Уинн

Я родилась с больным сердцем.

В прямом и переносном смысле.

По мнению большинства моих близких, я хладнокровная злодейка в истории каждого человека, но по иронии судьбы у меня еще и порок сердца, который в конце концов убьет меня. Мне повезло.

Если это великий замысел Бога, то я в порядке.

Я готова сдаться.

Кровь стекает по кончикам пальцев. Это холоднее, чем я думала. Это не безболезненно, как говорят некоторые люди, — нет, это очень больно.

Красные капли стучат по плитке подо мной, мешая сосредоточиться. Трудно вспомнить хорошие вещи, которые якобы должны всплывать в памяти.

На ум приходит только плохое.

Отвратительные люди и все то, что они говорили, и то, что говорила я.

Тот, кто придумал фразу «разговоры — это же не палки и камни», мудак, не так ли? Слова действительно ранят сильнее, чем камни. Спасибо, что пытались убедить меня в этом. Это не сработало.

Меня зовут Уинн Колдфокс. Мне двадцать шесть лет, и я хочу умереть.

Я хочу умереть.

Ну вот, я сказала это.

Разве это что-то меняет?

Шокирует ли это кого-нибудь, тех людей, которые втайне знали, но продолжали называть меня злом, жалкой сукой, монстром?

Ответ — нет, наверное, нет, возможно, мягко говоря, нет.

Иногда тьма внутри меня думает, что именно этого они и хотели все это время — чтобы я наконец сдалась.

Что ж, добро пожаловать на гребаное шоу.

Занавес наконец-то закрывается.

Никогда не будет способа объяснить, почему я такая. Это то, что ты терпишь целиком и полностью. Глубокая и пустая яма внутри твоей плоти, которая никогда не закроется, чем бы ты ни пытался ее заполнить. Неважно, какими нитками ты пытаешься ее зашить, она зияет и зудит. Запасной выход, который терпеливо ждет всех, кто заблудится.

Мой врач говорит, что это химический дисбаланс в моем мозгу, и, блять, возможно, он прав. Но это не останавливает самое настоящее, нехимическое, сырое небытие, которое опустошает все мое существо. Таблетки не помогают, никогда не помогали, и ни один из моих психотерапевтов, похоже, не понимает, почему мне так хреново.

Они думают, что я притворяюсь или что-то в этом роде. Пусть строят догадки.

Я уставилась в невзрачный потолок больничной палаты, стараясь не смотреть на брата. Я не сплю уже по меньшей мере час, и никто из нас не сказал ни одного слова другому.

— Почему? — Наконец спрашивает Джеймс, скрестив руки перед собой, костяшки пальцев побелели.

Его темно-синий костюм гладкий. Дорогой. Черные часы на его запястье тоже новые. Подарок от новой возлюбленной? Подарок самому себе за то, что он такой успешный? Я не решаюсь спросить.

— Не надо, Джеймс.

Я глубоко вдыхаю, сажусь в постель, неохотно встречаясь с его взглядом.

— Почему ты не можешь просто… не быть такой?

Мой брат проводит рукой по изможденному лицу. Его карие глаза полны горя и гнева.

Да, потому что я попросила, чтобы так было.

— Я много раз пыталась объяснить тебе это, Джеймс. Ты не понял и никогда не поймешь. — Без энтузиазма бормочу я.

Раньше я расстраивалась, когда он спрашивал. Но, к счастью для тех, кто не пережил этого сам, это чувство трудно понять.

Джеймс хмурит на меня брови и снова соединяет пальцы перед собой, прижимая их к губам в задумчивой позе, локти положены колени, а сам он наблюдает за мной из угла комнаты, словно я непослушное животное. Он качает головой и несколько молчаливых минут смотрит в окно, откинувшись на спинку синего кресла, которое выглядит устаревшим и неудобным.

Я сутулюсь в постели и сжимаю в кулак простыни, не сводя с него глаз, чтобы не смотреть на свои запястья. Они болят, но если я не буду смотреть, мне не придется сталкиваться с отвратительной реальностью. Избегание всегда было моим механизмом преодоления. Если я не думаю об этом, то это не имеет значения. Мой день продолжается.

Я стискиваю зубы и пытаюсь снять напряжение между нами.

— Тебе не нужно было проделывать весь этот путь.

Джеймс ненавидит больницы. Наверное, из-за всего, что в них есть. Перегруженные работой медсестры, мрачные серые палаты, бесцветные занавески, которыми занавешены маленькие окна, запах. Смерть, которая, кажется, задерживается в стенах.

Точнее, он ненавидит больницы с тех пор, как умерла мама.

Он встает и подходит к кровати, и у меня замирает сердце, когда я понимаю, что он плачет. Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал, ни разу.

Джеймс Колдфокс — суровый человек, который скрывает свои чувства и не показывает своих трещин. Он закрыл себя в стенах, возведенных давным-давно. Но сейчас его челюсть дрожит, и он нежно берет меня за руку, когда его слезы катятся по моей коже.

Отвожу взгляд на тускло-серый пол этой жуткой чертовой комнаты. Не могу смотреть ему в глаза.

Я знаю, что поступила неправильно.

Но я так устала. Как сказать ему, что я хочу спать вечно? В ложе из роз или в чертовой урне, неважно — где угодно, только не здесь.

У меня все горит внутри, и мне больно.

Я просто хочу, чтобы мне не было больно.

Мне следовало построить свои стены из цемента, как у него. Я пробовала уязвимость и глупую, бессмысленную любовь.

Часто думаю, была бы я другой, если бы не попробовала. Теперь мои стены непробиваемы — никто не входит, я не выхожу.

Ладони Джеймса теплые, и он ласково сжимает мои, бормоча:

— Это из-за работы? Ты снова порвала с этим засранцем Салемом? Что такого плохого в жизни, что ты предпочитаешь умереть? — Он качает головой и опускает глаза, а когда я ничего не отвечаю, продолжает дрожащим голосом. — Я люблю тебя, Уинн. Очень, очень сильно. Я хочу, чтобы ты знала это, хорошо? Ты — все, что у меня осталось в этом мире.

Работа отстой, да. Я не упоминаю, что только что уволилась с третьей работы за этот год.

Корпоративные офисы — это базовые лагеря для самоубийц.

Они запихивают вас в кабинет размером с туалетную кабинку и ждут, что вы будете процветать.

Добавьте несколько растений и семейных фотографий.

Целый день слушать кашель людей, и день в день смотреть в их мертвые глаза.

Слышать, как кто-то из них наконец-то выходит на пенсию после бесконечного марша, посвятив всю свою жизнь компании, которая заменит их через две недели.

Салем был просто мудаком, с которым я занималась сексом. И секс был даже не очень хорошим. Он изменял мне. Мне было все равно — конец истории с этим придурком.

Думаю, что по крайней мере то, что у Джеймса больше никого не осталось, должно быть причиной для того, чтобы попытаться стать лучшим человеком. Но я пыталась… так много раз, а печаль не проходит. Ночи, которые я провожу, глядя в темноту, не становятся светлее.

— Я хочу обсудить вопрос о том, чтобы поместить тебя в реабилитационный центр. — Он наклоняет голову, когда говорит, и мое сердце замирает.

— Ты хочешь поместить меня в гребаное лечебное учреждение? — Пытаюсь отдернуть руку, но он крепко держит ее. Поднимаю на него глаза, и мой гнев мгновенно рассеивается вместе с печалью, которая излучается из его души. Я сдуваюсь. — Прости… Знаешь, я думаю, это может быть хорошим решением. — Прижимаю вторую ладонь ко лбу, чтобы подавить воинственную головную боль, которая когтями царапает мой череп. — Я просто… так устала, Джеймс.

Он садится рядом со мной и качает головой.

— Ты не виновата, что ты такая… Мы столько раз через это проходили, Уинн, но знаешь что? — Его голос повышается, и он садится ровнее. В глазах мелькает тошнотворная надежда. — Этот реабилитационный центр поможет тебе. У них самый высокий процент успешного излечения людей, как ты.

Успешного излечения людей, как ты. Людей. Как. Ты.

Мой разум — это чума, которую нужно вылечить, и такие люди, как я, обречены гоняться за этим таинственным эликсиром.

Стану ли я прежней, когда вылечусь?

Если вылечусь.

Я киваю в знак согласия, стремясь перейти к менее депрессивным темам, таким как погода.

Все, что угодно, лишь бы сменить тему, даже корпоративная работа Джеймса, которой он так рад. Любой может увидеть, что его душа медленно умирает. Вот что делает с нами реальный мир, не так ли?

Вкалывать, вкалывать, вкалывать сорок с лишним часов в неделю только для того, чтобы стоять в продуктовом магазине и беспокоиться о том, сможешь ли ты позволить себе еду.

Но, полагаю, ему сейчас гораздо лучше, чем когда-либо было мне. Может быть, он не беспокоится о таких вещах.

— Итак, как ты думаешь, ты получишь это повышение?

— Мой босс сказал, что это точно, меня повысят в следующем месяце…

— Эй, парень, часы посещения закончились. Извините, но вам придется уйти. — Медбрат прерывает Джеймса, когда входит, неся в руках капельницу и несколько белых полотенец. Его черные волосы идеально лежат на великолепной голове, челюсть острая, а глаза очень манящего голубого оттенка.

Он красив, но в том, как он смотрит на меня, есть что-то, что меня отталкивает. Это не жалость, которую другие медсестры всегда вкладывают в свое выражение лица. Его выражение холодное, горькое и, возможно, немного заинтересованное.

Джеймс закатывает глаза на медбрата, но улыбается мне.

— Я вернусь завтра. Я остановился в отеле через дорогу, на случай, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?

Я пренебрежительно машу ему рукой.

— Со мной все будет в порядке. Вряд ли они позволят мне здесь что-то делать, — говорю я в шутку, но Джеймсу это совсем не кажется смешным.

Медбрат, наоборот, холодно смеется, когда закрывает мои жалюзи и раскладывает полотенца на маленьком журнальном столике под окном.

Мы с Джеймсом оба поворачиваем головы к нему. Я в шоке, но мой брат в ярости.

— Ты только что смеялся над состоянием моей сестры? Она, блять, больна! — Кричит он, оттесняя медбрата в угол комнаты.

Я чуть не падаю с кровати, пытаясь остановить его.

— Прекрати! Я пошутила, а он посмеялся, он не виноват. — Умоляю я брата.

Джеймс сжимает в кулаке одежду медбрата и смотрит на его табличку с именем.

— Что ж, я подам жалобу первым делом утром, медбрат Халл.

Джеймс отпускает его, быстро извиняется и прощается со мной, прежде чем выбежать, направляясь к стойке регистрации, а не к выходу.

Отлично. Теперь я чувствую себя отвратительно.

Медбрат Халл тихо хихикает, заменяя мой пакет для капельницы, и я осмеливаюсь поднять на него взгляд.

Прикроватная лампа освещает лицо снизу вверх, и его голубые глаза переводят взгляд на меня, когда он заканчивает. Я делаю глубокий вдох, когда наши взгляды встречаются. Он чертовски красив. Трудно поверить, что он действительно медбрат. Он выглядит как угодно, но только не как интеллигентный человек, готовый прийти на помощь.

Под халатом он носит черную одежду марки «Under Armour», чтобы скрыть свои татуировки, как я догадываюсь, за маленькими шипами, нарисованными на его запястье.

Чёрный манжет прикрывает его ухо, а ним — маленькая татуировка с римской цифрой II.

— Простите за моего брата, я не должна была так шутить. Мне плохо, а он проделал долгий путь, чтобы быть рядом со мной.

Перевожу свой взгляд на свои перевязанные запястья. Я чувствую себя виноватой, но ни разу мне не хотелось заплакать из-за этого. Это не кажется мне грустным.

Моя болезнь заставляет меня жаждать темных вещей, поэтому Джеймс пытается отправить меня в реабилитационный центр. Мне должно быть грустно из-за этого. Но эмоций нет.

Уже нет.

Что за болезнь забирает твои гребаные эмоции? Это несправедливо.

Медбрат Халл снова сосредотачивается на капельнице и жестоко улыбается.

— Ну, я подумал, что это смешно, — знаете, как сторонний наблюдатель, которому не чуждо недомогание. Братья — это просто чрезмерно заботливые засранцы, с которыми приходится иметь дело. Мы готовы на все ради наших братьев и сестер.

Я поднимаю бровь и смотрю, как он обходит мою кровать с другой стороны, хватая полотенце с журнального столика по дороге.

— Вы странный медбрат. — Бормочу я, откидываясь назад, чтобы прилечь.

От лекарств я очень устала, в голове кружится. Может быть, завтра я смогу накраситься и снова почувствовать себя человеком.

Он смеется. От его глубокого голоса у меня мурашки по коже.

— Я? Принято к сведению. Мисс Колдфокс, верно? Уинн Колдфокс?

Он наклоняется и смотрит на меня сверху вниз, прикрыв глаза, в них скрывается темнота и пронзительное, тревожное ощущение сворачивается у меня в животе. Боже, он просто убийца.

— Разве вы не должны знать, кто пациент, прежде чем заходить в палату? — Спрашиваю я, настороженно сдвигая брови.

Он не очень подходит на эту роль. Интересно, сколько жалоб он получил за время работы здесь.

Добавьте моего брата к этому растущему списку.

Он убирает полотенца в шкаф и откидывает назад свои темные волосы. Его загорелая кожа немного темнее моей, но не намного. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить ужасные мысли, которые мой одурманенный наркотиками разум пытается навязать о его упругой груди и руках.

— Я знал, что это вы. Я просто пытаюсь завязать светскую беседу. — Равнодушно говорит он, прежде чем выключить телевизор, по которому весь день крутили одно и то же скучное шоу девяностых.

Я киваю и даже не пытаюсь притворно улыбнуться.

— Вы не умеете вести светские беседы, медбрат Халл.

Он смотрит на меня с гримасой, что-то высчитывая, прежде чем наклониться ближе, его лицо в нескольких дюймах от моего.

Он шепчет:

— Вы умеете хранить секреты?

Я делаю быстрый вдох удивления. Он безумно красив, но от него веет жестокость, которая заставляет мое сердце биться быстрее.

— Да, наверное.

Он улыбается и дергает за бейджик, прикрепленный к халату.

— Я не медбрат Халл. Я одолжил этот халат.

Его веселье вызывает беспокойство. Я сужаю глаза, глядя на него.

— Какого хрена? Почему?

Он пожимает плечами и идет к двери. Щелкает выключателем, и моя прикроватная лампа гаснет.

— Чтобы я не получал жалоб от таких людей, как ваш брат.

Он смеется, когда дверь тихо закрывается за ним.

Я остаюсь в темноте своей комнаты, глядя на обшарпанный кафельный потолок, с глупой улыбкой, гадая, кто это, черт возьми, был.

И увижу ли я его снова.

Уинн

Джеймс ставит чашку с обычным кофе на белый пластиковый поднос, прикрепленный на краю моей кровати. Мне безразлично, что это не изысканная смесь, я просто хочу, чтобы горькая жидкость попала мне в горло в эту же секунду.

— Осторожно, если прольешь, обожжешь руку. — Ворчит он.

Сейчас восемь утра, и никто не просил его приходить сюда так рано. Тем не менее, то, что он выделил для меня это время, многое значит. Даже если он разбудил меня и без предупреждения распахнул шторы, едва не заслепив меня.

Брат достает свой ноутбук и начинает щелкать на нем. Его босс разрешает ему работать из дома большинство дней, так что покинуть Колорадо и улететь в Монтану для него не составило труда. Иногда мне кажется, что Джеймсу действительно нравится работать, путешествовать и носить костюмы, даже если единственные люди, которых он сегодня увидит, — это я и персонал больницы.

Но я все ещё чувствую себя ужасно из-за этого. Очевидно, что все должно было закончиться не так. Я надеялась, что меня не будет здесь.

И все же мне жаль мою соседку по комнате, которая теперь отказывается со мной разговаривать, и моего брата за то, что ему приходится иметь дело со взрослой младшей сестрой.

Кофе невкусный, но, когда я отпиваю глоток горячей жидкости, моя душа понемногу оживает. Некоторое время наблюдаю, как Джеймс печатает, скучая по собственному ноутбуку и гадая, над чем я работала в ту ночь, когда решила умереть. Имеет ли это значение? Я все еще не уверена.

Очевидно, что я не вернусь к той жизни. Реабилитационный центр для меня теперь на первом месте.

Перевожу взгляд на тумбочку, рядом с лампой лежит черное кольцо. Странно, вчера его там точно не было. Я ставлю бумажный стаканчик и беру кольцо. Оно холодное и матовое, ничего особенного, никаких гравировок или знаков.

Это напоминает мне о том, что моя мама оставляла мне на тумбочке, когда я была маленькой.

Она привозила мне кристаллы из своих рабочих поездок. Воспоминания о ее рассказах и кристаллах захватывают меня на несколько мгновений, прежде чем темное и надвигающееся присутствие забирает их прочь. Моя мать была гневливой, жестокой женщиной.

В школе от меня ожидали, что я буду вроде вундеркинда. Возможно, именно тогда я впервые заболела. Я обдумываю эту мысль, проводя большим пальцем по гладкому краю кольца.

— Ты принес это? — Спрашиваю я, протягивая черное кольцо Джеймсу.

Он поднимает глаза на короткую секунду, затем качает головой и возвращает взгляд к экрану.

Хорошо, это был медбрат, который приходил прошлой ночью?

Я оглядываюсь на дверь. Мне же не запрещено выходить из комнаты или что-то в этом роде. Сползаю с кровати и ставлю ноги на холодный пол. Холод от серых плиток проникает сквозь носки в ступни моих ног, заставляя меня дрожать и потирать руки.

— Куда ты идешь?

Джеймс перестает печатать и хмурится, глядя на меня. Через несколько лет эта нахмуренность повлечет за собой появление крупных морщин на его лице.

— Пойду разомну ноги. Вернусь в течение двадцати минут. — Бормочу я, одявая белые больничные тапочки и направляюсь к двери.

Джеймс ворчит, но звуки его клавиатуры снова наполняют комнату, и я понимаю, что свободна.

Пора найти того медбрата и, возможно, перекусить в кафетерии. Я хочу съесть что-нибудь, кроме проклятого пудинга.

Больницы — это депрессия.

Пожилые люди ходят с помощью медперсонала, а члены семей пациентов либо ждут плохих новостей, либо получают их. Рыдания заполняют холл третьего этажа, и это чертовски отстойно. Я ненавижу ходить через это крыло.

Отключаюсь от звуков и сосредотачиваюсь на поисках загадочного человека, которого видела вчера вечером. Некоторые медсестры выглядят знакомыми. Должно быть, они помогали мне в первые дни после того, как очнулась.

Те дни по большей части размыты.

— Здравствуйте, не могли бы вы мне помочь? Я ищу медбрата Халла. — Спрашиваю я у администратора, сидящего за круглым столом в центре вестибюля.

По бокам от нее стоят еще три стула для других сотрудников. Она смотрит на меня с равнодушным выражением лица, и выглядит так, будто ей не помешало бы выпить дополнительную порцию эспрессо.

— Халл? Он не работает всю неделю.

Она еще раз окидывает меня неодобрительным взглядом. Я замечаю ее ожерелье, кулон в форме креста, красиво лежащий у основания шеи.

Да, полагаю, в ее глазах я нахожусь на довольно низком уровне. Мои бледно-розовые волосы и татуировки, вероятно, тоже не способствуют этому.

— Спасибо. — Говорю я с самой фальшивой улыбкой, на которую только способна, идя по коридору напротив моей палаты.

Он должен быть где-то здесь. Он вообще медбрат?

Провожу утро, бесцельно гуляя и не находя ничего, кроме больных людей и усталых работников. Я нигде не могу найти медбрата Халла в этом чертовом месте.

Джеймс начинает разыскивать меня через час и находит в кафетерии, где я делю картошку фри с милой женщиной.

— Ты хоть представляешь, как долго я тебя искал?

Я поднимаю взгляд и пожимаю плечами.

— Я проголодалась. Хочешь? — Я предлагаю ему жареную картошку, а он хмурится на меня так, будто наступил конец света. — Господи, просто скажи «нет». Хватит корчить рожи.

Запихиваю в рот картошку фри с сыром. У него серьезное выражение лица, которое говорит о том, что он настроен на дело, а я не в настроении спорить.

Благодарю милую женщину за картошку фри (я даже не потрудилась запомнить ее имя) и возвращаюсь в свою палату вместе с Джеймсом.

Чуть не выпрыгиваю из тапочек, когда вижу жуткого доктора, ожидающего нас. Он выглядит дряхлым, в очках 1800-х годов или что-то в этом роде, с чрезвычайно раздраженным выражением, которое подчеркивает все морщины на его лице.

Я подталкиваю Джеймса.

— Видишь, вот как ты будешь выглядеть, если продолжишь хмуриться.

Он сдерживает хмурый взгляд, который, как я знаю, заставляет его скривить губы, и все равно хмурит брови.

— Уинн, это доктор Престин. Он оценит твое состояние перед приемом в «Святилище Харлоу».

Доктор Престин протягивает мне руку, и я пожимаю ее с натянутой улыбкой. Его руки холодные, как и ужасная улыбка. От него пахнет мятными леденцами, причем не самыми вкусными. Волосы на моих руках становятся дыбком, кожа покрывается мурашками, а мышцы желудка вздрагивают.

— Приятно познакомиться.

Я заставляю себя произнести эти слова плавно, отдергиваю руку и прячу ее в карман своего пушистого свитера, отчаянно жалея, чтобы у меня было дезинфицирующее средство, чтобы протереть ладонь.

Его тусклые карие глаза анализируют меня из-за очков.

— Очень приятно, мисс Колдфокс. Как вы думаете, предложение вашего брата правильный выбор? Мне интересно узнать, что вы думаете о реабилитации.

Джеймс смотрит на меня, в его взгляде плещется чувство вины, но это я должна чувствовать себя ужасно. Я, блять, взрослый человек. Он не должен брать на себя мои проблемы так, как это уже делает.

— Я знаю. Мне… плохо. Я не жду, что вы поймете, но я просто не хочу жить. Все хреново, у меня нет амбиций, ничего не имеет значения… Я не имею значения. — Последнее я произношу тихим тоном, прежде чем укрепить свою решимость и выпрямиться. — Но я хочу это изменить.

— Понятно. — Доктор Престин что-то записывает в своем блокноте, закрывает его, когда заканчивает, и снова оценивает меня своим ужасным взглядом. — Что ж, судя по истории вашей болезни и беседам с мистером Колдфоксом и вами, я считаю, что в ваших интересах получать постоянный уход в нашем учреждении. Я подготовлю все документы, и передам их на стойку регистрации к вашему завтрашнему прибытию.

Мои глаза расширились. Меня госпитализируют завтра? Я думала, что смогу провести больше времени с Джеймсом вне больницы, но, похоже, в этом есть смысл. Он просто будет нянчиться со мной все время, а ему надо беспокоиться о повышении.

Доктор Престин выводит Джеймса в коридор, где они рассказывают об удобствах реабилитационного центра и сроках моего лечения.

Как мы будем платить за все это? Может, доктор и жутковат, но он одет в самый дорогой костюм, который я когда-либо видела. Моя страховка закончилась после того, как я уволилась с работы… Я даже не хочу сейчас думать о деньгах.

Испускаю долгий вздох и опускаю плечи в знак своего поражения. Какой смысл был во всем этом? Я пустая трата времени. Все, что я приношу другим, — это боль.

Если бы я не была такой, я могла бы заставить себя изгнать это неустанное желание прекратить существование.

Но что будет, то будет.

Я не могу изменить прошлое. Могу только надеяться, что мне станет лучше.

Открываю окно и опускаюсь в одно из кресел за журнальным столиком, глядя на небо, когда солнце садится за город. Листья на деревьях ярко-оранжевые и красные. В вечернем воздухе витает запах осени, а ветер разносит аромат свежего дождя.

Закрыв глаза, я пытаюсь насладиться моментом таким какой он есть. Это мой первый новый день, мой второй шанс и новое начало.

Я выздоровлю. У меня нет выбора.

— Осенью все умирает. Это красиво, не так ли?

Я ахаю и выпрямляюсь от звука глубокого голоса медбрата Халла. Он стоит у окна, облокотившись на подоконник, и смотрит на меня. Его голубые глаза спокойны и оценивающе наблюдают за мной. В считанные секунды поднимаюсь на ноги, гадая, как долго он стоит и смотрит.

— Кто ты на самом деле? — Спрашиваю я с суровым взглядом.

Он одет в черную толстовку с темно-серым черепом, вышитым на левом боку, и серые треники, совсем не похожие на те, которые носят работники больницы.

— Ты вообще медбрат?

Я хмурю брови, и меня охватывает беспокойство. Почему он продолжает приходить сюда? Он вчера менял мне капельницу… При этой мысли страх разжижает мою кровь.

Его голубые глаза незаинтересованно смотрят в окно.

— Разве это важно?

Я хочу сказать: «Конечно, это важно», но останавливаюсь и задумываюсь над его вопросом. Слышал ли он мой разговор с доктором Престином?

— Наверное, нет. — Бормочу я, опускаясь обратно в кресло, в котором Джеймс жил последние несколько дней. — Но мне все равно хотелось бы узнать хотя бы твое имя.

Он ставит локоть на подоконник и прижимает ладонь к подбородку, глядя на меня сверху вниз. Оранжевые лучи солнца играют на его щеках, а глаза светятся холодным огнем.

— Я Лиам.

Лиам… В нем легко потеряться. Его черная толстовка идеально сидит на нем, демонстрируя мускулы худых рук.

Мои глаза скользят к его члену. Я имею в виду, да ладно, он одет в серые спортивные штаны — меня нельзя винить в том, что я заметила его.

Осень сезон серых треников, в конце концов.

— Так почему ты это сделала?

Его глубокий голос возвращает меня в фокус, и я замечаю, что его губы расплываются в убийственной улыбке. В его голосе звучит любопытство и издевка, а вовсе не сочувствие.

Ложу ноги на подушку сиденья и подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками и упираясь лицом в предплечья.

Конечно. Все хотят знать, почему.

Сколько раз я должна повторять одно и то же разным людям?

— Разве это важно? — Бросаю его же слова, и он дьявольски улыбается мне.

Лиам тянется к моему запястью, и я задерживаю дыхание, когда он задирает рукав, обнажая окровавленные бинты. Проводит большим пальцем по нежной плоти, и в моей груди поднимается жар.

Наши глаза встречаются. Между нами висит напряжение. От его кривой улыбки у меня по позвоночнику бегут мурашки, а по венам холодок. Он с тоской смотрит на засохшую кровь, и в его глазах мелькает голод, когда я болезненно вздрагиваю.

— Думаю, в следующий раз тебе стоит подождать, — он говорит это холодно, продолжая нежно касаться моей раны, а я слишком ошеломлена и не могу ничего сделать, кроме как смотреть на него с недоумением.

Меня завораживает все в Лиаме, в частности, тьма внутри него. Потому что кто, черт возьми, касается кого-то подобным образом? И почему больная и развращенная часть моей души хочет этого?

— Подождать для чего?

У меня перехватывает дыхание — мой следующий вопрос зависит от того, что он скажет дальше.

Лиам опускается передо мной на колени и достает из кармана маленький камешек, кладя его мне на ладонь.

Он гладкий и похож на эбонит — оникс?

— Для чего угодно. На кого-то, на что-то, на что угодно. Подожди такого дьявола как я, если придется.

Я сужаю глаза, глядя на Лиама. Он чертовски безумен.

— Я не знаю тебя, я не думаю…

Он смеется и закрывает мне рот рукой. Его запах окутывает меня; одеколон пахнет землей и древесиной.

— Ты не дала мне закончить. — Лиам убирает руку. — Ты должна подождать… и это не обязательно на что-то конкретное. Я просто говорю — подожди, пока исчезнет тяжесть мира. Подожди, пока дрожь, пронизывающая твой череп, снова отойдет в глубину. Подожди, пока не взойдет солнце, и свет заставит тебя почувствовать себя менее бессмысленной.

Несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга. Я теряю дар речи, потому что его слова заставили стену в моем сознании треснуть. Я не плакала уже много лет, да и сейчас не чувствую слез, но его слова проникают в душу глубже, чем кто-либо за очень долгое время.

Почти… как будто он понимает.

— А что, если ожидание не сработает? — Шепчу я.

Лиам непринужденно улыбается мне. Его присутствие похоже на жуткий лес. Мне хочется остаться на некоторое время и тихо посидеть в его мрачной тяжести.

— Дай мне знать, и я буду держать тебя, пока тьма не рассеется.

Почему он ведет себя так, будто заботится обо мне?

— Почему ты предлагаешь мне что-то подобное? Почему тебе не все равно, жива ли я?

Я нахмурила брови, глядя на него. Уязвимость терзает мое сердце.

Его глаза сужаются, а на губы возвращается дразнящая улыбка.

— Потому что гораздо лучше смотреть, как кто-то корчатся от боли, чем просто умирают, Уинн. Ты ведь дашь мне знать, не так ли?

Он протягивает мне руку с вытянутым мизинцем. Я рассматриваю его мгновение, прежде чем решаю согласиться, что бы это ни было.

Почти на всех его пальцах какие-то черные кольца, одни матовые, другие глянцевые. Матовые выглядят точно так же, как кольцо, которое я нашла на своей тумбочке прошлой ночью. Тыльная сторона его руки полностью покрыта татуировками: простые линии проходят по сухожилиям, как будто вены — это ветви.

Это обещание ничего не значит… и завтра я все равно отправлюсь в мини-тюрьму. Так почему бы не провести один день в темной сказке?

— Хорошо, я скажу. — Я обхватываю его мизинец, а в другой руке держу камень, который он мне дал. — Что это за камень?

Он с ностальгией смотрит на мою сжатую в кулак руку. Интересно, много ли для него значит оникс, учитывая, что у него их так много.

— Это оникс. По слухам, он изгоняет печаль. Дай мне знать, если он тебе поможет, — потому что мне он не особо помог.

Камень теплеет в моей ладони от того значения, которое он придает ему. Понятия не имею, правда это или нет, это просто гребаный камень, насколько я знаю, но разум сильная штука. Надежда на то, что он может изгнать печаль, — это больше, чем я имела за последнее время.

— Как ты думаешь… это может меня вылечить?

Он наклоняет голову, и его глаза темнеют, когда он бормочет:

— Нет…

— Какого черта ты здесь делаешь?

Яростный Джеймс стоит в дверях.

Лиам вздрагивает, и на его красивом лице появляется нервная улыбка. Он подмигивает мне, прежде чем засовывает руки в карман толстовки и направляется к Джеймсу и выходу.

— Я как раз уходил, чувак. Увидимся позже, Уинн.

Он взмахивает рукой, и его кольца из черного дерева сверкают мне в ответ. Я стараюсь запомнить каждую мелочь о нем, потому что не уверена, что судьба когда-нибудь снова сведет нас вместе.

Опускаю взгляд на камень, который он мне подарил, и улыбка растягивает мои губы.

Лжец — все кольца из оникса.

Он все еще надеется, что они прогонят и его горе.

Уинн

Джеймс подъезжает ко входу в больницу на своем затемненном автомобиле «Escalade». Он приложил немало усилий, чтобы попасть сюда, и мне становится неудобно, потому что я не знаю, во сколько ему обходится это заведение, не говоря уже о моих больничных счетах, которые он также требовал оплатить вместо меня.

Сегодня идет проливной дождь. Свежий запах погружающегося ото сна мира и стук шагов по тротуару успокаивают мою тревогу. Я стою под навесом вместе с одним из фельдшеров, пока внедорожник объезжает кольцо.

Джеймс выходит из машины и благодарит сотрудника, а я проскальзываю мимо двери со стороны пассажира.

У него играет музыка в стиле кантри, и я, нахмурившись, убираю звук до конца, прежде чем он возвращается в машину. Бросает мою небольшую сумку на заднее сиденье и захлопывает дверь, давая мне понять, что он торопится.

— Долгое утро? — Спрашиваю я, когда он застегивает ремень безопасности.

Тереблю рукава своего большого серого свитера между большим и указательным пальцами — нервный тик, от которого мне нужно избавиться.

Он проводит рукой по каштановым волосам, смахивая с них капли дождя, и улыбается.

— Это преуменьшение. Это было чертово дерьмовое шоу, когда я пытался перенести все свои встречи на сегодня. Когда мы приедем в «Харлоу», мне придется заскочить на онлайн-совещание, но это займет не больше тридцати минут. Потом мы быстро оформим все бумаги, и я смогу успеть на свой рейс домой.

— Я не чертова собака, которую ты подбросишь в приют… Я могу справиться с бумагами. Тебе не нужно оставаться, если ты занят.

