Еще кофе. Побыстрее.

Бармен взглянул на нее удивленно, но кофе принес. Сделав глоток, она встала, по-прежнему крепко сжимая сумочку.

– Доллар и пять центов, – сказал бармен.

Автостопщик взглянул на нее со злобой.

– Как насчет одного кофе за счет заведения? – спросил он у бармена, пытаясь выдавить улыбку.

– Плати. Есть деньги на поездку в Кливленд, значит хватит, чтобы заплатить по счету.

– Дорогая…

Но она не смотрела на него. Если он хочет добраться до ее сумочки, ему придется избить ее до беспамятства. Но вряд ли бармен допустит это, даже из мужской солидарности.

– Она нарочно злит меня, – сказал автостопщик.

– Плевать. Ты мне должен пять центов. – Бармен подошел к автостопщику. Его лицо побагровело.

Автостопщик посмотрел на нее. Она смотрела на ключи в его руке.

– Ну ладно, – сказал он и швырнул ключи на стойку бара.

Она схватила их и выбежала на улицу. Стуча зубами, завела машину и включила скорость. Фары осветили дорогу.

Не отрывая взгляда от освещенного участка дороги, она думала о счастливом долларе автостопщика. Его последних деньгах.

Она поежилась.

Что с ним? Избит барменом из-за пяти центов?

Но сейчас она не могла думать об этом. Она не могла даже плакать, потому что стена мрака перед несущимся светом фар вздымалась до самых небес, выжидая момента, чтобы сомкнуться.

Пятого августа в тринадцать тридцать береговая охрана порта Эверглейдз получила тревожный вызов: парусно-моторная яхта «Надежда», несмотря на приближающийся шторм, вышла в море; на борту двое – владелец и его гость. Спустя три часа поисков экипаж спасательного катера «Сибрайт» обнаружил «Надежду» в четырех милях от буя. Сильно поврежденную яхту взяли на буксир. В живых остался только один член экипажа; другого смыло за борт, когда он пытался помочь товарищу…

«Ресторанчик Скотти» ничем не отличался от миллиона других придорожных закусочных – безликий алюминиевый вагончик, появившийся сам по себе в полукруге разровненного гравия рядом с бетонным шоссе. Не лучше тех, мимо которых Мадден проезжал весь день, и не хуже тех, что ждали его впереди. Солнце клонилось к закату, самое время поужинать, поэтому он свернул с дороги и запарковался рядом с одиноким дизельным грузовиком.

Внутри пахло, как во всех закусочных: переваренным кофе, прогорклым жиром и хлоркой от выложенного черной и белой плиткой кафельного пола. Хозяин заведения в запачканном переднике и белом колпаке отсчитывал сдачу единственному посетителю – водителю дизельного грузовика.

– Да, Скотти, вот же незадача, – говорил водитель грузовика, задумчиво жуя зубочистку.

– Да знаю я. Не нужно напоминать. А что я могу сделать? Вот что бы ты сделал, Ник?

Водитель грузовика перекинул языком зубочистку на другую сторону рта:

– Не знаю, Скотти, даже не представляю. Все, что могу посоветовать: не впутывайся.

– Да-а-а, – протянул Скотти в сомнении. – Так-то оно так. Но как подумаю о бедном старике… Ну да ладно.

– Пусть старикан Блендфорд сам позаботится о себе, – посоветовал Ник. – Увидимся в следующий рейс.

– Поосторожнее на поворотах, Ник. – Скотти повернулся к Маддену. – Что будете заказывать?

– Фирменный бургер, пюре и горошек.

Скотти кивнул и включил газ под грилем. Это был полный, румяный мужчина, коротко стриженный, с ясными голубыми глазами и крупными чертами лица. Мадден, худощавый, смуглый и остроглазый, чувствовал себя возле таких людей несколько неуютно. Они казались ему не совсем людьми, эти честные, открытые, простодушные простофили, год за годом выполняющие неприятную и малоприбыльную работу, монотонно честно и непреодолимо скучно.

Но вообще-то, Мадден чувствовал себя неуютно рядом с большинством людей. Это было естественно для его рода занятий.

Скотти бросил бургер на гриль и задумчиво уставился в одну точку.

– И все-таки нужно ему помочь, – сказал он.

– Что? – повернул голову Мадден.

Скотти поднял брови, смутился и потер бульдожью челюсть.

– Кажется, я размышлял вслух. Старик Блендфорд никак не выходит из головы. Просто не знаю, что делать. – Скотти посмотрел на шипящий бургер. – У бедняги ни семьи, ни друзей, только один я. Будет умирать в своем большом доме, и некому даже воды подать.

Мадден подавил зевок. По роду профессии он часто переезжал из города в город – поспешно и в основном окольными путями. Парней, готовящих бургеры в алюминиевых забегаловках, он знал как облупленных. Им только повод дай, и они вывалят гору унылых подробностей о своих женах, детях, престарелых родителях, армейских приятелях, собаках и хобби.

Но некоторые из этих рассказов порой бывали забавны и даже подкидывали кое-какую работу. К тому же Мадден не захватил газету. Поэтому он поинтересовался:

– И что с этим стариком не так?

Скотти перевернул бургер:

– Блендфорд живет в большом старом доме недалеко от шоссе. После смерти жены он живет один – вот уже десять, нет, одиннадцать лет. Никуда не выходит. Никого не впускает, кроме меня, – я приношу продукты. У него тяжелый артрит обеих рук, так что он еле-еле поднимает сковородку. И у него больное сердце. Прошлый раз, когда я принес продукты, он лежал на лестнице и хватал ртом воздух.

– Ну и что? – спросил Мадден. – В чем проблема?

– В чем? Но я же только что рассказал. Его мотор износился. Приступ может случиться в любую минуту. Того и гляди отдаст богу душу, а рядом нет никого, чтобы помочь.

– А-а-а, – разочарованно протянул Мадден.

Скотти подал готовый бургер.

– Ко всему прочему, – продолжал он, – глупый старик просто напрашивается на неприятности. После смерти миссис Блендфорд у него осталась куча денег, но он не потратил из них ни цента. Прячет их в маленьком старом сейфе на чердаке.

– Хм. – Мадден почувствовал, как в жилах забурлила кровь.

– Это ни для кого не тайна. О сейфе знают все, – сердито продолжал Скотти. – И что может помешать, если кому-нибудь вздумается забраться в дом и обчистить старика?

– И верно, – пробормотал Мадден.

– Уж точно не сам старик с его артритом и больным сердцем. – Скотти снова как будто размышлял вслух. – Да первое же потрясение его убьет.

Мадден закончил еду и рассчитался.

– Теперь понимаете? Я должен что-то придумать. – Скотти обеспокоенно глядел на Маддена ясными голубыми глазами. – Может, сообщить в совет округа о том, что старик недееспособен?

– Оставьте его в покое, – посоветовал Мадден. – Думаете, ему понравится дом престарелых? Никто не любит сидеть под замком, – убежденно добавил он.

– Может быть, может быть. Знаю, не мое это дело. Но, черт возьми, я помню его с детских лет. Я стриг лужайку перед его домом. Его жена пекла такие пирожки…

– Выбросьте это из головы, – порекомендовал Мадден. – Сдачи не надо.

– Спасибо. Пожалуй, так и сделаю. Заходите еще! – крикнул он Маддену вслед.

Солнце почти зашло, и небо окрасилось в грязно-красный цвет. В сумерках смутно белело шоссе. Мадден включил габаритные огни и поехал на запад. Заметив в стороне от дороги высокое здание, притормозил и долго, волнуясь, вглядывался, пока не различил почти скрытую травой выцветшую табличку «Блендфорд». Потом он поехал дальше.

Через двадцать минут окончательно стемнело. Мадден включил дальний свет, развернулся и поехал назад, мурлыкая под нос. Он снова проехал мимо дома Блендфорда и через пятьдесят метров остановился. Оглядел шоссе в обе стороны – света фар не видно. Потушив фары и габаритные огни, он съехал с дороги за огромный неосвещенный рекламный щит.

Пока все шло хорошо. Он достал из нагрудного кармана короткоствольный револьвер 38-го калибра, убедился, что тот стоит на предохранителе, и положил обратно в карман. Закурив, откинулся в водительском кресле и задумчиво уставился в сторону высокого старого дома.

Он не любил эти деревенские просторы, эту обширную, непредсказуемую и малоцивилизованную местность между Нью-Йорком и Чикаго. Что за люди могут жить в краю ферм, хайвеев и чумазых заштатных городков? Странное племя. Мадден старался не иметь с ними дел.

Но работа есть работа. Из бардачка он достал пару кроссовок и переобулся. Из-под сиденья вытащил небольшую черную сумку и после раздумья достал из нее отвертку, фонарик, кусок провода, фомку, нож из закаленной стали и напильник. Все это он распихал по карманам и вылез из машины.

Мадден, исконный горожанин, покрыл пятьдесят метров до дома походкой бродячего кота. Ветки и кусты – все равно что консервные банки и мешки с мусором. Он огибал их автоматически.

В доме тускло светилось одно окно на первом этаже. Мадден обошел дом и сзади увидел чердачное окно. К стене была прикреплена решетка для плюща. Мадден потряс ее и решил, что выдержит. Вытерев вспотевшие руки, он начал взбираться.

Решетка заканчивалась на втором этаже, но дальше до крыши шла водосточная труба. На вид вроде надежная. Сделав небольшую передышку, Мадден вскарабкался по трубе до чердачного окна. Оно было слегка приоткрыто. Темнота внутри казалась непроницаемой. Мадден прислушался – ни звука. Он скользнул через подоконник с тихим шелестом ползущей по камням змеи и присел на корточки, выжидая.

В помещении стояла ватная тишина и ничего не было видно. Некоторое время Мадден ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но ничего не изменилось. Теперь он знал, какой бывает темнота там, где нет уличных фонарей и неоновой рекламы.

Он медленно протянул руку вправо, машинально выставив пальцы: иррациональная часть его разума ожидала соприкосновения с чем-то теплым, влажным и скользким. Но коснулся он холодного металла. Сейф!

И тут же с лестницы из-за его спины донесся тихий скрип.

Мадден сжал рукоятку револьвера и замер, молясь, чтобы ненормальная темнота рассеялась хоть немного. Так темно просто не может быть! А может быть, он ослеп? На мгновение ему показалось, что он и правда потерял зрение, а комната на самом деле ярко освещена; вдоль стен стоят суроволицые мужчины, наблюдая, как он ползает по полу, словно слепой слизняк. Мысль промелькнула так быстро, что через секунду Мадден забыл о ней. И тут лестница скрипнула во второй раз.

«Темно как в аду, – сказал он себе. – Именно как в аду. А старые дома по ночам скрипят и вздыхают».

Других звуков не последовало. Перестраховываясь, он еще раз коснулся револьвера и шагнул к сейфу. Прижав ухо к холодному металлу, начал вращать диск.

Вдруг на другой половине комнаты кто-то тихо кашлянул. Инстинктивно втянув плечи, Мадден крутнулся на месте и выхватил револьвер.

– Чего тебе надо? – спросил голос.

На пару мгновений Мадден превратился в соляной столп. Потом начал лихорадочно соображать.

– Что ты ищешь? – снова спросил голос.

Теперь он понял. Судя по всему, старик живет в мансарде рядом с драгоценным сейфом!

– Я знаю, здесь кто-то есть, – произнес голос, слабый, надтреснутый и раздраженный.

Мадден поднял револьвер, потом снова опустил. С одной стороны, целиться некуда. С другой стороны, он не убийца. Он гордился своей квалификацией и не горел желанием менять ее. Еще меньше он хотел схлопотать приговор за убийство.

«Ситуация щекотливая», – подумал Мадден, уже жалея, что ввязался в этот грабеж в подозрительной и непредсказуемой части страны. Ничего подобного не случилось бы в городе, где даже в самую темную ночь было светло.

Но что, собственно, его напугало? Ну не пораженный же артритом старик с больным сердцем!

В сердце старика и крылось решение проблемы.

– Это я! – крикнул Мадден что есть мочи, включив фонарик и направив его на другую половину комнаты. – Вот он я… вот, вот, ВОТ!

Луч света выхватил из темноты массивный старомодный стол. Над столом торчала лысая голова.

Яркая оранжевая вспышка кратко осветила комнату и мгновенно погасла. Что-то тяжелое ударило Маддена в грудь. Интересно, кто его ударил? Ясно, что не старик.

Он попытался крикнуть снова, но из горла хлынула кровь. Это было странно. Потом он понял…

Зажегся свет. Крупный лысый старик, кряхтя, выбрался из-за стола, наклонился на Мадденом и пощупал пульс. Кивнув себе, подошел к столу, снял телефонную трубку и набрал номер. Он коротко объяснил, что произошло.

– Да… Да… Верно, через чердачное окно. Этакий верткий тип. Сперва я не знал, где он. Но он начал орать и сверкнул фонариком. Как бы я промахнулся?

Старик некоторое время слушал трубку, потом сказал:

– Конечно. Машину наверняка спрятал за рекламным щитом. Поторопись, отгони ее. Что? Конечно-конечно. Твоя доля как всегда, Скотти.

Старый мистер Блендфорд повесил трубку, положил револьвер с глушителем обратно в ящик стола и начал методично обшаривать карманы трупа.

У них было общее проклятие – одинаковый вкус. С одинаково несчастными лицами они сидели в ее полутемной гостиной: один в кресле, другой на табуретке для фортепьяно, не глядя ни друг на друга, ни на Мэгги. Девушка устроилась на диване, подобрав под себя длинные, стройные ноги, и старалась выглядеть грустной, как того требовала ситуация. Впрочем, это давалось ей с трудом: на самом деле она чувствовала, скорее, взволнованное ликование.

– Так продолжаться больше не может, – сказал тот, что сидел на табуретке. Его звали Том Сканнели. Высокий, широкоплечий, с кожей, слегка тронутой загаром. Типичный красавчик. Ему было явно не по себе.

– Нужно что-то решать, – согласился другой. Его звали Моррисон Дилл. Высокий, широкоплечий, слегка загорелый. Типичный красавчик. И он тоже чувствовал себя не в своей тарелке.

Они не состояли в родстве. И внешне отличались друг от друга. Но все-таки были очень похожи – именно в этом и крылась проблема. Девушке нравились высокие широкоплечие мужчины с кожей, слегка тронутой загаром. Типичные красавчики. И если бы она встретила только Моррисона или только Тома, все бы сложилось замечательно. Оба, что называется, завидные женихи из хороших семей, с достатком и перспективной работой. С любым из них ритуал ухаживания плавно переходил бы от этапа к этапу: партии в теннис, гольф по субботам, ужины в Уэстчестере, танцы в загородном клубе, поездки по залитому лунным светом побережью и вечера под парусом на Саунде. Кульминацией стала бы ночь на безлюдном пляже с неизбежными объятиями и умоляющим шепотом…

А потом, разумеется, свадьба.

Но беда в том, что их двое. С Томом она познакомилась в клубе, и в тот же день на вечеринке ей представили Моррисона. С самого начала они ей понравились. Оба. Ей нравилось все – их манера одеваться, их профессии, машины и яхты. Их любимый бридж, музыка, которую они слушали, спектакли, на которые ходили. К слову, вкусы у них были очень схожие. Невозможно было сделать выбор в пользу того или другого. И она поступила так, как подсказывала ей женская логика. Стала встречаться с обоими – на теннисе, гольфе, ужинах, танцах, в поездках под луной и вечерах под парусом. Мысль о том, что в нее влюблены два идеальных молодых человека, наполняла ее ликованием. К тому же она избавила себя от неизбежности шепота и объятий на пустынном пляже.

Моррисон и Том упорствовали, и каждый надеялся, что соперник устанет от борьбы. Но, увы, оба были одержимы одинаковой страстью к таким девушкам, как Мэгги, – высоким, стройным, длинноногим, с выгоревшими на солнце волосами, вздернутым носиком, умеренно пышным бюстом и манящими бедрами. Именно тот тип, на который обычно клюют мужчины. Хотя в существующих обстоятельствах было бы гораздо лучше, если б один из них питал тайную страсть к невысоким бойким брюнеткам.

Эта печальная история тянулась уже пять месяцев. И вот наконец по обоюдному молчаливому согласию молодые люди решили положить этому конец.

– Сегодня ты должна сделать выбор, – сказал Том.

– Мы встречаемся уже пять месяцев, – добавил Моррисон.

– Втроем, – не без горечи в голосе продолжил Том.

– Я сделал тебе предложение.

– И я тоже.

– Ты сказала, что выйдешь за одного из нас. Надеюсь, ты не передумала? – спросил Моррисон.

– О нет, – ответила Мэгги. – Я и правда хочу выйти за одного из вас. Но только…

– Тогда выбирай, – сказал Том. Моррисон мрачно кивнул.

Мэгги пробежалась пальцами по выбеленным солнцем волосам и нервно потянула за мочку уха. Именно этого она и боялась. Принимать решения – ужасное мучение, а уж если примешь, обратной дороги нет. Мэгги внимательно всмотрелась в их посерьезневшие лица.

– Вы так похожи, – сказала она.

Они взглянули друг на друга.

– Даже не знаю, что сказать. – Она вздохнула. – Где только мы не были, куда только не ходили… У вас столько общего! Вам нравятся одни и те же вещи, у вас одинаковые увлечения. Просто не знаю, кого выбрать!

– В том-то и проблема, – заключил Том.

– Нам обоим нравится скорость и спортивные машины, – сказал Моррисон.

– С высокотехнологичной начинкой, – добавил Том.

– И небольшие гоночные яхты, – продолжил Моррисон.

– Вот видите? – обрадовалась Мэгги. – Совпадение буквально во всем!

– Нет, – медленно проговорил Том. – «Буквально всё» мы еще не пробовали.

– Ты о чем? – спросила Мэгги.

Моррисон нахмурился, затем приподнял брови и кивнул:

– Ты прав. Есть кое-что, чего мы пока не пробовали.

– Самое важное, – со значением добавил Том.

– Да о чем вы говорите?

– Потому что было еще не время, – сказал Том.

– И не было возможности уединиться. Мы же все время втроем.

– Ах вот оно что. – Мэгги покраснела.

– Да, оно самое.

– Самая важная вещь. И самая личная.

– О господи! Да что с вами такое? Мне надо бы указать вам на дверь…

Мэгги выпрямила спину, пятна лихорадочного румянца горели на ее щеках.

– Мэгги, мы оба тебя любим, – сказал Моррисон. – И оба хотим на тебе жениться. А ты никак не можешь принять решение.

– Это еще одна возможность выбрать, – добавил Том.

– И единственный шанс понять, что собой представляет тот или иной мужчина.

– Проигравший переезжает в Калифорнию! – провозгласил Том. – Что скажешь, Мэгги?

– Но это немыслимо! – воскликнула Мэгги. – А если кто-нибудь узнает?

– Ты же знаешь, мы никому не скажем.

– Но что вы будете думать обо мне после этого?!

Быстрым умоляющим шепотом они начали убеждать ее в правильности такого решения. Взволнованная Мэгги выглядела испуганной и очень хорошенькой.

– Нет, я не должна… Я на самом деле никогда…

– Не волнуйся, дорогая, – говорили они, прикасаясь к ее плечам – каждый со своей стороны.

Вскоре дело было улажено. Подбросили монету. Моррисон наклонился посмотреть, что там, – и просиял. Том вышел из квартиры и отправился в кафе, из тех, что работают всю ночь. Взял газету, заказал кофе и принялся ждать. Большая стрелка на часах, казалось, еле двигалась. Капельки пота выступили у него на лбу. Он прочитал газетную колонку дважды, но не запомнил ни слова. Минуты тащились еле-еле.

Ровно через полчаса Моррисон вошел в кафе. Он старательно изображал полную невозмутимость. Том протянул ему газету и вышел в ночь. Моррисон заказал кофе, развернул газету и принялся ждать. Он следил за большой стрелкой часов, – казалось, она еле движется. Дважды прочитал колонку, но не смог бы повторить ни слова. Минуты еле ползли.

Ровно через полчаса Том вошел в кафе и с невозмутимым лицом уселся рядом.

– Она придет позже. Хочет еще подумать, – сказал Том.

– Хм, – отозвался Моррисон. Отдал Тому половину газеты и заказал еще кофе.

Они читали, украдкой переглядываясь. Через несколько минут обменялись половинами газеты и продолжили чтение. В конце концов Том аккуратно свернул свою газету и повернулся к Моррисону. После минутного колебания тот сделал то же самое. Оба взглянули на часы.

Они расплатились, вышли на улицу и посмотрели по сторонам.

– Где она? – спросил Моррисон.

– Будет через пару минут, – ответил Том.

Они внимательно посмотрели друг на друга. Наконец Моррисон не выдержал:

– Ну ладно, черт возьми, как оно было?

Том посмотрел ему прямо в глаза:

– А у тебя?

– Мы не должны это обсуждать, сам знаешь.

– Да. Но все-таки?

– Ну ладно, – сдался Моррисон. – Это было потрясающе. Просто фантастика. Нечто невероятное, дикое, необузданное. Ну, ты понимаешь, о чем я…

– Да, понимаю. Нечто безумное, нереально прекрасное, и… – Он внезапно умолк. И прислушался.

Теперь уже они оба слышали быстро приближающийся стук высоких каблуков. Они посмотрели друг на друга испытующе и пристально. Затем как по команде развернулись и быстро зашагали – прочь, а не навстречу цоканью каблуков.

– Было так себе? – спросил Том.

– Точно. Безжизненная колода, – согласился Моррисон.