Пытаюсь сдержать разочарование в голосе, но это трудно. Он, как мама перед смертью, притворяется, что работа важнее всего остального в жизни, будто он никогда не умрет.

Его взгляд переходит на меня, в нем мелькает шок и немного надежды.

— Правда? Это бы очень помогло, правда.

— Да, это мое собственное испытание. Я благодарна тебе за то, что ты приехал. Тебе не нужно было… но я ценю это.

Я немного опускаюсь в кресло, наблюдая за полями и городом вдалеке.

«Святилище Харлоу» стоит высоко и одиноко среди огромных темных полей под ужасным грозовым небом. Монтана — хорошее место, чтобы болеть. Погода отстойная, зима долгая, а горы так и манят к себе. Я часто слышала, что это называется горной болезнью, когда большая высота влияет на ваш мозг и вызывает депрессию.

Маркетинговый год «Харлоу» заключается в том, что он расположен в северо-западной части штата, на самой низкой высоте.

Отлично, в самой глуши.

Я проверяю свой телефон и не удивляюсь, что здесь нет связи. Ничего страшного, все равно мне никто не писал. С нетерпением жду момента, когда смогу на время отключиться от социальных сетей. У меня нет друзей, которые будут по мне скучать.

Дождь почти не прекращался с тех пор, как мы покинули больницу более часа назад. Ближайший город — Бейкерсвилл, где есть милая главная улица, по которой мы проезжали, чтобы попасть сюда. Вдоль фонарных столбов уже развешаны украшения для пивного фестиваля в конце лета и несколько рекламных проспектов для осеннего фестиваля, который пройдет в выходные на Хэллоуин.

Я безэмоционально смотрю на серые каменные стены «Святилища Харлоу». Это место похоже на замки, которые мы когда-то видели с Джеймсом в Ирландии. Виноградные лозы цепляются за кирпичи. Камни мокрые, пропитанные неустанным дождем.

У массивного входа стоят причудливые черные вазоны, наполненные оранжевыми и желтыми бархатцами, по четыре с каждой стороны. По центру крыльца свисает большая современная люстра. Джеймс останавливается под ней, а я рассматриваю большие окна, обрамляющие входную дверь.

Это прямо как из книжки сказок.

Как только Джеймс паркует машину, мы не теряем времени, хватаем с заднего сиденья мою единственную сумку и мчимся к огромной передней двери. Они черные и современные, что является очевидным дополнением к оригинальной конструкции, но при этом идеально вписываются в интерьер.

— Поторопись, я опаздываю.

Джеймс навязчиво проверяет часы, пока я открываю одну из огромных дверей.

Мускусный воздух проникает в мои чувства, когда мы переступаем порог и попадаем в трехэтажное фойе. Полы выложены черной мраморной плиткой, которая тянется по многочисленным коридорам с каждой стороны института. Обветренные деревянные колонны, которым не помешала бы еще одна морилка, обрамляют массивное помещение. С потолков свисают большие люстры.

В холле тихо. За стойкой администратора сидит невысокая пожилая женщина. Очки в толстой оправе с трудом держатся на ее лице, они цепляются за самый кончик носа-пуговки. Седые волосы кудрявые и коротко подстрижены. Она напоминает мне мою старую учительницу игры на фортепиано — за исключением того, что морщины на лице этой дамы явно от улыбки, а не от хмурости, как у ведьмы из моего прошлого.

Я хмурюсь, чувствуя, как меня начинает охватывать ужас от этого места. Оно очень похоже на шикарный отель, вот только место это депрессивное.

Серые стены, черный пол, серое все остальное. Возможно, это просто мои мысли, ведь я знаю, что это не какое-то крутое место для отдыха. Знаю, что люди, живущие здесь, больны.

Мы здесь призраки.

Казалось бы, такие места должны быть немного более жизнерадостными. Возможно, следовало бы повесить плакат со смайликом за спиной администратора или что-то другое, кроме белого, черного и серых оттенков.

Я подталкиваю Джеймса локтем.

— Я представляла себе что-то вроде пуленепробиваемых стеклянных стен, где все в смирительных рубашках.

Брат хмурится, смотря на меня и ставит сумку у моих ног.

— Нет, конечно, нет. Ты не сумасшедшая. Это реабилитационный центр, и к тому же дорогой.

Я поднимаю на него бровь.

— Мы не могли позволить себе ничего лучшего? — Шучу я.

Джеймс саркастически смеется, заставляя меня вздрогнуть, когда он похлопывает меня по спине, словно я только что рассказала самую лучшую шутку на свете.

— Мне нужно ехать. Я позвоню тебе на выходных, хорошо? Если тебе что-то понадобится, напиши мне. Твой мотоцикл уже здесь, а остальные твои вещи я отправил на склад в Бейкерсвилле. — Он крепко обнимает меня. — Я люблю тебя — ты справишься с этим.

Я мрачно улыбаюсь ему в плечо, не решаясь даже спросить, как ему удалось за такой короткий промежуток времени справиться со всем моим барахлом, включая меня.

В этом смысле он мастер собирать людей и их вещи, как крошки под ковер. Так он поступил с мамой, так он поступил и со мной. В глубине души я знаю, что он хочет как лучше, что он пытается сделать так, чтобы мне было проще и легче, но я не могу не задаваться вопросом, не чувствовала бы я себя менее осторожно, если бы он позволил.

— Да, я постараюсь.

Он прощается со мной, а я смотрю, как нелепо огромная дверь зловеще закрывается за ним, оставляя меня в полном одиночестве и безвыходности в этом незнакомом месте. Снова нажимаю на свой телефон, но связь по-прежнему отсутствует. Полагаю, что здесь можно подключиться к Wi-Fi.

Ворча, засовываю телефон обратно в карман и делаю глубокий вдох.

Я могу это сделать.

Мои нервы находятся в состоянии повышенной готовности, и я бы предпочла сейчас быть где угодно, только не здесь.

Сглатываю комок в горле и оглядываюсь на стойку регистрации. Маленькая старушка наблюдает за мной через свои отвратительно грязные очки, и мне приходится сдержаться, чтобы не подать ей тряпку и не попросить протереть их.

Я пытаюсь придать своему лицу хоть какое-то выражение, кроме гримасы.

— Эм, привет.

Мои губы с силой тянутся вверх в неловкой улыбке. Наклоняюсь и беру свою сумку, прежде чем подойти к ней.

Вблизи она еще более миниатюрная. От нее пахнет плесенью и кошками, и это не менее неприятно, чем звучит. Чем дольше я стою здесь со своей дурацкой фальшивой улыбкой, тем сильнее сжимаются мои брови. Неужели она меня не услышала?

— Я здесь, чтобы зарегистрироваться. — Бормочу я, потирая затылок и оглядываясь на дверь. Может, еще не поздно сбежать отсюда?

Звук бумаги, скользящей по стойке, возвращает мой взгляд к ней. Она медленно кладет ручку на небольшую стопку и стучит на строчке внизу.

Я не утруждаю себя чтением бумаг. Подписываю свое имя и подталкиваю стопку обратно к ней. Я доверяю Джеймсу, что он уже успел все проверить. Я все ещё не совсем понимаю, в чем заключается его работа, но почти уверена, что она связана с контрактами и поиском потенциальных проблем в них. Ничто не проходит мимо Джеймса.

Администратор просто кивает мне и несколько раз нажимает по кнопке на своем столе, после чего поворачивается на стуле и складывает мои бумаги в шкаф за ее спиной. На ее табличке написано «Миссис Абетт».

Моя улыбка исчезает в тот же миг, как только ее поворачивает стул, и я испускаю долгий вздох. Это место и так отстойное. Если все здесь такие же милые, как миссис Абетт, то я не уверена, что доживу до конца недели.

— Здравствуйте, мисс Колдфокс. Приятно познакомиться.

Я поднимаю взгляд и вижу, пару зеленых глаз, которые смотрят на меня.

— Меня зовут Джерико Мелвич. Я ваш психолог-консультант.

Мужчина протягивает мне руку, и я крепко ее пожимаю.

— Приятно познакомиться. — Бормочу я.

В его глазах много надежды, слишком яркой, чтобы мне понравиться. На вид он старше меня года на два, из тех, кто выглядит сексуальнее в очках, а не в линзах. Его челюсть острая, но не такая четкая, как у Лиама. Я опускаю взгляд на свою сумку, где лежат камень оникс и кольцо, которое он мне подарил.

Джерико берет мою сумку и ведет меня по большому коридору в левую часть фойе. На стенах висят старые фотографии людей, которые выглядят слишком счастливыми, чтобы страдать клинической депрессией.

— Доктор Престин дал мне ваше досье, чтобы я мог хорошо изучить ваш случай. Конечно, я не могу узнать все из бумаги, поэтому расскажите мне о себе. Что вам нравится? Я бы хотел включить все, что вам нравится, в ваш еженедельный курс лечения. — Он задумчиво смотрит на меня, а затем добавляет: — Не ожидал, что у вас розовые волосы. Это сюрприз.

Я закатываю глаза за спиной Джерико, пока мы продолжаем идти, но улыбка появляется на моих губах, когда я думаю о том, что мне действительно нравится.

— Мне нравится секс.

Он останавливается и смотрит на меня, нахмурив брови.

— Я работаю здесь с тех пор, как окончил колледж, мисс Колдфокс. Уверяю вас, это не первый раз, когда я слышу этот отвратительный ответ.

Его холодные зеленые глаза смотрят на меня, словно что-то ищут.

Не могу не задаться вопросом, найдет ли он это.

— Ну, вы спросили, что мне нравится. — Я пожимаю плечами и скрещиваю руки. — Хотите, чтобы я соврала вам и сказала, что мне нравится готовить или что-то еще в этом духе? Потому что я ни хрена не готовлю.

Глаза Джерико сужаются. Его уши становятся ярко-красными.

— Точно. Что ж, не хочу вас расстраивать, но я не буду включать секс в ваш план лечения. И также позабочусь о том, чтобы вас не заставляли готовить.

Он что-то записывает в своем блокноте, прежде чем мы продолжаем идти по темному коридору.

Когда поднимаемся в комнату для собраний, в воздухе витает звук человеческих разговоров. Она заполнена красивой кожаной мебелью, причудливыми кофемашинами и стойками, а также несколькими черными дубовыми столами. Окна от пола до потолка тянутся по всей длине комнаты.

Мужчины и женщины в обычной уличной одежде отдыхают на диванах или облокотились на перила, ведущие на крыльцо, курят сигареты и вдыхают холодный осенний воздух.

Все выглядят… счастливыми. Или, по крайней мере, довольными настолько, что у них нет пустого взгляда или темных кругов под глазами.

Мои глаза расширяются при виде великолепного рояля, стоящего перед окнами, на фоне полей цвета шалфея и пышного темно-зеленого леса с оранжевыми кленовыми деревьями. Облака окутывают бледно-голубые горы вдали.

Сердце замирает от ностальгических песен, проносящихся в моей душе при одном только взгляде на красивые черно-белые клавиши.

— Вы играете?

Вздрагиваю, совершенно забыв, что рядом со мной стоит Джерико. Комната перенесла меня в место, которое я давно не посещала. В место, наполненное обидой и глубокой, тревожной болью. Музыка там мрачная и далекая. Холодная.

— Да… я делала это. — Бормочу я, сжимая дрожащие руки в кулаки. — Но я больше не играю.

— Я бы хотел включить это в ваш план лечения, если вы не против. Даже если это будет просто сидение за инструментом.

Джерико снова достает свой клипборд и записывает какие-то заметки, пока я киваю, не отрывая глаз от пианино. Я бы не отказалась остаться в этой комнате на некоторое время и просто существовать в течение крошечного, незначительного момента.

Мы идем дальше по коридору, мой взгляд задерживается на комнате для собраний, пока она не исчезает из виду.

Западное крыло превращается в секцию комнат общежития. Стены выкрашены в прекрасный оттенок серого, напоминающий мне краску в стиле импасто, которой заглаживают большие куски текстуры.

Джерико останавливается на перекресткекоридора и машет нескольким сотрудникам, которые несут одеяла в помещение, похожее на кладовку. Кроме миссис Абетт, персонал кажется довольно дружелюбным, в отличие от работников больницы. Интересно, это из жалости или они действительно заботятся о таких людях, как мы?

У них нет обескураживающего вида, будто общение с такими, как я, — это бремя, и от этого у меня на сердце становится значительно легче.

— Мой брат сказал, что мой мотоцикл здесь. Нам можно покинуть территорию?

— Мотоцикл? — Говорит Джерико. — О, вы имеете в виду свою «заводную ракету»? Да, он припаркован в гараже. У нас в округе есть несколько прекрасных дорог, по которым можно ездить. Мы считаем, что вождение может быть очень терапевтичным для наших пациентов и поощряем выходить на улицу и смотреть на здешние пейзажи. — Гордо заявляет он. Звучит отрепетированно.

Я киваю.

— Значит, те ворота, через которые мы прошли несколько миль назад, я полагаю, мы не можем покинуть?

Он пожимает плечами и продолжает идти по коридору.

— Конечно, можете. Это не тюрьма. Многие пациенты по выходным ездят в Бейкерсвилл за покупками или в бары. Думаю, вам здесь очень понравится, Колдфокс.

Ненавижу, когда люди обращаются к другим по фамилии. Это похоже на тактику дистанцирования.

— Это не то, чего я ожидала. — Бормочу я, глядя на фотографии в рамке в соседнем коридоре.

— Да, но этот институт очень неортодоксальный.

Я смотрю на него, плотно сжав брови. Неортодоксальный?

Мы останавливаемся, когда доходим до моей комнаты. Дверь черная, как и та, что напротив. Остальные двери в коридоре коричневые.

Джерико стучит дважды, прежде чем начать шарить по связке ключей в поисках нужного.

— Общий туалет находится прямо по коридору. По понятным причинам мы не можем разрешить вам пользоваться личными. — Бормочет он, доставая черный ключ и вставляя его в дверь.

— Вы беспокоитесь о ванных комнатах, но не о том, что люди могут покончить с собой в своих собственных комнатах?

Он оглядывается на меня и ухмыляется.

— Именно поэтому мы назначаем вам соседей по комнате в соответствии с вашими планами лечения.

Я поднимаю бровь, когда он открывает дверь. Свет падает на деревянный пол, а белые занавески колышет мягкий ветерок, дующий из открытого окна.

— Но я не соглашалась…

— Да, вы согласились, когда подписывали договор. Ваш брат не сказал вам?

Мои плечи опускаются. Нет, конечно, не сказал. Мне придется отправить ему очень длинное и многословное сообщение позже. Ненавижу, когда у меня нет своего личного пространства, куда можно было бы сбежать.

У окна стоит одинокая фигура — мужчина с темными волосами, с указательного пальца которого капает кровь.

Он ранен.

Джерико не выглядит обеспокоенным, он идет через комнату и заматывает палец мужчины в носовой платок.

— Я дважды стучал, почему ты не открыл дверь? — говорит он раздраженным тоном. Человек, истекающий кровью, смотрит на Джерико, и мое сердце замирает в груди, когда эти голубые глаза медленно двигаются, встречаясь с моими.

— Лиам?

Его имя слетает с моих губ на одном дыхании.

Глаза Лиама расширяются, а затем снова переходят на Джерико.

— Она моя новая соседка?

Он не звучит расстроенным, скорее удивленным.

Джерико улыбается и кивает, но прежде чем он успевает ответить, я прерываю его.

— Что это за реабилитационный центр? Я не могу жить в одной комнате с мужчиной.

Джерико сужает глаза, но отмахивается от меня.

— Вы согласились на это, Колдфокс. Мы подбираем вам соседа по комнате, идеально подходящего для вашего плана лечения. Я знаю, это кажется странным, но в нашей реабилитационном центре один из самых высоких показателей выздоровления. Как я уже говорил, мы нестандартны. А разве вы не говорили раньше, что вам нравится секс? Ну, вот, пожалуйста. Лиам Уотерс. — Говорит он с сарказмом.

Мои кулаки инстинктивно сжимаются по бокам.

Я могу это сделать.

Каким бы странным ни было это место, я должна попытаться сделать это ради Джеймса. Каким бы коварным он ни был, должна признать, что все это как-то… захватывающе.

Я нерешительно смотрю на Лиама: он выглядит таким спокойным и отрешенным. Все такой же загадочный мужчина с первой ночи нашего знакомства.

Я должна была догадаться.

Он тоже болен.

Уинн

Джерико не нужно нас представлять, ведь мы уже знакомы. Он ставит мою сумку на ближайшую к двери кровать, улыбается и говорит, что обед будет в полдень, а затем уходит, как будто это совершенно нормально.

Мы с Лиамом смотрим друг на друга в течение нескольких неловких мгновений, прежде чем я поворачиваюсь к своей кровати и начинаю распаковывать вещи.

Каждый нерв в моем теле напряжен, потому что я знаю, что он наблюдает за мной. Как мы оказались в такой ситуации? Это же просто безумие, правда? Я думала, что больше никогда его не увижу, а он будет загадочным парнем — ну, знаете, тем, кто сбежал.

Иногда мне кажется, что такие встречи лучше не допускать. Всегда интересно, что случилось с этим человеком и где он может быть в большом мире.

Я расстегиваю молнию на сумке и достаю косметику, зарядку для телефона и Kindle.

Как я буду спать сегодня? Храпит ли он? Он психопат?

Очевидно, что он психопат.

Он, блять, поставил мне капельницу, даже не будучи медбратом… Разве это не… незаконно?

— Значит, ты не медбрат.

Он подходит к своей кровать и ложится на бок так, чтобы оказаться лицом ко мне, подперев голову рукой. Его холодные голубые глаза внимательно наблюдают за мной.

— Очевидно. — Равнодушно бормочет он.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не вздрогнуть под его жестоким тоном. Я мысленно помечаю, что нужно рассказать Джерико об инциденте в больнице. Может, тогда я смогу найти другого соседа.

Смотрю на носовой платок, обернутый вокруг его пальца. Кровь уже пропитала ткань.

— Что случилось с твоим пальцем?

Я возвращаю взгляд к своей сумке, складывая одежду на кровати, откладывая ночную рубашку, чтобы не потерять ее.

— Я порезал его.

Замираю. Кровь стынет в жилах, а по рукам ползут мурашки. Мне не хочется смотреть на него, но потребность увидеть его выражение лица берет верх.

Лиам разматывает платок со своего пальца. Мокрая красная тряпка посылает ложные волны боли через раны на моих запястьях. Пот струится по моей шее, а рот слегка приоткрывается от ужаса.

Ненавижу боль. Видеть, как кому-то больно, как кому-то причиняют боль, любой вид боли — я не могу этого терпеть. Я хочу, чтобы это прекратилось. Рана в его плоти глубокая, и кровь быстро собирается, капая и снова растекаясь по руке.

Инстинктивно бросаюсь к нему и осторожно сжимаю его руку, чтобы проверить, насколько сильно он поранился. Порез глубокий, но он не опасен для жизни и не повлияет на функциональность руки.

— Зачем ты это сделал?

Я качаю головой.

Не могу понять, почему он… Мой взгляд скользит по его руке и кисти.

На его красивой оливковой коже видны шрамы всех видов и размеров.

Их трудно разглядеть из-за его татуировок, но они есть.

Некоторые старые, большинство новые.

— Ты…

Он подносит руку к моей щеке и нежно прижимает ладонь к моей коже, проводя окровавленным пальцем по моей плоти, а его губах появляется злая улыбка.

В моей груди становится тяжело, а дышать становится все труднее. Тревога и стресс усугубляют последствия моего сердечного заболевания, но я не могу успокоить хаос в своем сознании прямо сейчас.

Я не могу жить с таким человеком, как он.

— Я мазохист, Уинн. Я жажду бесконечных приливов и отливов боли, чтобы чувствовать себя живым. Это действительно заземляет меня.

Его голубые глаза удовлетворенно мерцают от моего отвращения.

— Я… я не могу быть твоей с… соседкой по комнате. — Заикаюсь я, когда сердцебиение учащается и я двигаюсь к двери.

Меня сейчас стошнит. Как Джерико мог подумать, что это подходящий вариант? Я, блять, ухожу. Прямо сейчас.

Рука Лиама обхватывает мое запястье, и боль вспыхивает в моей еще не зажившей ране. Я вскрикиваю и поворачиваюсь к нему, но он не отпускает.

Его глаза — ледяное пламя, а улыбка искажается, когда я вздрагиваю.

— Отпусти! — Кричу я и злобно царапаю его руку.

Он ослабляет хватку, чтобы боль прекратилась, но не отпускает меня полностью.

— Разве ты не видишь? — бормочет он тихо, так спокойно, что я останавливаюсь и с недоумением смотрю на него. Его душистый аромат поглощает меня, когда он наклоняется ко мне, касаясь носом моего носа. Сердце бешено колотится в груди, а щеки пылают. — Мы — идеальный эликсир. Я так отчаянно хочу чувствовать себя живым, что буду вечно гнаться за кайфом, если придется. Мне еще ничего не помогало.

Он отпускает мое запястье, что-то теплое и влажное стекает по моей руке, капает на пальцы и стучит по черной плитке.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но ничего не выходит.

Здесь так много крови.

Страх сковывает мой разум, а голос застревает в горле.

Мое зрение расплывается.

Я не могу дышать.

— Ты хочешь умереть. Я так ненавижу это, Уинн. Мысль о том, что ты хочешь покинуть этот мир, причиняет мне боль, но… впервые это боль, которая мне действительно не нравится. Мне отвратительно, что ты не хочешь жить. Тебе не нравится видеть боль и терпеть ее, верно? Ты предпочитаешь убежать и ничего не чувствовать.

На глаза наворачиваются слезы, а мышцы желудка спазмирует. Это общение травмирует. Я хочу уйти. Я хочу закричать.

Он говорит, что кто-то настолько жестокий, как он, может быть моим…

— Remedium meum. — бормочет он, находясь на расстоянии вдоха от моих губ, и улыбается, нежно проведя пальцами по моим рукам. Глубоко вдыхаю его свежий аромат и вздергиваю бровь. Я не знаю латыни, но я смотрела достаточно фильмов ужасов, чтобы понять, что все, кто ее знает, либо закоренелые католики, либо увлекаются оккультными вещами. Ни тот, ни другой вариант меня не устраивает. — Помнишь наше обещание?

Я нерешительно киваю. Я должна подождать… Но как же он? Я не знала, что он так же нездоров, как и я.

— Что ты только что сказал?

Его голубые глаза темнеют, и он наклоняется ближе, его губы касаются раковины моего уха.

— Мое лекарство, — его голос — всего лишь шепот, но он проникает в мои кости. — Я остановлю тебя в твои самые темные часы. Обещаешь ли ты сделать то же самое для меня?

Лиам отстраняется, и его губы касаются моих. С каждым ощущением, которое вызывает во мне этот мужчина, в моей душе нарастает жар. Страх, который он внушает, танцует рядом с ним.

Инстинкт подсказывает мне, что он опасен, но я не могу отстраниться от него.

Он — сама гравитация.

Я попала в его орбиту, как только увидела его в больнице.

Я рассматриваю его мгновение. Он смелый, сумасшедший, в нем есть все, чего нет во мне. Но он прав. Я убегаю от эмоций, и я здесь, чтобы встретиться со своими демонами, не так ли? Возможно, он сумасшедший, но я не думаю, что у меня есть шанс выжить без небольшого сумасшествия.

Я сказала Джеймсу, что буду стараться изо всех сил.

Подумав минуту, поднимаю на него взгляд, сжимая руки в кулаки.

— Да, обещаю.

Он наклоняется вперед, его мягкие губы прижимаются к моим. Я не знаю, из-за чего это происходит: из-за напряжения, которое сейчас сжигает воздух вокруг нас, из-за пульсирующей боли в запястье или просто… просто из-за него. Но искра, которая разгорается между нами, проникает глубоко в мое сердце.

Лиам отстраняется и улыбается.

— Пока смерть не разлучит нас, солнышко.

Он поцеловал меня.

Не из любви или тоски — это договор. Ужасно токсичный договор для двух разбитых душ, которые опустились на самое дно.

Но это наш договор, наше обещание.

И вот так, я думаю, я нашла что-то столь же привлекательное, как смерть. Я возмущаюсь на моего нового соседа по комнате, Лиама Уотерса.

— Я тебя ненавижу. — Говорю я, вытирая губы рукавом.

— Ненависть требует много усилий. Я не думаю, что ты меня ненавидишь.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти.

Вновь обретаю самообладание и кладу ладонь ему на грудь, чтобы оттолкнуть его. Черная толстовка мягкая, но тело под ней упругое.

— Ты мерзкий и жестокий. Ты целуешь всех своих соседей по комнате? Ты болен.

— Клинически. — Он забавно ухмыляется. — А ты, кажется, не возражала против этого.

Я нахмуриваю брови, осматривая свое порезанное запястье. Швы раздражены, но кровотечение прекратилось — благодаря моему свитеру, который теперь испорчен.

— Ты меня удивил. Не думаю, что нам стоит делать это снова. — Ядовито говорю я.

Закатываю рукава свитера, чтобы скрыть кровь на случай, если Джерико вернется.

— Черт, прости. Я не думал, что схватил тебя так сильно, — бормочет Лиам с первой ноткой беспокойства, которую я от него услышала.

Засранец.

Он подходит к своей тумбочке и открывает ящик, доставая оттуда медицинскую марлю и лейкопластырь. Черта с два я позволю ему снова прикоснуться к себе.

Я бросаю на него злобный взгляд.

— Конечно, у мазохиста в тумбочке есть медицинские принадлежности.

— Ты ранишь мои чувства, Уинн. — отвечает он резким, саркастическим тоном, но в его глазах появляется кокетливый огонек. Боже, неужели здесь у всех так проходит первый день? Он практически ангел во плоти с разумом демона. — Дай мне руку.

Лиам садится на край кровати и выжидательно смотрит на меня.

Я бросаю на него взгляд.

— Нет.

— Прости?

Его выражение лица застывает.

Я заставлю себя сдерживать свои эмоции так же хорошо, как это делает он.

— Я. Сказала. Нет.

Лиам смотрит на меня несколько мгновений, прежде чем протянуть руку и смягчить выражение лица.

— Прости, Уинн. Хорошо? Пожалуйста, позволь мне перевязать твою рану.

Он опускает глаза в пол, и на его нахмуренном лице появляется чувство вины.

Я колеблюсь.

Сделай это для Джеймса. Дай ему хотя бы неделю. Сделай это для Джеймса.

Я повторяю эти слова в голове, медленно вставая и садясь рядом с ним. Наши кровати так близко, что мы могли бы столкнуть их вместе и иметь размер «California king».

Позволяю ему взять меня за руку. Его прикосновение удивительно нежное — хотя пальцы ледяные.

— Ты когда-нибудь улыбаешься?

Он медленно распутывает мои бинты. Я не хочу смотреть, поэтому отвожу глаза к окну.

— Я все время улыбаюсь.

Откладывает старый окровавленный бинт в сторону и промакивает мои швы марлей.

Вздрагиваю от давления его пальцев, когда он говорит:

— Эта фальшивая улыбка не в счет. Выглядит так, будто у тебя газы или что-то в этом роде.

Мои щеки пылают.

— Извини? Нет, это не так.

Я смотрю на него, пока он наматывает новую медицинскую марлю на мое запястье.

Его игривые глаза снова находят мои. Ухмылка опьяняет.

— Конечно, ты продолжаешь говорить себе это, солнышко. Твои мертвые глаза выдают тебя.

Мои мертвые глаза… Я никогда не понимала, как можно улыбаться глазами. Как скрыть свою измученную душу? Фальшивая улыбка действует на большинство людей.

— Все готово.

Он мягко похлопывает меня по предплечью. Я опускаю рукав и встаю, собираясь без лишних слов распаковать оставшиеся вещи.

Таймер на его мобильном телефоне пикает, заставляя меня вздрогнуть. Лиам встает, стягивает с себя толстовку и бросает ее на кровать.

Его белая футболка немного задрана, и от подтянутых мышц мои щеки становятся теплыми. Я отвожу взгляд и провожу пальцами по повязке, которую он мне наложил. Все идеально, как будто он делал это тысячу раз на себе.

Лиам направляется к двери и останавливается, прежде чем повернуть ручку.

— Ты не идешь? Пора обедать.

Качаю головой и жестом показываю на свою сумку и одежду.

— Я не голодна. Я лучше распакую вещи и займусь обустройством.

Не пытаюсь фальшиво улыбнуться, так как, очевидно, он видит это насквозь.

Лиам пожимает плечами и уходит. Как только дверь захлопывается, я делаю глубокий вдох. Мне нужна тишина. Я уже вымоталась, а сейчас только полдень.

Сажусь на край кровати и достаю свой прибор для измерения артериального давления. Он работает на батарейках и настолько мал, что большинство людей даже не поймут, что это такое.

Надеваю его на левую руку, навожу маркер артерии на нужную точку, затягиваю манжету, а затем нажимаю кнопку «Пуск» и жду, пока в манжету нагнетается воздух. Через несколько мгновений она сдувается, и на экране высвечивается 160/120.

Я буквально ходячий сердечный приступ.

Издаю протяжный вздох и сворачиваю аппарат, засовывая его обратно в маленькую сумку, а затем прячу ее в нижний ящик тумбочки. Трудно пытаться держать под контролем состояние своего сердца. Тревога и стресс тоже не помогают.

Лекарства действуют не так хорошо, как должны. Если я слышу, как другой врач говорит: «О нет, но вы так молоды. Это так трагично», и нахмурится от жалости…

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь расслабиться. Даже мысли об этом напрягают меня, а сердце все еще колотится от встречи с Лиамом. Провожу рукой по губам, в том месте он меня поцеловал, и вздрагиваю, услышав вибрацию.

Телефон Лиама жужжит на кровати и привлекает мое внимание к его части комнаты. Я не одобряю подглядывание, но он ведет себя ужасно, и Бог знает, что он положил в капельницу прошлой ночью.

Это не обычные обстоятельства. Так что шпионство действительно на повестке дня.

Я сдвигаюсь с кровати и нависаю над его тумбочкой.

Я действительно собираюсь это сделать?

Его телефон снова жужжит, и на экране появляется значок сообщения. Мама. Ну, по крайней мере, он разговаривает со своей матерью. Это больше, чем я могу сказать. Моя мать умерла, а с отцом я не общаюсь, так что он тоже может быть мертв.

Решив перестраховаться, я дотягиваюсь до его ящика и открываю его. Он заполнен медицинскими принадлежностями: скотчем, мазями, марлей и лейкопластырями. Все безукоризненно организовано, словно психопат спланировал все, что ему понадобится для пыток.

За исключением принадлежностей, здесь довольно пусто. Здесь есть зарядное устройство для телефона, «Chapstick» и блокнот.

Я беру блокнот и открываю его. Он не похож на дневник, так как в него вложены все свободные страницы. Обложка черная и потрепанная. Половина записей сделана на другом языке.

Те части, что на английском, — это исследовательские заметки о растениях и насекомых, а другие — рисунки человеческой анатомии и костей.

Это абсолютно бессмысленно, но я убеждена, что это не пустяк.

Это жутко.

Лиам потратил огромное количество времени на сбор загадочной информации о странных вещах.

Это только подтверждает мою теорию о том, что он увлекается оккультизмом.

Запрыгиваю обратно на кровать и роюсь в сумке, пока не нахожу камень оникс. Почему он отдал его мне? Перелистывая страницы его блокнота, замечаю несколько страниц, посвященных камням и символизму. Согласно его записям, оникс — это символ защиты от зла. Своего рода талисман. Неужели он действительно верит в такие вещи?

Провожу большую часть часа, читая его блокнот, и к тому времени, когда дохожу до конца, я еще больше запутываюсь, чем когда начинала.

В блокноте есть статьи о пропавших людях десятилетней давности, черно-белые и странные. В них говорится, что все они выписались из «Святилища Харлоу», прежде чем пропали.

Единственное, что я узнала, закрыв блокнот, это то, что Лиам может быть опасным человеком. Ну, более опасным, чем я уже думала.

Я ложу блокнот обратно в ящик, как и нашла.

Дождь стучит по окну, привлекая мое внимание.

Подойдя к окну, замечаю женщину в голубом платье, танцующую под ливнем. Мое сердце замирает от волшебства, которое она, кажется, чувствует. На ней нет оков мира, которые, как мне кажется, тяготят меня.

Я хочу этой свободы.

Окно легко открывается. Отодвигаю ширму и осторожно перелезаю через раму. Уверена, что по коридору есть легкий путь во двор, но я не хочу тратить время на его поиски. Я хочу испытать то, что чувствует она, — ту невесомость, за которой я так долго гналась.

Мои босые ноги упираются в мокрую траву, и по венам пробегает холодок. Ледяной дождь хлещет по коже, целуя мою плоть.

Подхожу к ней и смотрю, как она танцует, кружась, широко раскинув руки, ткань полностью промокла и обтягивает ее грудь.

— Ты собираешься присоединиться ко мне или просто будешь стоять?

Вздрагиваю и пошатываюсь назад. Я и не подозревала, что она знает о моем присутствии.

— Эм, я просто любовалась тем, какой счастливой ты выглядишь.

Она перестает кружиться и ослепительно улыбается мне. Ее глаза необычайно широкие и безумные. Господи, она так быстро превратилась из величественной в жуткую.

— Я провожу ритуал проклятия дождя!

Зеленые глаза сверкают, а улыбка становится все шире. Делаю шаг назад. Я не знаю, что, черт возьми, делать — я явно неправильно поняла, что она делает.

— О… ладно. Я просто пойду внутрь. Извини, что помешала.

Поворачиваюсь на каблуках и начинаю возвращаться к окну, когда она бежит передо мной и выставляет руки.

— Подожди, я не сумасшедшая. Я просто развлекаюсь. Думаю, тебе тоже стоит присоединиться. Может, это поднимет тебе настроение, как ты и надеялась.

Я на мгновение задумываюсь.

— Как тебя зовут?

Она смеется и бьет себя по лбу.

— О, да, ты, наверное, так странно меня воспринимаешь. Меня зовут Елина. — Она протягивает мне руку, и я неохотно ее пожимаю. — А теперь идем! Мы танцуем, пока буря сильна.

Она берет меня за руку и снова начинает танцевать по кругу, на этот раз со мной.

Светлые волосы Елины полностью промокли и прилипли к голове и шее. Мои розовые волосы тоже начинают прилипать к коже, а дыхание перехватывает от резкого воздуха. Она запрокидывает голову назад, и время замедляется, когда дождь ласкает ее лицо. Ее улыбка становится блаженной, когда она снова погружается в момент.

Я хочу почувствовать это.

Расслабив руки, я широко раскрываю их и кружусь рядом с ней, наклоняя лицо к небу и закрывая веки от холодных капель, когда темные облака погружают меня в состояние, похожее на сон.

Елина смеется.

— Вот тебе удается!

Лиам

Лэнстон наклоняется над столом и берет кусок жареной курицы с моей тарелки.

— Точно не хочешь?

Он поднимает бровь, отрывая кусок жареного теста и засовывает его в рот.

— Да, я сегодня не очень голоден. — Я смотрю вниз на свой палец. Порез уже зарубцевался, и меня гложет зуд порезать еще один палец. — От больничной еды у меня расстройство желудка.

— Черт. — Лэнстон хмурится. Каштановые волосы едва видны под бейсболкой, но его ореховые глаза смотрят на меня с беспокойством. — Ты ведь не пытался причинить себе такой сильный вред?

На этот вопрос трудно ответить.

Да? Нет.

Моя рука бессознательно скользит к боку, где ребра были порезаны слишком глубоко. Джерико перепугался, когда нашел меня в теплице.

Я склонился над стоком в кладовке и пытался остановить кровотечение. При воспоминании о той ночи у меня по позвоночнику ползут мурашки, а руки дрожат под столом.

— Конечно, нет. — Говорю я низким голосом.

Лэнстон смотрит на меня так, будто не верит, но все равно кивает. Хорошо, что он не любит говорить о той ночи. Никто не любит.

— Я слышал, у тебя была небольшая экскурсия. Джерико сказал, что заявил о твоем исчезновении только для того, чтобы найти тебя в своей постели на следующее утро.

Лэнстон смеется и оглядывается через плечо, чтобы увидеть, есть ли наш психолог-консультант в столовой или нет.

Я тоже улыбаюсь. В отличие от моей новой маленькой музы, я знаю, как сделать так, чтобы улыбка достигла моих глаз.

— Да, я не мог оставаться в этой гребаной комнате еще одну ночь. Я просто размял ноги. Ты же знаешь Джерико, он слишком зажат.

Смотрю в окно и наблюдаю, как дождь льет так, будто он никогда не прекратится.

Я не говорю Лэнстону, что нашел то, чего не искал, и что она тоже здесь, каким-то образом.

Судьба может быть забавной — если вы верите в такие вещи.

Мои глаза расширяются, когда я вижу двух женщин, танцующих во дворе, их одежда полностью промокла, они босиком стоят в траве, как будто на улице не чертовски холодно.

— Кто это? — медленно произносит Лэнстон, словно в трансе.

Он встает со стула, подходит к окну и прижимает руку к стеклу, глядя на Уинн.

Я встаю и становлюсь рядом, наблюдая, как моя милая, грустная соседка с бледно-розовыми волосами танцует под дождем, словно буря взывает к ее душе. Ее свитер прилипает к телу и показывает, какая она худая. Мое сердце болит, что такое грустное и очаровательное создание, как она, хочет умереть.

Больно.

Это заставляет меня презирать ее больше, чем что-либо другое, но все равно жаждать ее.

Я должен выяснить, почему.

— Она моя новая соседка. — Равнодушно бормочу я, засовывая руки в карманы и наблюдая за тем, как Уинн танцует с Елиной, как потерявшаяся дурочка.

Лэнстон поворачивает голову и смотрит на меня.

— Ты шутишь.

Не свожу глаз с ее тела. Она двигается, как сирена, маня меня к себе. Я качаю головой.

— Я не шучу.

Я хочу прикоснуться к ней, почувствовать ее. Укусить и сказать ей, как сильно ее разум отталкивает меня.

Я хочу, чтобы она жила.

— Черт, похоже, через несколько ночей я буду ночевать в твоей комнате. — Поддразнивает Лэнстон, но я бросаю на него взгляд. Он даже не вздрагивает. Вместо этого в его глазах мелькает любопытный огонек. — Она просто сердцеедка.

— Только не она. — Предупреждаю я его.

Состояние Лэнстона так же плохо, как и состояние Уинн.

Два человека, которые хотят умереть, спят в одной постели — нет. Я этого не допущу. Он так близок к выздоровлению.

Смотрю на него и наблюдаю, как его большой палец проводит по старым шрамам на запястьях. У нас у всех здесь есть шрамы, некоторые глубже, чем остальные.

Мой взгляд останавливается на его шее, и по позвоночнику пробегает холодная дрожь. В памяти всплывает та ночь, когда я нашел его тело в душевой, и в груди становится тяжело.

Никогда не забуду, как его глаза на мгновение потеряли свой блеск. Он больше никогда не будет таким подавленным, если я смогу этому помешать.

Он обнимает меня за плечо и смеется.

— Ну, по крайней мере, скажи мне ее имя.

— Колдфокс! Бергмот! — кричит Джерико, перебегая двор, пугая их обоих. Они бросаются наутек, Елина ведет Уинн к входу в западное крыло.

Мои кости стремятся последовать за ней, но я остаюсь стоять на месте.

— Колдфокс? — Лэнстон улыбается, когда ее фамилия слетает с его уст.

— Ее зовут Уинн, — бормочу я, когда мой большой палец ласкает свежий струп на указательном пальце, посылая небольшие болевые импульсы по нервам. — И она моя.

Уинн

Мы с Елиной вбегаем в западное крыло, мое сердце бьется быстрее с каждым шагом по тусклому коридору. Светильники, сделанные в виде фонарных столбов, торчат через каждые десять футов, излучая теплое сияние, но не настолько яркое, чтобы чувствовать себя уютно.

Она издает смех, который пронзает меня насквозь, и затягивает нас в маленькую кладовку, прижимая палец к губам, когда Джерико пробегает мимо двери.

Моя одежда промокла, и теперь, когда я не танцую, как сумасшедшая, под дождем, мне начинает становиться холодно. Я обхватываю себя руками, чтобы сохранить остатки тепла.

— Почему мы прячемся?

Елина подмигивает мне.

— Потому что с Джерико весело шутить. — Она смеется и открывает дверь, чтобы выглянуть. — Ладно, думаю, мы заставили его волноваться. Беги в свою комнату…

Дверь открывается, и появляется Джерико со скрещенными руками. Его щеки красные от преследования, а брови нахмурены от ярости.

— Ладно, выходите, обе.

Елина вздыхает и закатывает глаза, когда проскальзывает мимо него и выходит. Я двигаюсь вслед за ней, но Джерико хватает меня за плечо и останавливает.

Мои глаза встречаются с его глазами, и он хмурится, глядя на меня.

— День первый, Колдфокс. Вы попали в беду в первый же день. — Он подчеркивает слово «беда» так, будто говорит о Елине.

Я вижу, что она может вызвать хаос. Она красивая и абсолютно сумасшедшая. У меня есть соблазн спросить Джерико, почему он считает ее бедой, но решаю не делать этого.

Я дарю ему свою самую невинную улыбку.

— Мы просто танцевали под дождем. Я бы не считала это бедой.

Он не кажется впечатленным, и его брови остаются нахмуренными, когда он ведет меня обратно в мою комнату.

— Как вы думаете, кто получает выговор, когда пациентам становится плохо от танцев под ледяным дождем? — Мои плечи опускаются. Как только я начинаю испытывать любую мимолетную эмоцию, которая заставляет меня чувствовать себя живой, все рушится. — Я хочу, чтобы вы приняли душ и переоделись перед послеобеденным групповым занятием.

Я киваю и больше ничего не говорю, пока мы не дойдем до моей комнаты.

Выпускаю долгий вздох облегчения, когда обнаруживаю, что наша комната пуста. Отказываюсь от душа и просто сушу волосы; ненавижу общие ванные комнаты. Если бы я знала, то попросила бы Джеймса остановиться где-то, чтобы я могла взять шлепанцы и купальник, ведь там будут и взрослые мужчины.

Мой холодный мокрый свитер прилипает к коже. Он тяжелый и его сложно стягивать. Я оставляю свою одежду на куче в углу. Позже попрошу Лиама показать мне, где мы будем стирать. Хватаю свой черный пуловер с капюшоном и натягиваю его. Он опускается на несколько дюймов выше моих колен, поэтому я надеваю его с длинными черными носками и пушистыми тапочками.

Дверь открывается, и Лиам просовывает голову внутрь.

— Привет, извини, не знал, одета ты или нет, — бормочет он, заходя, открывая тумбочку, достает пластырь и обматывает его вокруг указательного пальца.

— Ну, большинство людей просто стучат.

Он пожимает плечами и дарит мне свою убийственную улыбку. Его голубые глаза блестят; за его острые черты лица можно умереть.

— Это и моя комната, мне не нужно стучать. — Его взгляд скользит по моим ногам, а затем возвращается к моему лицу. — Красивый наряд. Депрессивные гномы совершили набег на твой шкаф или что?

У меня горят щеки.

— Мне нравится носить удобную одежду.

Лиам сжимает губы, как будто пытается не засмеяться.

— Да, я вижу. Что-то кроме черного? Что ты вообще там делала под дождем? — Он поднимает сетку, которую я высунула из окна раньше, и ставит ее на место.

— Елина сказала, что мы выполняли заклинание дождя или что-то в этом роде.

Он глубоко хихикает и хмурит брови.

— Ну как, помогло? — Лиам смотрит на меня заинтересованными глазами, будто ему действительно интересно все то, что я хочу сказать. Действительно ли ему не безразлично?

Это имеет значение?

Я пожимаю плечами.

— Было приятно. Елина тоже довольно приветлива.

— Елина — одна из самых сумасшедших пациенток. Сегодня она может быть доброжелательной, но посмотрим, что будет завтра.

Хорошо, это знать. Я беру с тумбочки блокнот и записываю ее имя и слово «нестабильная» рядом. Как иначе я запомню кого-то здесь?

Глаза Лиама останавливаются на моей мокрой одежде в углу, и он качает головой, вздыхая.

— Ох, неужели ты одна из тех соседок по комнате? — Он поднимает мой промокший свитер.

Я выхватываю его.

Запах Лиама накрывает меня.

— Я хотела спросить, где прачечная после нашего группового занятия.

Он обнимает меня за плечо, и бабочки порхают в моей груди от этой связи.

— Тогда пойдем. — Он подводит меня к двери, и мы выходим в коридор.

Я сжимаюсь в его объятиях, пока мы спускаемся в ванную комнату. Когда он открывает дверь, меня мгновенно поражает зрелище голых мужчин и женщин, все примерно моего возраста, некоторые старше, некоторые моложе. Из последней кабинки доносится несколько стонов, и мои широкие глаза с ужасом поднимаются на Лиама.

На его губах появляется широкая улыбка, и он шепчет мне на ухо:

— Это часть терапии, солнышко. Не будь такой ханжой. — В его голосе звучит сарказм. Тепло разливается в моем животе от наполненных наслаждением звуков и низкого голоса Лиама, оседающего глубоко в моей голове.

— Кто сказал, что я ханжа? — бросаю я ему в ответ.

Его глаза сужаются, а улыбка становится неприятно мрачной.

— Ты думаешь, что можешь играть на нашем уровне? — Его рука сжимает мой затылок; его пальцы холодные, и от них по моим рукам мгновенно пробегают мурашки.

Не позволяй ему себя запугать.

Я наклоняюсь и обхватываю его промежность. Спортивные штаны делают его совершенно уязвимым, и, судя по шокированному выражению лица Лиама, он не думал, что я так свободно возьмусь за его член.

— Можешь играть на моем?

Тихий стон вырывается из его горла, когда он овладевает собой и наклоняется ко мне еще ближе. Мои щеки пылают, но я стою на своем.

— Уинн, я не знал, что ты такая нетерпеливая, — говорит Лиам с жутким выражением лица. Его губы касаются моей шеи, когда он отдергивает мою руку от своего члена. — Если ты не хочешь получить синяки в душе, я рекомендую подождать до вечера. Обещаю, к утру я приведу твои бедра в порядок.

Он толкает меня в прачечную.

Мое сердце бешено колотится в груди, и я стреляю в него взглядом через плечо.

— Ты отвратителен.

— Это ты начала.

Он пожимает плечами, глядя на меня черствыми глазами.

Я напишу Джеймсу самое отвратительное сообщение после группового занятия.

Мы продолжаем идти по белой плитке ванной комнаты, пока не попадаем в небольшую комнату в глубине. Вдоль стены тянется ряд стиральных машин, а на противоположной стороне стоят корзины с именами пациентов, приклеенными скотчем к их краям.

Лиам и Кросби.

Я хмурю брови, прочитав другое имя.

— Кто такой Кросби?

— Никто, — бормочет Лиам, хватает фломастер и зачеркивает имя, поверх него пишет «Солнышко».

— Правда?

Я скрещиваю руки, но Лиам игнорирует меня.

Очевидно, они были кем-то… Из такого места, как это, наверное, люди уходят, потому что им стало лучше, да?

Почему первое, что приходит мне в голову, когда я вижу перечеркнутые имена, — это смерть? Разве они не имели значения?

— Кросби был твоим старым соседом по комнате?

Глаза Лиама становятся холодными и пустыми, от чего меня пронизывает дрожь страха.

— Перестань, Уинн. Я больше не буду просить вежливо. — Раздражение вырисовывается на его чертах лица.

Думаю, мне придется спросить кого-то другого.

— Ладно, народ, сегодня к нам присоединился кое-кто новенький, поэтому я хочу, чтобы вы назвали свое имя и то, что вам нравится делать, чтобы представить себя Уинн.

Джерико откидывается на спинку стула и указывает ручкой на женщину справа от себя, чтобы она начала.

Это красивая женщина с каштановыми волосами, загорелой кожей, длинными ногами и идеальной грудью.

— Привет, Уинн, меня зовут Поппи. Я люблю читать книги, когда не умираю внутри. — У меня отвисает челюсть, и Джерико вскакивает со стула.

— Пожалуйста, без негатива.

Он что-то записывает на своем листе и смотрит на Поппи, прежде чем указать на следующего человека.

Это красивый мужчина со светло-каштановыми волосами и в бейсболке. Его глаза встречаются с моими. Его улыбка мягкая, так не похожа на улыбку Лиама. Я быстро отвожу глаза; я никогда не умела держать зрительный контакт.

— Лэнстон Невер. Я люблю кофе, долго дремать и хочу умереть.

Мои глаза снова поднимаются вверх.

Он все еще смотрит на меня. В груди сжимается сердце. Кто-то такой красивый, как он, хочет умереть? Я хочу знать, почему. Имеет ли он такую же яму страха внутри себя, как и я?

Джерико сердито стучит ногами по полу.

— Что я только что сказал? У кого-нибудь из вас есть хоть капля уважения ко мне?

Лэнстон только улыбается и подмигивает мне. Мои щеки теплеют. Может, я смогу завести здесь друзей.

Я слушаю, как каждый в кругу называет свое имя, а затем что-то, что ему нравится. Все игнорируют правила Джерико, очевидно, находя его ярость смешной. Вена на его лбу выпирает все десять минут, и я наполовину уверена, что он получит инсульт, если я присоединюсь к их забаве.

Я осознаю, что на несколько мгновений наступает тишина, и переглядываюсь из стороны в сторону. Все выжидательно смотрят на меня.

— Я Уинн Колдфокс. Мне нравится… — Делаю паузу. Вот как это всегда происходит, не так ли? Ты сидишь и все время думаешь о том, что скажешь, а потом наступает твоя очередь, и ты не имеешь никакого представления о том, что ты на самом деле собираешься сказать. — Я люблю сушить цветы.

Рядом со мной Лиам раздраженно пыхтит, как будто мой ответ глупый.

— Я Лиам Уотерс, твой сосед по комнате — он смотрит на меня, и еще несколько человек смеются. Брови Джерико все еще крепко сдвинуты вместе. — Я люблю боль. Поэтому не бойся укусить меня за член, когда будешь сосать его сегодня вечером.

Я поворачиваю голову, и наши взгляды встречаются. Сначала я думаю, что он шутит, но в его темных глазах есть молчаливое обещание.

— Уотерс — очень неуместно.

Джерико делает пометку в своей таблице, но все в кругу смеются. Я имею в виду, что раньше слышала, как люди трахаются в душе, поэтому я тоже не воспринимаю его слишком серьезно.

Лиам пожимает плечами и скрещивает руки, откидываясь на спинку стула.

— Почему бы нам сегодня не начать с тебя, Уотерс? Поскольку ты, кажется, так хочешь поговорить, — Джерико постукивает кончиком ручки по папке, глядя на Лиама.

Они должны быть почти одного возраста. Какая тяжелая работа — относиться к людям своего возраста, как к детям. Особенно, когда очевидно, что никто из присутствующих совсем не уважает этого человека.

Лиам закладывает руки за голову и смотрит в потолок.

— Сегодня мне нечем поделиться. Я все еще люблю причинять себе боль — все еще гоняюсь за кайфом, чтобы чувствовать себя живым. Ничего не изменилось.

Джерико внимательно наблюдает за ним.

— И почему, как ты думаешь, ты постоянно стремишься к этому ощущению, Уотерс?

Голубые глаза Лиама блестят от боли.

— Потому что это лучше, чем ничего не чувствовать.

Я сжимаю руки в карманах худи. Трудно слышать, как другие говорят о своей темноте. Это больно. Но больше всего, я согласна с этим.

Психолог кивает и допрашивает дальше.

— Ты не замечаешь, что используешь это как форму самонаказания? Когда чувствуешь, что подводишь других?

Слабая, мрачная улыбка расплывается на губах Лиама, и он оглядывается на Джерико с решимостью, вспыхивающей в его голубых глазах.

— Да. Я заметил.

— Тогда ты не пытаешься что-то почувствовать, ты пытаешься облегчить свою вину, наказывая себя. И ты это знаешь. Хорошо поработал сегодня, Лиам. — Джерико перелистывает страницу, его глаза встречаются с моими. — Уинн, хотите попробовать?

Я с трудом сглатываю. Это не то, о чем я люблю говорить. Не только из-за осуждения, с которым я всегда сталкивалась, но и потому, что есть что-то особенное в том, чтобы говорить вслух то, что всегда существовало только в моей голове. Будто как только я это скажу… это станет реальностью.

Выставленная на всеобщее обозрение.

Я качаю головой и не свожу глаз с пола. Дождь на улице ритмично стучит по стеклам.

— Все в порядке. Ремингтон, давай. — Джерико движется к девушке слева от меня.

Мне трудно дышать. Я ничего не слышу.

Я никогда раньше не посещала терапевтических групп, и единственные люди, с которыми я говорила обо всем том дерьме в моей голове, — это я сама, мой брат и отдельные терапевты. Здесь по меньшей мере двадцать человек… все они слушают и ждут, когда я излью свою душу. Тревога переполняет меня.

Сеанс длится чуть больше часа. Каждый рассказывает о своей болезни, и чем больше я слушаю, тем легче, кажется, просто… выговориться. Все говорят коротко, и, как ни странно, после каждого рассказа я вижу, как с их глаз понемногу спадает тяжесть. Как будто разговор в безопасном пространстве помогает им. Я хочу попробовать еще раз завтра.

— Ладно, все на ужин. Сегодня вы хорошо поработали. — Джерико встает, и все следуют его примеру, направляясь в коридор, ведущий в столовую, как я предполагаю. — Колдфокс, можете задержаться на секунду?

Ненавижу, что он постоянно называет мою фамилию; это напоминает мне моего старого учителя физкультуры, который так делал со всеми. Лиам молча стоит рядом со мной. Я предполагаю, что он просто будет ждать меня, хотя мне бы этого не хотелось.

— Вы сегодня хорошо поработали, — говорит Джерико, — Большинство пациентов не разговаривают в первый день, так что не стоит расстраиваться. Завтра у нас будет полноценный сеанс, так что поешьте и отдохните сегодня.

Он похлопывает меня по спине, и я пытаюсь подарить ему искреннюю улыбку.

Лиам начинает смеяться, и пока я думаю, что это из-за моих мертвых глаз, Джерико, кажется, полностью шокирован его вспышкой.

— Что тут смешного?

Лиам качает головой, прикрывая рот, чтобы скрыть улыбку.

— Ничего.

— Увидимся завтра. Уотерс, веди себя хорошо и убедись, что у Колдфокс есть все, что ей сегодня понадобится.

Он прячет свой блокнот в сумку и выходит через другую дверь, чем все остальные.

Я неохотно следую за Лиамом, который ведет меня в кафетерий.

— Ты ужинаешь, потому что пропустила обед.

Поднимаю бровь в ответ на его требование.

— Ладно, что еще ты собираешься заставить меня делать, кроме поесть?

Он смотрит на меня через плечо.

— Конечно, я могу многое порекомендовать, раз уж ты спрашиваешь, солнышко.

Лиам

Уинн съедает небольшую булочку за ужином.

Это не мое дело, что она ест и сколько, и мне все равно… но она не пообедала.

Возможно, она не чувствует голода, потому что все еще находится в тумане после всего, что произошло. Я уверен, что сегодня у нее был тяжелый день.

Хватаю несколько батончиков мюсли с прилавка со снеками перед тем, как уйти. На всякий случай.

Когда за нами закрывается дверь, она выглядит такой уставшей, что я даже не пытаюсь шутить с ней. Сажусь на кровать, стягиваю толстовку, бросаю ее на письменный стол и хватаю с тумбочки дневник.

Глаза Уинн на мгновение заинтересованно смотрят на меня, прежде чем она возвращается к своей задаче — сложить одежду и собрать те несколько вещей, которые она разложила на своей стороне комнаты.

Я стараюсь давать ей личное пространство, действительно стараюсь, но это довольно трудно, когда она такая милая. Ее ум может меня раздражать, но она прекрасна. Ее большой свитер идеально достигает колен, а длинные носки заправлены в пушистые тапочки.

Длинные розовые волосы спадают ей на лоб и так и просится, чтобы я откинул их набок.

На моих губах появляется хмурая улыбка, когда я смотрю, как она мрачно засовывает несколько пар джинсов в комод. В ее взгляде есть что-то знакомое мне. На самом деле, он слишком похож на мой собственный. Темные круги под ее светло-карими глазами наполняют мою грудь желанием. Я хочу узнать ее полностью, так сильно, что мы никогда не сможем распутаться.

Она — олицетворение душевной боли, и я хочу, чтобы боль, которую она вселяет в мое сердце, осталась в нем навсегда.

— Что?

Моя голова приподнимается, и я перевожу взгляд на нее.

— А? — говорю я, как полный идиот.

Ее брови нахмурились, и она хмурится, глядя на меня, как будто я какой-то зверь.

— Почему ты на меня так смотришь?

Черт, мой взгляд опускается ниже и я вижу ее ночную рубашку, зажатую в руке. Она раздевается. Боже, помоги мне, Уинн одевает ночную рубашку в постель? Пожалуйста, скажите мне, что она надевает еще и шорты. Мысль о том, что под шелковой рубашкой только ее нижнее белье, приливает кровь к моему члену, от чего спортивные штаны становятся неудобно тесными.

— О, прости, я… не знаю, задумался. — Ее нахмуренность углубляется, и я чувствую себя полным мудаком. — Да, прости.

Переворачиваюсь лицом к окну, беру свой дневник, хотя сейчас мне совершенно неинтересно читать.

— Почему ты оставил это кольцо в моей больничной палате? — спрашивает она, и я слышу, как ее свитер падает на пол.

Мой стояк натягивает мои спортивные штаны. Я жалею, что надел серое — по крайней мере черное его бы скрывало.

— Какое кольцо? — спрашиваю я.

Очевидно, я знаю, о чем она говорит, но не думал, что она догадается, что это я его туда положил. Выходит, я не такой хитрый, как думал.

Она на мгновение замолкает, и я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, даже не задумываясь об этом, когда Уинн надевает черную шелковую ночную рубашку. Ее грудь обнажена, и, на удивление, на ней нет белья. Мой рот сразу же открывается и член мучительно пульсирует, когда новая кровь появляется там, умоляя.

Уинн опускает воротник через голову и смотрит на меня, как неприветливая ведьма, которой она и является. В ее глазах горит огонь. Она не опускает рубашку сразу — медленно проводит пальцами по подолу, натягивая ее на свою полную грудь, и на мгновение останавливается прямо над своей киской.

Выражение моего лица темнеет, меня охватывает голод, такой же чертовски плотский и необузданный, как и я сам. Я не люблю, когда меня дразнят, если я не могу получить приз.

— Лучше прикрой свою киску, если не хочешь, чтобы я сегодня вечером оттрахал тебе мозги, Уинн.

В ее глазах промелькнул страх, но она крепче сжимает подол рубашки.

Я не знаю, что она делает. Я уже предупреждал ее, и если она хочет поиграть, то я с радостью ее развлеку.

Перекатываюсь на край кровати и опускаю ноги на пол, мой член дает о себе знать. Ее глаза опускаются к нему, и голод, который поглощает каждую мою мысль, отражается и в ее взгляде.

Она натягивает рубашку и прищурившись, безжалостно смотрит на меня.

— Ты нарочно смотрел, поэтому я хотела, чтобы ты увидел, чего не получишь.

Ее соски твердые, ночная рубашка не скрывает их.

— Ты в этом уверена? — бормочу я низким, опасным тоном.

Она смотрит на меня так, будто не знает, что сказать, не раз опускает взгляд на мой набухший член, прежде чем закатывает глаза и залезает в свою кровать.

— Сколько тебе вообще лет? — спрашивает она, поворачиваясь лицом к двери своего шкафа, а не ко мне.

Я ложусь обратно и улыбаюсь. На самом деле это даже весело, что она здесь.

— Мне двадцать девять, а тебе?

— Двадцать шесть.

— Трагично, — шепчу я, не намереваясь, чтобы это прозвучало как издевательство, но так оно и есть.

Она не отвечает. После нескольких минут молчания я выключаю лампу. Уже перевалило за полночь, и я чертовски измотан. Рана на ребрах, которую я лечил в больнице, все еще болит, но тупой пульс меня уже не беспокоит. Мои глаза начинают закрываться, когда я слышу ее голос.

— Лиам?

— Да?

— Если я трагична, то кем же это делает тебя?

Я задумываюсь об этом на секунду.

— Жестоким.

Она хмыкает, но не раздраженно, а скорее с облегчением, то вид, после которого следует улыбка.

Мы больше не разговариваем. Я засыпаю, наблюдая, как ее тело мягко двигается с каждым вздохом.

Уинн

Мой сон такой же беспокойный, как и моменты пробуждения.

Я так чертовски устала… Даже мои сны не приносят мне ни покоя, ни облегчения от долгих, мрачных дней. Наоборот, они делают все еще хуже. Иногда мне снятся такие яркие сны, что я просыпаюсь еще более изможденной, чем была перед тем, как заснула.

Сегодня одна из таких ночей.

Хуже всего то, что эти сны даже не захватывающие. Я буду сидеть за столом, работать, ходить за продуктами, иногда даже просто гулять. Все, что я знаю, это то, что я очень, очень устала.

Потолок в моей комнате покрыт уродливыми слоями бежевой краски, которую давно пора было отремонтировать. Интересно, не оттуда ли идет запах плесени?

Старые окрашенные потолки — это все, что помогает мне оставаться в сознании в ночные часы. Как депрессивно.

Я переворачиваюсь на бок и подтягиваю одеяло ко рту, наблюдая, как Лиам делает равномерные вдохи. Его темные ресницы касаются щек в тусклом свете. По крайней мере, кажется, ему больше не больно. Несколько часов назад он разбудил меня тихим стоном от того, что, как я предполагаю, было ночным кошмаром.

Перевожу взгляд на окно. Дождь прекратился тридцать минут назад, но в воздухе все еще чувствуется влажность. Мне это нравится в дождливые дни. Ощущение тяжести заставляет меня чувствовать, что это нормально быть подавленной. Никто не осудит тебя, если ты грустишь в дождливый день.

Тихое чириканье привлекает мое внимание к тумбочке Лиама. Его телефон загорается, и он просыпается, постукивая по экрану, чтобы выключить будильник. Я закрываю глаза, так что если он посмотрит на меня, то подумает, что я сплю.

Лиам тихо встает, натягивает на голову капюшон и надевает кроссовки. Я медленно поднимаю голову, когда он выходит из комнаты и закрывает дверь.

Куда он, блять, идет в четыре утра?

Подхожу к двери и выглядываю в коридор. Там уже пусто и тихо — Лиама нигде не видно. Хмурю брови. Может, он просто пошел в ванную или еще куда-то.

Я жду, пока он вернется, глядя в потолок и думая о том, какие занятия у меня сегодня будут. Когда проходит тридцать минут, я отсоединяю телефон от зарядного устройства и начинаю печатать все свои претензии Джеймсу.

Уинн: Как ты мог оставить меня здесь, не сказав, что этот центр нетрадиционный? Ты знал, что мой сосед по комнате — мужчина?

Джеймс: Господи, сейчас четыре утра, мне еще и снотворное к твоим рецептам добавить?:)

Уинн: Пошел ты… да, это было бы на самом деле хорошо, лол.

Джеймс: Люблю тебя. Извини за соседа, он в твоем вкусе? Может, это не так уж и плохо.

Уинн: Он — это нечто. Я тоже тебя люблю.

Я не могу не улыбнуться. Джеймс никогда не выключает телефон, так что, возможно, он ждал, что я напишу ему смс и пожалуюсь. Я давно этого не делала… и почему-то от этого мне становится легче.

Минуты идут за минутами, и я ловлю себя на мысли о старом соседе Лиама по комнате. Кем он был? Замечал ли он, как Лиам просыпался посреди ночи, или имел крепкий сон? Кросби. Я хочу узнать о нем больше. Я запишу себе на заметку, чтобы расспросить завтра, когда Лиама не будет рядом.

Дверь со скрипом открывается, и Лиам заходит. Он закрывает за собой дверь и прижимается к ней телом, словно уставший, тяжело дыша.

Куда он ходил? Почему в такое время?

Я сажусь в постели, и его голова наклоняется в мою сторону.

— Что? — ворчит он, кажется, то ли пьяный, то ли от боли.

Я бью кулаком по простыням. Он такой невыносимый.

— Куда ты ходил в такое время?

Его фигура темна в тусклой комнате, и я не могу разглядеть черты его лица, но тон голоса резкий, когда он говорит:

— Это не твое дело. Возвращайся ко сну.

Он ведет себя довольно странно, и я нажимаю кнопку прикроватной лампы. Она освещает комнату, и мой живот скручивается при виде Лиама.

Его одежда мокрая, обувь покрыта грязью, и… с костяшек его пальцев капает кровь.

Выражение его лица непроницаемо, он смотрит на меня с яростью.

— Боже мой. — Я вскакиваю с кровати и осторожно подхожу к нему. — Что случилось?

Тянусь к его руке, но он отдергивает ее и смотрит на меня смертельным взглядом.

— Я сказал, иди спать, Уинн.

Ноги дрожат, но я отказываюсь двигаться.