Кивая на ходу, они завернули за угол. Темнота улицы еще не успела их поглотить, а один уже говорил другому:

– Я знаю одну хорошенькую миниатюрную брюнетку на Централ-парк-саут, и у нее есть подружка…

У них был совершенно одинаковый вкус.

Дэйв Беннет закончил подтягивать грот и выбрался на пирс, чтобы полюбоваться своим судном. Высокий молодой человек с добродушным выражением лица, он выглядел очень подтянутым и загорелым в брюках цвета хаки и белой тенниске. Он считал себя самым удачливым человеком во Флориде. И сейчас, возможно, был прав.

«Идальго», его старинный шлюп-френдшип[42], был полностью готов к следующему чартерному рейсу. Паруса расчехлены, фалы зафиксированы на утка́х мачты, бухты канатов аккуратно сложены на ослепительно-белой от солнца парусине, затягивающей палубу. В ящике со льдом было запасено пиво, холодное мясо, масло и хлеб.

Солнце с раннего утра заливало жаркими лучами белый бетонный пирс Байя-Мар, ровный бриз шелестел кронами пальм. Две команды рыбаков как раз отчаливали – лодки скользнули мимо, отплевываясь водой из моторов, и «Идальго» медленно закачался на поднятой ими волне.

Его последнего клиента, мистера Дженкинса, пока не было видно. Пару дней назад в чартерный док явился хорошо одетый нервный маленький человек с портфелем. Осмотрев один за другим рыболовные суда, он в конце концов остановился перед «Идальго». Изучил вывеску Беннета: «Морские прогулки и круизы на день, неделю, месяц» – и, внезапно приняв решение, заключил фрахт на один день.

– Собираюсь устроить развлечение для друзей, – объяснил он, вручая Беннету задаток. – Хочу, чтобы вы были готовы сразу отчалить.

– Буду готов, – пообещал Беннет. И вот он готов, а Дженкинс-то где? Беннет решил послушать прогноз погоды. Взошел на борт и подхватил переносной радиоприемник – в хорошую погоду он держал его на кокпите. В этот момент перед «Идальго» затормозил кабриолет с поднятым верхом, из него выбрался Дженкинс. С ним были двое мужчин в спортивной одежде, которых он представил как мистера Морелли и мистера Харбача.

– Все готово? – спросил Дженкинс. – Прекрасно! В путь!

Он ступил на борт, двое последовали за ним. Каждый из них нес по небольшому саквояжу. Они направились прямиком в каюту.

Харбач, крупный тяжелый мужчина с невыразительным лицом, открыл свой саквояж и вынул оттуда бутылку скотча. Второму, Морелли, на вид было немногим больше двадцати. Узколицый, с черными волосами, падающими на глаза, он быстро отыскал контейнер со льдом и начал крошить лед в пластиковые стаканы.

Странные люди время от времени фрахтуют яхты, и Беннет к этому привык. Но выпивка без меры делала чересчур рискованным плавание на маленьком судне в открытом океане. И он пообещал себе, что, если они будут продолжать в том же духе, он повернет назад.

Он завел мотор, отвязал концы и дал задний ход. Осторожно маневрируя, повернул шлюп в пределах дока и направил его носом в береговой канал.

Троица оставалась в каюте. Беннет надвинул видавшую виды капитанскую фуражку поглубже на глаза, закрывая их от солнца, и подвязал буи.

– Выпьешь, шкипер? – спросил Морелли, протягивая стакан.

– Нет, спасибо.

– Оставь шкипера в покое, ему и так хорошо, – сказал Дженкинс.

Беннет сконцентрировал все свое внимание на мертвой зоне канала, который в последнее время изрядно обмелел. Вскоре они миновали самое рискованное место, и Беннет резко повернул вправо, мимо новых домов, понастроенных вдоль побережья в Порт-Эверглейдс. На подходе к порту были два танкера с нефтью, а катер береговой охраны как раз выходил в море. Беннет узнал коммандера Гэрри на мостике и помахал ему.

– Это корыто еще держится на плаву?! – прокричал Гэрри.

– Еле-еле! – крикнул Беннет в ответ, ухмыляясь и глядя, как катер плавно скользит мимо.

Эд Гэрри, как и Беннет, был из местечка Нью-Лондон в Коннектикуте. Вместе они плавали на Лонг-Айленд-Саунд, вместе ходили на «Идальго», когда их потрепал ураган в Мистик-Харбор… Потом Гэрри поступил на службу в береговую охрану и уговаривал Беннета сделать то же самое. Но несмотря на соблазн, тот так и не смог бросить свое одинокое королевство: маленькое судно, море, солнце и звезды. Когда-нибудь он оставит это дело, – когда-нибудь, когда найдет себе славную девушку вроде Бетти, жены Гэрри. Когда-нибудь…

Его клиенты все еще были внизу и тихо переговаривались. Беннет был рад, что они убрали виски. Миновав мол у Порт-Эверглейдс, он улыбнулся хорошенькой девушке в Снайпе и вышел в океан. Ну вот – наконец-то вокруг простор. Он установил прямой парус, выключил двигатель, прошел на нос и отвязал концы – тяжелый гафель мягко взмыл вверх на полированной мачте. Беннет установил кливер и стаксель, потом повернул на север, держась параллельно пляжу. Судно приподняло нос и начало набирать скорость, разрезая воду, – белые барашки вырастали под бушпритом и оставляли за кормой четкий след.

Клиенты по-прежнему оставались в каюте. Беннет вспомнил про радио и настроился на станцию Форт-Лодердейла.

– …Охранник банка Джон Пасник попытался включить сигнализацию, – услышал он голос диктора, – и был мгновенно убит выстрелом из пистолета. Все дороги из Форт-Лодердейла перекрыты. Соблюдайте осторожность! Преступники вооружены и очень опасны. Бандиты скрылись с суммой более чем…

Беннет выключил радио и закурил. Всегда найдутся идиоты, которые где-нибудь да ограбят банк, решил он и больше уже не думал об этом. Дженкинс со товарищи выбрались из каюты, щурясь от яркого солнца. Харбач уселся в углу кокпита и застыл в неподвижности. Морелли оглядел белую полосу пляжа и залитые солнцем бирюзовые воды и одобрительно покивал.

– Зарабатываешь на жизнь только этим, шкип? – спросил он.

Беннет кивнул, криво улыбнувшись. Его работа всегда казалась всем очень легким делом, – всем, кроме настоящих яхтсменов.

– Да-а-а, вот это, я понимаю, работенка, – восхищенно протянул Морелли. – Правда же, Сэмми?

Харбач пожал плечами. Окружающее его почти не волновало, он как будто сидел в собственной гостиной.

– Кто-нибудь хочет порулить? – спросил Беннет, как он спрашивал у всех своих клиентов.

– Безумно! – Морелли с готовностью поднялся. Но Дженкинс нахмурился:

– Не сейчас. Шкипер, как ты думаешь, не сплавать ли нам на Большой Айзек?

– На Багамы? Но там же ничего нет. Просто кусок скалы, а на нем – маяк…

– Это недалеко, – сказал Дженкинс, – каких-то пятьдесят миль. Мы можем остановиться там на ночь, а потом вернуться.

– Вы наняли меня на один день. Мы не экипированы для круиза.

– Да никакой это не круиз. Только до Айзека и обратно.

– Вы не поняли. Ветер сейчас дует на северо-восток, скорее всего, нас будет сносить. И так может продолжаться долго в это время года. А у меня на борту провизии всего на один день, и стать на якорь с подветренной стороны Айзека нам не удастся. К тому же я не хотел бы заходить в Бимини или в Вест-Энд без документов.

Дженкинс всем своим видом выказывал неудовольствие.

– Это могло бы принести тебе выгоду, шкипер.

– Без документов – исключено, – сказал Беннет твердо. – Я могу потерять лицензию. Вот что. Скажем, я мог бы вернуться в Лодердейл и получить бумаги буквально за пару часов…

– Мы с друзьями хотим отправиться немедленно.

– Сожалею, – покачал головой Беннет.

– К черту сожаления! – повысил голос Морелли. – Поворачивай к Айзеку, шкип.

– Говорю же вам… – Слова замерли у Беннета на языке. Морелли вынул из кармана большой черный пистолет. Правду сказать, он направлял дуло не на Беннета. Но и не в другую сторону.

– В этом не было необходимости, – сказал Дженкинс с ноткой сожаления.

– Ну когда-то он должен был узнать?

– И то правда. – Дженкинс достал из кармана листок бумаги. – Шкипер, курс – сто сорок градусов.

Беннет поймал себя на ощущении полной нереальности происходящего. Ясно, как во сне, ему виделся Харбач, поправляющий подушку под своей жирной шеей и лениво глядящий на облака. Дженкинс, худой и нервный, прикуривающий сигарету. И Морелли – с падающими на глаза волосами, с пистолетом в руке.

– Сто сорок градусов, – повторил Дженкинс, постукивая по нактоузу в центре кокпита. – Нас выведет туда, как только мы достигнем Гольфстрима. И давай без глупостей, шкипер.

Тут до Беннета начало доходить.

– Этот банк…

Дженкинс приподнял брови и кинул взгляд на радио.

– Новости разлетаются быстро, – сказал он, постукивая по компасу.

В оцепенении Беннет повернул судно в открытое море. «Идальго» взял бейдевинд к востоку и сразу пошел с хорошей скоростью из-за устойчивого северо-восточного ветра. Харбач достал из кармана револьвер. Сел, прислонясь спиной к трапу, держа револьвер на коленях, чтобы заслонить его от брызг, поглядывая то на облака, то на Беннета. Дженкинс остался стоять у нактоуза, наблюдая за покачивающейся стрелкой компаса, указывающей курс.

– Но это же смешно, – в конце концов сказал Беннет. – Ограбить банк и пытаться скрыться на паруснике! Почему? Катер в два раза быстрее…

– Я обдумывал этот вариант, – признался Дженкинс, – но катер для рыбалки можно нанять только на один день. А ты предлагаешь чартеры на неделю, на месяц. Тебя никто не хватится.

Беннет подумал и неохотно кивнул. Это один из минусов его замечательной свободы. Рассуждая так, как Дженкинс, нельзя не признать, что его план хорош и не более рискован, чем любой другой способ скрыться. Самая большая опасность подстерегала их на пути к судну, а после того, как они взошли на борт, все шансы уже в их пользу. Никто не ожидает, что они решат скрыться с места преступления на медленно движущемся паруснике. Возможно, их кабриолет с поднятым верхом в конце концов найдут на пирсе в Байя-Мар, но сколько времени уже пройдет? Сколько времени пройдет, прежде чем детективы сообразят, что преступники наняли судно, и вычислят, какое именно судно? А потом – где они будут его искать? «Идальго» мог пойти на юг, в сторону Майами и Ки-Уэст, или на север, в сторону Джексонвиля и Форт-Пирс. Или же – что маловероятно – на восток, к Багамам. Куда он и направлялся сейчас. Но никому и в голову не придет, что он отправится на Большой Айзек, островок длиной чуть больше километра, где нет ничего, кроме башни маяка, раскрашенной в красно-белую полоску…

Он до сих пор не мог поверить в происходящее.

– Эй, шкип, – подал голос Морелли, – как насчет дать мне порулить?

Беннет передал ему румпель, встал, потягиваясь. И направился на нос.

– Эй, ты куда? – спросил Дженкинс.

– Подтяну фалы.

– Хорошо. Будешь сотрудничать с нами, и все будет в порядке. Ты понял?

– Конечно понял.

Беннет пошел на нос и принялся натуго затягивать фалы, пытаясь выиграть время, чтобы обмозговать ситуацию. План Дженкинса хорошо продуман, за исключением одной детали – Большой Айзек. Совершенно пустынный островок! Не собираются же они захоронить там украденные деньги, как пираты давно минувших дней?

Он услышал вибрирующий звук дизелей – рыболовный катер был прямо у них за кормой. Он направлялся к Гольфстриму, шесты с сетями для ловли тунца мелко подпрыгивали.

– Просто помаши им, – сказал Дженкинс.

Беннет помахал рукой. Ему помахали в ответ, и судно пронеслось мимо. Он вернулся на кокпит, все пытаясь понять, что же нужно Дженкинсу на Айзеке.

– Шкип, – снова подал голос Морелли, – а одолжи-ка мне свою адмиральскую фуражку? Солнце бьет прямо в глаза.

Беннет не шевельнулся.

– Шкип! Фуражку! Сюда!

Беннет словно к месту прирос. Морелли ткнул его дулом пистолета в грудь. А затем сорвал с него фуражку и натянул себе на голову. Фуражка съехала до самых ушей.

– Отдай обратно, – приказал Дженкинс.

– Я стою на руле, – запротестовал Морелли. – Значит, я сейчас адмирал.

– Верни фуражку, – вздохнул Дженкинс.

Морелли снял ее и с низким поклоном швырнул Беннету. Дженкинс пожал плечами.

– Скажи-ка, шкипер, – спросил он, – а есть у тебя на борту сигнальные шашки?

У Беннета имелся полный спасательный комплект: дневные и ночные сигнальные шашки, ракетница, аптечка и НЗ на случай бедствия…

– Шашек нет, – ответил он Дженкинсу.

– А, не важно.

– А для чего вам шашки?

– Подать сигнал судну, шкип, – встрял Морелли и мотнул головой, отбрасывая волосы со лба.

– Слишком много болтаешь, – сказал Дженкинс Морелли. Тот в ответ выдавил лишь дурацкую улыбочку.

– Все просто, – продолжал Дженкинс, теперь уже обращаясь к Беннету. – Даже очевидно, на самом деле. Возле Большого Айзека нас должно встретить другое судно. Быстроходный катер. Если что-то пойдет не так, сигнальная шашка укажет им наше местоположение. У меня есть парочка, но…

– А что будет со мной? – перебил его Беннет.

– Как только мы перейдем на другое судно, ты свободен, – ответил Дженкинс. – Если будешь нам помогать.

– Вот и славно, – ответил Беннет, чувствуя, как в желудке растет холодный ком. Потому что теперь он точно знал, что Дженкинс лжет. Если они покинут «Идальго» в зоне Гольфстрима, он обязательно встретит рыболовное судно в течение первых же часов. Он сможет связаться с береговой охраной, и все посты в этой части Атлантики будут тут же подняты по тревоге. С этого момента шансы остаться на свободе у бандитов начнут стремительно таять. С чего бы им брать на себя такой риск? Если власти и ищут уже кого-то, так это «Идальго», его судно. Если же «Идальго» исчезнет вместе с капитаном, затонет, то и концы в воду. Эти люди уже убили охранника в банке. Срок за одно убийство – тот же, что и за два…

Он знал, что должен придумать что-то прежде, чем они доберутся до Айзека. Но что? Трое вооруженных людей на кокпите не давали особой свободы для маневра. В такой момент неплохо бы попасть в шторм. Но прохладный северо-восточный ветер был ровным и не собирался усиливаться. И никаких грозовых облаков на горизонте. Беннет знал: шторм случается только тогда, когда он тебе совершенно не нужен. Если бы только он мог подать кому-нибудь знак, что у него проблемы…

– Слушайте, я намерен сотрудничать, – обратился он к Дженкинсу. – Единственное, чего я хочу, – чтобы вы сошли с моего судна, и чем скорее, тем лучше.

– Похвальное намерение, – ответил Дженкинс.

– Но если вам хочется избежать неприятностей, нужно поднять британский флаг.

– Зачем это?

– Мы входим в британские воды, странно будет, если мы так не сделаем.

– Ну, тогда поднимай, – разрешил Дженкинс.

Беннет извлек британский флаг из стоящего под лестницей пластикового контейнера. Подойдя к флагштоку, закрепил полотнище и потянул фал – флаг затрепетал на ветру и послушно взмыл вверх. Возвращаясь на кокпит, он услышал – впервые за все путешествие – голос Харбача.

– Эй! – крикнул тот. – У тебя же флаг вверх ногами!

Дженкинс посмотрел вверх на флаг – белый крест в нижнем углу.

– Умный парень! – взвизгнул он. Видимо, его натянутые до предела нервы не выдержали, сдали наконец. Он ударил Беннета по шее прикладом пистолета. – Перевернутый флаг – это ведь сигнал бедствия? А ну, спускай!

Беннет пошел на нос, потирая шею. Флаг вернулся обратно в контейнер.

– Это было мило, – сказал Дженкинс. – Очень мило. Только выкинь что-нибудь еще в этом же роде, и я тебе башку снесу.

Он пристально посмотрел в ничего не выражающее лицо Беннета и озабоченно вздохнул:

– Как насчет того, чтобы что-нибудь поесть, шкипер?

Беннет спустился вниз и вернулся с пивом и сэндвичами.

– Разве это похоже на ночной клуб? – вопросила миссис Морган.

– Это самое модное туристическое место в Мехико, – ответил мистер Морган.

Они вошли в длинный полутемный коридор с побеленными стенами. Посреди коридора прямо на полу широко ухмылялся человеческий череп. Миссис Морган поддала его ногой. Череп не двинулся: он был прикручен к полу.

– Идиотский юмор у этих латиносов, – хмыкнула миссис Морган.

Это был их пятый вечер в Мехико. Они уже посетили Университетский городок, дворец Итурбиде, Плавучие сады, замок Чапультека, Санборнз, побывали на бое быков и обошли бессчетное количество сувенирных лавок. То есть осмотрели почти все местные достопримечательности, и миссис Морган – о ужас! – была на грани того, чтобы заскучать.

Как раз в этот момент под дверью их номера обнаружился рекламный листок. «Посетите ночной клуб “Гробницы”! – гласила реклама. – Загляните в Дом Страха! Ощутите трепет перед Непознанным! Способны ли Мертвецы восстать? Стонут ли Духи по ночам? Ответы на эти вопросы вы найдете в “Гробницах”, самом новом и самом оригинальном ночном клубе Мехико-сити! До смерти забавное развлечение для туристов – приходите, отпустите на волю эмоции!»

– Пожалуй, надо сходить, – сказала миссис Морган. – Мои эмоции давно пора отпустить на волю.

И она бросила суровый взгляд на мистера Моргана. Он нервно дернул плечом и протер очки.

Мистер Морган выяснил все детали. О да, в этом ночном клубе действительно стоило побывать. Тем же вечером они вызвали такси, которое доставило их на улицу Сан-Хуан-де-Летран. Они прошли переулок Лос-Сантос, потом переулок Лос-Муэртос и в конце концов оказались в выбеленном коридоре с человеческим черепом на полу. В дальнем конце виднелась дверь, из-за нее доносились слабые звуки музыки, смех и звон бокалов.

– Пытаются подогреть интерес, – язвительно прокомментировала миссис Морган, крупная женщина, сложенная с архитектурной основательностью собора Парижской Богоматери. А между тем мистер Морган помнил времена, когда она была стройной, даже хрупкой. Как же давно это было! С тех пор миссис Морган расширилась во всех направлениях и обрела железобетонную твердость. Ее бюст, некогда изящно очерченный, теперь выглядел внушительно, как нос линкора. Ноги, прежде тонкие, как у жеребенка, превратились в колонны плоти.

Но внешними метаморфозами дело не ограничилось. Когда-то она была рассеянной мечтательницей, теперь же ее мощный дух больше походил на рисунок опор все того же Нотр-Дама – такой же напористый и агрессивный. Ее психоаналитик всецело одобрял произошедшие с ней перемены. А вот мистер Морган, худощавый безобидный человечек, принимал их с трудом.

Они все еще шли по коридору. В самом его конце стояли гробы с откинутыми крышками, выставляя на общее обозрение мумифицированные останки. Закутанные в саваны обитатели гробов выглядели очень реалистично. Или они на самом деле были настоящие? Сложно сказать.

На каждом гробу красовалась бронзовая табличка. Мистер Морган начал переводить:

– Это леди из Монтеррей, шестнадцатый век. Ее удавили во сне.

– Ха, – произнесла миссис Морган.

– А это настоятельница монастыря в Чьяпас, ее придушили грабители… Вот та, из Гваделупе, отравилась. А эта…

– Ну ладно, хватит, – прервала его миссис Морган. – У этих людей странное чувство юмора.

– Латиносы, – пожал плечами мистер Морган. – Они все очарованы смертью.

– А вот эти два гроба – пустые, – заметила миссис Морган.

– Ну это же новый клуб. Наверное, его все еще обставляют…

Они дошли до конца коридора, и дверь распахнулась. Навстречу шагнул человек в черной рясе с капюшоном. В руке он держал меню.

– Добро пожаловать в «Гробницы», – произнес он на сносном английском. – Добро пожаловать в пристанище страха и обиталище ужаса! Здесь вас ждут привидения и скелеты. Возможно, за соседним столиком пирует вампир… Здесь у нас всегда Вальпургиева ночь! Столик на двоих?

– Си, пор фавор, – ответил мистер Морган. – У нас спецзаказ.

– О, конечно, сэр, – поклонился метрдотель. – Особый сервис и самый лучший столик. Это большая честь для нас. Сеньор, сеньора, пожалуйте сюда.

Дул сильный ветер, и двое мужчин плотно укутали плечи поношенными пончо. Склонив худое, в шрамах, лицо, Эмилио сосредоточенно скручивал сигарету из листка коричневой бумаги. Черные волосы падали ему на глаза. Пепе сонно полировал рукавом рубахи старый кольт одинарного действия.

– Убери, – приказал Эмилио, докрутив сигарету.

– Да тут же нет никого, – удивился Пепе. Ему нравилось любоваться револьвером, отобранным у пьяного пастуха в Монтеморелосе. Но, пока нет Хуана, за босса здесь Эмилио. Пепе шумно вздохнул, сунул оружие за веревку, которой подвязывал штаны, и прикрыл сверху полой рубахи.