— Я спросила, что случилось.

Мы стоим лицом к лицу, сверля друг друга яростными взглядами. Наконец его каменное выражение лица смягчается, он снимает обувь и толстовку.

Вздыхает, когда я стою неподвижно, ожидая ответа.

— Я просто вышел прогуляться.

— И пораниться?

Он смотрит на меня с раздражением, прежде чем пробормотать:

— Да.

— Ты сказал, что мы должны останавливать друг друга. Я настаиваю на этом.

Я успокаиваю свое дыхание и пытаюсь снова дотянуться до его руки. На этот раз он не вырывается. Лиам позволяет мне схватить его руку, и его глаза устало встречаются с моими.

Я поднимаю его рукав и вижу длинный порез, тянущийся по предплечью — не над артерией, а сбоку. Его кровь горячая и липкая, капает на пол и наполняет воздух металлическим запахом.

— Лиам, — не веря своим глазам, бормочу я.

Как он мог сделать это с собой намеренно… Он проснулся посреди ночи, чтобы сделать это? Зачем?

— Я в порядке, — рычит он, отдергивая руку назад.

— Так не годится, — протестую я и направляюсь к его тумбочке, открываю ее и хватаю марлю и пластырь. По дороге прихватываю его свежую одежду. — Надо тебя помыть.

Он сам не свой. Ему плохо, и уже потерял много крови.

Лиам непонимающе смотрит на меня. Я воспринимаю это как согласие и веду его обратно в коридор к ванной комнате.

На улице кромешная темнота. Дождь снова начинает стучать в окна, а ветер стучит стеклами.

Я включаю свет в душе, и часть ванной комнаты освещается. Лиам просто смотрит на меня и послушно следует за мной. Слава Богу. Но это так не похоже на человека, которого я знаю всего день.

Вода в душе быстро нагревается, и я приглашаю его войти. Его рука все еще кровоточит, но, по крайней мере, выглядит так, будто кровь свернулась достаточно, чтобы немного замедлиться.

— Держи руку подальше от воды.

Он кивает, раздевается, не волнуясь и не обращая внимания на мой пристальный взгляд, ступает под парящую воду. Я пытаюсь отвлечься на что-то, кроме его тела, поэтому сосредотачиваюсь на крови на своих руках.

Это так похоже на ту ночь, когда я пыталась умереть. Красный. Все оттенки красного. Сначала яркий, а затем густо-малиновый и розовый, переходящий в темно-бордовый.

Я подхожу к умывальнику и трижды споласкиваю руки, стараясь не думать ни о чем, кроме той ночи. Сердце колотится в груди, заставляя меня больше сосредоточиться на дыхании.

Душ выключается, и Лиам садится на скамейку рядом с кучей чистой одежды, которую я принесла с собой. Беру с вешалки полотенце и протягиваю ему, не отводя от него глаз.

— Я знал, что ты ханжа.

Мои щеки вспыхивают.

— Лиам, давай не сейчас?

Он смеется и обматывает полотенце вокруг талии. Когда он прикрыт, я вытираю рану и мажу ее мазью. Вероятно, ему не нужно накладывать швы, но рана глубокая. Я аккуратно накладываю марлю на мазь, а затем заворачиваю руку.

— Вот.

Я подворачиваю край, чтобы он не задирался, и присаживаюсь на корточки, прежде чем взглянуть на него.

Глаза Лиама темные, впалые и страшные. У него даже нет своего обычного гнева. Волосы мокрые, потому что он не позаботился их высушить.

Я беру еще одно полотенце и бросаю ему на голову.

— Я буду в комнате. Пожалуйста, не делай больше ничего сегодня вечером, я устала и не очень хочу делать это снова.

Жду минуту, и когда он не отвечает, ухожу.

У меня такое чувство, что я здесь работаю.

В коридоре темно и тихо, в нашей комнате царит приятная тишина. Я чувствую, что могу проспать несколько дней. С грязными ботинками Лиама придется подождать до завтрашнего утра.

Я раздеваюсь и натягиваю мешковатую рубашку, а затем падаю в кровать.

Дверь открывается через несколько минут.

Шаги Лиама останавливаются возле моей кровати, и я колеблюсь, прежде чем открыть глаза. Он смотрит на меня сверху вниз, волосы сухие, а в глазах отчетливо мелькивает гнев.

Дерзость.

— Не за что, — бурчу я и переворачиваюсь на кровати, натягивая одеяло на голову, желая, чтобы он просто оставил меня в покое.

Кровать опускается, и мое сердце подпрыгивает в груди, когда он наваливается на меня всем своим весом. Откидывает одеяло, чтобы увидеть мои глаза.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает он, не беззлобно, но его голос низкий и лишенный тепла.

— Потому что тебе было больно и я…

— Не об этом, — шипит он. — Кто… Кто сделал тебе так больно, что ты хотела умереть?

Он пристально смотрит мне в глаза. Наклоняется надо мной и прижимает к себе. Не думаю, что он намерен позволить мне заснуть без ответа.

— Ну, это был не один человек.

Лиам выжидательно смотрит на меня.

— А зачем тебе это знать? Я думала, что оттолкнула тебя.

Я пытаюсь высвободиться из-под одеяла, но он крепче держит меня.

— Так и есть. — Я борюсь с болью, которую причиняет мне обида. — Но это делает тебя еще более удивительной. Опять же, кто мог посеять такое темное, зловещее семя в такое сердце, как твое? — Его глаза смягчаются.

Это был комплимент?

Сердце в груди сжимается и мне становится трудно дышать. Начинает кружиться голова, и Лиам замечает это, поднимая бровь.

— Мне нужны мои лекарства, — бормочу я.

Как я могла забыть их принять? Первый день, и это полное дерьмо.

Его брови обеспокоенно сводятся, и он хватает несколько бутылок с тумбочки, протягивает их мне и терпеливо наблюдает, как я откупориваю их и пью по одной из каждой бутылки.

— Что с тобой? — спрашивает он, когда я делаю несколько глотков воды.

Смотрю на него боковым зрением.

— У меня больное сердце. Так что если бы ты мог воздержаться от того, чтобы прижимать меня к кровати, было бы замечательно. Стресс и тревога ухудшают побочные эффекты.

Его лицо заметно бледнеет, а глаза омрачает вина.

— Я не знал… Прости.

— Может, теперь мы просто ляжем спать?

Я откладываю таблетки и ложусь на спину. Лиам еще несколько минут сидит на моей кровати, прежде чем возвращается на свою.

Уинн

Когда я принимаю душ и одеваюсь, спеша на первый сеанс этого дня, уже десять часов.

Пропустить завтрак — это нормально. Я нашла несколько батончиков мюсли на своем столе и прихватила один по дороге в тренажерный зал. По словам Джерико, физические упражнения имеют решающее значение для психического здоровья, и мы всегда начинаем свое утро с часовой тренировки.

Я поглощаю батончик мюсли и настраиваюсь на то, что сегодня встречу еще больше незнакомых лиц. К счастью, сегодня утром в душевой было довольно пусто, кроме нескольких других женщин.

Тренажерный зал находится на втором этаже и выходит на заднюю часть поместья. Я нерешительно захожу в комнату, а там стоит Джерико.

— Доброе утро, Колдфокс. Выглядите так, будто спали дерьмово, — бормочет он, отмечая мое имя в своем блокноте.

Я изображаю улыбку.

— Да, видимо, волнение первой ночи, — вру я.

Когда я проснулась, Лиама уже не было в комнате, и я понятия не имею, как выглядит его расписание. Но я чувствую облегчение, что не вижу его имени в списке Джерико.

— Да, это скоро пройдет. Кроме того, ваш брат связался с нами сегодня утром и попросил снотворное для вас, так что я передам его вам до вечера.

Он смотрит поверх моей головы, когда еще несколько пациентов заходят и направляются к беговым дорожкам в глубине помещения.

— Спасибо, — бормочу я и обвожу взглядом комнату.

Кажется, что каждый находится в своей зоне. Большинство людей в наушниках или с кем-то рядом.

Среди вариантов — беговые дорожки, кардиотренажеры, эллиптические тренажеры или штанги.

Я устраиваюсь на беговой дорожке в передней части комнаты, чтобы по крайней мере смотреть на лес и низкие облака, тяжелые от дождя.

Кто-то становится на беговую дорожку справа от меня. Я не поднимаю глаз, потому что нажимаю низкую скорость на тренажере. Лента начинает двигаться, и я иду уверенным шагом.

Несколько других пациентов за моей спиной разговаривают тихими голосами. Я не могу не подслушивать.

— Ты видела обновление в коридоре? — спрашивает одна женщина у другой.

— Нет, а что?

— В вестибюле теперь есть видеонаблюдение, и если покидаешь «Харлоу» навсегда, то надо выписаться, иначе сочтут пропавшим без вести.

Вторая девушка на мгновение замолкает.

— Ты думаешь, это из-за тех пропавших людей?

— Десять лет назад? Я не думаю, что они действительно пропали. Мне кажется, что они мертвы и похоронены в подвале.

Подождите, пропавшие люди? Как статьи в дневнике Лиама?

— Сидни говорит, что если ночью не прижать обувь к двери, то они будут шептать под ней, — со страхом говорит другая девушка.

Я не смогла бы идти тише, даже если бы попыталась, так как отчаянно прислушиваюсь к каждому их слову. Страх пронизывает мое тело. Как я не слышала об этом? Опять же, это Монтана, где ничто никогда не является большой проблемой, кроме бизонов в Йеллоустоне.

— А что это за розовые волосы?

Я физически подпрыгиваю, и из моего горла вырывается тоненький визг.

Смотрю на мужчину справа от меня. Его легко узнать по красивым чертам лица. Один из немногих, кого я помню со вчерашнего дня.

Он смеется, включая беговую дорожку.

— Блять, извини за это. Не хотел тебя напугать.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Лэнстон, да?

Он улыбается и кивает.

— Да, я удивлен, что ты помнишь. И я имел в виду свой вопрос в хорошем смысле. Мне нравятся твои волосы. Мне интересно, почему розовые? — Лэнстон нервничает, и его щеки уже ярко краснеют.

Его черная футболка марки «Under Armour» плотно прилегает к скульптурной груди.

Серые спортивные штаны также не оставляют места для воображения.

— Розовый — мой любимый цвет. Я покрасила его после того, как уволилась с корпоративной работы, знаешь, просто наперекор всему.

Я криво улыбаюсь ему.

Лэнстон смеется. Его низкий грохот успокаивает меня. Он один из тех людей, которые излучают тепло.

От его улыбки хочется улыбаться.

Хотела бы я быть такой. Хотела бы я иметь такое тепло.

— Тебе очень идет.

— Спасибо, — говорю я, возращая взгляд к окну с видом на лес.

Разговор позади нас закончился, но их слова тяжело звучат в моей голове. Что произошло в «Святилище Харлоу»?

Мы идем молча несколько минут, прежде чем он снова начинает говорить.

— Ты ладишь со своим соседом?

Я вздыхаю, и мои брови хмурятся от разочарования при одном лишь упоминании о Лиаме.

— Не особо, нет.

Лэнстон хихикает себе под нос.

— Знаешь, я не удивлен. Лиам тоже ненавидел меня, когда мы впервые встретились.

Я смотрю на него с интересом. Они друзья или что? Я в шоке, учитывая, какой холодный Лиам. Лэнстон — его полная противоположность.

— Ты тоже мазохист? — спрашиваю я. Не могу вспомнить, упоминал ли он о своей болезни на вчерашнем сеансе.

— Нет, я был склонен к суициду. Хотелось бы думать, что сейчас мне лучше, но я все равно иногда падаю в эту яму. Понимаешь?

Его улыбка исчезает, в его глазах мерцает уязвимость.

— Да, понимаю.

Лэнстон, он как я. Маленький свет в этом темном, одиноком месте.

Я колеблюсь, прежде чем решаюсь немного открыться. Почему с незнакомцами так легко говорить? Думаю, из-за отсутствия истории.

— Сейчас я чувствую себя нормально. Я знаю, что в глубине души не хочу умирать. Мне нравится смотреть из окна на облака, касающиеся деревьев. Мне нравится чистый воздух в моих легких. Мне нравится быть здесь. Но сегодня все может измениться. Завтра все может измениться. Неизвестно, что меня подтолкнет. Что заставит меня сдаться? Я знаю, что я больна. Но в эти темные моменты… я не могу мыслить рационально. Я не в себе.

Лэнстон хмурится, и его карие глаза смотрят на меня с глубоким сочувствием.

Он бормочет:

— Я тоже ненормальный, Уинн. Ты не одна в этом замке трагедии.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд.

— Так Лиам ненавидел тебя? — спрашиваю я, не понимая, как Лиам мог пережить болезнь Лэнстона. Кажется, это единственная причина, почему он меня так не любит.

— Да, этот мудак сводил меня с ума. Он не переставал говорить о том, почему я должен ценить свою жизнь. Как мне повезло, что я могу испытывать эмоции настолько полно, что они переполняют меня. — Он делает паузу, когда мое выражение лица меняется на ужас, и смеется, показывая свои идеальные зубы, задевая меня за живое. — Я знаю, долбаный монстр, да? Ну, я тоже сначала так подумал. Но потом у меня был очень сильный психический спад. — Его улыбка тускнеет, а взгляд становится отстраненным от воспоминаний. — Я пытался убить себя в ванной комнате. Было очень раннее утро, так что я не думал, что кто-то найдет меня до рассвета. Но в ту секунду, когда мои ноги покинули табуретку, Лиам уже держал меня, не давая весу моего глупого поступка убить меня.

Лиам спас его… Интересно, было ли это случайно — или Лиам был на одной из своих странных утренних прогулок и просто наткнулся на него.

— И после того случая мы стали неразлучными. Мы сидели рядом за едой, проводили время вместе. Мы даже сделали одинаковые татуировки.

Лэнстон поднимает рукав и показывает свою татуировку — римскую цифру II.

— Так ты говоришь, что он не полный мудак?

Я сохраняю невозмутимый вид.

— Да, внешне у него суровый вид, но внутри он просто чудо. Не позволяй его начальной страшной фазе напугать тебя.

Джерико включает свет, чтобы привлечь наше внимание, и объявляет, что утренняя тренировка закончилась.

Лэнстон стонет, выключая тренажер.

— У нас едва хватает времени на утреннюю тренировку. Куда ты направляешься дальше? — спрашивает он, прежде чем сделать глоток воды.

Я беру телефон и проверяю расписание.

— Тет-а-тет с доктором Престином.

— Оу.

— Ага.

Лэнстон похлопывает меня по спине, когда я спускаюсь с беговой дорожки, и направляется к двери.

— С тобой все будет хорошо. Только не жди много болтовни. Престин похож на горгулью.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Какое странное сравнение.

Он пожимает плечами и толкает меня.

— Увидимся за обедом?

Я киваю, когда мы расходимся в коридоре. Смотрю вслед Лэнстону, пока он не исчезает внизу на лестнице. Я только что нашла здесь своего первого друга?

Первого друга, который у меня появился за долгое время.

Кабинет доктора Престина находится в углу второго этажа, лицом к фасаду особняка. Он светлый, с многочисленными окнами по обеим сторонам комнаты. Его стол изысканный, сделанный из темного, глянцевого дуба. За ним висит его докторская степень, а также много трофеев, которые он, очевидно, выиграл за свои исследования в области психического здоровья.

— Как вы адаптируетесь, мисс Колдфокс?

Доктор Престин смотрит на меня сквозь свои очки в толстой оправе. Он, безусловно, выглядит таким же уставшим и бесстрастным, как и тогда, когда я встретила его в больнице.

— Хорошо, — без намеков заявляю я.

Он записывает несколько предложений в блокнот, а затем возвращается на свое место и задумчиво переплетает пальцы.

— Вы считаете своего соседа по комнате подходящим? Уотерс — ваш партнер, так?

— Он… подходит. Это правильно.

Боже, он говорит о нас, как о лабораторных крысах. Наверное, мы для него и есть крысы, люди, на которых он наступает, чтобы получить кровавые трофеи, которыми так гордится, висящие на никчемных гвоздях на его серых стенах.

— Все в порядке? Уотерс, пожалуй, наш самый нестабильный пациент, и его труднее всего вылечить. Наверное, учитывая ваши особенности, вы уже успели поссориться?

Доктор Престин давит на меня.

Мои кулаки сжимаются по бокам, и я не могу удержать презрение в голосе, когда говорю:

— Да, с ним все в порядке. Мы разошлись во мнениях по нескольким вопросам, но с этим можно справиться.

Сделай это для Джеймса. Сделай это, чтобы стать лучше, — ругаю я себя.

Доктор Престин смотрит на меня несколько минут, прежде чем кивнуть.

— Понятно. Очень хорошо.

Остаток сеанса он проводит, рассказывая о новых лекарствах, которые хотел бы попробовать, и скучных психологических вещах, большинство из которых я не понимаю. Затем он отпускает меня, кивнув головой и сказав:

— Увидимся на следующей неделе.

Я беру в столовой яблоко и итальянский сэндвич-ролл. Здесь полно свободных столиков, но я выхожу во двор, чтобы подышать свежим воздухом. Трифутовая каменная стена, ограждающая грядку, сухая, поэтому я сажусь и вытираю яблоко свитером, прежде чем откусить кусочек.

Бархатцы и хризантемы ярко-желтые и оранжевые, приятный контраст к темной, пасмурной погоде. Мне нравится сидеть в одиночестве. Некоторые люди ненавидят это, даже чувствуют себя уязвимыми, но нет ничего более умиротворяющего, чем наслаждаться собственной тишиной. Существуешь только ты, больше никого.

— Эй, я тебя искал.

Веселый голос Лэнстона отвлекает мое внимание от садовых цветов, и я вижу Елину и Лиама позади него.

Вот вам и одиночество.

— Сегодня хороший день, так что я решила подышать свежим воздухом.

Я улыбаюсь изо всех сил. Лэнстон и Елина поворачиваются ко мне и охотно садятся, а Лиам лишь дарит мне непристойную, саркастическую улыбку, которая говорит о том, что он знает, что моя улыбка фальшивая.

Ненавижу этого человека.

Мой взгляд задерживается на его руке, где я перевязывала его сегодня утром. Его худоба хорошо скрывает рану, и я уверена, что никто ничего не заподозрит.

Елина смотрит на Лиама, который сидит рядом со мной, так близко, что мы касаемся плечами.

— Можешь сесть рядом со мной, — щебечет ему Елина. Лиам выхватывает яблоко из моей руки и откусывает. Я делаю глубокий вдох, игнорирую его. Брови Елины сводятся вместе. — Ты уже знаком с Уинн?

Ее зеленые глаза поднимаются на Лиама.

Он откусывает еще один кусок яблока и улыбается.

— Да.

— Они соседи по комнате, Елина, — бормочет Лэнстон, разворачивая свой сендвич.

Ее щеки краснеют, а глаза мигают на меня. Я все еще сжимаю свой сэндвич сильнее, чем намеревалась.

— Это несправедливо.

Она резко встает и врывается обратно в здание.

Я поднимаю бровь и смотрю на Лэнстона. Он выглядит уставшим. Интересно, не вздремнул ли он после утренней тренировки.

— Что это с ней?

— Елина склонна к вспышкам гнева. Не помогает и то, что она влюблена в Лиама.

Что ж, в этом есть смысл.

— Почему ты тогда ее проигнорировал? Это было грубо.

Лиам пожимает плечами.

— Она раздражает. Я никогда не был с ней добрым, так что не моя вина, что она запала на меня.

Лэнстон смеется, но останавливается, когда я бросаю на него предостерегающий взгляд.

Мы втроем молчим секунду, прежде чем я улыбаюсь. Лэнстон игриво толкает меня локтем.

— Думаю, это твоя первая.

— Моя первая что?

Лиам наклоняется, чтобы посмотреть на мое лицо. В его глазах появляется блеск, и он бормочет:

— Твоя первая настоящая улыбка.

Уинн

Лэнстон пригласил меня и Лиама потусить в его комнате сегодня вечером.

Он один из немногих, кто имеет здесь собственную комнату. Очевидно, раньше он делил комнату с Елиной, но из-за ее биполярного поведения и его улучшения самочувствия, он был награжден лучшей комнатой в поместье.

Я не могу не задаться вопросом, знал ли Джерико или персонал о том, что Лиам нашел его тем утром, когда он пытался покончить с собой. Очевидно, что нет. «Нетрадиционный» — это очень слабый термин для описания этого места.

Очень, очень расплывчатое слово.

У Лиама звонит телефон, и он немедленно проверяет его.

— Скажи Елине, чтобы она прекратила пытаться переспать с тобой, — шутит Лэнстон.

— Это не Елина, это моя мама, — говорит Лиам так, будто ему это не очень нравится.

Он прячет телефон обратно в карман своего черного худи, не отвечая ей.

— Попкорн?

Лэнстон протягивает мне пять разных пакетиков с ароматизированным попкорном. Я улыбаюсь и указываю на один из них.

— Не может быть, это и мой любимый!

Он бросает пакетик зерен в микроволновую печь и опирается на стол, жадно уставившись в настольную игру, которую приготовил для нас сегодня вечером.

Лиам закатывает глаза, раскладывая доску. Мы играем в версию «Clue»¹, которая происходит в «Святилище Харлоу».

Господи, кто на земле думал, что это хороший дизайн? Это вызывает у меня иррациональный страх, что в этом месте живут призраки. Зачем кому-то делать таинственную игру, основанную на этом месте? Неужели в этих стенах произошло что-то достойное фильма ужасов? Мой разум безудержно прокручивает в голове все, что могло здесь произойти.

— Ты не любишь попкорн?

Я поднимаю бровь, глядя на Лиама. Он молчит после утренней музыкальной сессии.

Стреляет в меня мрачным взглядом.

— Конечно, я люблю попкорн. Просто Лэнстон очень радуется, когда ты любишь то же, что и он.

Я не могу не заметить его раздраженный тон и то, как он пытается скрыть это, делая глоток из своего стакана воды.

Лэнстон легко улыбается ему, поднося миску со свежеприготовленным попкорном.

— Ты обвиняешь меня? Я одержим ею.

Он подмигивает и целует меня в щеку, когда садится рядом со мной.

Мои щеки горят от его поцелуя и розового вина, которое я потягиваю. У него есть собственная тайная заначка алкоголя, такой бунтарь. Привязанность Лэнстона настолько естественна, что мне кажется, будто я знаю его вечность. Его улыбка невесома, а разговор с ним никогда не кажется принудительным. Он такой добрый и внимательный, человек, которого ваши родители приветствовали бы дома с распростертыми объятиями и надеялись бы на новости о помолвке.

Выражение лица Лиама идеально приучено к пустому взгляду, но проживание с ним в комнате в течение нескольких дней научило меня многому об этом пустом взгляде. Он кипит внутри. Решив, что лучше не подливать масла в огонь, я меняю тему разговора.

— Так зачем эта жуткая игра?

Встряхиваю розовое вино в бокале и пытаюсь поймать несколько гранатовых зернышек со следующим глотком.

Лэнстон смотрит на доску так, будто это что-то невероятное.

— Расположение комнат точно соответствует этому зданию. Ходят слухи, что орудия убийства и персонажи игры основаны на нераскрытых событиях, произошедших здесь.

Я ставлю стакан и наклоняюсь вперед с выражением ужаса на лице.

— Нет.

Это то, о чем те девушки говорили раньше. Я заметила плакат, о котором они тоже говорили, с обновленными правилами выезда и пребывания в группах при выходе с территории.

Глаза Лиама мерцают, а на губах появляется красивая улыбка.

— Да, я тоже слышал, что это правда. — Он поднимает карточку и показывает ее мне. Внизу написано имя Моника. На ней изображена красивая молодая женщина. У нее вьющиеся темные волосы, свитер до подбородка. — Никто точно не знает, какие из этих историй правдивы. Понимаешь, они все связаны между собой, но никто не знает, что с ними произошло.

Мои глаза не могли бы стать шире, если бы я пыталась, а руки заметно дрожат. Выжидательно смотрю на Лиама.

— Ты знаешь эти истории? — допытываюсь я.

Лэнстон смеется и бросает в рот попкорн.

— Похоже, у нас появился еще один любитель ужасов, Лиам.

— Ну?

Я смотрю между ними.

Лиам кивает Лэнстону, тот улыбается, встает и выключает свет. Мы погружаемся в темноту, и мое сердце колотится от страха.

Лэнстон в темноте возвращается на свое место и садится близко, так что мы касаемся плечами. Зажигалка Лиама искрится, и он зажигает свечу в центре стола. О, старые добрые страшилки, да?

— Вы, ребята, часто это делаете, что ли?

Я шепчу Лэнстону, но он шикает на меня. Он хватает меня за руки, и я не могу удержаться, чтобы не засмеяться, глядя на то, как они это разыгрывают.

Это что-то драматическое и мрачное, как в фильме ужасов. Но я позволяю им доиграть до конца. Прикольно быть втянутой во что-то такое банальное. Год назад, в моей корпоративной жизни, я бы насмехалась и называла их детьми, но сейчас я могу оценить их неподдельное веселье.

Зачем делать жизнь скучной из-за размытых границ, которые рисует для нас мир взрослых? Я хочу быть ребенком. Хочу быть свободной от всего темного ночью.

Я впитываю все это в себя, пока Лиам прочищает горло. Я полностью затаила дыхание в ожидании старых историй о призраках. Его резкие черты лица еще четче вырисовываются в тусклом, мерцающем свете. Свет волнообразными движениями рисует тени на его подбородке и скулах. Его глаза сосредоточены исключительно на мне, и голод в них вызывает желание в моей груди.

— Десять лет назад Моника была бизнес-леди. Скромной. Причудливой. Ей было чуть за тридцать. Когда она пережила семейную трагедию и обнаружила, что психически нездорова, то стала жертвой «Святилища Харлоу».

Это те же слухи, о которых я слышала от других — те, что были в статьях Лиама о людях, пропавших без вести десять лет назад? Лэнстон подсаживается ближе ко мне, пока Лиам продолжает.

— Она нашла здесь друзей: Чарли, Бев и Нед. Она также нажила врагов: Брук и Винсента. Эти пятеро были больны. Все были преданы «Харлоу», как и Моника. Но один за другим они исчезли. В каждой истории порядок меняется; никто не может сказать наверняка, кто исчез первым. Но один факт остается неизменным: кто-то сбежал. Кто-то закончил то, что начал в «Харлоу».

Я открываю рот, чтобы перебить, но Лэнстон снова шикает на меня, крепко обнимая и хихикая.

— Говорят, что их кровь до сих пор здесь под слоями краски. Что их кости похоронены в подвале под цементом. Но никто так и не нашел этих шестерых. Говорят, что иногда их можно увидеть в комнате отдыха ночью, в отражении окон, как они смотрят на дождь и плачут. Некоторые говорят, что они до сих пор живы и продолжают жить дальше. Но никто, даже персонал, не знает наверняка.

Лиам останавливается и задувает свечу. Лэнстон встает и снова включает свет. Они оба смотрят на меня, ожидая увидеть в моих глазах страх или что-то подобное, но видят лишь очень недовольное выражение лица.

— Что это, черт возьми, было

Я скрещиваю руки.

Улыбка Лэнстона исчезает.

— Это тебя не напугало?

— Нет, это не имело никакого смысла.

Лиам качает головой.

— Вот почему они сделали версию игры «Clue». Это работает для игры, не так ли? Полно сюжетных дыр и тайн. Множество концовок и всего такого.

Я нахмурилась на него.

— Видимо, да, но как персонал мог не знать, что с ними случилось? У них же есть досье на каждого из нас, разве нет?

Я осознаю, что обеспокоенно тереблю подол свитера, и быстро сжимаю руки в кулаки, чтобы унять нервный тик.

— Конечно, но это также добровольное заведение. Многие люди за эти годы просто решили взять и уйти.

— Как ты думаешь, что случилось с Крос… — Лэнстон останавливается и быстро прикусывает язык.

Лиам бросает на него предостерегающий взгляд, и его челюсть сжимается.

— Люди постоянно уходят без предупреждения. В этом вся суть.

Знаю, что не должна давить, но я все равно это делаю. Может, это все вино, но я очень хочу знать. Кросби был соседом Лиама по комнате до меня. Что с ним случилось? Он тоже исчез?

— А кто такой Кросби? — спрашиваю я, прикипев к Лэнстону взглядом.

— Ушёл, — восклицает Лиам, а Лэнстон рассеянно смотрит на настольную игру. — Давайте уже поиграем.

Мне нужно спросить Лэнстона наедине, иначе я никогда не получу ответа.

Я беру карточку, Лэнстон тоже. Мы просматриваем правила, повторяем движения и начинаем играть раунд.

Какая странная история. Интересно, были ли они настоящими людьми. «Харлоу», безусловно, настоящий, и комнаты, кажется, тоже. После того, как я услышала рассказы девушек о людях и увидела плакаты о выезде и безопасности, считаю, что это должно быть по крайней мере частично реально. Сама доска странная, с изображениями насекомых и костей, разбросанных по комнатам, как украшения. Я уже видела эти изображения раньше…

Дневник Лиама.

Откуда у него записи об этой игре? Его дневник был переполнен исследованиями, некоторые из которых были написаны на латыни.

Он тоже верит в это.

Мне нужно еще раз взглянуть на его дневник.

Мы заканчиваем игру и смеемся, выпивая еще несколько стаканов, прежде чем мы с Лиамом возвращаемся в свою комнату. Уже далеко за полночь, а он с гримасой на лице продолжает проверять свой телефон.

Я дважды спрашиваю его, что случилось, но он не отвечает, поэтому прекращаю разговор.

Спрошу его завтра.

Уинн

Первая неделя прошла не так уж и плохо.

Джеймс регулярно пишет мне смс, убеждаясь, что я принимаю лекарства и следую всем рекомендациям психологов. Я говорю ему, что все хорошо. Да, обычная рутина, но ничего страшного.

С этим можно справиться, напоминаю я себе.

Снотворное очень помогает. Я сплю всю ночь и просыпаюсь утром хорошо отдохнувшей. Лиам не будил меня больше с первой ночи. Судя по тому, что я вижу, как он одевается утром, у него нет новых порезов, так что, надеюсь, это означает, что он больше не убегает тайно.

Отдельной историей было избегание мужского расписания принятия душа.

Я не стесняюсь своего тела. Нет. На самом деле, я думаю, что выгляжу довольно хорошо.

Но я ненавижу, когда люди смотрят на меня.

Раннее утро — это единственное время, когда я (и еще несколько женщин, которые встают рано) могу попасть в ванную комнату. В среду я проснулась поздно, а в душ пошла в девять.

Никогда. Опять.

Мужчинам было на что посмотреть, и каждая кабинка была заполнена. Кто-то трахался, кто-то беззаботно пел и наслаждался душем, а я, как олень в свете фар, старалась зайти и выйти как можно быстрее.

Слава Богу, что Лиама там не было.

На выходе я столкнулась с Лэнстоном, и глубокий красный цвет его щек подсказал мне, что он, должно быть, видел каждый дюйм моего тела.

С этим можно справиться.

Сессии уже становится все легче выдерживать. У меня одно и то же расписание каждый день, кроме вторника, когда я встречаюсь с доктором Престином после утренней тренировки. Я до сих пор не играла на пианино во время музыкальной сессии. Как и Лиам, которого я была удивлена увидеть там вместе со мной. Мы просто по очереди садимся за пианино, когда нас вызывает Джерико.

Удивительно легко подчиниться и плыть по течению. Без внешних факторов, таких как социальная жизнь, работа, семья и давление со стороны самой себя, чтобы сделать больше, я понимаю, что жизнь здесь не так уж и плоха.

Несколько людей, которых я называю своими друзьями, болеют так же, как и я, и я никогда не чувствовала себя более похожей на других.

— Какие планы на выходные?

Елина берет розовый лак и наносит на ногти свежий слой. Я останавливаюсь на нюдовом бежевом. В моей комнате уже воняет испарениями лака для ногтей, и я даже открыла окно перед началом покраски. Лиам устроит истерику — я просто знаю это.

— У меня нет никаких планов.

Она ставит бутылочку на место и смотрит на меня.

— Правда? У тебя ничего нет с Лиамом?

Кажется, она больше раздражена из-за меня, чем ревнует. Ей было трудно принять то, что я его соседка по комнате, но я заверила ее, что мы не ладим.

— Ты действительно удивлена? Он почти не разговаривает со мной, а когда мы разговариваем, то либо спорим, либо говорим о том, как сильно не любим друг друга.

Я вздыхаю, заканчивая слой лака на большом пальце, прежде чем дунуть на него, чтобы он быстрее высох.

Елина опускает глаза, сгорбившись.

— Ну, он хотя бы с тобой разговаривает. На меня он даже не смотрит.

Она дуется и рисует черепа на ногтях белым цветом.

Лиам всегда смотрит на меня, постоянно наблюдает за мной, когда мы находимся в одной комнате. Кажется, я не могу убежать от его ледяного взгляда.

— А что ты делаешь на выходных?

Я меняю тему.

Елина наклоняет голову так, что ее светлые волосы спадают на плечо, когда она пытается найти лучший угол обзора при освещении.

— Я была в городе на прошлых выходных, но там не было чем заняться. Есть только один бар и тату-салон.

Бейкерсвилль довольно маленький. Я в шоке, что там даже есть тату-салон.

— Хочешь, встретимся утром в холле и вместе что-то спланируем? — говорю я небрежно.

У меня не получается приглашать людей куда-то потусоваться, и я не боюсь это признать.

Она молчит и смотрит на меня боковым зрением.

— Прости, Уинн. У меня все выходные расписаны. Но я уверена, что Лэнстон найдет для тебя время. Он всегда дуется. Вы двое хорошо подходите друг другу в этом смысле.

— Ты не должна быть стервой из-за этого. Просто скажи, что ты занята.

Я смотрю на нее с яростью. Черт, эти новые лекарства делают меня упрямой. Мне это даже нравится.

Елина хватает лаки, которые принесла с собой, и неистово встает. Она ничего не говорит, но хлопает за собой дверью.

С этим можно справиться.

Лиам возвращается в комнату позже, чем обычно.

Я не обращаю на него внимания.

Читаю триллер и только что дошла до той части, где героиня влюбляется в убийцу. Он преследует ее на заброшенной фабрике, а затем меняет свою личность перед тем, как пойти к ней. Я перелистываю страницу. Она видит кровь на его воротничке и кричит…

— Так хорошо?

Я трясусь и сжимаю книгу так сильно, что выгибается позвоночник.

— Блять, Уинн. Что ты читаешь?

Я не успеваю запротестовать, как Лиам вторгается в мое личное пространство и ложится рядом со мной на кровать. Я немного подвигаюсь, чтобы мы не оказались прижатыми друг к другу по центру.

— Иисус, почему бы тебе не пригласить самого себя, — ворчу я, прищуриваясь, глядя на него. Его голубые глаза сосредоточены на книге, а на губах появляется мальчишеская улыбка. — Ты пьян?

— Я выпил несколько стаканов с Лэнстоном. Это не значит, что я пьян. — Он закатывает глаза и небрежно перелистывает страницы, сминая несколько из них. — Ну же, что ты читала?

Я поспешно вырываю у него книгу и бросаю сердитый взгляд.

— Прекрати. Это романтический триллер.

Он смеется и переворачивается на спину.

— Так это порно?

Мои щеки горят.

— О, Боже мой. Возвращайся в свою кровать, Лиам.

Я кладу книгу на тумбочку и смотрю на него. Он просто уставился в потолок, глубоко дыша, с глуповатой улыбкой на устах.

— Можем поиграть в игру? — спрашивает он, поднимая голову, чтобы встретиться с моими глазами.

Его темные волосы растрепаны, что делает его еще красивее. Его ледяной взгляд проникает глубоко в мою душу.

— Какую игру?

Я подозрительно поднимаю бровь.

Он садится и наклоняется ближе.

— Правда или действие.

Я стою на своем и укрепляю свою решимость.

— Это детская забава.

— Сначала спроси меня, давай.

Выражение его лица холодное и любопытное.

Действительно ли я буду играть с ним в эту игру? С другой стороны, почему бы и нет? Сегодня вечер пятницы, мне нечем заняться, и мы хотя бы разговариваем. Думаю, это уже прогресс.

— Ладно, правда или действие?

— Действие.

Его глаза скользят по моей груди, а потом снова поднимаются вверх.

— Я предлагаю тебе покрасить ногти.

Я достаю из косметички черный лак и бросаю ему.

Его губы кривятся, а на лице появляется мрачное, тревожное выражение.

— Ладно. Правда или действие, солнышко?

Он откручивает крышку и начинает красить ногти на ногах.

Я на мгновение задумываюсь.

Если выберу правду, он может спросить меня о вещах, в которых я сейчас не в настроении разбираться.

— Действие.

Он хихикает и сужает глаза, глядя на меня.

— Поцелуй меня.

— Ты точно не пьян?

Лиам снова смеется и качает головой.

— Не пьян. Ты сделаешь это или нет?

Он смотрит на меня с горящим огнем в глазах.

Мое сердце учащенно бьется. Его голубые глаза пронизывают меня жаждой, а острый подбородок так и просится, чтобы к нему прикоснулись. Он заканчивает последний палец на ноге и бросает бутылочку с лаком на кровать.

— Ну что?

Это всего лишь поцелуй. Он уже целовал тебя раньше, так что ничего страшного.

Я наклоняюсь вперед и быстро целую его в губы. Его дубовый запах обжигает мои органы чувств, а тепло поднимается в моем животе от того, что я так близко к нему.

— Что это было? — Он разражается лающим смехом. — Ты называешь это поцелуем?

Боже мой, этот человек. Он меня бесконечно раздражает.

Ладно. К черту.

Я смотрю на него из-под полуопущенных век и заползаю к нему на колени. Его грудь упругая и теплая против моей, его руки раскрыты, как будто он не знает, что делать, неожиданно захваченный моей смелостью.

Одной рукой обхватываю его голову и сжимаю в кулаке волосы, а другой провожу по его напряженной челюсти. Я чувствую, как он сглатывает, когда мои губы приближаются к его губам. Глаза Лиама расширяются от сладострастия и желания. Его член уже твердеет подо мной, а я еще даже не поцеловала его.

— Вот твой поцелуй, мазохист.

Я прижимаюсь губами к его губам. Это как плыть прямо в шторм, из которого ты знаешь, что никогда не вернешься. В ту же секунду, когда его руки скользят по моим бедрам и пояснице, я понимаю, что попала в его ловушку. Мое сердце колотится, и я не могу ничего поделать, но позволяю ему углубить поцелуй. Его язык уговаривает мои губы, пока я не открываюсь для него, и наши языки исследуют друг друга.

Мои ноги расслабляются по обе стороны от него, когда экстаз этого момента начинает охватывать меня. Наше дыхание становится тяжелее, когда мы страстно целуемся — с каждым движением моих губ и его укусом мы стонем громче и сильнее сжимаем плоть друг друга.

Его руки впиваются в мою талию, и чем сильнее я дергаюсь, чтобы потереться о его член, тем короче становится его дыхание.

Почему он должен быть таким чертовски красивым? Ненавижу этого мужчину. Ненавижу его.

Его рука скользит под мой свитер и быстро находит мою грудь. Я резко вдыхаю, и он улыбается, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Это тебе за то, что дразнила меня раньше.

Он осторожно тянет меня за сосок. Я пытаюсь закричать, но его губы уже прижимаются к моим, поэтому стон приглушается. Он разминает мою грудь, а другой рукой крепко прижимает меня к себе, двигая бедрами, так что его член трется об меня.

— Я помню, ты обещал привести мои бедра в порядок к утру несколько дней назад, — говорю я с ядом в голосе напротив его губ.

Его взгляд становится ледяным, когда он шепчет:

— Ты называешь меня лжецом?

Голос такой низкий, что страх сжимает мои вены. Этот его очаровательный, темный тон скользит по моим нервам, как огонь по льду.

— Возможно, — говорю я, затаив дыхание, — Если только ты не понимаешь меня неправильно.

— Что ты имеешь в виду?

Он стягивает мой свитер, обнажая грудь, и жадно берет мой сосок в рот. Обводит его языком, побуждая мои бедра прижиматься к его стояку.

— Не думай ни секунды, что ты мне нравишься. Ты просто парень с членом, так случилось, что сегодня вечер пятницы, и я возбуждена.

Он кусает меня за грудь, а я кричу. Он правда только что укусил меня? О, сколько всего я хочу сделать с Лиамом, как я хочу сделать ему больно и наказать его.

— Я чертовски ненавижу тебя, Уинн. Ты вызываешь у меня отвращение.

Он поднимает на меня горящие глаза, но они расширяются, когда он видит слезу, которая катится по моей щеке. Я не могу сказать, от его укуса или от его слов, но это только телесная реакция. Мое холодное сердце не реагирует на его попытки причинить мне боль. Оно у меня закаленное и укрепленное.

Он ничего не говорит, и я тоже. Но я не пропускаю, как вспыхивает его гнев, когда он прослеживает взглядом каждую сторону моего лица. Я замечаю, что делаю то же самое с ним. Это не так сложно, когда ты смотришь на кого-то настолько болезненно и беспрекословно прекрасного, как он. Его темные ресницы такие длинные и густые, что подчеркивают все лицо, делая его океанские глаза еще более очаровательными. Сколько женщин отдали свои сердца таким глазам, как у него?

Лиам поднимает руку и проводит указательным пальцем по моему лицу. Я борюсь с желанием прижаться к нему, потому что уверена, что это не принесет мне ничего утешительного. Он прижимается языком к моей щеке, слизывая слезу с моего лица, как животное.

— Даже твои слезы вызывают у меня отвращение.

Я так его ненавижу.

Опускаю голову ему на плечо и впиваюсь зубами в его плоть, чтобы выплеснуть свою злость. Мою грудь жжет там, где он меня укусил, и я надеюсь, что ему так же больно, как и мне.

Лиам крепко сжимает мои ягодицы и издает такой глубокий стон, который отдается в моей груди.

— Бляяяяять, ты же знаешь, что я люблю боль, детка.

Его рука скользит к моему горлу и сжимает его, затем опускается к груди, толкая меня назад, так что я падаю на кровать.

Мои вены наполняются адреналином, когда его глаза темнеют, и он стягивает мои шелковые шорты одним быстрым движением.

— Стоп-слово «панкейки», — равнодушно говорит он, наклоняясь и покусывая внутреннюю сторону моего бедра.

Я задерживаю дыхание и смотрю, как его красивое лицо снова опускается вниз, ближе к моей киске. Темные волосы взъерошены от того, как я сжимала его кулаками. — Ты меня слышишь?

Я киваю, как разъяренная, опьяневшая от секса идиотка.

От его лихорадочной улыбки у меня мурашки бегут по спине.

— Хорошо, потому что пока ты не скажешь, я не остановлюсь.

Его язык дразнит мой клитор, и я мгновенно сжимаю простыни. Он просовывает палец в мою киску, стонет, когда обнаруживает, насколько я уже мокрая. Откидываю голову назад, наслаждение переполняет меня.

Он лижет меня медленными, мучительными движениями, от которых я закатываю глаза и сжимаю челюсти, чтобы удержать в горле стоны удовольствия, которые, я знаю, он хочет услышать.

Он сильно вводит в меня свои пальцы, в ритме, заставляющем меня приближаться к кульминации.

Другая рука Лиама лежит на моем бедре, сжимая мою плоть так сильно, что я знаю, что утром будут синяки.

Ненавижу тебя. Ненавижу тебя, черт возьми.

Он подводит меня все ближе и ближе к краю, пока я не кончаю. Мои бедра пытаются сомкнуться вокруг его головы, но он крепко держит их на месте, поглощая меня. Моя киска такая чувствительная, но он неумолим, лижет и поглаживает меня, пока не удовлетворяется, заставляя мои ноги дрожать.

Я едва успеваю вдохнуть, как его рука сжимает мое горло. Мои глаза расширяются, и страх разливается по венам. Он наклоняет свое лицо к моему, облизывая мою челюсть, пока его губы не касаются моей ушной раковины.

— Ты боишься меня? — шепчет он низким, хриплым голосом.

Мое сердце колотится, а дыхание становится затрудненным. Его хватка на моем горле не сильная, мне дико неуютно, но в то же время… я возбуждена? Мозг подсказывает мне, что это неправильно с точки зрения морали, но моя изменчивая плоть кричит что-то совсем другое.

Мне это нравится — очень, очень, блять, нравится.

— Да.

Лиам хихикает и откидывается назад, стягивая спортивные штаны и высвобождая свой член. Я несколько раз сглатываю, пытаясь понять, как мы дошли до этого — я смотрю на его неестественно большой пенис, а он проводит кончиком по моему животу. Мое сердцевина болит от того, как сильно там пульсирует.

— Твоя кожа такая нежная, Уинн. Твои волосы идеальны. Твои глаза полны осуждения. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы ты подавилась моим членом.

В его глазах — презрение ко мне, но мое внимание сосредоточено на его набухшем члене, прижимающемся к моей плоти и рисующем линии на моем животе.

Трахнет ли он меня с такой же яростью, которую выдают его глаза? Перестанет ли он быть таким злобным? Меня никогда не трахали с ненавистью. Я уверена, что в этом нет страсти или обожания, но ведь живешь только раз, верно?

Сейчас вечер пятницы.

С этим можно справиться.

— Просто трахни меня и покончи с этим, придурок, — насмехаюсь я над ним.

Лиам смотрит на меня, сжимая челюсти. На его губах расплывается плавная, слишком спокойная улыбка, а в глазах мерцает маниакальный огонек.

— Тогда голышом, — рычит он, безжалостно переворачивая меня, прижимая свой член к моей киске.

— Ты должен надевать презерватив!

Я пытаюсь выскользнуть, но его хватка оставляет синяки на моих бедрах.

— Правда? После того, как ты сказала такую гадость?

У меня кровь стынет в жилах, и я паникую, чувствуя, как его член скользит вверх и вниз по моей щели. Кожа на его кончике такая мягкая и чувственная, что у меня подкашиваются колени.

— Панкейки! Панкейки! — кричу я.

Лиам мгновенно отпускает меня, и я прижимаюсь к изголовью кровати, натягивая одеяло, чтобы спрятаться от его холодного взгляда.

— Господи, Уинн, я думал, что ты можешь играть на моем уровне, помнишь? — говорит он небрежно, будто точно знал, что делал все это время.

Он встает и натягивает свои спортивные штаны, даже не бросив на меня ни одного взгляда. Я ему действительно отвратительна, не так ли?

— Одному Богу известно, что есть у такого дегенерата, как ты, — рычу на него, — Ты хоть знаешь, что такое гребаный презерватив?

Он быстро оборачивается, глядя на меня через плечо, в взгляде вспыхивает новый огонь.

— Ты же знаешь, что мы все должны быть чистыми, чтобы попасть сюда, да? Это одно из требований, ведь, очевидно, люди здесь трахаются, как кролики. Твой богатый старший брат говорил тебе об этом, или он просто прислал твои анализы без твоего ведома?

Я ошарашено смотрю на него.

Джеймс. Надеюсь, ты готов к еще одному многословному сообщению.

Я чувствую себя полной идиоткой — надо было читать ебаный контракт.

— Я так и думал. Бедная Уинн с мертвыми глазами. Даже не может успокоиться, потому что она такая воинственно-хамская.

Его слова пробуждают во мне что-то такое, что я даже не осознаю, что двигаюсь, пока не решаюсь на это. Я бросаю его на кровать и яростно стучу по его груди, крича, что ненавижу его, снова и снова, пока его удивленное выражение лица не уступает место жестокому смеху.

Мои глаза расширяются, и я застываю, все еще держа ладонь на его груди и дрожа от ярости. Я только что напала на кого-то, как проклятое дикое животное? О, Боже мой.

— Тоже самое стоп-слово? — Лиам смотрит на меня, прижимает мое тело к своей груди и снова вытягивает свой член.

Мы смотрим друг на друга, скрежеща зубами, ненависть переполняет нас до предела.

— Такой червь, как ты, не может заставить такую женщину, как я, кончить.

Я встречаюсь с ним взглядом и дарю ему дерзкую, злорадную улыбку.

— Я принимаю ставку.

— Ты отвратителен.

Я плюю ему в лицо, а он стонет, делая вид, что ему это нравится.

— А ты дешевка. — смеется он, с такой силой вгоняя в меня свой член, что я вскрикиваю от давления его длины, наполняющей меня до краев. Он не дает мне ни секунды передышки, прежде чем жестоко толкается в меня, каждый дюйм его погружается так глубоко внутрь, и это так чертовски приятно.

Ненавижу его.

Но когда его член заходит в меня и посылает тепло и наслаждение в мое нутро, которые я никогда не чувствовала, когда я прижимаюсь грудью к его широкой груди и моя голова падает на изгиб его шеи, я не думаю, что это ненависть.

И эта мысль пугает меня.

Больше, чем Бог. Больше, чем смерть и гниение в земле.

Лиам резко выдыхает и прижимает меня к себе, пальцы впиваются в мою спину и ягодицы. Его жесткие, неистовые толчки замедляются до ритмичных. Мы так близко, я слышу, как ускоряется его сердцебиение.

Я стону, когда он вытягивает свой член до самого кончика и дразнит мой вход своей головкой, прежде чем снова войти в меня, до самого конца и сильно втиснуться, будто мы никогда не расстанемся.

Я смотрю на его лицо, с любопытством или желанием, не уверена, чем именно.

Чтобы увидеть, осталось ли на его глуповатом, красивом лице то же выражение, что и тогда, когда он назвал меня хамкой.

Его брови страдальчески нахмурены, а глаза полны похоти и наслаждения. На мгновение он перестает двигаться, его член полностью внутри меня. Лиам берет меня за подбородок и притягивает к себе для отчаянного поцелуя.

Это гораздо больше, чем поцелуй. Мое сердце колотится в груди, как боевой барабан, а бабочки трепещут крылышками в животе.

Наши языки быстро находят друг друга, и он снова начинает входить в меня.

Слишком нежный и теплый, особенно после наших отвратительных слов.

— Я могу неправильно понять, если ты будешь трахать меня так нежно, Лиам. Не бойся быть грубым, — говорю я с ядом в голосе.

— Ты никак не можешь прекратить подстрекать меня, не так ли? — рычит он мне в губы.

Он выходит из меня и прижимает мою грудь к кровати, подтягивая задницу к краю матраса, где он стоит, и шлепает мою киску своим членом. Я бью кулаками по простыням и кричу в одеяло, когда он снова врывается в мое лоно. Безжалостно, так, как это умеет делать такой мужчина, как он.

Он трахает меня так сильно, что становится больно. Я кричу с каждым толчком. Его член, руки, слова — причиняют боль.

Все, что связано с Лиамом, — причиняет боль.

Он останавливается и низко стонет, когда его член пульсирует внутри меня. Я чувствую пульсацию его высвобождения, когда моя киска сжимается, отчаянно ожидая его оргазма.

Засранец.

Он задерживается на несколько секунд, а затем выходит и переворачивает меня так, чтобы я лежала спиной на его простыне, а лицом к нему. Его лоб потный, черные волосы прилипли к лицу.

Он прекрасен.

Падший ангел — дьявол.

— Надеюсь, ты принимаешь противозачаточные средства, — равнодушно говорит он, и в его глазах горит огонь.

Я невинно улыбаюсь.

— Нет, вообще-то нет. У меня тоже сейчас фертильный цикл. — В его глазах появляется ужас, и он опускает взгляд на мою киску, с которой стекает его сперма. — Я шучу. Конечно, я принимаю противозачаточные, ты, долбаный психопат.

Он громко вздыхает, и я не пропускаю улыбку, которую он прикрывает рукой.

— Ладно, признаю, это было слишком, но я ждал, что ты снова скажешь «панкейки»… но ты этого не сделала.

— После того, как ты назвал меня хамкой и дешевкой?

Выражение его лица смягчается.

— Я был в ярости… Я не должен был этого говорить. Ты не дешевка. Иногда бываешь хамкой. — Он игриво улыбается мне. Между нами что-то прояснилось. — Прости.

— Прости, что сказала, что ты просто парень с членом, что ты дегенерат… и отвратительный.

Лиам смеется и помогает мне встать, его пальцы задерживаются на моем запястье, когда я прохожу мимо него.

Заворачиваюсь в халат и не свожу с него глаз, прежде чем дойти до двери.

— Ты идёшь? Или ты не принимаешь душ после того, как из ненависти трахаешься с соседкой по комнате?

Лиам

Мой взгляд задерживается на Уинн, когда она натирает свою грудь мылом для тела, пахнущим шампанским и розами.

Я намеревался развлечься с ней сегодня вечером, но не думал, что все выйдет из-под контроля и мы… Как она это называет, трахнулись из ненависти?

Она смотрит на меня, и я быстро отвожу взгляд.

Почему я не могу перестать думать о ней? Почему мы не можем просто жить вместе?

Я хочу ее… больше, чем хочется признавать. Я хочу ее.

То короткое мгновение, когда мы были прижаты так близко, ее грудь к моей… Я хочу успокоить ее, обнять, пока она спит. Но она не позволяет. По крайней мере, пока она не спит.

Я в последний раз промываю волосы под струей воды, прежде чем выключить душ и обернуть полотенце вокруг талии.

Новые лекарства помогают ей спать ночью, но не мешают ей видеть сны. Сначала ее нытье было тихим, но с течением ночей оно постепенно стало слишком сильным, чтобы его можно было игнорировать.

Уинн заканчивает принимать душ и не смотрит на меня, когда проходит мимо. Она так старается не смотреть на меня. Я улыбаюсь; мне нравится эта игра, в которую мы играем.

Мы одеваемся и проводим остаток вечера за чтением, почти не разговаривая, особенно о сексе на почве ненависти.

Мы ненавидим друг друга? Не думаю, что это так.

Уинн засыпает около одиннадцати, и я не спешу откладывать книгу, пока она не начинает тихо скулить. Бросаю на нее взгляд.

Ее губы все еще припухшие от наших жестоких поцелуев. Темные ресницы целуют ее щеки. Ее лицо мрачное, сны безрадостные.

Она прекрасна. Если я позволю ей, она будет разбивать мое сердце миллион раз, пока не найдет слабое место в моей броне. Мы делаем друг другу больно. Это то, что я понял на сегодняшний день. Мы — боль друг друга.

Но должны ли мы быть такими?

Я наблюдаю, как она скулит еще несколько минут, прежде чем кладу книгу на тумбочку и выключаю лампу.

Ее волосы еще влажные. Они пахнут так сладко — Уинн любит дорогие шампуни с цветочным ароматом, которые утверждают, что делают цвет волос ярче. Я осторожно откидываю ее волосы немного вверх, чтобы они лежали на подушке и могли больше высохнуть, а затем медленно подползаю к ней сзади.

Ее тело теплое, но она бессознательно прижимается ко мне, чтобы почувствовать мое тепло. Я улыбаюсь, и она поворачивается ко мне лицом, прижимается к моей груди и дышит легче, чем минуту назад.

Она такая каждую ночь. Я не знаю почему, и я не уверен, что она когда-нибудь расскажет мне, что мучает ее во сне, но я не против обнимать ее так. Это заставляет зуд в глубине моего сознания утихнуть. Потребность испытывать боль почти полностью исчезает, когда я с ней.

Я наклоняю голову ближе к ней и целую ее в лоб.

— Remedium meum.

Уинн

Страсть — вот тема этой недели.

Найдите свою страсть.

Ну, это, конечно, легче сказать, чем сделать, не так ли? Сколько раз я пыталась найти свое призвание? Что делает меня уникальной? Я не особенная. Я не уникальна.

Хотя когда-то давно у меня была страсть.

Настоящий подарок от Вселенной, который, как мне казалось, предназначался только мне.

Я смотрю на пианино пустыми глазами. Джерико пытается заставить меня играть на этой проклятой штуке с тех пор, как я попала сюда. Как только я появилась, он понял, что мое сердце жаждет музыки, звучащей за этими холодными белыми и черными клавишами.

Но другая душа уже украла у меня радость. Музыка моего сердца похоронена вместе с моим прежним «я».

Смотрю на группу. Лиам сидит сзади, скрестив руки, но его взгляд направлен на меня. Я снова опускаю глаза на клавиши. Он какой-то странный с этих выходных. Возможно, все, что нам нужно было, чтобы лучше ладить, — это заняться агрессивным, злым сексом и унижать друг друга.

Это не нормально.

Но теперь мне трудно смотреть на него, не краснея, и он стал значительно менее саркастичным и жестоким.

— Ну что? Может, сыграете мне что-нибудь сегодня, Колдфокс?

Джерико скрестил ноги и терпеливо ждет, постоянно постукивая ручкой по папке. Также в этой комнате Лэнстон и Поппи. Я не помню имен остальных.

Я слышала, как девочка с длинными черными волосами играла красиво, структурно, будто ее учили читать ноты только так, как они написаны на странице. Никогда не медлить и не создавать что-то от души.

Забавно, меня тоже так учили.

Я удивляюсь, почему она так легко играет, а я остаюсь в тупике.

Видимо, это из-за дисбаланса химических веществ в моем мозгу. Интересно, есть ли у доктора Престина таблетки для стирания плохих воспоминаний? У нас и так уже есть достаточное количество таблеток, которые якобы должны нас вылечить, так давайте добавим еще одну к этой смеси.

Перед глазами возникает лицо моей ужасной учительницы музыки. Она всегда хмурилась сильнее, чем кто-либо другой, кого я когда-либо знала. Как мог кто-то, кто учит чему-то такому красивому и ритмичному, быть таким мертвым внутри? Она и моя мать. Высокая, холодная фигура моей матери вырисовывается в моем воображении.

Я все еще чувствую холод, исходящий от ее ледяного сердца.

Я убеждена, что именно они украли мое счастье, мою любовь к музыке моего сердца. Я слышала ноты, которые эхом отдавались в моей душе, умоляя, чтобы их сыграли. Но они растоптали искру, прежде чем я успела разжечь пламя.

На мое плечо давит теплая рука. Я оборачиваюсь и вижу, что за моей спиной стоит Лиам. На его губах растягивается грустная улыбка, будто он понимает, почему я колеблюсь.

Он был осторожен со мной с тех пор, как мы переспали. Я тоже была осторожна с ним.

— Можно я попробую? — бормочет он. — Надеюсь, это дойдет до тебя.

Я хмурю брови, но киваю, соскакиваю со скамейки возле пианино, возвращаюсь в группу и сажусь на стул рядом с Лэнстоном. Что он имел в виду?

Лиам на мгновение застывает, уставившись на клавиши, как будто это старые друзья, по которым он очень соскучился. Он делает это каждый день.

— Лиам играет? — шепчу я Лэнстону.

Он чешет свои светло-каштановые волосы под кепкой и пожимает плечами.

— Он никогда не делал этого раньше.

Почему тогда он казался таким спокойным?

Осанка Лиама выпрямляется, и одна из его ног опускается на три педали у подножия маленького рояля. Его пальцы беззвучно скользят по клавишам, пока не оказываются на предназначенных им местах.

Я наблюдаю, как синее море, такое же яркое и солнечное, как день на пляже, наполняет его обычно мрачные глаза.

Его пальцы ловко нажимают на клавиши с быстротой и элегантностью.

Мои кости успокаиваются. От холода мурашки бегут по рукам, а сердце сжимается.

Я знаю эту песню, только один куплет.

«London Calling» Майкла Джаккино.

Ею трудно овладеть из-за быстрого ритма, но Лиам играет так, будто изгоняет демонов меланхолии, которых запирает в себе. Он не смотрит на ноты и не заботится о том, правильно ли играет.

Он играет от души.

Слезы наполняют мои глаза, но я не знаю почему. Я пытаюсь их смахнуть, но они остаются, желая вырваться из клетки, в которой я так долго держала свои эмоции взаперти.

Он даже не смотрит на руки. Смотрит сквозь эркерные окна на роскошные осенние сады, мелкий дождь падает в такт его песне.

Мох растет на темных, пропитанных дождем камнях, а глубокие оранжевые и желтые хризантемы выстроились по краям сада. Стая птиц поднимается в небо и кружит над низкими облаками, прежде чем исчезнуть в них.

Когда мои слезы катятся по щекам, я осознаю то, о чем не решалась думать годами.

Я все еще страдаю из-за мрачной, жестокой учительницы фортепиано, которая украла у меня музыку. Страдаю из-за того, что моя мать заставляла меня в детстве играть в точности так, как меня учили, быть вундеркиндом, каким она так отчаянно хотела меня видеть. Я до сих пор держу на них обоих такую же темную и зловещую обиду, как и облака на улице.

Потому что меня всегда было недостаточно, я никогда не была тем золотым билетом в жизнь, к которому они стремились.

Тогда я впервые поняла, как жестока может быть жизнь. Как легко потерять любовь хранителей моей души.

Легко меня отвергнуть как ненужную.

Лиам заканчивает свою песню и поворачивается на скамейке лицом к остальной группе. Он избегает моего взгляда, когда стоит, преувеличенно кланяется, а мы все аплодируем ему. Лэнстон толкает меня локтем и бормочет:

— Чертов король драмы.

Его голос затихает, когда он смотрит на меня.

Слезы до сих пор катятся по моим щекам, и их невозможно остановить.

Я не плакала много лет… То, что Лиам играл от души, так свободно, было как пуля в грудь. Никакие оковы не удерживали его музыку от мира.

Она дошла до меня.

И мне… грустно.

Это ощущение настолько же болезненное, насколько и освобождающее. Когда я эмоционально отстранена, все проще, потому что ничего не имеет значения.

Даже если я умру, это не будет иметь значения. Но когда горе проникает в мои кости, я становлюсь более меланхоличной в определяющие моменты своей жизни, чем когда-либо считала возможным.

Лиам поднимает голову, и его глаза останавливаются на мне. Его брови обеспокоенно хмурятся, когда он подходит ко мне, берет меня за подбородок и поднимает его, чтобы я посмотрела на него. Подушечкой большого пальца стирает слезы с моей щеки, а затем бормочет:

— Я до тебя достучался?

Он нежно касается меня. Это первый луч тепла, который он мне подарил.

И это меня тоже очень расстраивает.

— Да, тебе удалось.

Уинн

Елина и Поппи лежат в джакузи по самую грудь.

Честно говоря, я даже не знала, что в «Харлоу» есть оно.

Оно хорошее, но не обособленное, как у людей на заднем дворе. Джакузи встроено в пол и размером с небольшой бассейн.

Две женщины внимательно смотрят на меня, когда я погружаюсь в воду напротив них.

Выпускаю длинный, облегченный вздох и прислоняюсь головой к стене.

Я стараюсь не зацикливаться на том, что обо мне думают другие, но иногда это бывает трудно.

Очевидно, Елина влюблена в Лиама, и мы с ним… чертовски ненавидим друг друга, наверное.

Моя внутренняя совесть до сих пор кричит на меня за то, что я его развлекаю. Но знаете что? Мне не нужны морали о сексе в таком месте. Если уж на то пошло, я просто буду воспринимать это как еще одну форму терапии.

Я имею в виду, что так и есть. Я так думаю? Секс-терапия? Я сделаю себе заметку в голове, чтобы потом погуглить это.

В основном здесь тихо, но я подслушала кое-что, что привлекло мое внимание.

— Нам, наверное, пора заканчивать купание. Я не хочу опаздывать. Я слышала, что иногда в поле стоит какой-то человек и наблюдает за нами. Ли сказала, что это призрак одного из людей, которые исчезли много лет назад, — говорит Поппи, ее голос дрожит от страха.

— Я видела его однажды, так что он не призрак, — возражает Елина и отбрасывает свои светлые волосы набок, погружаясь в горячую воду.

— Серьезно?

Глаза Поппи широко раскрываются.

Я не могу удержаться, чтобы не наклонить голову к ним еще больше. Мой взгляд устремляется к большим окнам. Интересно, действительно ли там кто-то есть.

Елина кивает.

— Да, было темно, и я так испугалась, что убежала так быстро, как только могла, но я увидела его фигуру. Он выглядел молодым.

Они оба неловко потирают руки, прежде чем Елина замечает, что я смотрю на них.

Черт возьми. Я быстро отворачиваюсь и делаю вид, что ничего не понимаю. Откуда бы еще я узнала обо всех этих слухах, как не из подслушивания?

Дверь открывается, и кто-то заходит, привлекая внимание Поппи и Елины.

Я не вижу, кто это, но по тому, как они пялятся, могу догадаться.

Пожалуйста, Боже, только не он.

Свет здесь и так тусклый. Днем окна в крыше пропускают много света. Но по вечерам, как сегодня, когда даже луна еще не взошла, это похоже на освещение сексуальной сцены в кино. В дальнем конце бассейна уже целуются несколько пар.

Пожалуйста, только не он.

Лиам плюхается в воду рядом со мной и одаривает меня натянутой улыбкой. Он снова выглядит равнодушным.

То короткое мгновение в комнате отдыха, когда он был на самом деле добрым, теперь кажется таким далеким.

Я глубоко вдыхаю.

— Что?

Он поднимает бровь, глядя на меня.

— Я не могу прийти потусоваться с моей соседкой по комнате?

Его глаза опускаются к моей груди, погруженной в воду.