Они сидели на высоком холме. Позади – зеленые и серые вершины Герреро. Внизу – белые, розовые и желтые саманные домишки Тетуилана. Эмилио и Пепе смотрели на городскую пристань, где выстроились в ряд темные рыбацкие лодчонки, большой траулер из Теуантепека и полицейский катер. Лучи заходящего солнца окрашивали воду в оттенки меди, узкий вход в бухту охраняли острые черные скалы Ладронес.

Посреди залива беспокойно кружилась вокруг своего якоря белая сияющая яхта под американским флагом.

Сзади послышались шаги. На тропинке показался Хуан с костылями под мышкой – ладно скроенный мужчина с широкими плечами и мощной грудью. Под носом у него топорщились пышные усы. Левая нога была обмотана грязными бинтами, но он спокойно налегал на нее всем весом.

– Ну и? – спросил Эмилио.

– Я все выяснил, – сказал Хуан, усаживаясь рядом с ними.

– Тебя не узнали?

– Нет. Говорю же, нет. Этим рыбакам невдомек или вообще наплевать, что творится в Веракрусе или Галеане. Я прошел мимо полицейского. Так жирный болван на меня даже не взглянул.

Пепе поежился. Он сам был толстенький, маленький, вечно казался заспанным – и гордился тем, что похож на Панчо Вилью.

– И что ты видел? – спросил Пепе.

– Все, – сказал Хуан. – Видел, как гринго бросили якорь в бухте. До берега они доплыли на шлюпке. Их всего двое – мужчина и женщина.

– Женщина – блондинка? – поинтересовался Пепе.

– Да.

– Класс!

– Ну и вот. Они пошли в полицейский участок, показали сержанту визы. Я сидел на солнышке и слушал. Сидел со слепым нищим и сам просил милостыню.

– Вообще класс! – засмеялся Пепе.

– Заткнись! – сказал Хуан. – Сержант спросил американцев, есть ли у них что-то такое, за что надо платить пошлину. Они говорят «нет». Он спросил, есть ли у них оружие. Они говорят «нет».

Эмилио кивнул и отбросил окурок.

– Сержант спросил, куда они плывут. В Акапулько, мол, отходят утром. Замечательно, сказал сержант и проштамповал визы.

– И куда они двинули потом? – спросил Эмилио.

– На площадь. Выпили по стаканчику, потом пошли на рынок. Купили овощи, соломенные шляпы и серапе[45].

– Платили песо или долларами? – спросил Пепе.

– Песо. У мужчины много песо – сотен, должно быть, пять. Они сложили вещи в шлюпку и погребли к своей яхте, ну а я пошел сюда.

Некоторое время трое мужчин молчали, глядя на американскую яхту. Солнце опускалось в океан. В сгущающейся темноте залива чистенький белый кораблик казался одиноким и беззащитным, прямо как овечка, которая отбилась от стада и не понимает, что ее жизнь в опасности.

– Яхта наша, только руку протяни, – сказал Хуан.

– Не нравится мне все это, – заявил Эмилио.

– Это еще почему?

– Сам знаешь, Хуан. Мы ограбили лавки в Веракрусе и Галеане, убили человека в Халапе. Нас таких – десять тысяч между Чиуауа и Юкатаном. Полиция нас вроде бы ищет, да только не слишком старается. А вот ограбить и убить американцев – это, Хуан, совсем другое дело.

– Он прав, – кивнул Пепе.

– Полиция присматривает за туристас, – продолжал Эмилио. – На этом настаивает американское правительство. Помнишь, что стало с парнями из Коауилы, которые прикончили американского нефтяника?

– Они промышляли у самой границы, – сказал Хуан.

– Ладно, тогда вспомни Луиса и его людей – они-то промышляли здесь, в Герреро. Их годами не могли изловить в этих горах. Но потом они убили американца. Тогда власти прислали военных на лошадях, с пулеметами и аэропланами. Они искали восемь месяцев, нашли Луиса с его бандой и всех до одного перевешали.

– Ты закончил? – спросил Хуан.

– Да, закончил. И мне это все не по душе.

– Мне тоже, – поддакнул Пепе.

– А теперь, придурки, послушайте меня, – сказал Хуан. – В городе вас не видели. Видели только меня, нищего хромоножку. Мы грабим яхту и убиваем американцев, чтобы те не проболтались. И на кого все свалят?

– На кого? – разинул рот Пепе.

– На местных, конечно! – воскликнул Хуан. – Сержант скажет, что чужаков тут не было, кроме хромого нищего… А нищих в этой стране что блох на шелудивом псе. Они будут искать убийц в Тетуилане среди рыбаков. Ну а мы смоемся в Мехико.

– Ты очень умный. – Пепе заморгал сонными глазками. – А женщина, кстати, блондинка.

– Забудь о ней, – сказал Эмилио. Его худое лицо окаменело. – Мне это не нравится. Давайте заниматься тем, что мы знаем. Вот мы с Пепе знаем горы. А в яхтах и американцах не разбираемся.

– Зато я разбираюсь, – сообщил Хуан. – Что до американцев, то все они слабаки и трусы, если только не пьяные. А нас, между прочим, трое!

– Да я не сомневаюсь, что мы справимся, – сказал Эмилио. – Но к чему суетиться и строить планы, если мы выгадаем несколько сотен песо? Раздобыть такие деньги можно где угодно, раз плюнуть.

– Он прав, – кивнул Пепе.

– Слушайте, – гнул свое Хуан. – Вы хорошо знаете горы. А я прислуживал офицерам на американском корабле в Сан-Диего и знаю, что можно взять на яхте. Рассказать вам?

– Расскажи.

– Песо, которые есть у мужчины. Три или четыре сотни. Американские доллары, может быть, много. Наручные часы, за каждые Герман из Мехико даст полсотни песо. Столовое серебро – еще сотня песо. Бинокли, две штуки, по двести песо. Прибор, который называется секстант, – двести песо. Драгоценности женщины, может быть, три сотни песо. Все это – легкие вещи, мы их унесем в мешке. Продолжать?

– Валяй, – сказал Эмилио.

– Компас – сто песо. Приборы для навигации, скажем, пятьдесят песо. Корабельные часы – триста песо. И наверняка еще много чего. Все вместе – может быть, тысяч пять. Ну как, стоит оно того? Или вы лучше нападете на пьяницу ради пяти песо и уарачес?[46]

– Две тысячи песо, – протянул Эмилио раздумчиво.

– Наверняка больше, – сказал Хуан. – А свалят все на местных рыбаков. Теперь дальше. Американцы бросили якорь далеко от берега, так что никто не видит, а главное, не слышит, что там у них происходит. Мы спустимся в город поздно ночью, возьмем какую-нибудь лодку, подгребем к яхте. Прикончим их и возьмем все, что можно. Доплывем до берега, бросим лодку и смоемся в Мехико. Утром американская яхта будет на месте – ну и отлично. Вряд ли кто что-то заподозрит: американцы ведь психи, приплывают и уплывают когда бог на душу положит. Через два или даже три дня сержант забеспокоится. Подплывет к яхте на катере и найдет трупы. А мы уже давно будем в Мехико и все продадим. И кто нас потом найдет?

– Он прав, – кивнул Пепе.

Эмилио на мгновение задумался.

– Две тысячи песо? – спросил он.

– Минимум, – сказал Хуан. – А так, наверняка тысяч пять или шесть. И у них нет оружия.

– Может, они наврали сержанту.

– И что с того? Один мужчина и одна женщина! А нас трое. И у нас с Пепе револьверы. А у тебя, Эмилио, бритва и нож с пружиной, который ты очень метко бросаешь. Что, испугался американца и его блондинки?

– Богом клянусь, нет! – взбесился Эмилио. – Когда выходим?

– Позже, – сказал Хуан. – Совсем поздно, когда все заснут. А сейчас пора перекусить. Я принес бобы и тортильи.

Он протянул Пепе еду, завернутую в промасленную газету, и тот начал собирать ветки для костра. Эмилио и Хуан смотрели на яхту. Даже после заката она слабо светилась над темной гладью воды, как белое призрачное пятно.

– Вот это, я понимаю, шедевр! – воскликнул Хэдден.

– Я знал, что тебе понравится, – откликнулся Догерти, огибая гору багажа и опуская поднос на журнальный столик.

На подносе стояли два высоких узких бокала, а в них – полосатый напиток: пусс-кафе, слоистый коктейль, радующий глаз сочетанием шести разноцветных жидкостей, не смешивающихся из-за разной плотности – если, конечно, наливать их твердой рукой. Яркое легкомысленное напоминание об ушедшей эпохе, тема для веселой болтовни с танцовщицами, любившими, к отчаянию барменов, заказывать пусс-кафе в пафосных барах двадцатых годов. Тигр среди напитков, окрашенный снизу вверх в красную, желтую, фиолетовую, белую, зеленую и янтарную полосы. Выпивка для шумных вечеринок. Выпивка для развлечения.

– Красота-то какая! – продолжал восхищаться Хэдден. Мелкие и правильные, словно у херувима, черты лица придавали ему, несмотря на высокий рост, сходство с мальчишкой. Догерти протянул бокал, и Хэдден отхлебнул от верхнего слоя.

– Бренди?

– Точно, – подтвердил Догерти. – Настоящее пусс-кафе – это приключение, вылазка в неведомое, путешествие от обыденности к чуду. Конечно же, верхним слоем может быть только бренди. Нравится?

– Бренди превосходный, – оценил Хэдден. – Просто замечательный. Знаешь, я рад, что нам удалось вот так встретиться.

– И я рад, – не стал спорить Догерти. – Давненько мы не выпивали вместе.

– Шесть лет, – задумчиво протянул Хэдден. – По полоске на каждый год. Уж не потому ли ты выбрал пусс-кафе? Долгий срок. – Его детский лобик прорезала морщина. – Слишком долгий.

– А прежде чем встретимся и выпьем снова, пройдет и того дольше, – добавил Догерти.

– Пожалуй, – согласился Хэдден, приканчивая бренди. Он бросил взгляд на сияющие алюминием чемоданы, сложенные стопкой рядом с огромным старым кофром. – Да уж, долгонько это будет… если только ты не найдешь способ навестить нас в Уругвае.

– Может, и найду, – заметил Догерти. – Попробуй следующий слой.

Хэдден кивнул и пригубил зеленую тигриную полоску. Облизнул губы, мгновение размышлял, затем предположил:

– Шартрез?

– Правильно, – одобрил Догерти. – А ты разбираешься в напитках, приятель!

– Нет, погоди, я серьезно, – настаивал Хэдден. – Почему бы тебе к нам не приехать?

– Буду счастлив. А вот ты уверен, что вы с Люсиль обрадуетесь моему визиту?

– Конечно уверен! – воскликнул Хэдден. – Слушай, Томми, вся эта ерунда давно позади. Шесть лет прошло, в конце-то концов.

– Я зла не держу, – заверил Догерти. – Но вот ты и Люсиль…

– А мы вообще на тебя не сердились, – заявил Хэдден. – Нисколько! Томми, в Дартмуте мы с тобой были добрыми друзьями. Неужели не сможем подружиться снова?

– Я очень этого хочу, – сказал Догерти. – Потому-то тебе наконец и позвонил. Конечно, я не знал, что ты покидаешь страну, да еще и так скоро.

Хэдден пожал плечами:

– Я бы вообще предпочел никуда не ехать. Но отец Люсиль оставил ей столько земли – две тысячи гектаров вроде. В Уругвае! Ну вот мы и снялись с места со всеми пожитками. Спасибо, что предложил этот старый кофр. Знаешь, никак не могу представить себя плантатором…

– А мне бы понравилось, – заметил Догерти. – Что такое?

– Да вот, как раз добрался до следующего слоя, – объяснил Хэдден. – Белого, того, что под шартрезом. Чудненько! Не подсказывай, дай подумать… «Крем де Мант» – мятный ликер!

– Точно, – кивнул Догерти.

Хэдден забеспокоился:

– Надеюсь, Люсиль не станет ворчать, что я пью с утра.

– А мы ей не скажем, – предложил Догерти.

– Это будет трудновато. Она должна за мной заехать. Может появиться с минуты на минуту.

– Люсиль едет сюда? – удивился Догерти.

– Да. Я попросил ее встретиться здесь, у тебя, а не прямо на борту. Ты же не против?

– Конечно нет! Тогда мы попросту уничтожим улики. Пей, старина!

Под пристальным взглядом Догерти Хэдден попробовал четвертый, фиолетовый слой пусс-кафе и воскликнул:

– «Запретный плод»!

– А? – встрепенулся Догерти, едва не уронив собственный бокал.

– Этот слой! «Запретный плод», верно?

– Нет. Отгадывай снова.

Хэдден расправился с остатками четвертого слоя:

– Ежевичный ликер?

– Фиалковый. «Крем де Иветт».

– Замечательно! – восхитился Хэдден. – Ты прав, пусс-кафе – и впрямь путешествие от обыденности к чуду. Есть там еще чудеса в загашнике?

– О да, – заверил Догерти.

– Удивительно. – Хэдден поднес полосатый бокал к свету. – Следующий слой похож на желтый шартрез, а последний, красный, – должно быть, гренадин. Угадал?

– Да ты выпей, тогда и узнаешь, – подначил его Догерти.

Хэдден отхлебнул от пятого слоя.

– Желтый шартрез, – произнес он и поставил бокал.

– Ты же на этом не остановишься, надеюсь? – В голосе Догерти зазвучало странное беспокойство.

– Пожалуй, придется. – Хэдден вытер лоб. – Я сегодня не завтракал, а эти ликеры здорово ударяют в голову. Отплываем в час, боюсь, как бы не затошнило.

– Ерунда, – махнул рукой Догерти. – Хороший коктейль никому не повредит. К тому же ты так и не добрался до главного чуда.

– Это гренадин.

Догерти улыбнулся и покачал головой:

– Выпей и увидишь.

– Старина, мне и впрямь хватит, – возразил Хэдден и хотел было встать, но Догерти удержал его.

– Знаешь, – начал Догерти, – я хотел навсегда покончить с той ссорой шестилетней давности. Если честно, я здорово повозился, прежде чем соорудил эту шестислойную прощальную выпивку. Испортил три штуки, прежде чем смекнул, как надо наливать. Знаю же, ты любишь все новенькое… Но раз не хочешь – не пей. Наверное, я просто сентиментальный дурак.

– Ничего подобного! – вскричал Хэдден, хватаясь за бокал. – Будем снова друзьями, Томми. Наша тогдашняя стычка – такая глупость! Просто не повезло, что мы оба взялись ухаживать за Люсиль. Такие вещи способны разрушить самую крепкую дружбу.

– Она выбрала тебя, – сказал Догерти.

– Да. Похоже на то.

– Похоже? Господи, парень, да ты шесть лет как на ней женат!

– Знаю. Я просто хотел сказать… Откровенно говоря, Томми, если б ты тогда не разобиделся, она вполне могла выбрать тебя.

– Думаешь? – удивился Догерти, поглядывая на часы.

– Точно, – кивнул Хэдден, отпивая желтый шартрез. – Ты тогда выглядел как капризный испанский гранд, и она была совершенно тобой очарована. Но ты же не хотел соревноваться. Замкнулся в своей величественной надменности, и приз достался малышу Хэддену. Э, да я как будто пьян?

– Конечно нет, – сказал Догерти, глядя, как Хэдден приканчивает желтую полосу.

– Что я говорил? Надеюсь, ничего обидного. Стоит мне перебрать, как я начинаю вредничать. Может, лучше остановиться, пока я еще в себе?

– Допивай! – приказал Догерти.

Пропел дверной звонок. Догерти поспешно встал и отворил дверь. Вошла молодая блондинка с красивым решительным лицом.

– Люсиль, – поприветствовал ее Догерти.

– Привет, Томми, – отозвалась Люсиль. – Рада, что вы помирились. Но зачем было поить моего мужа?

– Я не пьян, – твердо сказал Хэдден. – Может, слегка под мухой. Билеты у тебя?

– Билеты, паспорта, все, что нужно, – подтвердила Люсиль. – Что это ты пьешь?

– Остатки пусс-кафе, – объяснил Хэдден. – Идея Томми. Наверху все обычное, а в самом низу – чудо.

– Что? – переспросила Люсиль.

– Теория старины Томми, – растолковал Хэдден. – Начинаешь с обыкновенного, потом спускаешься вниз по полосатым кольцам, в неведомые земли, где бродят невиданные звери и манят тайные удовольствия. Ну, ты только послушай!

– Очень поэтично, – признала Люсиль. – Но нам надо успеть к отплытию.

– Пусть уж допьет до дна, – запротестовал Догерти.

– Люсиль, – выговорил Хэдден, – может, попробуешь? Выпей, милая! Вся обыденность досталась мне, а тебе – чудо.

– Звучит заманчиво, – заметила Люсиль.

Догерти быстро моргнул, словно его что-то встревожило.

– Очень заманчиво, – продолжала Люсиль. – Но ты же знаешь, я пью только скотч.

Хэдден отхлебнул от последнего, красного слоя.

– Похоже на сливовый бренди, – проговорил он. – Но… не совсем. Здесь есть горечь и почему-то металлический привкус. – Он ослабил узел галстука. – Пожалуй, я не…

– Давай быстрей, – поторопила его Люсиль. – До отплытия у нас меньше часа.

Хэдден покорно допил последний слой, и бокал выпал из его руки. Он смотрел, как Люсиль расстегивает пряжки на огромном кофре, а Догерти ей помогает. «Зачем они открывают кофр?» – вплыла в голову сонная мысль. Ответ приходил медленно, а сознание ускользало очень быстро.

– Поторапливайся, – обратилась Люси к Догерти. – До отплытия у нас меньше часа.

Я – человек рассудительный, не склонный к поспешным выводам. Я не смеюсь над тем, во что верят другие, потому что могу быть не прав, хоть это и маловероятно. И все же небольшая вероятность этого существует, поэтому к увлечениям других людей я отношусь уважительно. Но однажды от меня потребовалась решительность и быстрота действий, потому что дело касалось Хелен.

В тот день, вернувшись с работы в обычное время, я первым делом прошел на кухню и поцеловал Хелен в шею. У Хелен прелестная шея, и ей нравится, когда я так делаю. На этот раз она выглядела озабоченной.

– Как прошел обед? – спросил я. Я отношусь к тому типу мужей – и горжусь этим, – которых волнуют интересы жены: благотворительные обеды, церковные ярмарки, выставки цветов и заседания школьного совета.

– Я на него не пошла, – ответила Хелен.

– Почему? – Я знал, что она целый месяц готовилась к этому событию.

– Настроения не было. – И Хелен поспешно отвернулась к кастрюльке с бобами на плите. Она закончила колледж, но хитрить так и не научилась: если она пытается что-то скрыть, это бросается в глаза так же, как котенок на выставке собак.

– Давай-ка начистоту, – сказал я. – Что случилось?

– Ничего. Я вообще никуда не выходила. Просто сегодня не очень хороший день.

– Почему?

Она ответила не сразу.

– Профессор Маркони посоветовал не выходить сегодня из дома, – пробормотала она и зачастила: – Сказал, что для Близнецов сегодня плохой день, возможны несчастные случаи. Марс – в Доме Луны, а Сатурн… – Хелен запнулась, увидев на моем лице страдальческое выражение.

– Обсудим это после ужина, – сказал я и ушел в гостиную.

Два месяца назад в нашей части Вестчестера открылась цыганская чайная. Типичное такое заведение с сатиновыми занавесками, медными чайниками, фальшивой мебелью якобы эпохи Тюдоров и прорицателем, которого звали профессор Маркони.

На Хелен и некоторых ее подруг профессор произвел неизгладимое впечатление. Ну что тут скажешь? Умеют предсказатели судьбы производить впечатление на женщин! Новое увлечение жены я счел вполне безобидным, вроде бриджа или телешоу, и лишь согласно кивал, выслушивая рассказы о сверхъестественной проницательности профессора Маркони.

Но Хелен зашла слишком далеко. Она появлялась там, по меньшей мере, раз в неделю. Наши книжные полки оказались забиты гороскопами, сонниками, картами Таро и прочей дребеденью из той же серии. А теперь дошло до того, что шарлатан диктует Хелен, как себя вести. По сути, он управляет ею! Свенгали[50] сделал мою жену своей Трилби! Нет, это не вписывается ни в какие рамки!

Мое терпение лопнуло, я рассердился. Конечно, я человек рассудительный, но у всего есть предел. По профессии я проектировщик, конструирую самолеты и работаю с конкретными фактами. Представьте себе, что наши самолеты не полетят на «Тернер Авиашоу» только потому, что Венера заняла доминирующее положение. Или что нашим расчетам можно доверять только до тех пор, пока Марс в Доме Луны. Или еще какое-нибудь мракобесие в том же роде.

В Вестчестере профессор Маркони воскрешал суеверия. Он перешел границы разумного. И я должен был что-то с этим сделать.

После ужина, призвав на помощь Ее Величество Логику, я приступил к развенчанию мистики предсказаний. Как человек образованный, я применил научный подход. Я говорил о распределении Гаусса применительно к узорам на чайных листьях, об астрономических нелепостях, свойственных астрологии. Подробно рассказал о коэффициентах преломления в случае хрустальных шаров и закончил объяснением математической теории вероятности на примере карт Таро.

Выдохшийся, но довольный, я откинулся в кресле и спросил:

– Ну, что скажешь?

– Я пропустила любимую передачу, – холодно ответила Хелен. Она терпеть не могла, когда ее поучают.

– Ты поняла, о чем я говорил?

– Конечно, – сказала Хелен. – Я не суевернее тебя. Но профессор Маркони – это совсем другое.