Мы принимаем душ голышом — сидим в джакузи голышом. По крайней мере, в этой комнате много пара, поэтому здесь меньше видно, чем в душевой.

Такие неофициальные правила. Как я уже говорила, секс-терапия.

— С каких это пор ты решил, что я хочу с тобой тусоваться? — недоверчиво спрашиваю я. Его темные волосы уже прилипли к голове от пота. Его голубые глаза становятся сексуальными, когда он смотрит на меня. Не знаю, думала ли я так раньше о его глазах, но теперь я уверена, что так и есть.

Я пытаюсь выбросить эти мысли из головы.

— Не притворяйся, что не хочешь снова почувствовать мой язык на своей киске.

Я моргаю и говорю с фальшивой улыбкой:

— Иди полижи киску Елины, она вон там.

Его щеки краснеют, и он прижимается ко мне, обхватывая руками мою голову, заглядывая мне в душу.

Елина и Поппи смотрят на нас с шокированными выражениями лица. Еще несколько человек в дальнем конце бассейна тоже замечают это.

— Скажи еще раз, чтобы я полизал киску Елины, Уинн, — говорит он опасно низким голосом.

Дыхание перехватывает в горле. Его дубовый аромат вторгается в мои ощущения, возвращая меня к той ночи. Почему его запах, его лицо, все в нем манит меня?

Глаза Лиама холодные, он ждет, когда я заговорю.

— Иди. Полижи. Чью-то. Киску.

Я нежно провожу пальцем по его нижней губе, оставляя каплю воды. Жестокая улыбка расплывается на его губах, когда я выхожу из бассейна, выставляя грудь и все остальное на всеобщее обозрение. Мне плевать.

Я возвращаюсь в раздевалку. Слышу, как он тоже выходит из воды, и мой пульс ускоряется.

Это даже весело.

Я не должна привлекать его внимание, но ничего не могу с собой поделать. Ярость Лиама такова, что разжигает твою плоть, пока ты не можешь больше ее выдержать. Его взгляд настолько наполнен похотью, что сводит твой здравый смысл к одному лишь желанию.

Он бежит за мной в раздевалку. Там есть несколько кабин на выбор, и больше никого нет.

Блять. Блять. Блять.

Я закрываю еще несколько дверей и запираюсь в последней, становясь на скамейку, чтобы спрятать ноги. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Через секунду до меня доносятся шаги Лиама. Он молчит и не двигается, пытаясь решить, вышла ли я из комнаты или прячусь в одной из кабинок.

Он открывает несколько слева от меня, а я крепко зажимаю рот и стараюсь не дышать.

Меня охватывает один из тех беззвучных приступов смеха, которые случаются в худших ситуациях, когда ты не уверен, будешь ли ты фырчать или нет, если сделаешь вдох.

Лиам направляется к выходу. Как только он оказывается за дверью, я выдыхаю и беззвучно смеюсь. Давно у меня так не кружилась голова.

Я должна была бы радоваться, что он меня не нашел. Так почему же у меня в груди назревает разочарование?

Мой разум сегодня явно не в порядке. И вообще.

Я жду еще несколько минут, прежде чем решаю вернуться в бассейн. Благодаря ему я не смогла полностью отмокнуть, как хотела.

Бассейн пуст, когда я возвращаюсь обратно. Уже довольно поздно, и я счастлива, что наконец-то смогу побыть в одиночестве. Я плыву в центр, наслаждаясь одиночеством. Горячая вода расслабляет мои мышцы. Вокруг меня все стихает, оставляя меня наедине с моими мыслями.

Обычно это было бы плохо, но я могу думать только об одном.

Лиам.

Сколько бы я не ругала себя или не пыталась думать о чем-то другом, так или иначе, возвращаюсь к нему.

Это лучше, чем думать о смерти.

— Вот ты где.

Я охаю, когда Лиам прыгает в воду и плывет ко мне.

Добираюсь до края, прежде чем он снова прижимается к моей спине.

— Боже мой, ты можешь оставить меня в покое хотя бы на две секунды?

Я хмурюсь, но он этого не видит, и это еще больше меня злит.

— Я думал, мы развлекаемся? — спрашивает он, прижавшись губами к моему уху.

Его грудь прижимается к моей спине, и я изо всех сил стараюсь не думать обо всем остальном, что чувствую.

Мои ноги плотно сжаты от желания.

Я не хочу признавать, что мне весело… Не хочу признавать, что мне нравится его внимание.

— Тогда скажи мне остановиться, Уинн. Скажи, что не хочешь сосать мой член и не хочешь быть выебанной. Скажи это.

Он протягивает руку и хватает мою грудь, мягко разминает ее пальцами и нежно тянет за сосок. Я откидываю голову назад на его плечо и стону.

— Скажи это, — шепчет он, целуя меня в шею.

Он уже полностью растопил любую мою решимость.

— Я хочу этого.

Я протягиваю руку назад и сжимаю его твердый член.

— Что ты хочешь, солнышко?

Он двигает бедрами так, что его эрекция трахает мою руку, а кончик упирается в мою задницу.

— Я хочу пососать твой член.

— Не быть выебанной?

Я молчу, покачивая ягодицами и надеясь, что он не заставит меня это сказать.

— Я так сильно этого хочу, — шепчу я, стесняясь говорить вслух.

Лиам стонет от отчаяния в моем голосе и выпрыгивает из бассейна. Он садится на край, его член идеально подходит к моему рту. Наблюдает, как я облизываю его длину снизу вверх, а затем уделяю особое внимание кончику.

Нежно провожу языком по его головке, и он запрокидывает голову назад, стонет и хватается за бортик бассейна, будто изо всех сил пытается не трахнуть меня в рот.

Я глубоко втягиваю его в себя, втягивая щеки, и сильно сосу. Глажу языком нежную плоть под его членом и начинаю погружать его в себя все глубже и глубже, пока мои глаза не начинают слезиться.

— О, блять, Уинн. Это так чертовски хорошо. — Лиам слегка двигает бедрами и сжимает в кулаке мои волосы. — Тебе нравится сосать член, не так ли? Ты такая развратная девочка.

Его глубокий, хриплый голос и непристойные слова заставляют меня стонать с его членом во рту.

Он останавливает мою качающуюся голову и вытаскивает меня из бассейна.

В его глазах — чистая похоть. Он опускает взгляд на мою грудь и киску, с которой капает вода, затем снова смотрит мне в глаза.

— Как ты хочешь, Уинн?

Он надвигается на меня, а я отступаю назад, пока не оказываюсь прижатой к ледяным окнам.

Шиплю от прикосновения ледяного стекла к моей коже.

— Я хочу сзади.

Поворачиваюсь, подставляя ему свою задницу и прижимаю руки к стеклу. Не могу смотреть на него, пока он меня трахает, это слишком интимно. Окно не зашторенное. На улице совсем темно, ничего, кроме пустого поля, но любой мог бы наблюдать, если бы случайно оказался там.

И мне плевать.

— Это развратно. Тебе нравится, когда в тебя врезаются сзади и трахают, пока ты не можешь стоять, не так ли?

Его слова словно прекрасный яд, капающий с его мягких губ.

— Да, — стону я, когда его кончик обводит мой набухший клитор.

Он несколько раз дразнит мой вход, прежде чем проталкивается внутрь.

Входит до конца, пока его бедра не упираются в мою задницу, и я не кричу. Я так переполнена, и мне так чертовски хорошо. Он начинает медленно входить и выходить. Мы оба тяжело дышим. С каждым толчком кажется, что он собирается проникнуть в меня еще глубже.

— О, Боже, Лиам, трахай меня сильнее, — стону я, еле держась на ногах, когда он входит в меня снова и снова.

— Я хочу, чтобы ты кончила и упала на колени, когда я закончу трахать тебя, — ворчит он и трахает меня сильнее, как я и просила.

Я снова кричу, мой рот инстинктивно открывается, глаза закатываются, когда он подводит меня все ближе и ближе к краю.

Его толчки становятся длиннее и сильнее, и я знаю, что он тоже вот-вот кончит. Наши взгляды встречаются в отражении окна, и мое сердце замирает. Его глаза прикрыты и полны наслаждения, его рот едва приоткрыт, когда он, тяжело дыша, входит в меня.

Стонет так громко, что кажется, будто умирает, но наслаждение, слетающее с его уст, заставляет меня кончить вместе с ним. Лиам входит в меня еще несколько раз, бедра трясутся, а член пульсирует внутри меня, пока сперма не начинает вытекать из того места, где мы соединены.

— Это была самая горячая вещь, которую я когда-либо делала, — говорю я, задыхаясь от смеха.

Лиам медленно выходит из меня и разворачивает к себе. Его щеки так покраснели, что я подумала бы, что у него лихорадка, но глаза полны эмоций, будто он хочет сказать миллион вещей.

Он смотрит на меня, открывает рот, меняет свое мнение и уходит, не сказав ни слова.

Это не было трахом на почве ненависти.

Думаю, мы оба это понимаем.

И мы знаем, что у нас большие проблемы.

Уинн

Утро начинается медленно.

Я ранняя пташка, поэтому обычно просыпаюсь в семь утра и ищу, чем бы заняться. Лиам — противоположность. Он спит каждое утро и встает из своей могилы лишь за пятнадцать минут до завтрака, говоря, что он слишком голоден. Мужчины.

Мы молча договорились не говорить о том, что мы делали в спа, хотя я солгала бы, если бы сказала, что не думала об этом часто.

Исследование пропавших людей из игры развлекает меня по утрам, а мягкий храп Лиама создает спокойную атмосферу в нашей комнате. Теплый свет от моей лампы, кажется, совсем не беспокоит его.

Газетные статьи гораздо более тревожные, чем шоу ужасов Лиама и Лэнстона. Лиам не возражает, что я просматриваю его дневник, так что теперь я держу его на своей тумбочке и изучаю каждое утро.

Все шестеро исчезли без следа. Никто так и не нашел доказательств их смерти, но и не смог доказать, что они когда-либо покидали стены «Святилища Харлоу».

Полиция провела обыск, но так и не смогла найти родственников, которые бы настаивали на их исчезновении, и дело было закрыто.

Я постукиваю пальцем по пачке бумаг, которую прихватила с собой на завтрак.

Лиам наклоняется ближе к моему планшету и показывает на трех людей, которые прижимаются друг к другу на групповом фото. Пациенты стоят на лестнице реабилитационного центра. Я узнаю их по игровым фотографиям: Чарли, Моника и Беверли. Их лица озорные, а несколько санитаров смотрят на них, нахмурив брови.

Лэнстон перебирает кучу бумаг и начинает читать статью под названием «Шестеро пропавших из местной психиатрической больницы».

Я спрашивала себя, почему и как мы втроем стали какой-то сборной солянкой, психически больной троицей детективов, но знаете что? А что нам, блять, еще делать в «Святилище», где есть неразгаданная тайна? Бросать таблетки друг другу в рот?

Да. Точно.

— Это они. Их имена внизу страницы, — бормочет Лиам.

В столовой шумно, так что мы не волнуемся, что кто-то может подслушать нас за нашим уединенным столиком.

— И тебе никогда не приходило в голову самому поискать?

Я вздыхаю, хватая вишню с тарелки.

Лиам тоже кладет одну в рот и бормочет между укусами:

— Нет, конечно, нет. Это было десять лет назад, Уинн. Я не детектив, расследующий старые дела, но я думаю, что это мило, что ты притворяешься им.

Он улыбается мне. Мои щеки краснеют, но мне удается сохранить невозмутимое выражение лица. Лэнстон смеется и кивает в знак согласия.

Ладно, похоже, я была единственной, кто думал, что мы втроем имели единое мнение об этой детективной истории.

— Я ни на что не претендую.

Я смотрю на них обоих, прежде чем нажимаю кнопку на планшете, и экран выключается.

Лиам поднимает бровь, но быстро разглаживает черты лица и кладет руку мне на бедро.

— Вы уже изучили нас, мисс детектив?

Его темные и серьезные глаза изучают мои, пытаясь понять, совру ли я.

— Конечно, нет. А я должна?

Я снова включаю планшет и запускаю поисковую систему. Он наклоняется ближе, его грудь касается моего плеча, а теплые губы касаются моей шеи.

Мороз пробегает по моим венам, когда он пропускает мои волосы сквозь пальцы и шепчет:

— Тебе не понравится то, что ты найдешь.

Я замираю, инстинктивно склоняя голову набок, когда он целует меня в шею.

— Почему? — бормочу я, наполовину отчаянно желая знать, а наполовину не решаясь представить его прошлое.

Мое прошлое — это не то, во что я хочу, чтобы он заглянул. Он найдет там лишь разбитую семью и исхудавшую женщину, прошедшую через мясорубку.

Я сломана. Как и он.

Он нажимает на строку поиска и вводит свое имя.

ЛИАМ УОТЕРС

Лэнстон неловко поправляет кепку и переводит взгляд с меня на Лиама.

— Не думаю, что это хорошая идея, Лиам.

Лиам игнорирует Лэнстона и нажимает «Поиск».

— Потому что моя история печальна.

Поиск выдает много статей с фотографией Лиама. Он молод, возможно, ему тогда было лет семнадцать или меньше. На фотографиях его глаза пустые. Отстраненные и опустошенные. Заголовок одной статьи гласит:

«В автокатастрофе погиб подросток-водитель, пассажиры в больнице».

Дыхание перехватывает в легких. Я хочу сказать что-то, что угодно, но молчу. Лэнстон отводит взгляд, его губы сжаты в тонкую линию. Он уже знает.

— Мой брат Нил отвернулся, когда я пытался показать ему какую-то ерунду на телефоне. Я даже не помню, что это было — настолько это было глупо. — Голос Лиама срывается. Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня тусклыми глазами. — Ты напоминаешь мне его. У него была такая же раковая грусть, какую ты носишь в своих глазах.

Я кладу руку ему на колени и сжимаю, надеясь, что это маленькое движение сможет передать те слова, которых я не могу найти.

Даже если мы были черствыми друг к другу, я надеюсь, что он чувствует мои чувства в этот момент.

— Ты винишь себя.

Он кивает.

— Это тогда ты начал причинять себе боль? — бормочу я.

Его темно-синие глаза встречаются с моими, в них мерцают колебания и грусть. Он кивает еще раз. Мрачная, ностальгическая улыбка расплывается на его губах. Это стало началом проклятия Лиама.

Лэнстон крепко обнимает его и похлопывает по плечу, прежде чем встать, чтобы уйти.

Лэнстону трудно даются трагические темы — даже на групповых занятиях он часто выходит.

Мы сидим молча какое-то мгновение, прежде чем я нажимаю на строку поиска и ввожу свое имя. Не успеваю нажать «поиск», Лиам хватает меня за запястье и останавливает.

— Я не хочу знать, — откровенно говорит он.

— Почему бы и нет?

— Я не хочу знать, почему ты хотела умереть, Уинн.

Он встает. Тот же отстраненный взгляд, который был на его лице на фотографиях, поглощает его выражение сейчас. Лиам толкает свой стул и выходит из кафетерия, оставляя меня растерянной, с болью, разливающейся в моей груди.

Лиам не разговаривал со мной до конца дня.

Иногда он замыкается в себе и кажется совсем другим человеком. С этим легко справиться, потому что я тоже так делаю.

Мы сидим в тишине, его прикроватная лампа приглушена, и единственным звуком является шум дождя, бьющегося о кирпичи «Харлоу».

Я подхожу к открытому окну и вдыхаю свежий запах дождя. Мой свитер не может уберечь меня от холода, который пробирает до костей. Я чувствую на себе его взгляд; под его взглядом мне становится не по себе. Он не прикасался ко мне со вчерашнего дня. Воспоминание о его губах на моей шее до сих пор возбуждает что-то плотское глубоко внутри меня.

Ткань наших душ тонкая — мы путешествуем по этому миру только для того, чтобы объединиться в этом маленьком уголке вселенной. Наша связь пугает и завораживает одновременно. Дрожь пробегает по моему телу, когда я вспоминаю взгляд, который я увидела в его глазах через окно в спа-салоне.

Огонь и лед — мы не можем быть вместе.

Я хочу знать, что это значит. Хочу знать, почему наши пути пересеклись.

Его дыхание становится тяжелым и медленным, говоря мне, что он уже обрел покой. Кто знает, есть ли у него еще один будильник или нет. Лиам такой странный. Иногда он встает и уходит из «Харлоу» поздно ночью. Иногда спит часами.

Моя кровать скрипит, когда я устраиваюсь поудобнее. Оставляю его лампу в покое. Голос в глубине моего сознания подсказывает мне, что он иногда оставляет ее включенной не просто так. Мы все боимся темноты в определенный момент нашей жизни, но в случае с Лиамом, это когда его мама пишет ему смс. Он проводит вечера, уставившись в стены, глубоко погруженный в размышления.

Несколько часов я смотрю в потолок.

Когда мои глаза начинают закрываться, Лиам стонет, будто ему больно. Я перевожу взгляд на него. Его брови нахмурены от пытки, зубы оскалены в агонии.

Мне приходит в голову разбудить его, но у меня было много плохого опыта, когда я будила людей от их кошмаров.

Поэтому я сажусь на край его кровати, нежно убираю волосы с его лба и слушаю, как его нытье медленно стихает. На смену страдальческому выражению лица приходит умиротворение, и я еще глубже проваливаюсь в бездну своего сердца.

Запоминаю черные, как ворон, пряди волос, рассыпавшиеся на его подушке, длинные ресницы, касающиеся его щек, и его скульптурную линию подбородка.

На его татуировки труднее смотреть теперь, когда я знаю, как много под ними скрыто, но даже те, что есть, я считаю прекрасными.

Проходит несколько минут, и я собираюсь вернуться к своей кровати, но его рука находит мое бедро. Лиам слегка хмурится и нежно сжимает меня.

— Не уходи.

— Я не хотела тебя будить, — бормочу я, сама удивляясь мягкости своего голоса. Мы не бываем нежными друг с другом.

Я все равно колеблюсь, вставать ли мне.

Он качает головой, закрыв глаза.

— Пожалуйста, останься.

Я подумываю, прежде чем проскользнуть на кровать и лечь рядом с ним.

Лиам обнимает меня и крепко прижимает к себе. Его тепло и тяжелый дубовый запах мгновенно окружают меня, и все остальное в мире исчезает.

Только я и он.

Ничто другое сегодня не имеет значения.

— Что тебе снилось? — спрашиваю я, касаясь губами его ключицы.

Он прижимает меня ближе, обнимая так, как я всегда хотела, чтобы кто-то обнимал меня.

— Ничего.

Лиам

Весь день меня мучает чувство вины.

Сегодня утром Уинн снова плакала во время музыкального занятия, и хотя это хорошо с точки зрения терапии, мне все равно больно на это смотреть.

Я подумал, что если она снова услышит, как я играю, это сделает ее счастливой — я думал, что это вдохновит ее тоже играть.

Может, мне стоит прекратить играть. Не похоже, что мне это больше нравится. Это просто холодное напоминание о той жизни, которая у меня была раньше. О том, что было раньше.

Я почти не помню, как это было за пределами этих стен. Сколько уже прошло… два года?

Время здесь смешалось. Все, что я знаю, это то, что в стенах «Харлоу» я гораздо более доволен, чем когда-либо был на свободе.

Меня преследует служба из армии.

Я видел, как умирали все мои кратковременные друзья, пока не научился прекращать общаться с другими. Так легче. Так было всегда. Боль, которую я испытывал, глядя, как они истекают кровью и плачут, умоляя своих матерей и меня помочь им, — это чувство, которое я потерял за эти годы.

Наказание, которое я сам себе назначаю, осталось прежним, если не усилилось.

Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы сказал себе семнадцатилетнему, что автокатастрофа с моими братьями была лишь первой трагической сценой моей неудачной пьесы.

Я бы сказал ему, что все станет намного хуже, прежде чем он окажется в психушке.

До того, как он встретит ее.

Я смотрю на Уинн.

Лэнстон смеется над тем, что она говорит, но я слышу лишь приглушенные звуки. Перевожу взгляд на свои руки.

Под кожей зудит, хочется почувствовать боль, сделать себе больно. Я хочу страдать так же сильно, как она и Лэнстон; хочу почувствовать боль, которую они испытывают. Хочу наказать себя за то, что я не стал лучше… за то, что я недостаточно хорош.

За то, что был таким жестоким к ней… Мысли путаются, а в груди вспыхивает тепло, как тогда, когда она заползла в мою кровать и позволила мне себя обнять.

Я знаю, что это неправильно. Знаю, что они волнуются. Но от этого в моей груди каждый раз становится легче.

Это эйфория.

Провожу большим пальцем по краю ключа от комнаты. Тупым предметам нужно больше времени, чтобы пробить кожу, но раны, которые они оставляют, заживают дольше. Они сильнее гноятся, сохраняя боль.

Последние остатки сада умирают, оранжевые и желтые хризантемы гнутся под ветром, а зеленые виноградные лозы, вьющиеся по камням «Харлоу», увядают в состоянии оцепенения.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю свежий воздух, говоря себе, что мне не нужно этого делать.

Мне не нужно делать себе больно.

Вот почему я здесь, я должен выздороветь.

Ключ выскальзывает из моей руки, и вместо него появляется тепло. Мои глаза удивленно открываются, когда я смотрю на Уинн.

Ее прекрасные бледно-розовые волосы шевелятся от дуновения ветра, а медово-карие глаза обжигают меня. Уголки ее губ поднимаются, когда она крепче сжимает мою руку; улыбка полностью заполняет ее душу и… я думаю, что мое сердце останавливается.

Она не хочет умирать — я вижу в ее глазах проблески надежды.

Когда они появились?

Прошло всего несколько недель, а она уже поправляется. Что со мной не так? Они с Лэнстоном двигаются вперед, оставляя меня позади.

— У меня сеанс с доктором Престином. Увидимся позже.

Лэнстон возвращается внутрь, оставляя нас с Уинн молча сидеть.

— Ты расстраиваешься, когда я играю? — спрашиваю я.

— Что?

— Когда я играю на пианино. Тебя это расстраивает?

Уинн поднимает бровь, улыбаясь.

— Нет… Это на самом деле очень приятно слушать. — Ее тон искренний, а глаза блестят любопытством. — Поэтому ты был мрачен весь день?

Пожимаю плечами.

— Я не хотел тебя расстраивать — ты плачешь каждый раз, когда я играю.

Ее глаза расширяются, и прежде чем я успеваю еще что-то сказать, она крепко обнимает меня, я прижимаюсь лицом к ее мягкому свитеру, когда она обхватывает меня руками.

Мое дыхание перехватывает. Она обнимает меня так нежно, и впервые я чувствую себя таким разбитым, какой я ее представлял.

Никто никогда не обнимал меня так отчаянно, от всего сердца.

— Ты не расстроил меня, Лиам… Ты открыл старые раны. Я почувствовала музыку, что лилась из твоей души, и почувствовала боль и грусть, которые так долго держала взаперти. Я счастлива, что заплакала — и что именно ты разрушил мои стены, позволив мне это сделать.

Мои руки инстинктивно обвивают ее маленькое тело. Я пытаюсь игнорировать дрожь в руках, но уверен, что она это чувствует.

— Я бы хотел когда-нибудь услышать, как ты играешь, — бормочу я, вдыхая ее пьянящий аромат серени.

Она отстраняется, и на ее губах появляется мрачная улыбка.

— Я бы тоже этого хотела.

Какое-то мгновение мы молча смотрим друг на друга. Влажный осенний воздух вызывает у меня желание завернуть ее в одеяло и читать целый день. Или исследовать пропавших людей, которыми она так интересуется.

— Колдфокс, Уотерс, зайдите внутрь. По прогнозу, скоро будет сильный дождь. — Джерико держит дверь сада открытой, когда мы проходим мимо него. Он осматривает нас с чрезмерным интересом. — Рад видеть, что вы двое так хорошо ладите.

Я потираю большим пальцем свое ониксовое кольцо на указательном пальце — у меня нервный тик.

— Ну, да, мы же соседи. — Я пытаюсь перевести разговор в другое русло. — Мы все еще едем на Осенний фестиваль на следующих выходных?

— Да, я закончил бумажную работу сегодня утром. Скоро получу расписание с нестандартными заданиями, с которыми им нужна помощь.

Джерико пренебрежительно машет рукой, продолжая идти без нас в свой кабинет дальше по коридору. Его темный костюм выглаженный и профессиональный. Интересно, такой парень, как он, когда-нибудь развлекается?

По дороге в общую зону мы заглядываем в нашу комнату; Уинн хватает свое синее пушистое одеяло и блокнот. Общая зона очень похожа на вестибюль отеля, заставлена мебелью и столиками, небольшой кофейный бар для зависимых. А в каком замечательном фойе нет невероятно большого камина? Камни коричнево-кремового цвета, огонь пылает в любое время дня и ночи.

Возможно, это отпугивает призраков.

Мы здороваемся с миссис Абетт, администратором, и она кивает нам. Холодная старая женщина. Она единственная сотрудница, которая вызывает у меня неприязнь. Может, ей тоже не помешала бы какая-нибудь терапия?

Огонь согревает мою холодную кожу. Уинн усаживается на ближайшем к камину диване, уютно кутаясь в свое одеяло, а я сажусь рядом. Я на сто процентов уверен, что воздух между нами изменился. Она, безусловно, жадно смотрит на меня. Я думаю о прошлой ночи, о том, как она пришла к моей кровати, чтобы успокоить меня от кошмаров. Как мы трахались в спа-комнате, и это было намного больше, чем просто трах из ненависти. Страх в ее глазах сказал мне все, что мне нужно было знать о ее чувствах ко мне.

Мои мысли устремляются к нашим личным занятиям. Ее грудь была такой теплой и мягкой. Вкус ее мокрой киски до сих пор подслащивает мои сны ночью.

Я раскрываю объятия, моя черная толстовка с капюшоном задирается и немного обнажает живот. Не могу не заметить, как ее глаза опускаются вниз, а взгляд наполняется теплом.

— Иди сюда, Уинн.

Она смотрит на меня какое-то мгновение. Я собираюсь наклониться и схватить ее, когда она улыбается и подползает ко мне.

Ее аромат заполняет пространство вокруг меня. Я в собственном раю, когда она так близко. Уинн прижимается ко мне, как и прошлой ночью.

Только я и она. Не часто мы проводим время вместе без Ланстона. Интересно, рассказывала ли она ему о том, чем мы занимаемся после наступления темноты. У нас чисто деловые отношения, которые приносят удовольствие, но мне интересно, хочет ли она большего, как и я.

Уинн натягивает на нас одеяло, и я обнимаю ее, наши тела мгновенно согреваются, и уют, к которому я стремился целый день, поглощает меня. Ее дыхание такие же короткие и неровные, как и мои.

Кровь приливает к моему члену, и это уже подвиг, что она не делает никаких комментариев, потому что не может быть, чтобы она не чувствовала, как мой набухший член прижимается к ее пояснице.

Уинн открывает свой блокнот и переходит к разделу, посвященному пропавшим пациентам. Я наклоняю голову и прижимаюсь губами к ее шее, оставляя поцелуй на идеальной оливковой коже.

Удивительно, что кто-то вроде меня смог найти знакомую душу, без которой мне с каждым днем становится все труднее существовать.

Я целовал ее тело бесчисленное количество раз и сделаю это еще такое же количество раз. То, как она наклоняет шею, чтобы я мог прижаться ближе, заставляет мой член неудобно пульсировать в спортивных штанах.

— Что Чарли делал в подвале? — спрашивает она.

Откуда, по ее мнению, я должен это знать? Я читал те же статьи, что и она. Там нет ответа на вопрос, почему этот пациент так часто находился в подвале. Репортер тщательно опросила многих сотрудников; одна женщина, в частности, вспомнила, что всегда находила его там, внизу, странным и напуганным.

— Без понятия. Я тоже думал, что это было странно.

Она усаживается в моих объятиях и улыбается.

— Надо пойти посмотреть. Что, если он там что-то прятал? А может, это был убийца?

Конечно, она права, но это было десять лет назад. Она предлагает, чтобы мы расследовали это дело? Я скрываю удивленное выражение лица.

— Детектив Колдфокс, я не думаю, что нам стоит это выяснять. Разве мы не можем просто наслаждаться этим дождливым днем таким, какой он есть?

Она снова падает в мои объятия и несколько раз смеется.

— Ненадолго, а потом пообещай, что поможешь мне проверить подвал?

Тревожное ощущение пронизывает затылок, когда я думаю о подвале. Но мой ответ твердый и уверенный.

— Как я могу не помочь тебе?

Ладно, я пообещал, и вот я здесь.

Но на что я не соглашался, так это на осмотр подвала в два часа ночи. Лэнстон тоже не очень хотел сюда спускаться, но я насмотрелся достаточно фильмов ужасов, чтобы знать, что три человека имеют меньше шансов быть убитыми топором или одержимыми призраками, чем двое.

Уинн из кожи вон лезет от волнения, в ее проклятых глазах ни капли страха.

Мурашки бегут по моим рукам, когда я смотрю на холодную цементную лестницу, ведущую под землю. Кто любит подвалы? Я твердо верю, что мой страх рационален. Страх Лэнстона может быть иррациональным, исходя из того, как он умоляет Уинн не спускаться туда.

Она смеется, и этот звук задевает меня за живое, когда она легко спускается по лестнице. Уинн ждет нас внизу, подняв брови.

— Только не говорите мне, что вы двое испугались.

Я даже не могу притворяться крутым, а Лэнстон уже давно перестал притворяться.

— Посмотри, все чего-то боятся. — Я напрягаю спину и начинаю спускаться к ней. — Я, как и все остальные в мире, знаю, что лучше не делать этого ночью. Ты что, фильмов ужасов не смотрела? Так начинается фильм — мы идиоты, которые умирают во вступительной сцене. Мы буквально даже не были бы главными героями, вот насколько это тупо. — Я осматриваю старую деревянную дверь и хмурюсь.

Лэнстон кивает.

— Да, у меня очень плохое предчувствие, Уинн. Может, нам стоит вернуться назад.

Дверь имеет повреждения от воды и странный запыленный запах. От подвала тянет затхлым воздухом.

Я собираюсь схватить Уинн за руку и заставить вернуться в нашу комнату, но она достает брелок и лукаво улыбается мне.

Маленькая озорница.

— Украла у Джерико раньше, — бормочет она, пробуя несколько раз, прежде чем щелкнуть и дверь открывается.

— Ясно, ты тоже воровка, — ворчу я, когда мы втроем переступаем порог.

Уинн

Мужчины.

Они, конечно, изображают из себя крутых, но как только простужаются или им приходится рыскать по зловещему темному подвалу в поисках пропавших людей, шарада заканчивается — все становится очевидно.

Брови Лиама нельзя было бы нахмурить сильнее, даже если бы он пытался, а Лэнстон выглядит так, будто у него вот-вот случится долбаный сердечный приступ.

В их глазах танцует страх, и я нахожу это более забавным, чем должна была бы. Они выглядят так, будто им физически больно находиться здесь, внизу.

— Ты хоть знаешь, что мы ищем? — Лэнстон потирает руки, когда холод от цементных стен проникает в нас.

Я достаю заметку, которую сделала сегодня.

Что Чарли делал в подвале? Он вел себя странно несколько дней перед тем, как трое друзей исчезли. Однажды ночью персонал поймал его, когда он выбегал из своей комнаты.

— Честно говоря, у нас не так много информации. Я просто хочу убедиться, что здесь ничего нет.

Мне известно, что полиция искала здесь десять лет назад, но если я что-то и знаю из сериалов об убийствах, так это то, что хищник всегда возвращается на место преступления.

Прячу записку обратно в карман и использую фонарик телефона, чтобы осмотреть все вокруг. Лиам делает шаг ближе ко мне, его грудь прижимается к моей спине и посылает тепло сквозь меня.

Наши предыдущие объятия на диване до сих пор не выходят у меня из головы.

— Что ж, давай поторопимся и вернемся, чтобы Джерико не заметил, что мы ушли, — бормочет Лиам, поднимая свой телефонный фонарик к ближайшему углу подвала, — Здесь что-то огромное.

Я ожидала найти подвал или что-то подобное, но он огромный и на удивление пустой. В отличие от маминого подвала, который был наполнен всеми нашими воспоминаниями, это просто холодное и неиспользуемое пространство.

— Где все вещи?

Лэнстон успокаивающе хватает меня за руку — думаю, больше ради себя, но я все равно улыбаюсь.

Лиам вздрагивает.

— Думаю, еще хуже, что здесь ничего нет. Давай поторопимся.

Он подталкивает меня вперед. Его взгляд скользит по руке Лэнстона, крепко сжимающей мою, и он кривится.