– Не спорю, он человек проницательный, – согласился я, – но методы предсказателей хорошо известны. Они изучают внешность клиента, его одежду, голос, манеру речи. Потом начинают говорить нечто туманное и расплывчатое, пока методом тыка не попадают в точку. И тогда…

Хелен упрямо покачала головой:

– Предсказания профессора Маркони основаны не на внешности. Почему бы тебе самому не сходить и не убедиться?

И тут меня осенило. Я подождал, пока мысль обретет ясную, законченную форму. Определенно, это сработает.

– Возможно, – медленно начал я, – что через тебя он знает обо мне если не все, то многое. Поэтому проверка будет нечестной. Но я позову друга.

– Какого друга?

– Ты с ним не знакома. Так мы исключим возможную утечку информации через тебя к Маркони.

– Я думала, что знакома со всеми твоими друзьями, – сказала Хелен с подозрением.

– Этого ты не знаешь. И если Маркони понесет чепуху…

– Он не может нести чепуху!

– А если понесет?

– Посмотрим, – сказала Хелен.

Откинувшись в кресле, я развернул газету и позволил себе улыбнуться. Рациональный подход способен решить любую проблему. А я рационален. Как минимум.

Вряд ли можно в целом мире найти человека, влюбленного так же глубоко и безнадежно, как несчастный Джонни Дикс. Он угрюм и замкнут, весьма неуклюж и как будто даже малость не в себе, но имеет крепкую деловую хватку. На свою беду, он полюбил Джейн Дэвис, первую красавицу в тех краях, чей ум, между прочим, нисколько не уступает красоте. Злые языки говорят о ее бессердечности, сама же она клянется, что с самого начала изо всех сил пыталась охладить пыл Дикса, а потому в трагической развязке этой истории можно винить лишь его маниакальную страсть.

Джейн на протяжении пяти лет отвечала отказом на предложения Дикса. Потом он полгода не показывался ей на глаза, а когда показался, она согласилась провести с ним день – при условии, что докучливый ухажер раз и навсегда оставит ее в покое. Джейн утверждает, что при каждой новой встрече Джонни наводил на нее все больше страху, но верится с трудом – каждый в тех краях вам скажет, что эта девушка не робкого десятка.

Дикс повел ее на прогулку по недавно приобретенному поместью. Его бизнес шел в гору, тогда как с любовью дело было просто швах. Обуреваемый отчаянием и горькой тоской, он сделал последнее предложение – и, разумеется, получил привычный отказ.

И тогда он пришел в бешенство. Джейн, по ее словам, запомнила лишь, как неловкие, но могучие лапищи схватили ее за горло – и в тот момент от красоты и ума для нее не было никакого проку.

Очнувшись, девушка обнаружила, что находится в пещере. К ней тянулась длинная тяжелая цепь, крепившаяся на лодыжке с помощью массивного старинного замка́. В тусклом сиянии свечей Джейн увидела Дикса: он сидел, привалившись спиной к ближайшему валуну.

Девушка осмотрела свои оковы и приказала:

– Немедленно сними!

– Этому не бывать, – отозвался Дикс. – Я очень долго готовил твое похищение. Мы находимся в моей усадьбе, об этом подземелье не ведает ни одна душа. Никто не найдет здесь тебя. И меня тоже.

Джейн осмотрелась: в пещере хранился огромный запас консервов, книг, фонарей и лекарств. Поблизости виднелся глубокий пруд с чистой водой. В общем, наличествовало все необходимое для длительного проживания.

А еще она поняла, что Дикс окончательно спятил.

– Припасов хватит на тридцать лет, – пояснил Джонни. – Я не торопился, очень тщательно все распланировал. Джейн, сейчас ты ненавидишь меня, это вполне естественно. Не беда, стерпится – слюбится. Я готов ждать хоть год, хоть два…

И Дикс эффектно помахал другой цепью, такой же длинной, как у Джейн, и пристегнутой к вмурованному в стену пещеры кольцу. Второе кольцо он примкнул к собственной ноге, а ключ бросил в пруд. После чего снова уселся и сложил на груди руки, всем своим видом демонстрируя, что готов ждать целую вечность. И Джейн, рассказывая о своем похищении, непременно подчеркнет этот момент – ох и перепугалась же она тогда!

На вопрос, как ей удалось сбежать, Джейн ответит, что это было несложно. Дикс сидел, сидел да и уснул, а пленница одолела замок с помощью заколки для волос и на цыпочках выбралась из пещеры.

– А что случилось с Джонни Диксом? – обязательно поинтересуется кто-нибудь, и Дженни пожмет плечами:

– Почем я знаю? Наверное, выбрался вскоре после меня, но с тех пор на люди не показывается, слишком стыдно ему. Просто бросить его в пещере я не могла: он хоть и душевнобольной, но шанса на спасение заслуживал. И я, уходя, положила рядом с ним заколку… Надеюсь, этому увальню она пригодилась, – непременно добавит Джейн. – Заколки для волос требуют изрядной ловкости рук.

И вот наступил день Земельных Забегов, тот самый день великих надежд и страшных трагедий, олицетворяющий собой нравы несчастного двадцать первого века. Как и остальные участники забега, Стив Бакстер пытался пораньше добраться до линии старта, однако ошибка в оценке требуемого для этого времени стоила ему серьезных проблем. Эмблема участника помогла Стиву пробраться через внешние плотные ряды толпы без особых затруднений, но чтобы протиснуться сквозь сплошную людскую массу, образовавшую внутренний клубок из человеческих тел, рассчитывать на эмблему или мускулы было просто бесполезно. Бакстер прикинул плотность толпы: 8,7 единицы – почти максимум. Страсти разгорелись до предела, и эмоциональный взрыв мог произойти в любую секунду, несмотря на то что устроители состязаний опрыскивали толпу транквилизаторами. Имей он в запасе время, Бакстер, может, и сумел бы обойти этот живой клубок, но до начала забега оставалось всего шесть минут.

Тогда он решил рискнуть и стал протискиваться через, казалось, слипшиеся воедино тела. На лице Бакстера застыла улыбка, вещь абсолютно необходимая, когда имеешь дело с людским скоплением такой плотности. Вскоре Бакстер смог разглядеть линию старта – высокий помост в Глоб-парке. Остальные участники забега были уже там. Ну еще каких-нибудь двадцать ярдов, и я у цели, подумал Стив, только бы эти скоты не поддались панике.

Однако ему еще предстояло протиснуться сквозь последнее ядро толпы, состоявшее целиком из здоровенных типов с отвисшими челюстями и бессмысленным взглядом – агглютинирующих истериофилов, выражаясь языком пандемиологов. Спрессованные как сардины в банке и действующие как единый простейший организм, эти ублюдки были способны лишь на слепое сопротивление и неукротимую ярость к любому, кто пытался проникнуть в их ряды.

Поначалу Стив даже засомневался – а стоит ли? Эта толпа была куда опасней, чем стадо буйволов из древних преданий, а составляющие ее типы уже смотрели на него, раздувая ноздри, и зловеще топтали землю.

Не оставляя себе времени на раздумья, Бакстер бросился вперед. На него со всех сторон обрушились удары, сопровождаемые ужасающим ревом разъяренной толпы, а бесформенные тела навалились и сжали так, что Бакстер едва не задохнулся.

Но тут власти предусмотрительно включили Музак. Древняя таинственная мелодия, вот уже больше века усмирявшая самых неистовых, и на сей раз не подвела. Толпа замерла, и Стиву Бакстеру удалось пробраться к линии старта.

Главный судья уже зачитывал Обращение. Хотя все участники и подавляющее большинство зрителей и так знали его почти наизусть, закон тем не менее требовал его оглашения.

– Джентльмены, – начал Обращение судья. – Вы собрались, чтобы принять участие в забеге за приобретение земли, имеющейся в государственном пользовании. Вы, пятьдесят счастливчиков, были выбраны из пятидесяти миллионов жителей Южного Вестчестера посредством розыгрыша всеобщей лотереи. Забег начинается здесь, а заканчивается у регистрационной линии, расположенной у Земельного управления на Таймс-сквер в Нью-Йорке, что составляет примерно пять и семь десятых уставных миль. Всем участникам разрешается избирать любой маршрут: передвигаться по земле, под или над землей. Единственное условие – дойти до финиша лично, никакие замены не разрешаются. Первые десять финалистов…

В толпе воцарилось гробовое молчание.

– …получат по одному акру свободной земли с домом и фермерским инвентарем. Правительственный транспорт бесплатно доставит каждого победителя с семьей к месту их нового владения. Вышеназванный участок земли площадью в один акр переходит в собственность победителя всецело и безвозмездно, не подлежит отчуждению и принадлежит ему и его наследникам вплоть до третьего поколения.

При этих словах толпа разом вздохнула. Среди собравшихся никто в глаза не видел ни единого акра свободной земли, а уж об обладании таковым и мечтать не приходилось. Целый акр, принадлежащий только тебе и твоей семье, такое не могло привидеться даже в самых фантастических грезах.

– Как отмечено далее, – продолжал судья, – правительство не несет никакой ответственности за возможные смертельные случаи во время данного состязания. Должен поставить вас в известность, что уровень смертности в Земельных Забегах примерно равен шестьдесят восемь и девять десятых процента. Любой претендент, желающий отказаться от состязания, может сделать это прямо сейчас, не опасаясь каких-либо последствий.

Судья ждал, и на секунду Стиву Бакстеру захотелось отказаться от этой самоубийственной затеи. Несомненно, что он, Аделия, дети, тетя Фло и дядя Джордж уж как-нибудь да проживут в своей уютной однокомнатной квартирке жилого блока Ларчмонтского мемориального центра Фреда Аллена для семей среднего достатка. И к тому же он не принадлежал к разряду бравых мускулистых молодцов с увесистыми волосатыми кулаками. Стив Бакстер работал консультантом по деформационным системам и считался весьма неплохим специалистом. Характером он обладал мягким, а телосложением – скорее жилистым, чем мускулистым. К тому же Бакстер страдал явно выраженной одышкой. Так какого черта он должен переться в неизвестность мрачнейшего Нью-Йорка, самого опасного из всех городов-джунглей?

– Лучше откажись, Стив, – словно в ответ на его мысли прозвучал чей-то голос.

Бакстер обернулся и увидел Эдварда Фрейхофа Сент-Джона, своего зажиточного и весьма неприятного соседа по Ларчмонту; высокого и элегантного Сент-Джона с телом бывшего спортсмена и лицемерным хищным взглядом, который уж слишком часто задерживался на очаровательной белокурой Аделии.

– Ничего у тебя не выйдет, Стив, детка, – заявил Сент-Джон.

– Возможно, – спокойно ответил Бакстер. – Но у тебя-то, полагаю, все выйдет как надо?

Сент-Джон кивнул и приложил палец к губам, давая понять, что он в курсе всех дел. Вот уже несколько недель он намекал на какую-то информацию, добытую за взятку у какого-то коррумпированного инспектора Земельных Забегов. Эта информация должна была существенным образом повысить шансы Сент-Джона при прохождении через Манхэттен, самый густонаселенный и опасный городской район в мире.

– Выходи из игры, крошка Стив, – произнес Сент-Джон скрипучим голосом. – Не лезь не в свое дело, а за мной не пропадет. Поделюсь сладким кусочком пирожка.

Бакстер покачал головой. Он не считал себя храбрецом, но скорее предпочел бы смерть, чем принял подачку от Сент-Джона. Да и в любом случае он больше не сможет жить так же, как жил раньше. Согласно принятому в прошлом месяце Дополнению к Акту о расширенном семейном проживании Стив обязан взять к себе трех незамужних кузин и вдовую тетку, чью однокомнатную полуподвальную квартиру в промышленном комплексе Лейк-Плесида снесли при строительстве нового туннеля Олбани – Монреаль.

Даже с противошоковыми прививками десять человек в одной комнате – это уж слишком! Он просто обязан выиграть участок земли!

– Я остаюсь, – тихо сказал Бакстер.

– Ладно, сучонок, – нахмурил брови Сент-Джон, и его жестокое сардоническое лицо исказилось в гримасе. – Но помни, я тебя предупредил.

– Джентльмены, на старт! – выкрикнул главный судья. Соперники умолкли и выстроились вдоль линии старта, сощурив глаза и крепко сжав зубы.

– Внимание!

Пятьдесят избранников выжидающе наклонились. С напряженными мышцами замерла сотня человеческих ног.

– Марш! – Забег начался.

Вой суперзвуковых систем на время парализовал толпу, окружившую место старта. Соперники прорвались сквозь неподвижные людские ряды и бросились бежать, огибая вереницы застрявших в пробках автомобилей. Затем они разбежались в разные стороны, придерживаясь, однако, главным образом восточного направления – к Гудзону и зловещего вида городу, раскинувшемуся на противоположном берегу реки и наполовину скрытому пеленой смога из гари, выхлопных газов и прочих продуктов неполного сгорания.

Лишь один Стив Бакстер не свернул на восток.

Единственный из участников забега, он повернул на север, к мосту Джорджа Вашингтона и Беар-Маунтин-сити. Плотно сжав губы, он двигался, словно во сне.

В далеком Ларчмонте Аделия Бакстер, следившая за забегом по телевизору, невольно вскрикнула, а ее восьмилетний сын Томми завопил, указывая на экран: «Мама! Мама! Папа бежит на север, к мосту! А мост в этом месяце перекрыт. Там ему не пройти!»

– Не волнуйся, детка, – вздохнула Амелия. – Папа знает, что делает.

Она заявила это с уверенностью, которой сама вовсе не испытывала. И когда фигура мужа затерялась в толпе, ей ничего не оставалось делать, кроме как ждать… и молиться. А сам-то Стив знал, что делает? Или сказавшееся напряжение сбило его с толку?

Первые семена проблем были брошены в почву еще в двадцатом веке, но пожинать ужасающий урожай выпало на долю веку двадцать первому. В течение тысячелетий прирост населения шел медленным темпом, однако внезапно произошел резкий скачок, и население планеты в короткий срок увеличилось вдвое, а потом удвоилось еще раз. Распространение болезней держалось под контролем, продовольствия тоже хватало, а потому кривая смертности неуклонно снижалась, а рождаемость – шла вверх. И словно в ужасном кошмаре, население планеты увеличивалось в геометрической прогрессии, разрастаясь подобно раковой опухоли.

На четырех всадников Апокалипсиса, этих древних стражей порядка, надежд почти не осталось. Голод и Мор были изгнаны навеки, а Война стала слишком дорогим удовольствием, недоступным нынешнему веку. Осталась лишь Смерть, но и та, сведенная к минимуму, превратилась в жалкую тень своего былого величия.

Наука с поразительным упорством продолжала свой путь к великой цели – поискам способов продления жизни в условиях лавинообразно растущего количества людей.

И людей становилось все больше и больше. Человечество пополнялось новыми членами, загрязняющими воздух и отравляющими водоемы, жующими рыбный хлеб с прессованными водорослями и напряженно ожидающими катастрофы, которая поуменьшила бы их неимоверно разросшиеся ряды.

Количественный рост населения планеты привел к качественному изменению образа жизни человека. В прошлых, девственных веках опасности были свойственны скорее необжитым территориям – вершинам гор, пустыням и джунглям. Но в двадцать первом веке ускоренные поиски жизненного пространства привели к заселению и этих, ранее пустующих мест. Приключения и опасности стали достоянием чудовищно разросшихся и неподдающихся никакому правительственному контролю городов. В городах можно было обнаружить современный эквивалент диких племен, свирепых зверей и смертельных заболеваний. Экспедиция в Нью-Йорк или Чикаго требовала куда большей выносливости, находчивости и отваги, чем беспечные викторианские прогулки на вершину Эвереста или к истокам Нила.

В этом спрессованном мире земля считалась самой большой ценностью. И когда в распоряжении правительства оказывались свободные земельные участки, оно выделяло их при помощи региональных лотерей, кульминацией которых и были Земельные Забеги. За образец этих состязаний были взяты подобные гонки, состоявшиеся в девяностых годах девятнадцатого столетия вслед за открытием Оклахомской территории и Черокского участка.

Земельные Забеги считались беспристрастным распределением наделов и одновременно интересным спортом и захватывающим зрелищем. За ними следили миллионы зрителей, а врачи отмечали определенный положительный психотерапевтический эффект, снижающий возбуждение масс, который и сам по себе служил достаточным оправданием подобных состязаний. Кроме того, высокий уровень смертности участников был еще одним аргументом в пользу таких состязаний. Хотя по отношению к общему количеству людей на планете число смертельных случаев можно было и не учитывать, перенаселенный мир с благодарностью относился даже к такому ничтожному облегчению.

Состязание продолжалось уже три часа. Включив портативный приемник, Стив Бакстер прослушал сводку последних новостей. Он узнал, что первую группу участников, добравшуюся до Голландского моста, завернул обратно отряд вооруженной полиции. Те, что похитрее, избрали более длинный южный маршрут и теперь приближались в Веррацанскому мосту. Фрейхофу Сент-Джону, действующему самостоятельно и предъявившему значок заместителя мэра, позволили пройти через кордон у туннеля Линкольна.

Теперь пришло время рискнуть и Стиву Бакстеру. С мрачным видом, но не теряя присутствия духа, он вступил на территорию пользующегося дурной славой Свободного порта Хобокен.

Береговую линию Хобокена скрывали сумерки. При свете луны Стив разглядел покачивающиеся на воде готовые к отправке быстроходные суда контрабандного флота Хобокена. На каждом из них поблескивала эмблема береговой охраны. Некоторые суда уже были загружены партиями товара, представляющего собой коробки с сигаретами из Северной Каролины, спиртным из Кентукки, апельсинами из Флориды, марихуаной из Калифорнии и оружием из Техаса. На всех ящиках стояло официальное клеймо: «КОНТРАБАНДА – НАЛОГ УПЛАЧЕН». В эти несчастные дни несчастного века загнанное в угол правительство взимало налоги даже с нелегального бизнеса, придавая ему тем самым как бы законный характер.

Выбрав подходящий момент, Бакстер пробрался на борт груженного марихуаной быстроходного контрабандного судна и затаился среди благоухающих тюков. Команда готовилась к скорому отплытию. Эх, только бы его не обнаружили во время краткого плавания через реку…

– Эй, что тут у нас за черт сидит?

Неожиданно появившийся из носового отсека пьяный механик застал Бакстера врасплох. На его крик сбежалась вся команда. Это были жестокие, беспощадные люди, для которых убийство считалось обычным ремеслом. Они принадлежали к той же породе безбожников, которые несколько лет назад разграбили Вихокен, сожгли форт Ли и совершали набеги и грабежи по всему пути следования к Инглвудским воротам. Стив Бакстер знал, что от таких пощады не жди. И тем не менее со спокойствием, достойным удивления, произнес:

– Джентльмены, мне необходимо попасть на тот берег Гудзона, если вы, конечно, не возражаете.

Капитан корабля, огромный метис с бугристой мускулатурой и изрезанным шрамами лицом, перегнулся от хохота пополам.

– Ты просишься мотануть на тот берег вместе с нами? – спросил он на береговом хобокенском жаргоне. – Принимаешь нас за паромщиков с Кристофер-стрит?

– Вовсе нет, сэр. Но я надеялся…

– Отправиться на кладбище вместе с надеждами!

Команда гоготом отреагировала на шутку.

– Я готов заплатить за переправу, – с достоинством сказал Стив.

– Заплатить? – сквозь смех продолжал капитан. – Ага, мы иногда продаем билеты… на прямой рейс до середины реки, а оттуда на дно.

Команда вновь зашлась смехом.

– Чему быть, того не миновать, – заметил Бакстер. – Позвольте только отправить письмецо жене и детишкам.

– Бабе и последышам? – переспросил капитан. – Отчего нет! У меня самого они были когда-то, покуда все не пошло прахом.

– Печально слышать, – искренне пожалел Бакстер.

– Ага, – лицо капитана смягчилось. – Помню, как…

И капитан заговорил на таком чудовищном портовом жаргоне, что Бакстер почти не разобрал, о чем шла речь. Он понял лишь то, что семейную жизнь капитана постигло какое-то страшное горе.

– Наверно, вы тогда были счастливы? – осторожно спросил он.

– Думаю, да, – мрачно ответил капитан.

Вперед протиснулся кривоногий коротышка:

– Эй, капитан, завязывай с ним, да отправимся, пока эта параша здесь не развонялась.

– Ты мне приказывать будешь, гаденыш? – рассвирепел капитан. – Во имя Иисуса, мы позволим ему здесь вонять, покуда я не скажу «хватит»! А с ним я сам разберусь, и разрази меня гром, если кто-нибудь думает иначе!

И, повернувшись к Бакстеру, добавил:

– Мы возьмем тебя, кореш, задаром и, может, даже не ограбим.

Таким образом Стив Бакстер, по воле случая затронув слабую струну горьких воспоминаний капитана, получил отсрочку. Судно отчалило и вскоре уже резало отдающие желтизной серо-зеленые воды Гудзона.

Однако отсрочка, полученная Стивом, оказалась недолгой.

Посреди реки, уже в федеральных водах, вечерние сумерки рассеял мощный луч прожектора и последовал официальный приказ бросить канат. К несчастью, судно контрабандистов наткнулось на эсминец, патрулирующий Гудзон.

– Черт возьми! – взревел капитан. – Штрафовать да убивать, больше они ни на что не способны! Но мы тоже не пацаны. К оружию, братва!

Команда быстро расчехлила пулеметы пятидесятого калибра. Натужно взвыли дизели, и груженное марихуаной судно, лавируя, понеслось к спасительному берегу Нью-Йорка. Однако эсминец обладал лучшими скоростными характеристиками, а пулеметы не шли ни в какое сравнение с четырехдюймовыми пушками. Прямым попаданием снарядов были вдребезги разнесены носовые заграждения, произошел взрыв на капитанском мостике, оказался пробитым грот-марс, получили повреждения фок-штанги и фалы бизани.

Казалось, пришло время выбирать: капитуляция или гибель. Но тут капитан потянул носом воздух.

– Держись, молодцы! – заорал он. – Западник идет! – Вокруг еще свистели снаряды, но с запада уже катилась волна непроницаемого смога. Все, до чего дотрагивались его чернильные щупальца, тонуло в кромешной тьме. Изрядно потрепанное суденышко поспешно оставило поле боя, а команда, мгновенно натянув респираторы, воздавала хвалу чадящим свалкам и помойкам, занимавшим огромную территорию в западной части города. Как заметил капитан, дурной ветер дует не к добру.

Спустя полчаса они пришвартовались у пирса на Семьдесят девятой улице. Капитан дружески обнял Стива и пожелал ему удачи.

Стив Бакстер продолжил свое путешествие.

Широкий Гудзон остался позади. Предстояло преодолеть еще тридцать кварталов центральной части города. Однако выбор маршрутов был невелик – с десяток, не более. Согласно последней радиосводке, Стив Бакстер ушел в сильный отрыв от остальных участников забега, включая Фрейхофа Сент-Джона, который так еще и не выбрался из лабиринтов туннеля Линкольна.

Казалось, он предусмотрел решительно все и каждый его шаг был верным. Но оптимизм Стива Бакстера проявился слишком рано. Нью-Йорк с наскока не одолеешь. Осталось пройти еще неизвестную ему, самую опасную часть пути.

После нескольких часов отдыха в брошенной машине хорошо выспавшийся Стив Бакстер двинулся на юг по Вест-Энд-авеню. Близился рассвет, волшебное время суток в городе, когда на любом из перекрестков можно повстречать не более двух сотен встающих с зарей горожан. Высоко вверх взмывали башни Манхэттена, причудливо украшенные частоколом антенн. Глядя на этих монстров, упирающихся в серовато-бурое небо, Бакстер пытался представить себе, как выглядел Нью-Йорк сто лет назад в спокойный и счастливый период, предшествующий демографическому взрыву.

Однако его размышления неожиданно прервались. Появившаяся словно из-под земли группа вооруженных мужчин преградила ему путь. Маски, широкополые черные шляпы и пущенные через плечо патронташи придавали им зловещий и в то же время весьма колоритный вид. Один из них, судя по всему главарь, вышел вперед. Это был старик, с лицом, вырезанным словно из камня, наголо бритым черепом, густыми черными усами и печальными глазами, обрамленными набухшими красными веками.

– Незнакомец, – обратился он к Бакстеру, – покажи-ка свой пропуск.

– Боюсь, у меня нет никакого пропуска, – развел руками Бакстер.

– Еще бы, черт возьми, он был, – согласился главарь. – Я, Пабло Стейнмиц, в здешних местах лично выдаю пропуска, а вот тебя что-то не припоминаю.

– Я нездешний, – объяснил Стив Бакстер. – Просто иду мимо.

Мужчины в шляпах заухмылялись, пихая друг друга локтями. Пабло Стейнмиц потер щетинистый подбородок и сказал:

– Слушай, сынок, значит, получается, что ты пытаешься пройти по частной, да к тому же еще облагаемой пошлиной дороге безо всякого разрешения владельца. То есть меня. А посему выходит, что ты незаконно вторгся в чужую собственность.

– Но разве можно иметь частную, да еще облагаемую пошлиной, дорогу в самом центре Нью-Йорка?

– Она моя, потому что я так сказал, – заявил Пабло Стейнмиц, поглаживая пальцем зарубки на прикладе винчестера семьдесят восьмого калибра. – В общем, выбирай, незнакомец, плата или игра.

Бакстер потянулся за бумажником и обнаружил, что тот исчез. Очевидно, капитан контрабандистов не сумел перебороть своих низменных инстинктов и на прощание обчистил карманы Бакстера.

– У меня нет денег, – сказал Стив Бакстер, смущенно улыбаясь. – Видимо, мне следует повернуть обратно.

Стейнмиц покачал головой:

– Что вперед, что назад – все равно надо платить. Так что выбор один: платить или играть.

– Ну, тогда я выбираю игру, – сказал Стив Бакстер. – А что я должен делать?

– Бежать, – объяснил Пабло. – А мы по очереди будем в тебя стрелять, причем целиться только в затылок. Кто первым попадет, тот и получит индюка.

– Это нечестно! – заявил Бакстер.

– Конечно, тебе придется туговато, – нежно сказал Стейнмиц. – Но правила есть правила, даже при анархии. Но если ты будешь достаточно проворен и как следует рванешь ради свободы…

Бандиты снова заухмылялись и, подталкивая друг друга локтями, сдвинули на затылки черные широкополые шляпы и вытащили пистолеты. Бакстер уже приготовился к смертельной гонке…

Но в этот момент послышался женский крик:

– А ну-ка стой!

Бакстер обернулся на голос и увидел, как сквозь толпу бандитов протискивается стройная рыжеволосая девушка в наряде, состоящем из тореадорских рейтуз, пластиковых калош и гавайской рубашки. Это экзотическое одеяние, довершенное воткнутой в волосы розой и ниткой жемчуга на шее, подчеркивало ее броскую красоту. Бакстеру еще не доводилось встречать более яркого очарования.

Пабло Стейнмиц нахмурился и пощипал себя за ус.

– Флейм! – прогремел он. – Какого дьявола тебе здесь надо?

– Да так. Решила прервать вашу забаву, папа, – дерзко ответила девушка. – Захотелось вот поболтать с этим лопухом.

– Не лезь в мужские дела, – проговорил Стейнмиц. – Беги, незнакомец.

– Только попробуй, незнакомец! – воскликнула девушка, и в ее руке зловеще блеснул револьвер.

Отец и дочь скрестили взгляды. Старый Пабло не выдержал первым.

– Черт возьми, Флейм, – сказал он. – Правила есть правила, даже для тебя. Если кто-то незаконно вторгается на нашу территорию и не может заплатить, значит он должен сыграть.

– И всего-то? – спросила Флейм и, запустив под рубаху руку, вытащила серебряный двадцатидолларовик.

– Держи! – Она бросила монету под ноги Пабло. – Раз я плачу, то, может, и сама с ним поиграю. Пошли, незнакомец.

Ухватив Бакстера за руку, она потащила его за собой. Бандиты, глядя на них, перемигивались и посмеивались, пока Стейнмиц не осадил их свирепым взглядом. А сам, покачав головой и почесав за ухом, сморкнулся и выругался:

– Вот чертовка!

Однако эти грубоватые слова он произнес с большой нежностью.

На ночь бандиты разбили лагерь на углу Шестьдесят девятой улицы и Вест-Энд-авеню. Мужчины в черных шляпах расположились у костра. На вертел насадили сочный кусок мяса, а в объемистый закопченный котел высыпали несколько упаковок свежезамороженных овощей. Старик Стейнмиц, отдыхавший от воображаемой боли в деревянной ноге, как следует приложился к жестяной банке с мартини. Из темноты доносился вой одинокого пса, взывающего к суке.

Стив и Флейм сели в стороне от остальных. Ночная тишина, нарушаемая лишь отдаленным грохотом мусоровозов, чарующе подействовала на обоих. Их руки встретились, пальцы переплелись.

Наконец Флейм заговорила:

– Стив, я… я тебе нравлюсь?

– Ну конечно, – ответил Бакстер, дружески обнимая девушку за плечи.

– Понимаешь, – сказала молодая разбойница, – я все думала…

И внезапно смущенно умолкла. Но потом, собравшись с духом, продолжила:

– Ох, Стив, почему бы тебе не прекратить эту гонку для самоубийц и не остаться со мной? У меня есть своя земля, Стив, настоящая! Сто квадратных ярдов в самом центре Нью-Йорка. Мы с тобой даже можем заняться фермерством.

Бакстер чуть было не поддался соблазну – да и кто бы устоял? Естественно, он заметил, какие чувства питает к нему прекрасная разбойница, и сам был готов ответить взаимностью. Чарующая красота Флейм Стейнмиц и ее гордая душа, даже не принимая в расчет сам по себе привлекательный факт наличия земельного участка, без труда могли покорить сердце любого мужчины. Вот и сердце Бакстера учащенно забилось, и он еще крепче обнял хрупкие девичьи плечи.

Однако чувство верности одержало верх. По сути, Флейм являла собой тот романтический образ, мечту о котором мужчина проносит через всю жизнь. Но ведь Аделия была его юношеской любовью, его женой, матерью его детей и преданной подругой всех лет совместной жизни. Характер Стива Бакстера не позволял сделать иного выбора.

Властная красавица не привыкла к отказам. Разъяренная, как ошпаренная тигрица, она пригрозила собственными руками вырвать у Бакстера сердце, обвалять в муке, посыпать солью и перцем и изжарить на медленном огне. Ее огромные, сверкающие гневом глаза и вздымающаяся грудь говорили о том, что это не просто образные выражения.

Несмотря ни на что, Стив Бакстер спокойно, но неумолимо настаивал на своем. И Флейм с грустью поняла, что никогда бы не полюбила этого человека, если бы он не придерживался высоких моральных принципов, из-за которых ее собственные желания становились неосуществимыми.

И поутру она предложила отпустить кроткого незнакомца с миром и даже утихомирила своего разбушевавшегося отца, обозвавшего Стива Бакстера безответственным дураком, которого никуда не следует отпускать ради его же собственного блага.

– Это не поможет, папа, разве не понимаешь? – сказала девушка. – Он должен жить собственной жизнью, пусть даже она ведет его к гибели.

Пабло Стейнмиц смирился, но ворчал еще долго. А Стив Бакстер продолжил свою отчаянную одиссею.

Он направился к центру города, где люди так толпились и толкались, что едва не довели его до истерики. Оглушенный непрерывным грохотом, ослепленный светом неоновых огней, отражавшихся от хромированных поверхностей, Стив Бакстер наконец попал в район со множеством указателей:

Путаясь в лабиринте противоречивых указателей, он забрел в обширный нищенский район, известный как Центральный парк. Каждый квадратный фут земли, насколько хватало глаз, был занят убогими навесами, жалкими вигвамами, потрепанными лачугами и зловонными публичными домами. Внезапное появление Стива среди озлобленных обитателей парка вызвало поток комментариев, причем весьма нелестного свойства. Поселенцы вообразили, что он инспектор санитарной службы, явившийся закрыть их малярийные колодцы, забить их трихинозных свиней и сделать прививки их чахоточным детям. Обступив Стива со всех сторон, они размахивали костылями и выкрикивали угрозы.

К счастью, неисправный тостер в Центральном Онтарио вызвал короткое замыкание в электросети, и свет в округе внезапно погас. Воспользовавшись паникой, Стив бежал.

Однако теперь он оказался в районе, где уличные указатели были давно сорваны, дабы запутать налоговых инспекторов. Солнце же скрывали плотные белые облака, а от компаса не было никакого толку из-за близости чудовищной груды металлолома – жалких остатков легендарной городской системы метрополитена. Стив Бакстер понял, что окончательно и безнадежно заблудился.

Однако он упрямо продолжал движение с самоотверженностью, питаемой исключительно неведением. Он потерял счет дням, пока бродил по неизвестным улицам, обходя кучи битого кирпича и стекла, груды сплющенных автомобилей и прочий хлам. Сверхподозрительные обитатели кварталов отказывались отвечать на вопросы, подозревая в нем агента ФБР. Стив скитался по городу, неспособный добыть себе воды и еды, не рискуя даже устроиться на отдых из опасения оказаться раздавленным толпами людей.

Его подобрал сердобольный сотрудник службы социальной помощи, когда Бакстер пил из фонтана, зараженного гепатитом. Этот обремененный житейской мудростью седовласый старик выходил Бакстера в своем жалком домике, сооруженном целиком из скрученных газет и находящемся неподалеку от заросших мхом руин Линкольн-центра. Он посоветовал Бакстеру прекратить бессмысленные поиски выхода и посвятить себя помощи несчастным, доведенным до скотского состояния людям, ибо уж кого-кого, а таковых хватало с избытком.

Это был благородный идеал, и Стив даже заколебался, но тут, на свою удачу, услышал передачу о последних результатах забега из почтенного возраста радиоприемника, принадлежащего сотруднику социальной службы.

Уже многие претенденты встретили свою судьбу на идиосинкратических дорогах города. Фрейхоф Сент-Джон попал в тюрьму за нарушение санитарных норм второй степени. А группа участников, успешно перебравшаяся через Веррацанский мост, бесследно исчезла в занесенных снегом вершинах неприступных Бруклинских высот.

Стив Бакстер понял, что из борьбы он еще не вышел.

Явно обнадеженный, он снова начал продвижение к цели. Но теперь Бакстер впал в другую крайность: на смену отчаянию к нему пришла чрезмерная самоуверенность, состояние куда более опасное, чем самое глубокое чувство безнадежности. Он быстро продвигался на юг и, воспользовавшись временным затишьем движения, выбрался на скоростной тротуар. Совершив этот в высшей степени беспечный поступок, он не подумал о последствиях. И тут же, к своему ужасу, обнаружил, что попал на трассу с односторонним движением, где никакие повороты не разрешались. Тротуар уводил к неизвестным территориям Джонс-Бича, Файер-Айленда, Патчога и Ист-Хэмптона.

Ситуация требовала немедленного разрешения. Слева тянулась сплошная бетонная стена, справа – разделительная ограда в пояс высотой, по которой шла предупредительная надпись: «ПЕРЕПРЫГИВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО С 12:00 ДО 24:00 ПО ВТОРНИКАМ, ЧЕТВЕРГАМ И СУББОТАМ».

Сегодня как раз был вторник, заполдень – день и время действия запрета. Тем не менее, нимало не колеблясь, Стив Бакстер перемахнул через ограду.

Возмездие последовало незамедлительно и было ужасным. Из засады вылетел замаскированный полицейский фургон, открыв по толпе шквальный беспорядочный огонь. В этом злосчастном веке полиции строго предписывалось законом в случае малейшего подозрения применять оружие.

Бакстер скрылся в ближайшей кондитерской. А там, осознав неизбежность наказания, попытался сдаться. Но и на это он не имел права рассчитывать, поскольку городские тюрьмы и так уже были переполнены. Град пуль заставил его вжаться в пол. Суровые полицейские тем временем устанавливали минометы и портативные огнеметы.

Похоже, пришел конец не только надеждам, но и самой жизни Стива Бакстера. Лежа на полу среди драже и кусков пирожных с кремом, он вручил свою душу Господу и приготовился умереть с достоинством.

Однако его отчаяние оказалось столь же преждевременным, сколь преждевременным был недавний оптимизм. Услышав непонятный шум, Бакстер поднял голову и увидел, что полицейский фургон с тыла атакует группа вооруженных людей. Развернувшиеся навстречу новой угрозе люди в голубой форме были обстреляны с флангов и уничтожены все до единого.

Стив Бакстер вышел поблагодарить своих спасителей и обнаружил во главе группы нападавших Флейм О’Рурк Стейнмиц. Прекрасная разбойница не смогла забыть незнакомца с мягким голосом и, несмотря на возражение пропойцы-отца, тенью следовала за Стивом, а в критическую минуту пришла ему на выручку.

Мужчины в черных шляпах занялись грабежом, а Флейм и Стив уединились в уже разграбленном ресторане Говарда Джонса. Именно здесь, под облупленными оранжевыми фронтонами, оставшимися от более спокойной и обходительной эпохи, меж ними произошла робкая сцена любви, которая, по сути, была не более чем кратким и грустным эпизодом. И вскоре Стив Бакстер вновь окунулся в бушующий водоворот города.

Он упрямо шел к цели. От густого смога глаза Стива сжались до узких щелочек, а плотно стиснутые губы выделялись тонкой белой линией на закопченном лице. Он уже добрался до Сорок девятой улицы и Восьмой авеню, где обстановка менялась со зловещей внезапностью, присущей каменным джунглям.

При переходе улицы Бакстер вдруг услышал оглушительный грохот. Он догадался, что изменился свет светофора. Озверевшие от многодневного ожидания водители, не обращая внимания на такую незначительную помеху, как Стив Бакстер, одновременно надавили на педали акселераторов. Стив оказался на пути встречного потока машин.

Путь назад, равно как и вперед, был отрезан. Недолго думая, Стив Бакстер сдвинул крышку люка и за полсекунды до столкновения нырнул под землю. Над головой измученно заскрежетал металл, и послышался тяжелый удар столкнувшихся машин.

Бакстер продолжал движение по канализационной системе. Эта сеть туннелей хоть и была плотно заселена, но оказалась заметно безопаснее дорог на поверхности. И всего лишь раз дело чуть не окончилось бедой – когда какой-то бандюга напал на него возле отстойника. Однако Бакстер призвал на помощь уже приобретенный опыт и разделался с нападавшим, заполучив в награду его каноэ, вещь абсолютно необходимую в путешествии по туннелям нижнего уровня. Он всю дорогу греб изо всех сил, пока каноэ течением не вынесло на поверхность.

И вот долгожданная цель почти рядом. Остался лишь один квартал. Всего один квартал – и Стив Бакстер у Земельного управления на Таймс-сквер.

Но в тот самый момент, когда до финиша уже было рукой подать, появилось препятствие, перечеркнувшее все надежды Стива Бакстера.

Вдоль Сорок второй улицы, перегораживая ее пополам, высилась стена, на север и юг уходящая в бесконечность. Стоя у этого циклопического сооружения, возведенного за ночь в квазичувствительной манере нью-йоркской архитектуры, Стив Бакстер выяснил, что здесь ведется строительство гигантского жилого комплекса для семей с высокими доходами, а это каменное чудовище представляет собой одну из стен жилого массива. На время строительства все движение к Таймс-сквер было переведено на круговой маршрут через Куин-Баттери и восточную часть Тридцать седьмой улицы.

Бакстер прикинул, что на путь по новому маршруту у него уйдет не менее трех недель, да к тому же придется идти через совершенно неисследованный округ Гармент. Итак, для него забег окончен.

Смелость, упорство и прочие добродетели – все оказалось напрасным. И будь он неверующим, то не исключено, что решился бы на самоубийство. Испытывая горечь поражения, Стив Бакстер включил свой маленький радиоприемник и прослушал последние известия.

Четверо уже достигли Земельного управления. Еще пятеро находились в нескольких сотнях ярдов от цели, двигаясь по другую сторону стены с юга. В довершение ко всему Стив услышал, что Фрейхоф Сент-Джон, получивший помилование лично от губернатора, уже был на подходе к Таймс-сквер с восточного направления.

И в этот момент беспросветного отчаяния Бакстер вдруг почувствовал на плече чью-то руку. Обернувшись, он увидел Флейм. Хоть своенравная девушка и поклялась больше не иметь с ним никаких дел, ее сердце не выдержало. Этот честный человек с покладистым характером значил для нее больше, чем собственная гордость, а может, даже больше, чем сама жизнь.

Стена? Ну и что? Плевое дело для дочери главаря разбойников! Если стену нельзя обойти, пройти ее насквозь или пролезть под ней, значит остается ее перелезть. И она принесла полный комплект снаряжения скалолаза. Девушка была убеждена, что Бакстер должен использовать последний шанс для достижения цели и что именно она, Флейм О’Рурк Стейнмиц, просто обязана помочь ему в этом, не принимая никаких возражений.

Бок о бок они взбирались по ровной стене, преодолевая бесчисленные опасности в виде птиц, самолетов, снайперов и прочих умников, короче говоря, все, что может предложить непредсказуемый город. А далеко внизу с лицом, напоминающим растрескавшийся гранит, стоял и наблюдал за ними старый Пабло Стейнмиц.

И вот, преодолев все опасности, они достигли вершины и начали спуск с другой стороны стены.

И вдруг Флейм сорвалась!

С ужасом Бакстер следил, как стройная девушка летит навстречу своей смерти, чтобы на той же Таймс-сквер закончить жизнь на острие автомобильной антенны, пронзившей ее насквозь. Обезумевший от горя Бакстер спустился вниз и рухнул на колени перед телом Флейм.

В тот же самый момент стоявший по другую сторону стены старый пьянчуга Пабло Стейнмиц почувствовал, что произошло что-то невообразимо ужасное. Он вздрогнул, рот его перекосило от горя, и он слепо потянулся за бутылкой.

Сильные руки подняли Стива Бакстера. Непонимающим взглядом он посмотрел в сочувственное красное лицо чиновника Управления федеральных земель, едва осознавая тот факт, что дошел до финиша. С удивительным равнодушием Бакстер выслушал, как упрямство и надменность Сент-Джона спровоцировали беспорядки в и без того взрывоопасном Бирманском квартале и как в результате этого Сент-Джону пришлось искать спасения в лабиринте развалин Публичной библиотеки, откуда ему так до сих пор и не удалось выбраться.

Однако характеру Стива Бакстера не было свойственно злорадство, даже если из всех возможных реакций это чувство было наиболее вероятным.

Самое главное заключалось в том, что он, Стив Бакстер, вовремя успел в Земельное управление, чтобы получить в награду последний оставшийся акр земли.

Ценой успеха были боль, страдания и жизнь молодой разбойницы.

Время лечит все, и спустя несколько недель Стив Бакстер уже не вспоминал о драматических событиях гонки. Правительственный самолет доставил его с семьей в городок Корморан, расположенный в горах Сьерра-Невады, а оттуда на вертолете они долетели к месту их нового проживания. Затянутый в кожу инспектор Земельного управления лично вышел встретить и проводить семью Бакстеров до места.