Мы проходим по всей длине подвала и поворачиваем за несколько углов, где стены повторяют структуру главного здания над нами. Когда заворачиваем за последний поворот, наши фонарики освещают сырую картонную конструкцию. Кровь стынет в жилах от увиденного. Это похоже на какой-то старый форт.

Лэнстон охает и отпускает мою руку.

— Ладно, мы уходим прямо сейчас.

Он поворачивается и пытается потянуть меня за собой.

Я отдергиваю руку и качаю головой.

— Я быстро, — говорю я, прижимая дрожащие руки к бокам. Его глаза расширяются, но он напрягается и все равно идет со мной.

Лиам ругается себе под нос и идет следом.

— Уинн, думаю, нам надо остановиться. Давай вернемся наверх.

Я игнорирую его, пока осматриваю коробки.

Стараясь ничего не задеть, погружаю голову и телефон в форт. Внутри гнездо из одеял и подушек, давно покрытое пылью, но это точно был чей-то дом. Или Чарли прокрадывался сюда, чтобы с кем-то встретиться? Или это форт Чарли? Не похоже, что ему десять лет… он свежее.

— Ну, что ты видишь?

Лиам дергает меня за рукав.

— Выглядит так, будто здесь недавно кто-то жил.

Прежде чем я отступаю, мой взгляд цепляется за что-то под углом одеяла. Это единственная вещь здесь без слоя пыли. Я осторожно вытаскиваю ее из форта, чтобы рассмотреть под лучом фонарика Лиама.

— Что это? — спрашивает Лэнстон, когда мы втроем прижимаемся к нему.

— Кажется, фотография.

Она смята и хрупкая, поэтому я осторожно разворачиваю края. Это фотография четырех человек. Я переворачиваю ее и вижу, что на обороте небрежно написаны имена.

Моника, Беверли, Чарли, Кросби.

Кросби.

Имя на корзине для белья Лиама, соседа по комнате, о котором он отказывается говорить.

Я переворачиваю ее назад, чтобы увидеть лица, все улыбающиеся и отстраненные, а за их спинами — «Святилище Харлоу».

— Кросби? — бормочу я, когда мое внимание переключается на Лиама.

Лэнстон делает то же самое, его рот слегка разжимается, будто он останавливает себя от того, чтобы что-то сказать.

Глаза Лиама широко раскрыты, полны ужаса и чистого страха.

— С тобой все в порядке?

Мурашки бегут по моим рукам от его ощутимого страдания.

Кажется, он пребывает в своеобразном трансе на несколько секунд, прежде чем возвращается к реальности, вырывает фотографию из моей руки и швыряет ее обратно в форт. Его холодная рука хватает меня за запястье, а затем поспешно вытаскивает из подвала. Лэнстон молча идет сзади, часто оглядываясь, как будто за нами кто-то наблюдает.

— Что случилось? — спрашиваю я, затаив дыхание, паника уже заставляет мое сердце колотиться.

Мой желудок сжимается в узлы, а в голове кружатся бесконечные вопросы, но один из них особенный.

— Кто, черт возьми, такой Кросби?

Я смотрю, обеспокоенно хмуря брови, пока Лиам ковыряет пластиковой вилкой свои картофельные оладьи. Металлические вилки нам здесь не разрешают по понятным причинам. Это вполне справедливо.

До конца вечера он не сказал ни одного слова. Моя интуиция подсказывает, что Кросби настолько злобный человек, что даже Лиам его боится. Кем бы он ни был, он напугал и Лэнстона. Прошлой ночью он спал в нашей комнате. Лиам не был против того, чтобы разделить кровать с нашим другом; казалось, это его успокаивало больше, чем что-либо другое.

От абсолютного ужаса в его глазах прошлой ночью мне стало плохо. Он оставил свою лампу включенной и в какой-то момент ночи залез ко мне в кровать. Я проснулась от того, что он дрожал возле меня, а на лбу у него выступили капельки пота.

Кросби знал пропавших людей. В конце концов, он вернулся, очевидно, был соседом Лиама по комнате до меня. Так кто же он, черт возьми, такой? Что они мне не говорят?

Я почти не спала прошлой ночью, удивляясь, думая, ужасаясь мысли о монстре, который спал в моей постели всего месяц назад.

Если Лиам не скажет мне, кто такой Кросби, то Лэнстон это сделает, даже если мне придется выбить это из него силой.

Я забрасываю в рот кусок вафель, политых сиропом, и смотрю на Лэнстона через стол. Он это замечает и делает нерешительный глоток своего кофе.

Он знает, что мы не можем просто игнорировать то, что там нашли.

Сегодня мы вместе занимаемся утренней йогой во дворе, так что мне придется загнать его в угол и выбить из него информацию.

Лэнстон ждет, пока я закончу завтракать, чтобы мы могли вместе пойти на сеанс. В это утро между нами тремя были странные отношения. Никто не хочет нарушать тишину.

Несмотря на это, Лэнстон дарит мне теплую улыбку. Приятно видеть дружескую улыбку человека, который находится в такой же депрессии, как и я.

В отличие от Лиама, Лэнстон — зеркальное отражение меня.

Нам нравятся одинаковые вещи, и мы оба хотим умереть. Хотела бы я, чтобы он был рядом, когда я училась в старших классах; мы были бы лучшими друзьями. Возможно, даже больше. Он красивый и внимательный, с ним я могла бы говорить часами и никогда не чувствовать себя неуместной.

— Пожалуйста, не говори, что собираешься меня допрашивать, — Лэнстон обнимает меня. Он достаточно высокий, и его рука идеально ложится мне на плечи. Его бледно-голубая бейсболка немного надвинута, а мягкие каштановые волосы касаются лба. Настоящими убийцами являются его прекрасные ореховые глаза.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Ты что-то знаешь.

— Как ты можешь быть такой уверенной?

Он крепче прижимает меня к себе, и я не могу не покраснеть. Его грудь теплая, и мои руки инстинктивно обнимают его. Я не могу сказать, флиртует ли он со мной или просто дружелюбный, но не уверена, что это имеет значение.

Лиам пустым взглядом смотрит на нас с другой стороны столовой и встает, возвращаясь к крылу общежития. Когда мои глаза встречаются с глазами Лэнстона, я знаю, что он тоже видел безэмоциональные глаза своего друга. Боль и беспокойство кривят его губы, выдавая секреты, о которых он мне не рассказывал.

Мы проходим через главное фойе и выходим через задний выход во двор. Каменные плиты потускнели от времени. К счастью, здесь сухо, поскольку дождь наконец прекратился сегодня утром. Нам приходится использовать дополнительные коврики для йоги, чтобы не намокнуть. Раскладывать их не вызывает больших неудобств, но забирать их потом — это уже другая история.

Каждый из нас берет по два коврика и находит себе место в конце дворика. Инструктор довольно спокойный. Он знает, что мы все немного не в себе, поэтому его никогда не беспокоит, если мы разговариваем или даже спим во время занятий.

— Суть в том, чтобы найти свой покой, — говорит он каждое утро, как будто мы забудем об этом за ночь.

Если бы я только могла найти покой.

Лэнстон садится на коврик и выпрямляет спину. Я начинаю с того, что тянусь к пальцам ног и наклоняюсь вперед, пока не чувствую давление в бедрах.

— Ты мне скажешь?

Он поднимает бровь, но закрывает глаза, когда солнце греет его великолепные загорелые щеки.

— Скажу тебе что?

У меня челюсть сжимается. Почему он ходит вокруг, избегая этого, как чумы? Могу лишь предположить, что Лиам заставил его поклясться никому не рассказывать. Но они не могут держать меня в неведении.

— Ну… Лиам отказывается говорить об этом. — Я переворачиваюсь на живот. Лэнстон заинтересованно открывает глаза, ожидая, когда я перейду к сути. — Кто такой Кросби?

— Не здесь, Уинн. — Его карие глаза суровы. Я открываю рот, чтобы возразить, но он перебивает меня. — Я сказал, не здесь, — огрызается он, его тон резкий и проницательный.

Сердце беспорядочно колотится в груди, а дыхание перехватывает в горле.

— Почему? Что этот Кросби натворил?

Лоб Лэнстона покрывается потом. Его дискомфорт заразителен.

Я придаю своему лицу суровое выражение и наклоняюсь, чтобы прошептать:

— Я должна знать… Вы, ребята, пугаете меня.

Он оглядывается, чтобы убедиться, что никто не смотрит в нашу сторону.

— Встретимся в оранжерее после ужина завтра. Мы поговорим об этом тогда… и не говори Лиаму… — Он кажется расстроенным и, посмотрев на меня так, словно я — какая-то трагедия, встает и поднимает свои коврики для йоги.

Я вижу, как Лэнстон подходит к мистеру Бартли, что-то говорит ему и сдает свои коврики, прежде чем вернуться в поместье.

Инструктор поднимает бровь, глядя на меня, как будто я знаю ответы, поэтому я пожимаю плечами и ложусь на свой коврик, пытаясь использовать оставшееся время утреннего занятия.

Я не могу избавиться от мысли, что Кросби — опасный человек, о котором здесь не хотят говорить.

Интересно, знает ли его Елина. Кажется, она точно знает о пропавших людях десятилетней давности.

Одно можно сказать наверняка — сегодня утром я не успокоюсь.

Уинн

Меня будит негромкая мелодия будильника Лиама.

Он тихо нажимает на него, прежде чем сесть в постели. Я прищуриваю глаза, чтобы он не заметил, что я не сплю.

Лиам проводит рукой по лицу, выглядя таким уставшим.

У меня есть соблазн спросить, что он делает, но он встает и натягивает толстовку с капюшоном, затем ботинки, прежде чем выйти из комнаты.

Это как моя первая ночь здесь.

Гротескный образ, как он входит в заляпанных грязью и кровью ботинках, всплывает в моем воображении, и по спине пробегает дрожь.

Я не позволю ему снова навредить себе.

Выползаю с кровати и натягиваю толстовку. Нет времени искать теннисные туфли, поэтому я надеваю тапочки.

Дверь немного скрипит, когда открываю ее, чтобы выглянуть наружу.

В холле темно и жутко. Знак «выход» в конце светится зловещим красным светом.

Я тихонько выскальзываю из нашей комнаты и подпираю дверь одним из шлепанцев для душа Лиама, которые нахожу у входа.

В спешке бегу по коридору. Должна признаться, я до сих пор удивляюсь, что нас не запирают в комнатах на ночь.

Я знаю, что Джеймс сказал, что это не психиатрическая больница и что она нетрадиционная, но все же, что это за реабилитационный центр, который позволяет людям делать то, что они хотят, в любое время ночи?

Наверное, тот самый, который позволяет пациентам трахаться в душевых и спа-комнатах.

Поворачивая за угол, я замечаю толстовку Лиама, когда за ним закрывается входная дверь. Он вышел через боковую дверь, вероятно, потому, что у главного входа стоит ночной охранник, хотя я не могу представить, чтобы он мешал кому-то делать то, что им заблагорассудится.

Холодный ночной воздух скользит по моим обнаженным лодыжкам, когда я толкаю дверь. Все во мне говорит, что я должна развернуться и вернуться в постель, но я знаю, что не смогу заснуть, зная, что Лиам может снова нанести себе вред.

Он неторопливо прогуливается по полям и направляется к кленовому лесу за усадьбой. Как только он исчезает из поля зрения, я крадусь за ним по полю. Трава мокрая от сегодняшнего дождя, но по крайней мере больше не моросит.

Свежий воздух обжигает кожу. Листья хрустят под моими ногами.

Я останавливаюсь на опушке леса и оглядываюсь на поместье. Луна выходит из-за темных облаков, освещая здание бледным, переливающимся светом. Красный оттенок виноградных лоз, обвивающих стены, делает его похожим на особняк с привидениями, который спит среди ночи и ждет, пока какой-нибудь дурак забредет внутрь.

Ветка ломается, и моя голова поворачивается обратно к лесу.

Лиам стоит передо мной со скрещенными руками и сонной улыбкой на лице. Его темные волосы взъерошены, несколько прядей красиво спадают на лоб. Темные круги под глазами выдают его беспокойство, и мысль о том, что он так же мучается внутри, как и я, разбивает мое сердце.

— От тебя одни проблемы. Ты это знаешь?

Я извиняюще хмурю брови.

— Ну, я не планировала, что меня поймают.

Он смеется, и меня охватывает чувство спокойствия. Уголок моих губ тянется вверх от его соблазнительного голоса.

Лиам протягивает мне руку и кивает головой в сторону леса.

— Тогда пойдем.

Мои глаза округляются, когда лунный свет освещает его теплый взгляд. Он похож на идеального сказочного персонажа.

Такого, которого не существует, но он здесь, в реабилитационном центре для людей с психическими расстройствами. Застрял со мной, как с соседкой по комнате.

Я беру его за руку, тепло быстро вытесняет холодный ночной воздух.

Это на него не похоже. В последнее время он был неумолимо добрым.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, затаив дыхание.

Он тянет меня за руку, и мы входим в лес из кленов и сосен, вокруг нас время от времени падают последние капли дождя. Несколько постукиваний по голове, и я осознаю, насколько мокрые мои тапочки. Они уже испортились. С таким же успехом я могла бы идти босиком.

— Вот увидишь, — бормочет Лиам.

Под кронами деревьев темно, но я слышу улыбку в его тоне. Счастлив ли он, что я пошла за ним сюда?

Мы идем молча, пока не выходим на поляну. Не знаю, откуда он знает, куда идти ночью в лесу, но мы на месте. Темная трава колышется под вечерним ветерком. Луна скрыта облаками, но один взгляд на нее говорит мне, что ветер скоро разгонит их с дороги.

Меня окутывает запах мокрых опавших листьев и свежего дождя.

— Это же просто поле, — растерянно бормочу я. Зачем приходить сюда в четыре утра?

Лиам наклоняется и, указывая пальцем, говорит мрачным голосом:

— Посмотри еще раз, солнышко.

Это прозвище так легко слетает с его языка, что я даже не могу делать вид, будто меня это раздражает. Мои глаза поворачиваются к полю, и в этот момент лунный свет проливается на землю, будто бледный свет становится жидким.

Тысяча маленьких белых цветочков вспыхивают одновременно, возвращая свет небу и миру вокруг них.

Мое сердце все еще бьется в груди, тихое, мрачное маленькое создание в эти ночные часы, отчаянно цепляясь за надежду, что дневной свет ускользает от меня.

— Лунные цветы,² — с восторгом говорит Лиам.

Они что-то значат для него, и хотя он выглядит счастливым, глядя на них, в его глазах чувствуется меланхолия.

— Не надо было мне этого показывать. — Я чувствую себя плохо. Кажется, это действительно что-то личное. — Прости, что пошла за тобой сюда. Я не хотела снова видеть, как тебе больно.

Лиам пожимает плечами. Легкий ветерок отбрасывает его волосы влево, и в его глазах отражается грусть, когда он смотрит на цветы.

— Это место никогда не принадлежало мне. Те, кто были до нас… они создали это место.

Те, кто были до нас.

— Что с ними случилось? — бормочу я, не уверена, стоит ли спрашивать. — Те, что были раньше… им стало лучше и они ушли? Они нашли лекарство для своего разума?

Я наклоняюсь и провожу пальцами по краям красивых лепестков, освещенных луной.

Они мягкие и все еще хранят капли блаженной влаги после дождя.

— Надеюсь, они нашли свое лекарство — хочется верить, что им стало лучше, — говорит Лиам, подходя, чтобы стать рядом со мной. — Так или иначе, я наткнулся на это место несколько месяцев назад. Никто за ним не ухаживал, поэтому я подумал, что те, кто ухаживал, давно покинули «Святилище Харлоу». Их отсутствие в этом месте преследует меня, но в то же время дает надежду. Их кольца — символ настойчивости.

Он поворачивается и смотрит на меня усталыми глазами. Я чувствую этот изнурительный для души прилив, изнурительную тягу, бесконечный поиск этой глупой мелочи, называемой надеждой.

Чтобы найти лекарство.

— Их кольца? — оцепенело бормочу я.

Лиам кивает и срывает один из лунных цветков, кладет его мне в руку.

— Ты спрашивала меня о кольце, которое я оставил тебе в больнице, — искренне бормочет он.

Я подумала, что он меня не услышал, потому что смотрел на мою грудь и ничего не ответил.

Я киваю.

— Я нашел три из них. Одно оставил себе, другое у Лэнстона, а потом решил, что последнее должно быть у тебя.

Моя грудь сжимается от его признания, лунный цветок согревает мою ладонь, а сердце бьется быстрее.

— Почему у меня?

Его глаза сужаются от тоски, когда он проводит указательным пальцем по моему запястью. Небольшая волна боли разливается по моему предплечью, и он морщится от того, как я вздрагиваю.

— В тебе есть что-то особенное. Это манит меня, как маяк. Медсестры говорили о том, как им жаль пациентку из сорок седьмой палаты, такую молодую и красивую, но, страдающую ужасным расстройством ума.

Я сжимаю зубы. Все мне сочувствуют, все, кроме…

— Тогда я понял, что должен увидеть тебя собственными глазами. Увидеть, действительно ли тебя стоит жалеть, хотя у меня было предчувствие, что это не так. — Его голубые глаза ласкают мое лицо, будто я потерянное сокровище, которое он ищет на краю света. — Нет, я понял это, как только увидел тебя. Тебя нельзя было жалеть. Твой ум — прекрасная и опасная вещь, Уинн, хоть он и болен. Но твоя душа озаряет мир вокруг тебя, зажигая все вокруг твоим неизбежным страданием.

Мой сжатый кулак душит лунный цветок. Мое сердце замирает и колотится одновременно.

— Я увидел молодую женщину. Растерянный маленький цветок, который пытается расцвести при дневном свете, когда тебе всегда суждено процветать под звездами, в отличие от тех, кто тебя окружает. Ты уже достаточно увяла для этого мира. Ты так не думаешь? — Улыбка и вопрос Лиама наполняют каждую частичку моей уставшей души. — Пришло время отпустить то, что болит.

Он снова протягивает мне руку. Я прячу цветок, который ненароком раздавила, в карман, прежде чем взять его за руку. Он согревает мою холодную кожу, ведя меня к центру цветущего поля.

— Потанцуешь со мной, Уинн?

В промокших, холодных тапочках, в большой толстовке, со взъерошенными волосами, я улыбаюсь ему — по-настоящему, очень улыбаюсь.

— Обещаешь, что ты не вампир и не оборотень? — говорю я, когда он прижимает меня к своей груди.

Лиам саркастически улыбается.

— А если так? — Он хихикает. Потом его глаза становятся серьезными. — Я искал эту потерянную улыбку.

Я смеюсь, когда он обнимает меня за талию и начинает кружить по полю. Вскоре я теряю один из моих тапочек, но мне все равно. Я не останавливаюсь.

— Лиам, спасибо, что ты такой странный.

Он смеется.

— Это комплимент?

— Колдфокс! Уотерс!

Мы резко останавливаемся, наши ноги в сантиметрах друг от друга, а головы поворачиваются к сотруднику, который выкрикивает наши имена. Слишком далеко, чтобы различить, Джерико это или нет, но его фонарик точно указывает нам, где он находятся.

Лиам берет меня за руку.

— Беги!

Он смеется, когда мы снова погружаемся в темноту леса. Ничего, кроме звуков наших ног, раздавливающих листья, и наших тяжелых вздохов, наполняющих воздух.

— Где твой тапок?

Лиам смотрит на мою босую ногу, безудержно хохоча над тем, как я бегу без него.

Свежий воздух и бурная энергия пронизывают меня насквозь.

— Я потеряла его во время нашего танца. — Смеюсь между вдохами. Щеки болят от невозможности сдержать улыбку.

Он качает головой, но улыбается, останавливает нас в поле, окружающем «Святилище Харлоу», и подхватывает меня на руки, как будто я невесомая.

— Что мне с тобой делать?

Он крепко обнимает меня. Я вдыхаю его запах и держусь за жизнь, пока он бежит остаток пути до «Харлоу» со мной на руках.

Джерико не выглядит счастливым — совсем нет.

Он хмурый и уставший; похоже, не спал всю ночь, преследуя двух призраков.

— Лиам, ты лучше всех знаешь, что мы не рекомендуем ночные экскурсии. Особенно в будние дни.

Психолог-консултант постукивает пальцем по столу.

— Мы были в уборной. Я не знаю, о каких экскурсиях ты говоришь.

Лиам пожимает плечами, на его губах играет проклятая улыбка.

Джерико сужает глаза, переводя их с меня на Лиама и обратно на меня.

— Я ни на секунду в это не поверю.

Лиам толкает меня ногой, я выпрямляюсь на стуле и добавляю:

— Мы ели одни и те же фрукты на ужин. Нас всю ночь тошнило от них.

Я вздрагиваю, будто мой живот до сих пор болит.

Психолог молчит, рассматривая нас. Каждая минута так же мучительно неудобна, как и предыдущая.

— Отлично — вам обоим повезло, что это дорогое заведение с самостоятельной регистрацией.

Лиам скрещивает руки, кажется, немного раздражен всей этой суматохой.

— Как ты вообще узнал, что нас не было в комнате? Ты же не проверяешь нас, и дверь не закрывается на замок, так в чем дело?

Мои глаза расширяются — черт, шлепанец, который я засунула в дверь, чтобы могла вернуться обратно. Я хочу опустить голову на стол, но остаюсь сидеть прямо, кусая нижнюю губу, ожидая, что скажет Джерико.

Его зеленые глаза пассивно скользят по мне, и он, кажется, чувствует мою тревогу.

— Просто случайно увидел, как двое людей выскальзывают, и подумал, что это вы. Лиам, твои ночные прогулки не редкость, но это не значит, что ты должен тащить за собой мисс Колдфокс.

Я тихо выдыхаю и благодарю Джерико глазами. Он хороший человек. Он, наверное, уже знает о поле лунных цветов и о том, как пациенты украдкой ходят туда.

Интересно, как долго он здесь работает… Может, он их знал.

Тех, что были до нас.

Уинн

Сегодня Лиам играет на пианино не так мягко, как раньше.

Он сбивается с ритма и слишком эмоционально нажимает на клавиши. Это заглушает легкие ноты и подчеркивает более агрессивные.

У меня замирает сердце.

Я не должна была заставлять его идти со мной в подвал. То, что мы нашли, очень его напугало. Прошло уже два дня, а он все еще кажется далеким, погруженным в свои мысли. Мы не должны заглядывать в прошлое. Возможно, для всех нас будет лучше, если я просто забуду об этом.

Джерико постукивает по своей папке, как будто замечает, что Лиам сегодня тоже изменился, но игнорирует это, называя мое имя следующим.

— Колдфокс, твоя очередь.

Я стою и прохожу мимо Лиама. Он не смотрит на меня. Его глаза впалые и темные, как будто он не сомкнул глаз после того, как мы вернулись в нашу комнату.

Сидя на деревянной скамейке, я глубоко вдыхаю, чувствуя, как в моей душе зазвучала песня, мелодию которой я, казалось, давно забыла.

Лиам играл для меня, когда я была в худшем состоянии. Не уверена, что это вытащит его из темноты, в которой он оказался, но я должна попробовать.

Я выпрямляюсь и кладу пальцы на холодные белые клавиши.

«For the Damaged Coda» Blonde Redhead.

Эту композицию я знаю наизусть. Я закрываю глаза и позволяю своим рукам играть с воспоминаниями о моем ужасном прошлом. Боль — это то, что неизбежно оживляет эту песню… потому что ни одно великое произведение искусства не создается без небольшого страдания, стоящего за ним.

Смогу ли я до него достучаться?

Я решаюсь взглянуть на Лиама, и он смотрит на меня с удивлением. Интересно, знает ли он эту песню? Или, возможно, он просто ошеломлен тем, что я играю после того, как сидела здесь и отказывалась в течение последних трех недель.

Мелодия легко воспроизводится в моей мышечной памяти, хотя прошли годы с тех пор, как я играла. Руки помнят, а сердце знает клавиши.

Когда я снова закрываю глаза, меня встречает сердитое лицо моей матери, ее неразбавленная ненависть ко мне смотрит прямо в мою душу. Ее мрачное лицо с отвращением морщит нос и пробирает до костей, вселяя страх в мои вены. Синяки, которые она оставила на мне, никогда не заживут в моей памяти. Никогда.

Недостаточно хороша.

Всегда недостаточно хороша.

Я прекращаю играть на середине песни, опускаю руки на колени и резко встаю, обрывая мелодию, потому что не хочу снова переживать одни из худших периодов своей жизни.

Это очень больно. Проще оставить кости в могиле нетронутыми.

Джерико подзывает следующего человека, не встречаясь со мной взглядом. Когда я прохожу мимо него, он бормочет:

— Хорошая работа сегодня, Колдфокс. Это большой прогресс.

Мне удается улыбнуться ему, прежде чем сесть на свое место. Лиам смотрит на меня. Отдаленный страх в его глазах исчез, уступив место благоговению.

— Это было прекрасно, Уинн.

Мои плечи опускаются. Это было красиво, но не изнутри. Музыка прекрасна, но хаос, который она вызывает, разрушает мой разум, словно яд, проникающий в то, что осталось от моей оболочки.

Я пожимаю плечами.

Он хватает меня за подбородок и заставляет встретиться с ним взглядом, и я неохотно это делаю.

— Можешь научить меня играть эту песню?

Я поднимаю бровь, но отчаянно хочу знать:

— Почему?

Его голубые глаза впиваются в меня, как самый холодный дождь.

— Потому что это выглядело так болезненно, а я хочу избавить тебя от этой боли. Мы можем создать для тебя лучшие воспоминания, чтобы ты могла их воспроизводить, как думаешь?

Улыбка кривит мои губы, и я киваю.

— Я бы очень этого хотела.

— Тогда это свидание.

Он обхватывает рукой мой стул, и когда он это делает, я вижу красные бинты под его рубашкой.

От вида его крови меня тошнит. Когда он это сделал? Ему было лучше… По крайней мере, я так думала.

Но он, наверное, удивляется, почему я хочу умереть, и я уверена, что ему тоже грустно от этого.

Может быть, мы сможем вылечить друг друга.

Разве это не было бы замечательно…

Лиам грустно улыбается мне и шепчет:

— Это всего лишь небольшой порез, Уинн. Не расстраивайся так. Я пытался не делать этого… но я…

Я жестоко улыбаюсь ему в ответ, потому что как он посмел сказать мне что-то такое пренебрежительное о своей болезни.

— Я просто хочу умереть, Лиам. Не будь таким мрачным.

Он хихикает — возможно, потому, что это совсем не смешно.

— Это справедливо. Но если тебя не будет, кто меня вылечит?

Он с интересом поднимает бровь. От взгляда его темных глаз у меня мурашки по коже. Он такой красивый, что мне больно, такой сломленный, что это ужасно.

Я хочу, чтобы он всегда так на меня смотрел. С теплом и нуждой, я действительно являюсь его лекарством.

Джерико бросает на нас неодобрительный взгляд и шикает, когда следующий участник сеанса садится за пианино.

Я скрещиваю руки на груди, потирая кольцо с ониксом между пальцами и стараясь не смотреть на Лиама. Закрываю глаза, пытаясь мысленно подготовиться к встрече с Лэнстоном сегодня вечером.

Ониксовые кольца связывают нас вместе. Лиама, Лэнстона и меня. Не могу не задаться вопросом, кому они принадлежали раньше. Может, Монике? Почему они оставили их там, в поле? Чье кольцо у меня?

Я не уверена, что мы когда-нибудь узнаем. Иногда интересно гадать.

Когда наш сеанс заканчивается, Джерико стучит по папке, чтобы привлечь наше внимание, прежде чем мы все разойдемся. Такое ощущение, будто я снова в колледже, и как бы это ни было ностальгично, я совсем по нему не скучаю. Здесь намного, намного лучше. Я не довожу себя до сердечного приступа из-за какого-то глупого экзамена.

— Ладно, все, пожалуйста, помните, что в пятницу на следующей неделе мы едем в город на Осенний фестиваль. Небольшое праздничное веселье может быть поучительным и вдохновляющим. Будет холодно, так что одевайтесь теплее, и я знаю, что мы все здесь взрослые, но мы настаиваем, чтобы вы сплотились, потому что… ну…

— Потому что мы не в своем уме, — замечает Поппи с ехидной улыбкой.

Джерико хмурится на нее, но кивает.

— Да… Для вашей общей безопасности, в любом случае. Всем хороших выходных. Увидимся в понедельник утром, рано утром.

Лиам закатывает глаза, глядя на психолога-консультанта, а затем его внимание переключается на меня.

— Будешь моей приятельницей³?

Я пожимаю плечами и прохожу мимо него, чтобы он не увидел волнение, которое расцветает на моих щеках.

— А кто же еще будет? — Смеюсь. Он идет за мной и замедляет шаг, когда догоняет меня. — Пожалуйста, скажи мне, что мы запланировали что-то на выходные, кроме страшных историй в комнате Лэнстона.

Лиам сегодня впервые улыбается, и я рада этому, хотя он часто настороженно оглядывается через плечи, будто видит, как Кросби маячит в коридоре.

— Лэнстон хочет сделать татуировку на этих выходных. Хочешь присоединиться к нам?

Я поднимаю бровь.

— Серьезно? Что он будет делать? Странно, что он мне об этом не сказал.

Думаю, между нами тремя все еще есть вещи, которые мы не можем разделить.

— Это сюрприз. — Он толкает меня локтем. — Просто присоединяйся к нам, увидишь.

— Ладно. Было бы хорошо ненадолго выбраться из этого места.

Я смотрю в окна, пока мы идем по коридору. Прошло всего три недели, но я чувствую, что больше не принадлежу к реальному миру. Я не хочу возвращаться.

Думаю о Джеймсе, о том, сколько он, наверное, платит за то, что я живу в таком месте. Надеюсь, я не трачу его время и деньги впустую. Единственное, чего я хочу — это выздороветь, и с Лэнстоном и Лиамом, кажется, мне это удастся.

Мне нужно перезвонить Джеймсу; мы часто переписываемся, но сегодня я не ответила ему после его утреннего сообщения.

Что напоминает мне:

— Сколько стоит эта реабилитация?

Глаза Лиама расширяются, и он смотрит на меня так, как будто я шучу с ним.

— Ты действительно не знаешь?

Я непонимающе смотрю на него.

— Блять. Ну, в месяц это около шести тысяч долларов, в зависимости от тяжести состояния пациента.

У меня подкашиваются ноги, и я останавливаюсь перед нашей дверью.

Смотрю на Лиама, а он смотрит на меня так, будто не знает, что сказать.

— Извини, я подумала, ты сказал шесть тысяч.

Качаю головой и смеюсь.

Он хмурится все сильнее, как и я, когда реальность охватывает меня.

— Да.

Не может быть, блять.

Нет, я собираю вещи прямо сейчас.

Как Джеймс смог себе это позволить? Почему он думал, что я позволю ему заплатить?

Меня охватывает чувство вины и начинается паника. Мне нужно собрать вещи и выселиться — три недели, прошло три проклятых недели, а это уже больше пяти тысяч долларов.

— Уинн, что ты делаешь?

— Я не могу остаться. Мой брат платит за все это, и я не могу так с ним поступить, — рассеянно бормочу я, убирая содержимое ящика тумбочки в сумку. — Он — все, что у меня осталось, а я для него такая гребаная обуза. Я не знала, что это так дорого… Надо было спросить его.

Слезы затуманивают мое зрение, когда я открываю дверцу шкафа и начинаю хватать свитера с вешалок.

Лиам хватает меня за руку, а когда я пытаюсь вырваться, он крепко сжимает ее.

— Отпусти меня! — кричу я, находясь в нескольких сантиметрах от его лица, переполненная эмоциями, бушующими во мне.

Моя кровь пылает, а дыхание тяжелое. Я рыдаю и дергаю рукой, чтобы отодвинуться от него.

— Лиам, отпусти меня!

Он стискивает зубы и притягивает меня к себе, держа мои бьющиеся руки так крепко, что я едва могу дышать.

— Уинн… тебе надо успокоиться. Пожалуйста, — говорит он успокаивающим голосом.

Но мои внутренние демоны ведут войну, мое сердце бьется слишком быстро, чтобы я могла услышать голос разума.

Я впиваюсь зубами в его бицепс, но он все равно отказывается меня отпускать.

— Больно… — Он мрачно улыбается, опускаясь на пол, все еще держа меня в объятиях… — Это чертовски больно, солнышко. Ты знаешь, что я люблю боль, но я не думаю, что тебе понравится то, что ты оставишь после себя.

Его голос жутко низкий и хриплый.

Моя челюсть вздрагивает, когда мои слезы пропитывают его свитер. Металлический привкус касается моих вкусовых рецепторов, и я мгновенно отпускаю его, откидывая голову назад и глядя на его лицо с ужасом от того, что я только что сделала.