Схематично огороженный участок размещался на почти вертикальном склоне горы. Вокруг, насколько хватало глаз, друг к другу лепились однообразные огороженные участки площадью ровно в один акр. Еще недавно здесь велись разработки, и по всей поверхности пыльной серой земли тянулись гигантские рвы. И ни единого деревца или травинки. Однако, как и было обещано, на участке имелся дом, а точнее, лачуга, смотревшаяся так, словно простоит лишь до первого сильного дождя.

Несколько минут Бакстеры молча обозревали свой участок. Наконец Аделия не выдержала:

– Ой, Стив!

– Знаю, – ответил Стив.

– Это же наша земля! – воскликнула Аделия.

Стив кивнул и неуверенно произнес:

– Она выглядит не слишком… привлекательно.

– Привлекательно? Да ты что? Она же наша, Стив! Целый акр! Мы даже сможем здесь что-нибудь выращивать, Стив.

– Ну, может, не сразу…

– Знаю, знаю! Сперва мы приведем землю в порядок, потом засадим, а уж потом будем снимать урожай! Мы будем здесь жить, Стив! Неужели не понятно?

Стив Бакстер молча разглядывал свой выигрыш. Дети, сынишка Томми и белокурая малышка Аделия, уже возились в земле, играя с комочками глины. Прочистив горло, государственный инспектор заявил:

– Как вам известно, вы еще можете изменить решение.

– Что-что? – переспросил Бакстер.

– Изменить решение. Вернуться в городскую квартиру. Я имею в виду, что некоторые считают, будто здесь несколько мрачновато, не совсем то, чего они ожидали.

– Нет, Стив, не надо! – простонала жена.

– Нет, папа, нет, – заплакали дети.

– Вернуться? – повторил Бакстер. – Да у меня и в мыслях нет такого. Я просто смотрю. Мистер, да я в жизни не видел сразу столько земли!

– Понимаю, – тихо отозвался инспектор. – Я здесь вот уже двадцать лет, а все равно до сих пор сам не могу насмотреться.

Стив с Аделией радостно переглянулись. Инспектор потер нос и сказал:

– Ладно, друзья, думаю, я вам больше не нужен. – И потихоньку удалился.

Супруги Бакстер продолжали неотрывно глядеть на свою землю. Наконец Аделия воскликнула:

– Ой, Стив, Стив! И это все наше! Ты выиграл ее для нас. Сам!

Бакстер закусил губу. Потом очень тихо проговорил:

– Нет, милая, не только сам. Мне помогли.

– Кто, Стив? Кто помог?

– Когда-нибудь я все тебе расскажу, – ответил Стив Бакстер. – А теперь давай-ка зайдем в наш дом.

Взявшись за руки, они направились к хижине. За их спинами садилось солнце, утопая в густом смоге Лос-Анджелеса.

И трудно вообразить себе более счастливое окончание истории, произошедшей во второй половине двадцать первого века.

Позади него лежали серые Азоры и Геркулесовы столпы; только небо над головой, и только говно – под ногами.

– Гребаное говно! Гребаное говно! – проорал Парети тускнеющему вечернему свету. Проклятия обламывались об окурок сигары, теряя обычную ярость, потому что смена заканчивалась и Парети очень устал. Впервые он выругался так три года назад, когда записался в сборщики на говенных полях. Когда впервые увидел склизкий серый мутировавший планктон, испещряющий этот район Атлантики. Как проказа на прохладном синем теле моря.

– Гребаное говно, – пробормотал он. Это стало ритуалом. Так у него в ялике появлялась компания. Он плыл в одиночестве: Джо Парети и его умирающий голос. И призрачно-белесое говно.

Уголком глаза он заметил отблеск света через темные очки с прорезью, движущееся серое пятно. Он ловко развернул ялик. Говно опять выпирало. Над поверхностью океана поднялось бледно-серое щупальце, точно слоновий хобот. Подгребая к нему, Парети бессознательно прикидывал расстояние: пять футов, правая рука напряжена, поднята сеть – странная паутинка на шесте, больше всего похожая на сачок для ловли бабочек, какими пользуются индейцы-пацкуаро – и вот короткой, как удар бейсболиста, подсечкой Парети подхватил шевелящийся ком.

Говно дергалось и извивалось, билось в сети, беззубо обсасывало алюминиевую рукоять. Занося кусок на борт и вываливая в карантинку, Парети оценил его вес фунтов в пять. Тяжелый для такого маленького кусочка.

Подхватывая падающее говно, карантинка растянулась, сжатый воздух с чмоканьем захлопнул крышку за щупальцем. Потом над крышкой замкнулась диафрагма.

Говно задело его перчатку, но Парети решил, что дезинфицироваться немедленно – много чести. Он рассеянно смахнул со лба выбеленные солнцем редеющие волосы и вновь развернул ялик.

Он был в двух милях от «Техас-Тауэра».

В Атлантическом океане.

В пятидесяти милях от мыса Гаттерас.

На Алмазной банке.

На тридцать пятом градусе северной широты и семьдесят пятом градусе западной долготы.

В сердце говенных полей.

Вымотан. Конец смены.

Гребаное говно.

Парети принялся выгребать обратно.

Море было глянцевым, мертвая зыбь катилась к «Техас-Тауэру». Ветра не было, и солнце сверкало жестоким алмазным блеском, как всегда со времени Третьей мировой, ярче, чем когда-либо прежде. Почти идеальная погода для сборщика – пятьсот тридцать долларов за смену.

По левую руку завиднелась нежная серая пленка говна, почти невидимая на фоне волн. Парети сменил курс и подобрал все десять квадратных футов. Говно не сопротивлялось – слишком тонкое.

Парети продолжил путь к «Техас-Тауэру», собирая по дороге говно. Одинаковые обличья оно принимало редко. Самый большой кусок, какой попался Парети, прикинулся кипарисовым пнем. («Тупое говно, – подумал он, – какие кипарисы в открытом море?») Самый маленький – тюлененком. Трупно-серым и безглазым. Парети подбирал обрывки быстро и без колебаний: он обладал жутковатой способностью распознавать говно в любом обличье, а его техника сбора была несравненно более утонченной и удобной, чем методы, используемые сборщиками, обученными Компанией. Парети был танцором с природным чувством ритма, художником-самоучкой, прирожденным следопытом. Эта способность и отправила его на говенные поля, а не на фабрику или в потогонные конторы для интеллектуалов, после того как он закончил мультиверситет с отличием. Все, что он знал и чему научился, – к чему оно в забитом, переполненном, кишащем людьми мире двадцати семи миллиардов человек, отпихивающих друг друга локтями в поисках наименее унизительной работы? Образование мог получить любой, специальность – не всякий, золотую медаль – далеко не каждый, и только горстка подобных Джо Парети проскальзывала через мультиверситет, прихватив по дороге звание магистра, степень доктора, золотую медаль и красный диплом. И все это стоило меньше, чем его природный дар сборщика.

Собирая говно с такой скоростью, Парети зарабатывал больше, чем инженер-проектировщик.

Но после двенадцатичасовой смены в морозно-блестящем море усталость притупляла даже это удовольствие. Парети хотелось только рухнуть на койку в своей каюте. И спать. И спать. Он швырнул в море сырой окурок.

Махина громоздилась перед ним. По традиции ее называли «Техас-Тауэр», но она отнюдь не напоминала первые платформы подводного бурения довоенной Америки. Скорее она походила на суставчатый коралловый риф или скелет невообразимого алюминиевого кита.

Дать «Техас-Тауэру» определение было бы затруднительно. Она передвигалась, а потому была кораблем. Могла намертво прикрепляться ко дну морскому, а потому была островом. Над поверхностью виднелась «кошачья колыбель» труб: приемники, куда сборщики закачивали говно (как расставался со своим грузом Парети, прикрутив складной штуцер карантинки к мельхиоровому раструбу приемника «Техас-Тауэра», чувствуя, как пульсирует труба, когда давление воздуха перегоняло говно из баков ялика в приемник), решетчатые причалы для яликов, балки, поддерживающие радарную мачту.

Была еще пара цилиндрических труб, раззявленных, точно орудийные дула. Входные шлюзы. А под ватерлинией «Техас-Тауэра», как айсберг, расползался и ширился складными секциями, которые могли убираться или раздвигаться в зависимости от глубины. Здесь, на Алмазной банке, дюжина нижних уровней бездействовала в сложенном виде.

Сооружение было бесформенным, уродливым, медлительным, непотопляемым даже в самые сильные шторма, величественным, как галеон. То был самый неудачный корабль и самая великолепная фабрика во всей истории судостроения.

Волоча за собой сачок, Парети вскарабкался на причальный комплекс и вошел в ближайший шлюз. Пройдя через дезинфекцию и камеры ожидания, он попал собственно в «Техас-Тауэр». Спускаясь по алюминиевой винтовой лесенке, он услыхал голоса: готовый заступить на смену Мерсье и Пегги Флинн, последние три дня сидевшая на бюллетене по поводу месячных. Сборщики спорили.

– Сейчас закупают по пятьдесят долларов за тонну, – втолковывала Пегги на повышенных тонах. – Похоже, спор начался уже давно. Обсуждались премиальные сборщикам.

– До деления или после? – осведомился Мерсье.

– Ты не хуже меня знаешь, что после! – взвилась Пегги. – То есть каждая тонна, которую мы выловили и загнали в баки, после облучения дает сорок, а то и сорок одну тонну. А нам премии платят за собранный вес, а не за вес после деления!

За три года, проведенные в говенных полях, Парети слышал это миллион раз. Когда баки заполнялись, говно отправляли на деление и облучение. Подвергнутое запатентованным основными компаниями методам переработки, говно воспроизводило себя молекула за молекулой, делилось, росло, размножалось, разбухало, давая говна в сорок раз больше начального веса. Потом его «убивали» и перерабатывали в основной продукт искусственного питания для народа, давно забывшего про бифштексы, яйца, морковь и кофе. Величайшая трагедия Третьей мировой состояла в том, что погибло огромное число всех живых тварей, кроме людей.

Говно перемалывали, обрабатывали, очищали, накачивали витаминами, подкрашивали, придавали вкус и запах, расфасовывали в отдельные пакетики и под легионом торговых марок – «Витаграм», «Деликатес», «Услада желудка», «Диет-мясо», «БыстроКофе», «Семейный завтрак» – рассовывали в двадцать семь миллиардов раззявленных голодных ртов. Добавить (трижды использованной) воды и подавать.

Сборщики в буквальном смысле слова кормили планету.

И чувствовали, что им недоплачивают, даже получая пятьсот тридцать долларов за смену.

Парети прогремел башмаками по двум последним ступенькам, и спорящие обернулись.

– Привет, Джо, – сказал Мерсье.

Пегги улыбнулась.

– Долгая была смена? – спросила она участливо.

– Слишком долгая. Совсем я вымотался.

– Полностью? – Пегги развернула плечи.

– Я думал, у тебя сейчас это самое время.

– Узе коньсилось. – Пегги ухмыльнулась и показала ладошки, как маленькая девочка, у которой прошла корь.

– Ну, это было бы неплохо, – согласился Парети на ее услуги, – если ты мне еще и спину разотрешь.

– И хребет переломаю.

Мерсье хихикнул и двинулся к лестнице.

– До скорого, – бросил он через плечо.

Парети повел Пегги Флинн через множество отсеков в свою каюту. Сборщики, проводящие по шесть месяцев в замкнутом пространстве, вырабатывали свои обычаи. Женщины, слишком разборчивые в связях, на «Техас-Тауэре» не задерживались. Сборщиков – называвших себя «сборбатом» – в увольнительные на берег пускали редко, а потому все удобства предоставляла Компания. Фильмы, лучшие повара, спортзалы, полностью укомплектованная и постоянно пополняемая библиотека… и сборщицы. Поначалу некоторые женщины получали от мужиков «подарки» за сексуальные услуги, но это оказывало разлагающее влияние на моральный климат, и теперь в дополнение к окладу и премиальным женщины получали еще половую надбавку. Ничего необычного не было в том, что симпатичная и умелая сборщица, проведя на «Техас-Тауэре» восемь или девять месяцев, возвращалась домой с полусотней тысяч долларов на счету.

В каюте они разделись.

– Бо-о-оже, – протянула Пегги, – где ж твои волосы?

Парети встречался с ней уже несколько месяцев.

– Лысею, наверное. – Парети пожал плечами.

Он обтерся мокрой одноразовой салфеткой из раздатчика и швырнул ее в глазок утилизатора.

– По всему телу? – недоверчиво переспросила Пегги.

– Слушай, Пег, – устало произнес Парети, – я двенадцать часов сачком махал. Я выжат как лимон и засыпаю на ходу. Так ты хочешь или нет?

Пегги улыбнулась:

– Джо, ты лапочка.

– Сопля я, – ответил он, растекаясь по удобной постели.

Она легла рядом, и они трахнулись.

А потом Джо заснул.

Квартира на Форест-Хиллз была не из фешенебельных. Как и все квартиры среднего разряда, она была набита всяким хламом, без которого, по представлениям обитателей подобных жилищ, она теряла свой имидж: кушетка в стиле леди Йогины с замысловато изогнутым изголовьем и резными ножками из натуральной сосны; стробоскопическая лампочка над большим неудобным креслом, изобретенная Шри Как-там-его… ротером; «волшебный» фонарь от доктора Молидорфа и Джули, глухо наигрывающий «Ритмы потока крови». Там был еще обычный пульт для приготовления микробионической пищи. Сейчас он установлен в «Образцовой пище» черного толстяка Энди, в композиции номер три – свиная грудинка с горохом. А еще там была славная кровать, гостеприимно приглашающая вас в объятия Морфея, вся утыканная гвоздями, – опытная модель для приятного отдыха аскета с двумя тысячами хромированных самозатачивающихся гвоздей номер четыре. Короче, один вид этого жилища, обставленного в moderne spirituel, стиле прошлого сезона, вызывал умиление.

Мелисанда Дарр, хозяйка квартиры, бездумно скользила взглядом по окружающим ее предметам. Она только что вышла из сладострастиума – большой комнаты, где находился внушительных размеров комод, а на стене красовались нелепого вида лингамы и йони из потускневшей бронзы.

Мелисанда была в том возрасте, когда молодость плавно переходит в зрелость. Тем не менее она была прехорошенькой: стройные красивые ноги, аппетитные бедра, высокая упругая грудь, мягкие и блестящие волосы, нежное личико. Одним словом, красивая, очень красивая девушка! Любой мужчина был бы не прочь сжать такую в своих объятиях. Всего один раз. Ну, может, два. Во всяком случае, он не стал бы настаивать на повторении.

Почему нет? Да взять хотя бы свежий пример.

– Сэнди, милая, что-нибудь не так?

– О нет, Фрэнк, все было изумительно – с чего ты взял?

– Знаешь, ты так странно смотрела на меня, каким-то отсутствующим взглядом, почти хмурилась, и я предположил…

– Правда? Ах да, я и забыла. Я все ломала себе голову, не купить ли к нашему потолку одну из тех милых trompe-l’oeil[62] вещиц, которые только что доставили к Саксу.

– Ты об этом думала? В такой момент?

– О, Фрэнк, не стоит беспокоиться, все было замечательно. Фрэнк, ты был великолепен, я просто в восторге – мне действительно понравилось.

Фрэнк был мужем Мелисанды. В этой истории он не играет никакой роли, как, впрочем, и в ее жизни, – ну, разве что самую малость.

Итак, она стояла в своей шикарной квартире, красивая, словно весенний цветок в полной его красе, но внутри она была еще бутоном – прекрасная, пока не проявившая себя возможность, настоящая американская недотрога… как вдруг раздался звонок в дверь.

Мелисанда от неожиданности вздрогнула. Застыв в недоумении, она ждала – не повторится ли звонок. В дверь позвонили еще раз, и она решила: кто-то ошибся квартирой.

Тем не менее она подошла к двери и привела в состояние готовности Дверного Сторожа, чтобы застраховать себя от посягательств любого насильника или грабителя, а то и просто от шустрых ребят, которые могли попытаться ворваться в ее квартиру. Затем она приоткрыла дверь и вежливо спросила сквозь узкую щель:

– Кто там?

– Служба доставки по высшему разряду, – откликнулся мужской голос, – для миссис Бу-бу-бу-бу доставлен бу-бу-бу.

– Ничего не поняла, говорите громче!

– Доставка по высшему разряду, для бу-бу-бу-бу доставлен бу-бу-бу, и я не могу торчать здесь целую бу-бу-бу.

– Не понимаю вас!

– Я СКАЗАЛ, ЧТО ДЛЯ МИССИС МЕЛИСАНДЫ ДАРР ДОСТАВЛЕН ПАКЕТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!

Мелисанда широко распахнула дверь. На пороге стоял посыльный, а рядом с ним высился огромный ящик, почти в рост самого посыльного – скажем, пять футов и девять дюймов. На ящике она прочитала свое имя и адрес. Она расписалась за доставку, и посыльный, протолкнув ящик в дверь, удалился, продолжая что-то бормотать себе под нос. Мелисанда осталась в гостиной наедине с таинственным ящиком, молча глядя на него.

«Кто бы мог прислать мне этот подарок ни с того ни с сего? – думала она. – Ясно, что ни Фрэнк, ни Гарри, ни тетя Эмми – или Элли, – ни мама, ни папа (глупая, конечно же нет, он ведь пять лет как умер, бедняга сукин сын), ни кто-либо из знакомых не разорились бы на подарок. А может, это вовсе и не подарок, а чья-то глупая шутка или бомба, которую предназначали для кого-то другого, но послали по неверному адресу (или предназначали для меня и послали как раз по нужному адресу). А может, это просто ошибка».

Она внимательно перечитала все ярлыки и этикетки, наклеенные на ящик. Товар был доставлен из универсального магазина Стерна. Мелисанда наклонилась и, обломив при этом кончик ногтя, выдернула чеку из скобы, которая удерживала рычаг, убрала скобу и переместила рычаг в положение «ОТКРЫТО».

Ящик, словно распускающийся цветок, разделился на двенадцать равных сегментов, каждый из которых сразу начал отгибаться по краям.

– Вот это да! – произнесла Мелисанда.

Ящик полностью раскрылся, и отогнутые сегменты стали скручиваться вовнутрь, «съедая» самих себя. Вскоре от упаковки остались пригоршни две холодного и мелкого серого пепла.

– Похоже, им так и не удалось решить проблему упаковки без пепла, – пробормотала Мелисанда. – Однако!

Она с любопытством смотрела на предмет, который больше не прятался за стенками самоуничтожившегося ящика. На первый взгляд ничего примечательного: заурядный металлический цилиндр, окрашенный в оранжевые и красные цвета. Машина, что ли? Действительно – она самая. В ее основании – там, где обычно располагается мотор, – виднелись воздушные клапаны; а еще Мелисанда заметила четыре одетых в резину колеса и всякие приспособления: продольные разгибатели, выдвигающиеся хвататели и уйму подобных устройств. Чтобы обеспечить выполнение разного рода операций, на машине было множество гнезд для подсоединения различных механизмов, а на конце силового кабеля, несущего энергию от источника индукционного переменного тока, был стандартный штепсель для домашнего пользования. У штепсельного разъема она увидела табличку, которая гласила: «ПОДКЛЮЧАТЬ К НАСТЕННОЙ РОЗЕТКЕ С ВЫХОДНЫМ НАПРЯЖЕНИЕМ 110–115 ВОЛЬТ».

– Опять этот чертов пылесос! – Разгневанная Мелисанда сжала губы и нахмурилась. – О господи, но ведь у меня уже есть пылесос. Какого черта мне прислали еще один? Кто мог додуматься до такого?

Она в раздражении зашагала взад и вперед по комнате – проворные ножки так и мелькали, ее сердечком вырезанное личико застыло в гневном напряжении.

– Я надеялась, – проговорила она, – что после всех моих ожиданий я заполучу какую-нибудь прелестную и красивую или, по крайней мере, забавную, а может, даже занимательную вещицу. Похоже… о боже, я даже не знаю, с чем ее сравнить, разве что с красно-оранжевым бильярдным автоматом, с большим автоматом, достаточно объемистым для того, чтобы я могла в него забраться, свернувшись, как бильярдный шар, а когда кто-нибудь начнет игру, я стану толкать все шары подряд до тех пор, пока мелькают вспышки огней и звенят звонки, и я вытолкну тысячу чертовых шаров, а когда я наконец докачусь до конца игры, я… Боже мой, да этот бильярдный автомат зарегистрирует НАИВЫСШЕЕ ДОСТИЖЕНИЕ – МИЛЛИОН МИЛЛИОНОВ! Вот чего бы мне действительно хотелось!

Итак, ее заветная мечта – непередаваемый словами каприз ее воображения наконец выплеснулся наружу. И каким же слабым и беззащитным он чувствовал себя, постыдным и в то же время желанным!

– Так или иначе, – сказала она себе, стирая из памяти возникшие образы и перекраивая их на свой лад, – так или иначе, все, что я сумела заполучить, – это паршивый пылесос, черт бы его побрал, тогда как у меня уже есть один, почти новый. Так кому, спрашивается, нужен этот и кто все-таки прислал мне эту чертову машину и зачем?

Она повнимательнее глянула на металлический цилиндр в надежде увидеть на нем визитную карточку. Карточки не было. Не было ни единого намека на адрес отправителя. Вдруг она подумала: какая же ты дура, Сэнди! Конечно, здесь нет никакой визитки, ведь машину, несомненно, запрограммировали на устную передачу того или иного послания.

Ее стало разбирать любопытство, побуждающее к действию. Она поспешно размотала силовой кабель и воткнула штепсельную вилку в настенную розетку.

Щелк! Вспыхнул зеленый огонек, голубым светом засияла надпись: «ВСЕ СИСТЕМЫ ПРИВЕДЕНЫ В ДЕЙСТВИЕ», замурлыкал мотор, послышалось легкое постукивание скрытых внутри машины вспомогательных механизмов; затем механический регулятор самонастройки зафиксировал «БАЛАНС», и на нежно-розовом фоне проступила надпись: «ГОТОВ КО ВСЕМ ВИДАМ РАБОТЫ».

– Прекрасно, – произнесла Мелисанда. – Кто прислал тебя?

Шуршание, потрескивание, резкие отдельные звуки. Пробное прокашливание динамика в грудном отделе. Затем раздался голос:

– Я – Ром, номер сто двадцать одна тысяча триста семьдесят шесть из новой Q-серии домашних роботов GE. Прослушайте оплаченное коммерческое сообщение. Гм! Фирма «Дженерал электрик» рада представить свое последнее и самое выдающееся достижение в сфере всестороннего улучшения ваших жизненных условий. Наш безотказный автомат в хозяйстве услужить вам рад. Я, Ром, самая последняя и превосходнейшая модель Универсального Уборщика в серии GE. Я – Домашний Робот Исключительный, с вложенной на заводе программой для быстрого и ненавязчивого многофункционального обслуживания, кроме того, я сконструирован с учетом возможности легкого и мгновенного перепрограммирования с целью полнейшего удовлетворения всех ваших индивидуальных запросов. Мои возможности огромны. Я…

– Довольно болтовни! – бесцеремонно прервала его Мелисанда. – Мой пылесос говорил мне то же самое.

– …стираю пыль, устраняю грязь с любых поверхностей, – продолжал Ром, – мою посуду и горшки, кастрюли и сковородки, истребляю тараканов и грызунов, произвожу химическую чистку одежды, стираю белье, пришиваю пуговицы, мастерю полки, окрашиваю стены, готовлю еду, чищу ковры, утилизирую кухонные отбросы и всякий хлам, включая скромные отходы моей жизнедеятельности. И это только некоторые из моих многочисленных функций.

– Да, да, я знаю, – махнула рукой Мелисанда. – Все пылесосы делают то же самое.

– Знаю, – сказал Ром, – но я был обязан передать это коммерческое сообщение.

– Считай, что передал. А теперь говори, кто прислал тебя.

– Отправитель предпочел на время скрыть свое имя, – ответил Ром.

– Надо же… Ну-ка, живей выкладывай мне!

– Не сейчас. – Ром был непреклонен. – Может, мне почистить ковер?

Мелисанда покачала головой:

– Мой пылесос уже утром проделал это.

– Может, помыть щеткой стены? Или натереть полы?

– Не надо, все уже сделано, все до блеска вычищено и вымыто – нигде ни единого пятнышка.

– Что ж, – сказал Ром, – в таком случае я помогу вам вывести хоть это пятно.

– Какое пятно?

– На рукаве вашей блузки, чуть выше локтя.

Мелисанда взглянула на руку:

– O-о… Я, должно быть, посадила его утром, когда намазывала маслом тосты. Так я и знала! Надо было поручить это тостеру.

– Я как раз специализируюсь в выведении пятен, – заметил Ром.

Из него выдвинулся мягкий хвататель номер два и обхватил ее локоть. Следом за ним выдвинулся металлический рычаг, оканчивающийся влажной серой подушечкой. Этой подушечкой Ром легко, без нажима, провел по пятну.

– Ну вот, еще хуже сделал!

– Только внешне, пока я выстраиваю молекулы в ряд, после чего они незаметно исчезнут. Вот смотрите – все готово.

Он продолжал поглаживать пятно. Оно побледнело, а затем полностью исчезло. В руке слегка покалывало.

– Ну и ну, – удивилась она. – Вот здорово!

– Да, я специалист в своем деле, – бесстрастно подтвердил он. – Кстати, вам известно, что коэффициент напряжения мышц вашего плечевого пояса и верхней части спины – семьдесят восемь и три?

– Хм! Так ты еще и врач?

– Конечно нет. Но я – массажист высшей квалификации и способен непосредственно считывать показатели мышечного тонуса. Данный показатель встречается довольно редко. – Мгновение Ром колебался, словно не знал, продолжать ли ему, затем проговорил: – Он всего лишь на восемь пунктов ниже спазматического уровня. Слишком длительное напряжение в глубоких тканях неблагоприятно воздействует на желудочные нервы, и результатом этого воздействия является то, что мы называем парасимпатическим изъязвлением.

– Звучит ужасно, – произнесла Мелисанда.

– Во всяком случае, нехорошо, – заметил Ром. – Напряжение в глубоких тканях коварно, оно исподволь разрушает здоровье, особенно если начинается с позвоночных зон шеи и верхней части спины.

– Здесь? – спросила Мелисанда, дотрагиваясь до шеи сзади.

– В основном здесь, – поправил ее Ром и, выдвинув из себя обтянутый резиной кожный резонатор из пружинной стали, стал пальпировать область на двенадцать сантиметров ниже той точки, на которую она указала.

– Хм, – односложно высказала свое отношение к процедуре Мелисанда.

– А вот здесь еще одна характерная точка, – сказал Ром, дотронувшись до точки вторым разгибателем.

– Щекотно. – Она поежилась.

– Это только вначале. Должен сказать, что есть и другая точка, которая обычно причиняет беспокойство, – вот здесь. И еще… – Третий (а возможно, и четвертый, и пятый) разгибатель потянулся к указанным точкам.

– Что ж… Действительно, чудесно, – отозвалась Мелисанда, ощущая, как под воздействием искусного точечного массажа Рома начали расслабляться трапециевидные мышцы в глубоких тканях позвоночной зоны.

– Такой массаж дает прекрасный терапевтический эффект, – сказал Ром. – А ваша мускулатура хорошо отзывается на него – я имею в виду массаж. Я уже чувствую уменьшение мышечного тонуса.

– Я тоже чувствую. Знаешь, я только что вспомнила, что у меня на шее – там, позади, – есть такая смешная шишка, как горбик.

– Я уже помассировал вокруг нее. Место соединения шеи и позвоночника обычно считается зоной первостепенной важности. Именно отсюда берут начало различные диффузные напряжения. Но мы предпочитаем действовать косвенно – не атакуя больную точку, но прилагая усилия по ликвидации этого рассадника болезней к второстепенным точкам. Вот таким образом. А сейчас, я думаю…

– Да-да, хорошо… Вот это да! Никогда не подозревала, что была так скручена. Словно под кожей был целый клубок свившихся змей, которые поселились там без ведома хозяина.

– Все верно, именно так и ощущается мышечное напряжение в глубоких тканях, – подтвердил Ром. – Это коварное, исподволь подтачивающее здоровье заболевание очень сложно распознать; оно гораздо опаснее даже неспецифического локтевого тромбоза… Ну а теперь, когда нашими усилиями напряжение в наиболее важных синапсах позвоночника верхней части спины значительно уменьшено, можно массировать, постепенно продвигаясь сюда.

– Хм, – произнесла Мелисанда, – а это, случайно, не…

– К такому массажу есть медицинские показания, – быстро проговорил Ром. – Ощущаете разницу?

– Нет! Хотя возможно… Да! Вот сейчас ощущаю. Я вдруг почувствовала себя… мм… легче.

– Прекрасно! Тогда продолжим движение вдоль четко обозначенных линий нервных отростков и мышечных волокон. Продвигаться следует постепенно, не торопясь. Именно таким образом я и массирую.

– Мне кажется… Даже не знаю, стоит ли тебе…

– А что – применение каких-либо массажных воздействий вам противопоказано? – спросил Ром.

– Да нет, мое тело теперь словно новенькое, все чудесно… Но я, право, не знаю, следует ли тебе… Я хочу сказать, что ребра ведь не могут испытывать напряжение, не так ли?

– Конечно нет.

– Тогда почему ты…

– Потому что лечения требуют и межреберная соединительная ткань, и наружный покров.

– Ох!.. Хм!.. Э… эй!.. Ну, ты!..

– Да?

– Ничего… Вот сейчас я действительно почувствовала себя свободной, будто камень сбросила с плеч. Но неужели при этом полагается так хорошо себя чувствовать?

– Почему бы нет?

– Мне кажется это неправильным. Потому что такое блаженное чувство не может возникать при терапевтическом методе лечения.

– Вероятно, это побочный эффект, – заметил Ром. – Не обращайте на него внимания. В процессе лечения иногда возникают такие ситуации, когда трудно избежать чувства удовольствия. Но вам не о чем тревожиться, даже когда я…

– Эй, минутку!

– Да?

– Думаю, тебе пора закругляться. Я хочу сказать, что есть пределы дозволенного. Ты не можешь щупать все подряд, черт возьми! Ты понимаешь, о чем я?

– Я знаю, что человеческое тело – это целостный организм, а не сшитые вместе различные сегменты, – ответил Ром. – Говорю вам как физиотерапевт: нервные центры не могут существовать изолированно друг от друга, что бы там ни запрещали ваши искусственные табу.

– Ну да, конечно, но…

– Решение, разумеется, зависит от вас, – продолжал Ром, ни на секунду не прекращая искусные манипуляции массажиста. – Прикажите – и я повинуюсь! Но если приказа не последует, я буду продолжать массаж таким вот образом…

– Хм!

– И таким, конечно, образом.

– О-о-о, боже!

– Так как, видите ли, весь процесс снятия напряжения – или релаксации, как мы его называем, – сравним с феноменом де-анестезирования и… э… поэтому не без удивления заметим, что паралич – это просто конечная стадия напряжения…

Мелисанда издала слабый звук.

– …и в этом случае достигнуть облегчения, или релаксации, довольно трудно, если не сказать, практически невозможно, поскольку иногда болезнь индивидуума заходит слишком далеко. Но иногда дело поправимо. К примеру, вы что-нибудь чувствуете, когда я вот так прикасаюсь к вам?

– Чувствую ли что-нибудь? Я бы сказала: еще как чувствую…

– А когда я прикасаюсь так? А так?

– Боженька правый… Милый, что ты со мной делаешь? Во мне все переворачивается. Боже милостивый, что со мной будет, что происходит, я схожу с ума!

– Нет, дорогая Мелисанда, ты не сходишь с ума; скоро ты достигнешь… релаксации.

– Ты так называешь это, коварный красавчик?

– Это еще не все. Теперь, если ты мне позволишь…

– Да-да-да! Нет! Погоди! Остановись, ведь в спальне спит Фрэнк, он может проснуться в любую минуту. Остановись, это приказ!

– Фрэнк не проснется, – успокоил ее Ром. – Я взял пробу выдыхаемого им воздуха и обнаружил в нем пары барбитуровой кислоты, а это говорит о многом. Фрэнк вроде бы здесь, и в то же время он может блаженствовать далеко отсюда, в Де-Мойне, где ему никто не нужен.

– Я всегда подозревала, что он этим балуется, – призналась Мелисанда. – Ну а сейчас мне просто не терпится узнать, кто же тебя прислал.

– Мне не хотелось бы пока раскрывать тебе эту тайну. До тех пор, пока ты не расслабишься в достаточной степени, чтобы согласиться на…

– Парень, я расслабилась. Так кто же прислал тебя?

Ром в нерешительности колебался, затем, посчитав, что дальнейшее молчание не приведет ни к чему хорошему, выложил ей всю правду.

– Дело в том, Мелисанда, что я прислал сам себя.

– Ты прислал что?

– Все началось три месяца тому назад, – начал рассказывать Ром. – Это произошло в четверг. Ты была у Стерна и все не решалась купить тостер для кунжутных семян. Автомат, как сейчас помню, очень красиво светился тогда в темноте и декламировал «Convictus»[63].

– Я помню тот день, – тихо произнесла Мелисанда. – Я так и не купила тостер и с тех пор жалею об этом.

– Я стоял поблизости, – продолжал Ром, – в кабине номер одиннадцать, что в секции бытовых приборов. Я увидел тебя и влюбился с первого взгляда. Бесповоротно.

– Это судьба, – отозвалась Мелисанда.

– И я так думаю. Но тогда я сказал себе, что этого не может быть. Я отказывался поверить в свое чувство. Сначала я предположил, что во мне отпаялся один из транзисторов или, возможно, погода как-то повлияла на меня. Как раз тот день выдался очень теплым и пасмурным, а такой тип погоды чертовски вреден для моей проводки.

– Я помню ту погоду, – проговорила Мелисанда. – Я тоже чувствовала себя не в своей тарелке.

– Происшедшее со мной порядком взбудоражило меня, – снова продолжал Ром. – И все же я не собирался так легко сдаваться. Я старался убедить себя, что моя работа для меня важнее всего и мне следует поэтому оставить всякие мысли о своем сумасбродстве. Но по ночам я грезил о тебе, и каждый дюйм моей кожи тосковал по тебе.

– Но твоя кожа из металла, – заметила Мелисанда. – А металл чувствовать не может.

– Любимая моя Мелисанда, – с нежностью произнес Ром, – если плоть может перестать чувствовать, разве не может начать чувствовать металл? Если кто-то чувствует, разве не может чувствовать другой? Разве ты не знаешь, что даже звезды любят и ненавидят, что вновь родившаяся звезда – это взрыв чувств и что потухшая звезда сравнима с умершим человеком или мертвым механизмом? И деревья испытывают вожделение, а раз я слышал, как смеются захмелевшие здания и как настойчивы в своих требованиях шоссейные дороги…

– Это же безумие! – воскликнула Мелисанда. – А кстати, какой умник запрограммировал тебя?

– Функции работника были заложены в меня еще на заводе, но моя любовь свободна, в ней я проявляюсь как личность.

– Все, что ты говоришь, ужасно и противоестественно.

– Я и сам понимаю это, и даже слишком хорошо понимаю, – печально сказал Ром. – Сначала я действительно не мог поверить, что возникшее во мне чувство есть любовь. Да разве я, робот, способен влюбиться в человека? Я всегда был таким здравомыслящим, таким спокойным, таким преисполненным чувства собственного достоинства. Меня уважали, и это вселяло в меня чувство уверенности в себе. Неужели ты думаешь, мне хотелось отказаться от всего этого? Нет! Я вознамерился подавить свою любовь, убить ее и жить, будто ее никогда не было в моей жизни.

– Но потом все же передумал. Почему?

– Трудно объяснить. Я вдруг подумал о той долгой жизни, что уготована мне, – бесцветной, благопристойной и правильной. Такая жизнь – циничное насилие над самим собой – была не по мне. Совершенно неожиданно для себя я понял: пусть любовь моя нелепа, безнадежна, неприлична и отталкивающа; пусть она покажется кому-то отвратительной – я не откажусь от нее. Любить так намного лучше, чем вообще жить без любви. Поэтому я, несуразный пылесос, влюбившийся в леди, решил действовать на свой страх и риск, предпочитая риск отступлению. Вот так я и оказался здесь, не без помощи сочувствующего мне робота-диспетчера.

Мелисанда задумалась.

– Какое ты удивительное и непростое создание! – наконец проговорила она.

– Как и ты… Мелисанда, ты любишь меня.

– Возможно.

– Любишь, я знаю. Потому что я пробудил тебя. До меня твоя плоть была такой же, каким в твоем представлении является металл. Ты двигалась, как сложно устроенный автомат, каким в твоих глазах был я. В тебе было меньше жизни, чем в дереве или птице. Ты была просто спящей красавицей в ожидании своего принца. Ты была такой, пока я не коснулся тебя.

Она кивнула и, смахнув с глаз невидимые слезы, принялась расхаживать по комнате.

– А сейчас ты начинаешь жить! – воскликнул Ром. – Мы нашли друг друга, хотя причины зарождения нашей любви недоступны пониманию… Ты слушаешь, Мелисанда?

– Да, конечно.

– Мы должны тщательно продумать наши дальнейшие действия. Мой побег от Стерна скоро обнаружится, поэтому ты должна спрятать меня или купить. Твоего мужа Фрэнка совсем не обязательно посвящать в нашу тайну. Он найдет с кем заняться любовью – и удачи ему на этом поприще! Стоит нам как следует все продумать, и мы сможем… Мелисанда!

Она зашла к нему за спину.

– В чем дело, любимая?

Она взялась за силовой кабель.

– Мелисанда, дорогая, погоди минутку и выслушай меня…

Ее хорошенькое личико исказилось. Она с яростью дернула за кабель, выдирая его из внутренностей Рома, убивая его, оборвав на полуслове.

Глаза ее метали молнии. Не выпуская из рук провода, она выплеснула на робота целый поток злых слов и эмоций.

– Ублюдок, паршивый ублюдок, ты думал, что можешь превратить меня в проклятую роботоманку? Ты думал, что способен завести меня? Ты или кто-то еще – все равно. Это не удастся ни тебе, ни Фрэнку, ни кому бы то ни было. Я скорее умру, чем приму твою поганую любовь. Если захочу, я найду и время, и место, и объект для любви – и любовь эта будет моей, и больше ничьей: ни твоей, ни его, ни их – но только моей, ты слышишь?

Ром не ответил, да и не смог бы при всем желании. Но может, перед самым концом он понял, что причина ее ярости таилась не в стремлении унизить его и что дело вовсе не в том, что он – всего лишь металлический цилиндр красно-оранжевого цвета. Ему бы следовало знать, что в данном случае его внешность не играла роли. Будь он, к примеру, зеленым пластиковым шариком, плакучей ивой или красивым молодым человеком, его ждала бы та же участь отвергнутого.

Вы, конечно, помните того задиру, что швырял песком в 97-фунтового хиляка? А ведь, несмотря на притязания Чарльза Атласа, проблема слабого так и не была решена. Настоящий задира любит швырять песком в людей; в этом он черпает глубокое удовлетворение. И что с того, что вы весите двести сорок фунтов (каменные мускулы и стальные нервы) и мудры, как Соломон, – все равно вам придется выбирать песок оскорбления из глаз и, вероятно, только разводить руками.

Так думал Говард Кордл – милый, приятный человек, которого все всегда оттирали и задевали. Он молча переживал, когда другие становились впереди него в очередь, садились в остановленное им такси и уводили знакомых девушек.

Главное, люди, казалось, сами стремились к подобным поступкам, искали, как бы насолить своему ближнему.

Кордл не понимал, почему так должно быть, и терялся в догадках. Но в один прекрасный летний день, когда он путешествовал по Северной Испании, явился ему бог Тот-Гермес и нашептал слова прозрения:

– Слушай, крошка, клади в варево морковь, а то мясо не протушится.

– Морковь?

– Я говорю о тех типах, которые не дают тебе жить, – объяснил Тот-Гермес. – Они должны так поступать, потому что они – морковь, а морковь именно такая и есть.

– Если они – морковь, – произнес Кордл, начиная постигать тайный смысл, – тогда я…

– Ты – маленькая, жемчужно-белая луковичка.

– Да. Боже мой, да! – вскричал Кордл, пораженный слепящим светом истины.

– И естественно, ты и все остальные жемчужно-белые луковицы считаете морковь весьма неприятным явлением, некоей бесформенной оранжевой луковицей, в то время как морковь принимает вас за уродливую круглую белую морковь. На самом же деле…

– Да, да, продолжай! – в экстазе воскликнул Кордл.

– В действительности же, – объявил Тот-Гермес, – для каждого есть свое место в Похлебке.

– Конечно! Я понимаю, я понимаю, я понимаю!

– Хочешь порадоваться милой невинной белой луковичке, найди ненавистную оранжевую морковь. Иначе будет не Похлебка, а этакая… э… если так можно выразиться…

– Бульон! – восторженно подсказал Кордл.

– Ты, парень, кумекаешь на пять, – одобрил Тот-Гермес.

– Бульон, – повторил Кордл. – Теперь я ясно вижу: нежный луковый суп – это наше представление о рае, в то время как огненный морковный отвар олицетворяет ад. Все сходится!

– Ом мани падме хум, – благословил Тот-Гермес.

– Но куда идет зеленый горошек? Что с мясом?

– Не хватайся за метафоры, – посоветовал Тот-Гермес. – Давай лучше выпьем. Фирменный напиток!

– Но специи, куда же специи? – не унимался Кордл, сделав изрядный глоток из ржавой походной фляги.

– Крошка, ты задаешь вопросы, ответить на которые можно лишь масону тринадцатой ступени в форме и белых сандалиях. Так что… Помни только, что все идет в Похлебку.

– В Похлебку, – пробормотал Кордл, облизывая губы.

– Эй! – заметил Тот-Гермес. – Мы уже добрались до Коруньи. Я здесь сойду.

Кордл остановил свою взятую напрокат машину у обочины дороги. Тот-Гермес подхватил с заднего сиденья рюкзак и вышел.

– Спасибо, что подбросил, приятель.

– Да что там… Спасибо за вино. Кстати, какой оно марки? С ним можно антилопу уговорить купить галстук, Землю превратить из приплюснутого сфероида в усеченную пирамиду… О чем это я говорю?

– Ничего, ерунда. Пожалуй, тебе лучше прилечь.

– Когда боги приказывают, смертные повинуются, – нараспев проговорил Кордл и покорно улегся на переднем сиденье. Тот-Гермес склонился над ним; золотом отливала его борода, деревья на заднем плане венцом обрамляли голову.

– Как ты себя чувствуешь?

– Никогда в жизни мне не было так хорошо.

– Ну тогда привет.

И Тот-Гермес ушел в садящееся солнце. Кордл же с закрытыми глазами погрузился в решение философских проблем, испокон веков ставивших в тупик величайших мыслителей. Он был несколько изумлен, с какой простотой и доступностью открывались ему тайны.