Глаза Лиама — это море спокойствия и понимания, которое отвлекает меня от моей мании и вселяет в меня новый страх.

Я боюсь того, что могу натворить, когда я не в себе, в те короткие моменты, когда в моей голове проносится слишком много ужасных мыслей. Вот почему я ненавижу себя. Потому что я делаю ужасные вещи с людьми, которые мне небезразличны.

Мой взгляд переходит на его руку, где я впилась зубами в его плоть. Кровь просачивается сквозь свитер, и у меня кружится голова.

— Все хорошо, Уинн. С тобой все в порядке?

Он поднимает руку и нежно касается моей щеки, но я слишком сосредоточена на его руке.

Почему он не сердится на меня? Я пытаюсь поднять его свитер, чтобы увидеть рану; ее нужно немедленно обработать, ему нужно…

— Эй. — Лиам снова поворачивает меня к себе лицом, и мы встречаемся глазами. Взгляд, которым он смотрит на меня, одновременно завораживает и разрывает сердце.

— С тобой все в порядке?

Он смотрит мне в душу, ожидая ответа. Мои глаза наполняются свежими слезами, и я качаю головой.

— Нет.

Он обхватывает обе мои щеки и притягивает к себе. Его мягкие губы прижимаются к моим, и с каждым ударом его сердца мое сжимается. Его дубовый запах поглощает меня, и на какое-то блаженное мгновение я перестаю быть собой. Я не тот персонаж, которого ненавидела всю свою жизнь.

Я просто женщина, которая целует мужчину.

Уинн целует Лиама.

Неужели все так просто?

Неужели это возможно?

Теплые слезы скатываются с моих губ, и мои глаза открываются.

Лиам плачет.

Я отступаю назад и пытаюсь вытереть его слезы, но они все еще текут по его щекам.

— Лиам, ты…

— Со мной тоже не все в порядке, — шепчет он, его голос дрожит. — Мне никогда не было хорошо. Но когда я вижу, как ты распадаешься на части, это слишком больно, чтобы я мог это выдержать. Пожалуйста, не ходи в те темные места, Уинн. Пожалуйста, останься здесь, при тусклом свете, со мной. Ты моя последняя надежда, мое лекарство. — Он тяжело опускает руки по бокам и рыдает, уткнувшись лбом мне в плечо. — Позволь мне попытаться помочь тебе, пожалуйста.

Я обхватываю его руками и обнимаю так, будто это будет в последний раз.

— Мне очень жаль. Я никогда не хотела сделать тебе больно… но сделала. — Мои пальцы сплетаются в его мягких, темных волосах. — Я чувствую себя таким бременем для всех. Даже для тебя, посмотри, что я наделала.

Мои плечи дрожат, когда я рыдаю вместе с ним.

В дверь стучат, и прежде чем мы успеваем пошевелиться, она открывается. Лэнстон заходит, и его взгляд немедленно останавливается на мне.

— Что здесь происходит? Я слышал крики.

Он замолкает, когда видит кровь и наши лица, покрытые слезами.

В дверной проем заглядывает еще несколько голов, но Лэнстон закрывает дверь и запирает ее, прежде чем опуститься на колени рядом с нами.

— Он сделал тебе больно?

Карие глаза Лэнстона обеспокоенно заглядывают в мои. Лиам успевает взглянуть на него, но не отвечает.

Почему он так подумал?

Я качаю головой.

— Нет. Я… я сделала ему больно…

Мои руки все еще дрожат от адреналина, который мчится по моим венам.

Лиам встает, и воздух между нами вдруг становится холоднее, чем был в последние недели.

— Все в порядке. Убирайся.

Он хмурится, глядя на Лэнстона, прикрывая рукой красное пятно, растекающееся по ткани.

Лэнстон еще раз смотрит на меня и выходит только после того, как я киваю ему.

— Увидимся позже, ладно? — произношу я, вспоминая, что мы должны встретиться сегодня вечером в оранжерее.

— Да… До встречи.

Его глаза полны тревоги, но он неохотно уходит.

Я запираю дверь, чтобы убедиться, что к нам больше никто не ворвется, и сажусь рядом с Лиамом на его кровати.

Он не смотрит на меня — его глаза снова усталые и отстраненные. Вместо того, чтобы попытаться заговорить, я открываю его ящик и беру его медикаменты.

Он не борется со мной, когда я осторожно стягиваю с него толстовку. Укус не слишком глубокий, но все же разорвал кожу. Лиам молча наблюдает, как я мажу рану мазью и очищаю ее, прежде чем обмотать марлей и медицинской повязкой. Пока я работаю, из моих глаз катятся слезы.

Как я могла так поступить? Я такая же ужасная, как все обо мне говорят. Такая же бессердечная и холодная, какой меня воспитывали. Все, что я делаю, — это причиняю людям боль, как бы я ни старалась этого не делать.

Я не могу существовать на нейтральной территории. Никто не видит меня такой, какой я иногда мечтаю быть.

Хорошей девушкой.

Человек, достойный любви.

Душа, которая не выползла из ада.

Если бы меня здесь больше не было, все бы прекратилось. Боль. Страх. Все то, что мучает мою глупую совесть. Если я умру, то, возможно, проснусь в лучшем месте.

Или я просто умру.

И меня это тоже устраивает.

— Так лучше?

Я не могу скрыть чувство вины в своем дрожащем голосе.

Лиам встречается со мной взглядом и кивает.

Я делаю движение, чтобы встать, но он хватает меня за запястье. Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Остаюсь стоять лицом к кровати и смотрю на беспорядок, который я наделала. Чувствую пустоту внутри, которую не чувствовала уже несколько недель — с той ночи.

Вот как быстро я могу принять решение. Вот насколько я иррациональна и глупа.

Я не хочу здесь больше быть. Я не хочу быть собой.

— Ты же не собираешься уйти, правда?

Сжимаю челюсти, прежде чем пробормотать:

— А что, если я это сделаю?

Лиам медленно отпускает мое запястье, и я стою на месте несколько минут, не произнося ни одного слова, прежде чем поднять с пола сумку и свитера.

Он снова меня ненавидит?

Я знаю, что ненавидит.

Лиам

Уинн написала брату перед тем, как мы пошли на ужин.

Что-то не так.

Когда ее слезы наконец высохли, на месте проблесков надежды, которые я видел несколько дней назад, поселилась мрачная решимость.

Она уставилась в телефон, пока он не ответил ей. Независимо от того, что он ей написал, она чувствовала себя менее виноватой за деньги.

В ее глазах больше нет того выражения «дерись или убегай», что заставляет меня чувствовать себя немного спокойнее.

Но темнота, боль — вот что меня беспокоит.

Лэнстон и Елина сидят с нами за ужином.

Я уверен, что он уже все ей рассказал, судя по тому, как она с беспокойством поглядывает на мою руку.

Я знаю, что Елина влюблена в меня — она влюблена с того дня, как я приехал, — но я никогда не был склонен к романтике, по крайней мере до Уинн.

Наши взгляды встречаются, и я пытаюсь успокаивающе улыбнуться Уинн, но это, видимо, не удается, потому что ее брови хмурятся, а в моей душе появляется грусть от этих прекрасных карих глаз.

Лэнстон прочищает горло и бормочет:

— Итак, Елина сегодня вечером едет в город, Лиам. Ты должен поехать с ней.

Это привлекает мое внимание.

— Я не очень хочу сегодня никуда ехать.

Я беспокойно дергаюсь на своем сиденье. Ебаный мудак, он знает, что я стараюсь избегать Елину, как чумы.

Улыбка Елины угасает, но она заставляет себя улыбнуться.

— Ну, не похоже, что Уинн сможет сегодня с тобой потусоваться. Она проводит вечер с ним.

Ее большой палец упирается Лэнстону в грудь, и он вздрагивает.

Мои щеки пылают от ревности.

Уинн равнодушно смотрит на Елину.

— Она права, тебе стоит развлечься. — Ее хриплый голос больно слышен.

Рана от укуса жжет на моей руке, напоминая мне, что она сделала мне больно, прежде чем нежно обнять.

Я хочу обнять ее. Хочу сказать ей, что все в порядке. Хочу заставить ее забыть все, что случилось сегодня.

— Ладно, я поеду с тобой, Елина.

Я упираюсь локтем в стол и подпираю подбородок ладонью. Уинн избегает встречаться с моими глазами, а Лэнстон хмурится, от волнения нахмурив брови.

Не могу поверить, что он думал, будто я могу причинить ей вред… Я бы никогда этого не сделал.

Елина сжимает ладони и хихикает, явно не в состоянии прочитать депрессивное настроение за столом.

— Пойду собираться! Забери меня через двадцать минут у входа, — ее светлые волосы развеваются за спиной, когда она спешит в спальное крыло поместья.

Думаю, мне тоже надо одеться, чтобы не выглядеть бомжем.

— Увидимся вечером, — говорю я через плечо.

Не пропускаю тупую боль, которую вижу в глазах Уинн. Лэнстон, сделай так, чтобы она улыбнулась, чтобы она не хотела умирать.

Я стискиваю зубы и заставляю себя уйти.

Застегиваю черную кожаную куртку и надеваю свои наименее потертые темно-синие джинсы. Мои мысли не перестают крутиться о том, что Уинн и Лэнстон собираются делать сегодня вечером.

Как она себя чувствует? С ней действительно все в порядке? Я не знаю, сможет ли он помочь ей так, как могу я.

Она была создана для меня, а не для него.

По боковой лестнице спускаюсь в подземный гараж и дистанционно завожу машину. Давненько я не ездил. Может, это будет не так уж и плохо. Елина не совсем невыносима.

Моя белая «Камаро» безупречна, новая и почти не использовалась.

Я хмурюсь, когда сажусь в нее и кладу руки на руль. Раньше я выезжал на сельские дороги и мчался по шоссе поздней ночью.

Раньше, когда у меня были друзья.

До того, как я начал причинять себе боль.

Перед смертью моего брата.

По спине бегут мурашки, и мне приходится подавлять желание убежать обратно в поместье.

Елина стоит под навесом в обтягивающем желто-сиреневом платье. Черт возьми. Надо было спросить, зачем ей ехать в город, ведь она не одета для похода в магазин или бар.

Ее зеленые глаза тепло смотрят на меня, когда она садится в машину и пристегивает ремень безопасности. Она пахнет бабушкиными духами и мертвыми вещами. Тьфу.

— Ты хорошо выглядишь, — спокойно говорит она.

— Спасибо. Ты тоже. Так куда мы едем? — спрашиваю я, поворачивая взгляд на дорогу. Елина проводит рукой по моему бедру, и у меня мурашки бегут по коже. — Я планировала посетить тот стейкхаус на окраине города.

Мои брови сводятся вместе.

— Разве там не нужно бронировать столик?

Ее губы кривятся.

— Да.

— А что, если бы я не захотел поехать с тобой сегодня вечером?

Она пожимает плечами.

— Я бы нашла кого-то другого, кто бы поехал со мной. Не то, чтобы я не могла найти кого-то, кто бы заинтересовался мной. Я обвела вокруг пальца половину мужчин в «Харлоу».

Она как гребаная змея.

Бросаю на нее многозначительный взгляд.

— Ага, потому что это то, чем можно гордиться, — огрызаюсь я.

Она хмурится на меня, возвращая руку на свои колени, и молчит, пока мы едем по длинной дороге, ведущей прочь от поместья.

В ближайшие дни деревья потеряют всю свою листву. Хэллоуин не за горами, а Осенний фестиваль состоится в следующие выходные. Интересно, любит ли Уинн такие вещи, как тыквы и горячий шоколад, уютные одеяла и полуночные танцы под луной. Конечно, да. У нее осенняя душа.

— Уинн действительно тебя укусила?

Вырванный из своих мечтаний, я вздыхаю.

— Это тебе Лэнстон сказал? — Елина кивает и смотрит на мою руку, будто хочет, чтобы я показал ей рану. — Да, она это сделала.

Она смотрит в окно и скрещивает руки.

— Ты должен был донести на нее. Мы не можем держать таких сумасшедших, как она, в нашем реабилитационном центре… не после прошлого раза.

Я сжимаю челюсть и поворачиваю голову к ней.

— Заткнись, Елина. Я не хочу об этом говорить.

Она надувает губы и пытается придвинуться ближе ко мне, касаясь моей руки, будто пытаясь успокоить. Я стряхиваю руку, но она лишь крепче сжимает ее.

— Ты должен поговорить об этом, Лиам. Ты уже не тот, что раньше, с тех пор как вернулся в больницу.

Она берет меня под руку. Все мое тело переполнено волнением. Мое сердце колотится от травматических воспоминаний, которые она не хочет оставить в покое, а машина едет слишком быстро.

Я бросаю взгляд на спидометр. 100 миль в час. Блять.

Нажимаю на тормоза, и шины скрипят, когда машина резко останавливается. Елина кричит и хватается за дверную ручку, словно если она этого не сделает, то вылетит через лобовое стекло.

— Что ты, черт возьми, делаешь?! — кричит она и отстегивает ремень безопасности. Выходит, хлопает дверью с такой силой, что я пугаюсь.

Мои руки дрожат на руле. Я жму на газ. Мне нужно убраться подальше от нее, черт возьми. Мне нужна боль, чтобы чувствовать и думать о чем-то другом, кроме нее. О чем угодно, только не о тупом, темном взгляде Уинн, который говорит мне, что она хочет умереть.

Я отъезжаю, и на Елину летит гравий.

Смотрю в зеркало заднего вида, как она топает и бросает сумочку на землю.

Мне плевать. Она может устраивать истерики, сколько захочет. Мне все равно.

Я думаю не о ней.

Солнце садится, и далекие лесные пожары окрашивают осеннее небо в ярко-красный цвет ярости. Я хочу быть таким же разъяренным. На что угодно. Я хочу быть таким же живым, как тогда, когда Уинн впилась зубами в мою руку, и у меня было столько эмоций, что я не был уверен, что я вообще чувствую.

Я еду в Бейкерсвилль. Фонарные столбы светятся оранжевым цветом, а жители уже начинают готовиться к празднованиям. Тюки с сеном украшены тыквами и листьями. Вдоль главной улицы стоят кукурузные стебли и чучела, а под ними — номера участников соревнований.

Когда проезжаю, люди поднимают глаза и пялятся на мою машину, на меня. Я просто хочу быть невидимым сейчас. Не хочу, чтобы меня кто-то видел. Разве я так много прошу? Я стараюсь как можно больше пригибаться, пока не доезжаю до окраины города.

Здесь есть несколько домов, но кроме этого, довольно пусто.

Еду по длинной извилистой дороге к смотровой площадке и останавливаюсь в центре пустой парковки.

Моя машина стоит на холостом ходу, а я смотрю на маленький городок, наполненный людьми, которые, вероятно, не знают, что «Святилище Харлоу» находится всего в нескольких милях за его стенами. Бросаю взгляд на огромную долину и пытаюсь сосчитать до десяти, как нас учат наши консультанты.

Я стараюсь думать о вещах, которые приносят мне облегчение, а не о том, чтобы резать себя.

Но напряжение невыносимо.

С ноября прошлого года у меня в бардачке лежит охотничий нож. Он принадлежал моему старшему брату Нилу. Я кручу нож в руках. Черная сталь чистая и острая. Пот стекает по лбу, когда я снова и снова убеждаю себя не делать этого.

Уинн обидится на меня?

Раздается резкий стук в пассажирскую дверь.

Когда я поднимаю голову, чтобы увидеть, кто здесь, блять, так поздно ночью, у меня холодеет в костях.

Его улыбка кривая и слишком знакомая. Мои шрамы жгут, а дыхание перехватывает в легких.

Его глаза такие же голубые, как и мои, но измененные, злые.

Мне никогда не убежать от него.

Уинн

Когда я спускаюсь по каменной дорожке, ведущей через поле, Лэнстон уже ждет меня возле теплицы.

Он прислонился к стеклянной двери, курит сигарету, низко надвинув бейсболку, будто боится, что кто-то увидит его здесь.

— Ты рано.

Пепел его сигареты падает, когда он поднимает голову. Слабо улыбается.

— Как и ты. — Он выглядит нервным, когда бросает ее и растаптывает. — Пойдем, я не хочу, чтобы нас здесь кто-то видел, — шепчет он, открывая дверь оранжереи и машет мне рукой.

— Почему ты так странно себя ведешь? Комендантский час только в десять.

И даже тогда никто его не соблюдает. Я обхватываю себя руками и захожу внутрь. Теплица пуста, видимо, в фитотерапию здесь никто не верит. Очень жаль. Это такое замечательное здание с огромным потенциалом.

Лэнстон хватает меня за руку и ведет в заднюю часть теплицы.

Здесь тускло, поэтому ему приходится включить фонарик на телефоне, когда мы доходим туда. Нас ждет одинокая дверь.

— Лэнстон… куда ты меня ведешь?

Я беспокойно переминаюсь с ноги на ногу. Мы в нескольких сотнях футов от поместья, и если на улице никого нет, то я не думаю, что кто-то сможет нас услышать, если что-то случится.

Он смотрит на меня с раздраженным выражением лица, в котором нет ни агрессии, ни опасности.

— Туда, где ты поймешь то, что я тебе сейчас скажу.

Я сглатываю комок в горле. Лэнстон — мой друг, я ему доверяю.

Он открывает дверь и включает свет. Я иду за ним, и он закрывает ее.

Мышцы моего желудка спазмируют.

Комната небольшая, возможно, ее использовали как кладовку. В центре пола есть сток, и цемент вокруг него заляпан кровью.

Я охаю и инстинктивно отступаю назад к двери. Лэнстон мягко хватает меня за руки.

— Я знаю. Это ужасно… Ты хочешь знать о Кросби, да? — Он закрывает глаза и делает долгий вдох. — Ты готова слушать?

Я колеблюсь. Я не выдерживаю вида крови. Это похоже на фильм ужасов с рейтингом Х. С каждой секундой чувствую, что начинаю терять сознание. Но я должна знать.

Киваю.

Лэнстон крепко держит меня за руку, его ладонь потная и горячая.

— Я не знал, что Кросби собирается использовать это пространство для чего-то настолько ужасного. Он сказал мне, что хочет найти место, где мы все сможем спрятаться и сбежать на некоторое время, если нам это будет нужно. — Он делает паузу и опускает глаза на засохшую кровь на полу. — Поэтому когда он спросил, знаю ли я такое место, не придал этому значения. Я сказал ему.

— Кросби был старым соседом Лиама по комнате, да? — Мой желудок скручивается в узел, и меня вот-вот вырвет. Если все идет к тому, о чем я думаю… Не знаю, стоило ли вообще об этом спрашивать.

Лэнстон кивает. Его взгляд тяжелый и мрачный, наполненный бессонными ночами и сожалением.

— Да. Несколько месяцев, вообще-то. Сначала все казалось хорошо, но потом порезы Лиама становились все хуже. Он вел себя не так, как раньше. Каждый раз, когда я спрашивал, все ли с ним в порядке, он улыбался и кивал головой… Он никогда не говорил, что с ним на самом деле происходит.

На глаза Лэнстона наворачиваются слезы. Он наклоняет голову, чтобы спрятаться под бейсболкой.

— Ты имеешь в виду, что он приводил Лиама… сюда? — Я затыкаю рот и прижимаюсь спиной к холодной кирпичной стене.

— Да, — говорит Лэнстон прерывистым голосом, — он приводил Лиама сюда и обижал его. Я не думаю, что Лиам когда-нибудь расскажет мне, насколько сильно, но той ночью, когда я узнал об этом, все уже вышло из-под контроля. Повсюду была кровь. Лиам лежал на полу и не… не двигался. — Лэнстон смотрит на меня, по его щекам текут слезы. — Кросби уже ушел — он знал, что зашел слишком далеко. Елина помогла мне позвать Джерико, а потом Лиам уехал в больницу с ранениями.

Я растерянно смотрю на него. Я не смогла бы заставить себя говорить, даже если бы даже попыталась.

— Перед приходом Джерико Лиам пришел в себя и рассказал мне о Кросби — чтобы я был осторожен на случай, если он вернется. Он не хотел никому рассказывать, поэтому мы с Елиной храним его тайну. Думаю, он боится.

Мое сердце разрывается за Лиама.

— Лэнстон, ты должен рассказать Джерико или кому-то, что на самом деле произошло. Мы должны сообщить об этом прямо сейчас!

Я двигаюсь, чтобы открыть дверь, паника и ужас поглощают мое тело, страх проникает под кожу.

Он блокирует дверь и хватает меня за плечи.

— Уинн, ты не можешь никому рассказать. Лиам заставил меня поклясться, и я заставил Елину тоже пообещать. Это не наша правда, чтобы делиться ею.

Он ворчит, когда я пытаюсь протолкнуться мимо него.

Я качаю головой.

— Мы же не дети! Там психопат, и он может вернуться в любой момент. Он может быть здесь сейчас. Никто не знает, что он сделал и на что способен. Мы нужны Лиаму.

— Ты не можешь этого сделать, — умоляет Лэнстон, но я его не слушаю. Отталкиваю его в сторону и открываю дверь. — Уинн, остановись! Мы не знаем, как отреагирует Лиам, если ты расскажешь Джерико!

Я бегу через пустую теплицу и выхожу через стеклянную дверь.

Слышу, как Лэнстон бежит за мной, но как только падаю на траву, то бросаюсь в другую сторону, направляюсь прямо к лесу.

Достигаю линии деревьев, я решаюсь оглянуться и вижу Лэнстона, который ищет меня возле поместья. Его далекий голос снова и снова выкрикивает мое имя.

Что мне, блять, делать?

Мое сердце колотится. Все в мире кажется таким хреновым. Потому что так оно и есть, не так ли? Иначе почему бы что-то такое ужасное случилось с таким замечательным человеком, как Лиам? Я не могу с этим справиться.

Я просто хочу, чтобы боль прекратилась. Я не хочу больше страдать.

Мои ноги скользят по листьям, когда я пробираюсь сквозь лес. На улице уже совсем темно.

Достаю телефон и проверяю время. Девять часов.

Проклятье.

Если я не вернусь до десяти, Джеймсу позвонят. Если я не вернусь и не отвечу на звонок, он, вероятно, снова прилетит сюда.

Я просматриваю наши предыдущие сообщения и хмурюсь.

Джеймс: Не волнуйся о цене. Серьезно, помнишь ту должность, о которой я тебе рассказывал?

Так вот, я ее получил. А ты никогда не спрашивала меня об отрасли, в которой я работаю. «Харлоу» — это лишь одно из многих наших заведений.

Уинн: Клянешься, что все в порядке? Я не хочу быть обузой. Прости, что я такой беспорядок.

Джеймс: Клянусь. Люблю тебя.

Уинн: Я тоже тебя люблю. Спасибо, что никогда не оставляешь меня.

Джеймс: Ты бы сделала то же самое для меня. Я знаю это:) Выздоравливай, чтобы мы могли снова поехать в Ирландию и напиться.

Уинн: Я постараюсь.

Я не заслуживаю такого хорошего брата, как Джеймс, но я ценю его больше, чем можно выразить словами.

Тебя можно любить. Ты не монстр. Ты не должна умереть.

Я настраиваю себя словами, которые не проникают слишком глубоко.

Пробую те, которые действуют на меня.

Сделай это для Джеймса. Ради Лэнстона и Лиама.

Сделай это… для себя.

Я продолжаю идти, пока не достигаю просвета в лесу. Мои глаза расширяются. Это поле лунных цветов. Они увядают от холода, но некоторые из них все еще цветут так близко к смерти. Я рада, что мне удалось увидеть их последнее полное цветение перед падением.

Иду к центру и падаю на колени.

Тогда я плачу.

Почему это случилось с Лиамом? Почему мы не можем никому рассказать? Почему ему никто не помогает?

Я сжимаю в кулаке цветы, покрытые легким слоем инея, и опускаю голову. Небо начинает плакать вместе со мной, и ледяной дождь касается моей кожи.

Почему мир так жесток?

Так несправедливо и тревожно, когда вокруг нас темные, злые души.

— Уинн?

От голоса Лиама все мое тело вздрагивает. Я медленно поднимаю голову и смотрю на него, надеясь, что слишком темно и мокро, чтобы он увидел мои слезы и отчаяние в глазах.

От кончика челюсти до уха тянется длинный порез. Кровь смешивается с дождем и окрашивает его белую футболку в красный цвет. Он будто отключился, долго и пусто смотрит на меня. Такой взгляд бывает, когда в голове не проносится ни одной мысли.

— Лиам?

Я задыхаюсь от его имени. Больше не могу произнести ни одного слова.

Мое сердце болит. Моя душа болит. Его брови сводятся еще больше, когда он снова сосредотачивается на мне, вернувшись с того места, куда его унес разум.

Он снова поранился, и это моя вина. Я кричала на него, кусала его и вела себя как психопатка.

— Эй, что ты здесь делаешь? — устало спрашивает он, опускаясь передо мной на колени. Его глаза темные и впалые. Я никогда не видела, чтобы он выглядел таким физически бедным. Он не дает мне шанса ответить, прежде чем обнимает меня и крепко сжимает, отчаяние в его тоне, как у сломленного человека. — Ты же не уйдешь, правда?

Он спрашивает в прямом или переносном смысле? Уйти, как собрать свои вещи и убежать? Или убить себя?

Я качаю головой, осознавая в этот момент, что не хочу ни одного из этих финалов. Слезы катятся по моим щекам, когда я обнимаю его в ответ.

— Слава Богу, — шепчет он.

— Что с тобой случилось, Лиам?

Он крепче прижимает меня к себе и замолкает, поглаживая рукой по моей голове.

— Я не хочу сейчас об этом говорить, солнышко. Пожалуйста. Не сейчас.

Я отталкиваю его. Его брови хмурятся, когда я встаю на дрожащих ногах, моя одежда от дождя и грязи становится слишком тяжелой.

— Тогда когда? Я не могу видеть тебя таким, Лиам, — говорю я, немного более враждебно, чем планировала. Его глаза расширяются, и я не могу не смотреть на кровь, которая снова стекает по его шее, превращая наши увядшие белые лунные цветы в багровые.

Начинаю идти обратно в поместье.

Через несколько мгновений он оказывается за моей спиной, крепко сжимая мое запястье. Мой шрам жжет, и я резко повернулась к нему.

— Остановись, Лиам. Если ты не собираешься мне рассказать, то я вообще не хочу разговаривать.

— Тогда молчи.

Он толкает меня к дереву и прижимается своим лбом к моему. Его дыхание клубится в холодном воздухе. Мои кости ноют от холода, но в груди разливается тепло.

— Что с тобой?

Я борюсь с ним и вырываюсь из его объятий. Бегу к поместью, шаги Лиама раздаются позади меня. Дождь заливает мои глаза и мешает видеть.

Добегаю до дверей восточного крыла, открываю их, бегу по коридору и добегаю до темного вестибюля, когда Лиам снова меня догоняет.

Единственный свет — это свет камина. Здесь так тихо, что можно услышать, как падает булавка.

Лиам тяжело дышит, глядя на меня. Тоска и страдание смешиваются в его глазах, когда он сажает меня на один из диванов. Я откидываюсь назад и внимательно наблюдаю за ним.

— Скажи мне, — бормочет он, падая передо мной на колени, — Ты скажи мне сначала. Тогда я скажу тебе.

Он меня испытывает? Я не могу его терпеть, когда он в таком состоянии.

— Что сказать? — осторожно спрашиваю я.

Он хватает меня за руку и проводит пальцем по длинному порезу, который должен был бы стать концом моей истории. Есть что-то такое болезненное в том, как потускнели его глаза с самого утра. Кровь продолжает стекать по его шее, и это заставляет мой желудок скрутиться.

Могу ли я это сделать?

— Я-я больше не хочу быть этим персонажем. — Прижимаю руку к груди. — Я не могу просыпаться и разочаровываться в том, кого вижу в зеркале. Я не хочу быть собой.

— И это все, что нужно? — жестоко бормочет он.

Моя нижняя губа дрожит, и я кусаю щеку, чтобы сдержать слезы. Злость бушует в моих глазах, и из меня выплескивается список душераздирающих ответов.

— У меня нет друзей в реальном мире. Все меня ненавидят. И я ненавижу себя. Единственная семья, которая у меня осталась — это мой брат. Человек, которого я называла матерью, причинял мне боль всю свою гребаную жизнь, а потом умер. У меня больное сердце. Все, что я делаю, это причиняю людям боль. Я всем причиняю боль. Тебе этого достаточно?

Последнее я произношу чуть громче, чем должна была бы, но, Боже, как же мне, блять, приятно это сказать. Прокричать это.

— Это длинный список, — говорит он вполне доброжелательно.

Его глаза смягчаются.

— Твоя очередь.

Я затаила дыхание. Это на самом деле было гораздо легче сказать, чем я думала. Груз, который так долго нависал надо мной, перестал давить.

— Чтобы ты мог что?

Подводит меня к стене. Плитка на моей спине холодная, но его напряженная грудь прижимается к моей и тепло разливается по всему телу, когда его член вжимается между моими бедрами.

Губы Лиама касаются моих губ. Мягкое покалывание его слов эхом отзывается во мне.

— Чтобы я мог любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Потом он целует меня. Целует меня так, будто умрет, если оторвется. Его руки обхватывают мою голову и ласкают так, будто я сломаюсь, если он не будет осторожен. Все, что я думала, что знала или не знала, вылетает в окно. Ничто не имеет значения, кроме нас. Не тогда, когда он так сладко целует меня и признается в любви.

— Я не могу выбросить тебя из головы, Уинн, — хрипит он между глубокими поцелуями, — Я ненавидел быть вдали от тебя этой ночью. Я ненавидел мысль о том, что Лэнстон был рядом с тобой. Ты создана для меня, ни для кого другого.

Мое сердце прыгает в груди, как дикое животное, так сильно отличаясь от своего обычного безжизненного и тяжелого состояния.

Он не дает мне даже слова вставить, такой голодный. Все, что я могу — это стонать от каждого признания и настойчивого поцелуя.

— Мне хотелось оттащить Елину за волосы, когда она заставила тебя отвезти ее в город, — признаюсь я с легкой улыбкой.

Он хихикает и приближает свои губы к моим.

— Такое порочное маленькое создание.

Губы снова на моих, и звук душа стихает, когда я теряюсь в нем. Наши языки с голоду касаются друг друга. Его руки жадно притягивают меня к себе, его набухший член пульсирует между моими бёдрами, снова и снова поглаживает мой клитор.

Я стону с каждым толчком. Тепло накапливается в моем теле, протягиваю руку и сжимаю в кулаке его член, направляя кончик к своему входу.

— Я хочу разорвать тебя на куски. Хочу, чтобы ты выкрикивала мое имя и просила еще. — Он стонет, медленно входя в меня. Я кричу так громко, что, кажется, половина поместья слышит его. Его зубы касаются моей челюсти, и он останавливается возле моего уха. — Я люблю тебя, Уинн.

— Ты сойдешь с ума, — говорю я, отдаляясь, чтобы заглянуть в глаза, мои губы кривятся в грустной улыбке. — Ты сойдешь с ума, если пойдешь за мной в темноту, Лиам.

— Я уже там, детка.

Он остается неподвижным внутри меня. Мы связаны и едины и… и…и…

— Я тоже тебя люблю.

Лиам опускает голову и кладет ее мне на плечо. Его руки сжимают мою кожу до синяков, когда он начинает двигать бедрами, входя и выходя.

— Ты сойдешь с ума, — повторяет он, и я не могу удержаться от смеха. Лиам стонет, когда мои мышцы сжимают его член сильнее, и он толкается в меня сильнее.

— Лиам, — ворчу, когда его рот возвращается к моему. Я никогда не целовала таких холодных и мягких губ, как его. Таких сокрушительных и всепоглощающих, как его. Я люблю каждый его сантиметр, каждую шутку и язвительное замечание.

— Никогда не отпускай меня, — говорит он между нашими поцелуями.

— Никогда, — бормочу я в ответ.

Он вырывается из меня и просит наклониться.

Я кладу обе руки на холодную кафельную стену и подставляю ему свой зад. Горячая вода согревает мою спину. Он направляет в меня свой член и толкается снова.

— О, блять, Уинн. Ты чертовски тугая.

Откидывает голову назад и стонет, когда хватает меня за бедра и трахает.

Я ворчу и тяжело дышу, он ласкает мою киску, приближаясь к кульминации. Все мое тело горит, я онемела, а мой уставший разум полон его признаний в любви. Я оглядываюсь на него, смотрю, как он берет меня, наблюдаю, как его толчки замедляются, и от удовольствия его брови сходятся на переносице. Глаза прикрыты красивыми длинными ресницами, но это не мешает голоду просвечивать сквозь них.

Он обводит