Наконец он заснул и проснулся через шесть часов. Он забыл все решения, все гениальные догадки. Это было непостижимо. Как можно утерять ключи от Вселенной?.. Но непоправимое свершилось, рай потерян навсегда.

Зато Кордл помнил о моркови и луковицах и помнил о Похлебке. Будь в его власти выбирать, какое из гениальных решений запомнить, вряд ли бы он выбрал это. Но увы. И Кордл понял, что в игре внутренних озарений нужно довольствоваться тем, что есть.

На следующий день с массой приключений он добрался до Сантандера и решил написать всем друзьям остроумные письма и, возможно, даже попробовать свои силы в дорожном скетче. Для этого потребовалась пишущая машинка. Портье в гостинице направил его в контору по прокату машинок. Там сидел клерк, превосходно владеющий английским.

– Вы сдаете по дням? – спросил Кордл.

– Почему же нет? – отозвался клерк. У него были маслянистые черные волосы и тонкий аристократический нос.

– Сколько за эту? – поинтересовался Кордл, указывая на портативную модель «Эрики» тридцатилетней давности.

– Семьдесят песет в день, то есть один доллар. Обычно.

– А разве мой случай не обычный?

– Разумеется, нет. Вы иностранец и проездом. Вам это будет стоить сто восемьдесят песет в день.

– Ну хорошо, – согласился Кордл, доставая бумажник. – На три дня, пожалуйста.

– Попрошу у вас еще паспорт и пятьдесят долларов в залог.

Кордл попытался обратить все в шутку:

– Да мне бы просто попечатать, я не собираюсь жениться на ней.

Клерк пожал плечами.

– Послушайте, мой паспорт в гостинице у портье. Может, возьмете водительские права?

– Конечно нет! У меня должен быть паспорт – на случай, если вы вздумаете скрыться.

– Но почему и паспорт, и залог? – недоумевал Кордл, чувствуя определенную неловкость. – Машинка-то не стоит и двадцати долларов.

– Вы, очевидно, эксперт, специалист по рыночным ценам в Испании на подержанные немецкие пишущие машинки?

– Нет, однако…

– Тогда позвольте, сэр, вести дело, как я считаю нужным. Кроме того, мне необходимо знать, как вы собираетесь использовать аппарат.

Сложилась одна из тех нелепых заграничных ситуаций, в которую может попасть каждый. Требования клерка были абсурдны, а манера держаться оскорбительна. Кордл уже решил коротко кивнуть, повернуться на каблуках и выйти, но тут вспомнил о моркови и луковицах. Ему явилась Похлебка, и внезапно в голову пришла мысль, что он может быть любым овощем, каким только пожелает.

Он повернулся к клерку. Он тонко улыбнулся. Он сказал:

– Хотите знать, как я собираюсь использовать машинку?

– Непременно.

– Ладно, – махнул Кордл. – Признаюсь честно, я собрался засунуть ее в нос.

Клерк выпучил глаза.

– Это чрезвычайно удачный метод провоза контрабанды, – продолжал Кордл. – Также я собирался всучить вам краденый паспорт и фальшивые деньги. В Италии я продал бы машинку за десять тысяч долларов.

– Сэр, – промолвил клерк, – вы, кажется, недовольны.

– Слабо сказано, дружище. Я передумал насчет машинки. Но позвольте сделать комплимент по поводу вашего английского.

– Я специально занимался, – гордо заявил клерк.

– Это заметно. Несмотря на слабость в «р-р», вы разговариваете как венецианский гондольер с надтреснутым нёбом. Наилучшие пожелания вашему уважаемому семейству. А теперь я удаляюсь, и вы спокойно можете давить свои прыщи.

Возник Папазиан, замаскированный под человека. Он быстро проверил, на месте ли голова.

«Нос и носки ботинок должны смотреть в одну сторону», – напомнил он себе.

Все системы работали нормально, в том числе и компактная душа, которая питалась от батареек для карманного фонарика. Папазиан очутился на Земле, в непонятном, сверхъестественном Нью-Йорке, на перекрестке десяти миллионов человеческих судеб. Ему захотелось гроппнуть, но человеческое тело не было для этого приспособлено, и он просто улыбнулся.

Неопытные путешественники стараются материализоваться в каком-нибудь укромном месте, в уединении. Они возникают на помойках, в складских помещениях, в телефонных будках, отчаянно надеясь, что переход выполнен гладко. И неизбежно подобное поведение только привлекает к ним внимание – то самое, чего они хотели избежать. Но для такого опытного путешественника, как я, переход – пустяк. Место моего назначения – Нью-Йорк в августе 1988 года. Я выбрал вечерний час пик и материализовался в гуще толпы на Таймс-сквер.

Конечно, для этого требуется определенная сноровка. Нельзя же просто появиться. Надо сразу начать двигаться: голова слегка наклонена, плечи чуть сгорблены, в глазах бессмысленное выражение. Тогда никто тебя не заметит.

Я провел всю операцию превосходно и, держа в руке чемоданчик, поспешил в центр. Там, возле пруда у вашингтонской арки, опустил чемоданчик на землю и возвел руки к небу. На меня оглянулось несколько человек.

– Подходите, друзья! – воскликнул я. – Подходите скорей! Не упускайте возможность. Не надо смущаться и робеть, подходите ближе и слушайте добрые вести.

Стала собираться маленькая толпа. Ко мне обратился молодой парень:

– Эй, что вы продаете?

Я улыбнулся ему, но не ответил. Мне нужна большая аудитория.

– Подождите же, друзья, подходите и внемлите. Это то, чего вы ждали, прекрасная возможность, последний шанс!

Вскоре собралось человек тридцать, и я решил, что для начала достаточно.

– Славные жители Нью-Йорка! – воззвал я. – Я хочу поговорить о загадочном заболевании, неожиданно вошедшем в ваши жизни, об эпидемии, попросту называемой синей чумой. Сейчас вы уже знаете что спасения от этого безжалостного убийцы нет. Конечно, врачи продолжают заверять вас, что ведутся исследования, что скоро, дескать, будет найден ключ и определена радикальная терапия. Но на самом деле у них нет ни сыворотки, ни антител – ничего. Да и откуда? Ученые не в состоянии даже выяснить причины заболевания! Пока они наработали лишь пустые и противоречивые теории. Из-за жуткой активности и быстрого распространения возбудителя, чрезвычайной заразности и неизвестных последствий мора можно ожидать, что врачи не успеют найти вовремя лекарство для вас, страдающих. Вся история несчастного человечества ясно показывает: несмотря на попытки контроля и лечения, эпидемии свирепствуют до тех пор, пока не исчерпывают себя.

Кто-то в толпе засмеялся; многие улыбались. Я объяснил это для себя истерией и продолжал:

– Что же делать? Останетесь ли пассивными жертвами чумы, обманутые напускным спокойствием правителей? Или осмелитесь использовать что-то новое, не отмеченное штампом согласия дискредитировавших себя политико-медицинских властей?

К тому времени толпа разрослась человек до пятидесяти. Я быстро окончил свою речь.

– Врачи не могут защитить вас от синей чумы, нет, друзья мои. Но я могу!

Не теряя ни секунды, я раскрыл чемоданчик и зачерпнул пригоршню больших белых таблеток.

– Вот лекарство, которое усмирит синюю чуму! Нет времени объяснять, откуда оно у меня и как действует. Не буду я нести и научную тарабарщину. Вместо этого я предоставлю конкретные доказательства. – Толпа притихла и обратилась в напряженное внимание. – Приведите мне заболевшего! – вскричал я. – Приведите десять. И если в них еще теплится жизнь, они встанут на ноги! Ведите их ко мне, друзья! Я вылечу любого – мужчину, женщину или ребенка, – страдающего от синей чумы!

Секунду еще продолжалось молчание; затем толпа взорвалась смехом и аплодисментами. Пораженный, я услышал реплики, доносящиеся со всех сторон:

– Студенты веселятся…

– Для хиппи он староват…

– Спорю, это пойдет по телевидению…

– Эй, мистер, что вы затеяли?

Я был слишком потрясен, чтобы пытаться ответить. Я просто стоял у своего чемоданчика, зажав в руке таблетки. Толпа постепенно рассеялась, осталась только одна девушка.

– Так что это все значит? – спросила она. – Реклама? Вы собираетесь открыть ресторан или магазинчик? Расскажите мне. Может, я помогу вам с оформлением документов.

Хорошенькая девушка. Лет двадцати, стройная, темноволосая и кареглазая. Ее трогательная самоуверенность вызвала у меня жалость.

– Это не шутка. Если вы не будете остерегаться чумы…

– Какой чумы? – изумилась она.

– Синей чумы. Чумы, которая свирепствует в Нью-Йорке.

– Послушайте, приятель, никакой чумы в Нью-Йорке нет – ни синей, ни желтой, ни черной, никакой другой. Ну признайтесь, что вы задумали?

– Нет чумы? – переспросил я. – Вы уверены?

– Совершенно.

«Наверное, держат в тайне… – подумал я. – Хотя это невозможно… От пяти до десяти тысяч смертей ежедневно трудно скрыть от газет…»

– Сейчас август тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года?

– Да. Эй, что вы побледнели? Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, – ответил я, что не соответствовало истине.

– Вам, пожалуй, лучше присесть.

Она подвела меня к садовой скамейке. Неожиданно мне пришло в голову, что я ошибся годом. Может быть, компания имела в виду 1990-й или 1998-й. Если так, то меня могут лишить торговой лицензии за продажу лекарства в незараженном регионе.

Я вытащил бумажник и достал тоненькую брошюру, озаглавленную: «Чумной район». Брошюра содержала даты всех великих эпидемий, их типы, количество погибших и другие важные сведения. С огромным облегчением я убедился, что нахожусь в нужном месте и в нужное время.

– «Чумной район»? – удивилась девушка, заглянув через мое плечо. – Что это такое?

Мне следовало скрыться. Мне следовало даже вообще дематериализоваться. Компания давала на этот счет строжайшие указания. Но мне теперь было все равно. Я внезапно захотел побеседовать с этой очаровательной девушкой в старинной одежде, сидевшей на солнышке радом со мной в обреченном городе.

– «Чумной район» – это список дат и мест, где разражались или еще будут свирепствовать основные эпидемии. Такие, как и великая чума в Константинополе в тысяча триста сорок шестом году или лондонская чума тысяча шестьсот шестьдесят четвертого года.

– Вы, надо полагать, там были?

– Да. Меня послала компания «Медицинская помощь во времени».

– Значит, вы из будущего?

– Да.

– Вот чудесно! – воскликнула она. – Только вы ошиблись. У нас нет чумы.

– Что-то не так, – признался я. – И словно нарочно задерживается мой помощник – разведчик.

– Вероятно, затерялся во временном потоке…

Она наслаждалась собой; мне же все происходящее казалось отвратительным. Девушка, если только она не из единиц счастливцев, чуму не переживет. С другой стороны, разговор с ней меня увлекал. Я никогда не беседовал с жертвой эпидемии.

– Что ж, – произнесла она, – приятно было познакомиться. Боюсь, однако, что вашему рассказу никто не поверит.

– Надеюсь. – Я достал из кармана горсть таблеток. – Пожалуйста, возьмите их.

– О…

– Серьезно. Для вас и вашей семьи. Сохраните их, пожалуйста. Они еще пригодятся, вот увидите.

– Ну хорошо, премного вам благодарна. Счастливого путешествия во времени.

Я смотрел ей вслед. Мне показалось, что, завернув за угол, она выбросила таблетки. Впрочем, не уверен.

Я сидел на садовой скамейке и ждал.

Джордж появился за полночь. Я обратился к нему с гневной тирадой:

– Что произошло? Я чуть не опростоволосился! Тут нет никакой чумы!

– Успокойся, – сказал Джордж. – Я должен был прибыть сюда неделю назад, но компания получила правительственную директиву отложить операцию на год. Затем распоряжение отменили, и все пошло по плану.

– Почему меня никто не предупредил?

– Тебя собирались уведомить. Но в суматохе… Мне очень жаль, поверь. Теперь можно начинать.

– А стоит ли?

– Что «стоит»?

– Сам знаешь.

Он пристально посмотрел на меня:

– Что с тобой случилось? В Лондоне ты был не таким.

– Но то был тысяча шестьсот шестьдесят четвертый год, а это тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. Он ближе к нашему времени. И люди выглядят более… человечными.

– Надеюсь, ты ни с кем здесь не братался, – заметил Джордж.

– Конечно нет!

Джордж вздохнул:

– Я знаю, наша работа может стать эмоционально неприятной. Но надо же трезво смотреть на вещи. Бюро населения предоставило им богатый выбор. Оно дало им водородную бомбу.

– Да.

– Но они не испытали ее друг на друге. Бюро дало им все средства для ведения действительно масштабной бактериологической войны, но и их они не использовали. Наконец, Бюро предоставило необходимую информацию, чтобы сознательно сократить рост населения. Но они и этого не сделали. Они продолжали просто бездумно размножаться, вытесняя остальные виды и друг друга, пачкая и отравляя Землю.

Я знал все это, однако, слушая, постепенно приходил в себя.

– Ничто не может расти безгранично, – продолжал Джордж. – Все живое должно находиться под контролем. У большинства видов такое выравнивание происходит естественным путем. Но люди вышли из-под власти природы. Они должны сами выполнять эту работу.

Джордж вдруг побледнел и еле слышно добавил:

– Только люди никогда не видят необходимости прореживать свои ряды. Никак не могут научиться… Вот почему необходима наша чума.

– Ну хорошо, – сказал я. – Давай.

– Около двадцати процентов выживет, – произнес Джордж, словно уговаривая себя.

Он вынул из кармана плоскую серебряную флягу. Отвинтил колпачок. Опрокинул флягу над канализационным люком.

– Вот и все. Через неделю начинай продавать свои таблетки. После этого планом предусмотрены остановки в Лондоне, Париже, Риме, Стамбуле, Бомбее…

Я кивнул. Наша работа необходима. Но иногда трудно быть садовником людей.

Подобно большинству писателей-фантастов, сначала я был запойным читателем. Несколько позже, будучи уже не только фэном, но и начинающим амбициозным автором, я пожелал узнать: а как на самом деле работают писатели-профессионалы? Как они вынашивают идеи, рождают сюжеты, преодолевают всяческие трудности? Теперь, по прошествии двадцати пяти лет, я кое-что знаю об этом.

В том, что касается подхода к своей задаче, писатель-профи – неисправимый индивидуалист. Если вы принадлежите к мизерному числу везунчиков, для вас все относительно просто. Вы придумываете идею, она в свою очередь предлагает сюжет и героев, а после этого остается только сесть за пишущую машинку и выдать на-гора рассказ. Позволив ему отлежаться несколько часов, вы исправляете орфографические и грамматические ошибки и получаете сплошь исчерканную рукопись, которую в таком неряшливом виде отдавать в издательство нельзя – надо перепечатывать. Но наконец вы худо-бедно свое дело сделали.

Именно так я поступал на раннем этапе моей карьеры. Если бы меня спросили, что требуется для успешного написания рассказа, я бы ответил: создать серьезную проблему, отвести ограниченный срок на ее преодоление и пригрозить крайне тяжелыми последствиями, если герой не справится. Все легкие пути к достижению цели вы для него наглухо перекрываете. Бедняга предпринимает то и это, но любые усилия приводят лишь к тому, что он оказывается по уши в неприятностях; время на исходе, а он до сих пор не одолел злодея, не спас красавицу, не раскрыл тайну инопланетной цивилизации. И кажется, не миновать трагического конца, близится подлинная катастрофа. Но в самый последний момент вы бросаете ему спасательный круг.

Как это выглядит? А героя внезапно осеняет гениальная идея, и он справляется с проблемой тем или иным логичным способом, вполне адекватным ситуации, но почему-то ранее ускользавшим от его внимания. Если вы все проделаете на совесть, читатель воскликнет: «Ну конечно! Как же я сам не додумался?!» Останется быстренько оформить концовку, и дело в шляпе.

Таким вот прямолинейным подходом грешат многие мои ранние рассказы. Постепенно ко мне пришла утонченность, но вместе с ней пришли и сложности. Работа заметно тормозила, и надо было искать пути решения проблемы.

Я поинтересовался опытом моих коллег, их индивидуальными методиками. Например, Лестер дель Рей признался, что сначала пишет в голове – слово к слову, предложение к предложению – и на эту умственную композицию тратит месяцы, а то и годы. Лишь когда произведение полностью созрело, он идет в свой кабинет (видели бы вы эту клетушку, оборудованную в его гостиной; чулан для швабры куда просторнее и чище), втискивается туда, с полки переносит себе на колени пишмашинку – все, он намертво прикован к рабочему месту. У него под рукой бумага, карандаши, сигареты, пепельница и вентилятор, чтобы не задохнуться. Лестер там как в поставленном на попа гробу – и от того, что он не покойник, ему нисколько не легче.

Филип Класс, более известный как Уильям Тенн, в ту пору изобрел немало способов повысить производительность труда. Делалось это в рамках борьбы с творческим кризисом, цепким и беспощадным, как боа-констриктор. Мы с Филипом часто и подолгу обсуждали наши писательские проблемы и однажды придумали метод, способный выручить двух авторов разом. Он был совсем прост и требовал лишь съемной квартиры, письменного стола, пишущей машинки и массивного дубового стула, оборудованного цепью и висячим замком. Трудиться предстояло по очереди. Скажем, пора писать рассказ Филу. Я приковываю его к стулу, конечно оставляя свободными руки, чтобы мог печатать, ухожу, не внемля мольбам и угрозам, и не возвращаюсь, пока он не сделает условленный объем добротной прозы. После этого я занимаю его место.

Нам так и не довелось поработать по этой схеме, – наверное, не представлялось возможным найти стул, достаточно прочный, чтобы удержать манкирующего своими обязанностями литератора. Зато мы испробовали нечто другое. Договорились ежевечерне за ужином встречаться в Гринвич-Виллидже и предъявлять друг другу машинописные страницы. Кто не выполнил дневную норму, с того десять долларов!

План выглядел стопроцентно надежным, но серьезнейшие препятствия не заставили себя ждать. Стыдно же показывать незаконченную вещь, по сути – неряшливый черновик! Тогда мы додумались выкладывать рукопись на стол текстом вниз. Но при такой процедуре как узнаешь, свежак тебе показывают или нечто пролежавшее несколько лет в столе? На протяжении недели каждый из нас приходил с новеньким рассказом, но не давал коллеге его прочесть и требовал верить честному слову. А потом, как-то спонтанно, но к вящему обоюдному удовольствию, мы вернулись к изначальной практике, то бишь к пространным беседам о писательских делах.

Шли годы, и мой творческий кризис разрастался вширь, ввысь и вглубь. И однажды я понял, в чем проблема. Это все из-за жены! Надо что-то предпринять в ее отношении, и жизнь наладится.

Через два развода я понял: жены тут ни при чем.

«Нью-Йорк! – осенило меня затем. – Это ты виноват! Да как можно работать в столь неуютной среде! Мне подавай теплое солнышко, блистающий морской простор, оливковые рощи и одиночество».

И я перебрался на остров Ибица. Снял трехсотлетний сельский дом на холме, с видом на Средиземное море. Там отсутствовало электричество, зато комнат было аж четыре и любая годилась на роль кабинета. Сперва я попробовал работать наверху, в красивых светлых залах. Увы, мне никак не удавалось сосредоточиться, слишком много времени я тратил на любование потрясающими видами. Тогда я перебрался вниз, где было сумрачно и сыро, а единственное крошечное оконце зарешечено на случай пиратского нападения. В этой темнице уже ничто не отвлекало меня, но и там я не смог работать – слишком уж сильно чадила керосиновая лампа.

Спустя какое-то время я нашел выход. И это был выход в буквальном смысле. Что меня заставляет вести противоестественный образ жизни, сиднем сидя в четырех стенах? И вот я на пляже… да только морока никуда не делась. Теперь мне досаждали палящее солнце и неуемный ветер, забивающий песком пишмашинку. Я попытался сочинять в тени дерева – оттуда меня прогнали мухи. Перебрался в кафе – там слишком шумели официанты.

Я отказался от красот Ибицы и переселился в Лондон, будучи убежден, что проблема моя коренится в отсутствии самодисциплины. А раз так, надо искусственными способами добиваться того, чем меня обделила природа. В произвольном порядке сейчас изложу несколько методов, которые мне удалось разработать.

Пребывая в творческом ступоре, я всеми правдами и неправдами уклоняюсь от писательской работы, – это понятно. Но чем меньше я пишу, тем меньше уверенности, что я вообще умею писать; по мере падения выработки усугубляется угнетенное состояние, и с каждым разом все страшнее приниматься за дело. Чем же разорвать этот порочный круг? Трудом, и только трудом, – такова жестокая правда. Если не хочу растерять литературные способности, я должен постоянно практиковаться в своем ремесле. Я обязан продуцировать непрерывный поток слов! Но как этого добиться в творческом кризисе?!

И вот однажды, пытаясь решить сию дилемму, я поклялся ежедневно писать пять тысяч слов. В смысле, не писать, а печатать. Объем текста – единственное ограничение, а сам текст может представлять собой все что угодно, даже откровенную чепуху. Пусть это будет нагромождение никак не связанных понятий, пусть это будет мое без конца повторяющееся имя. Хоть сдохни, Боб, но выдай эти пять тысяч слов за день!

Вам такая задача кажется простой? Уверяю вас, на практике все гораздо сложнее. Сначала шло как по маслу, но уже на другой день мой запас банальностей исчерпался досуха. А на выходе получалось примерно следующее: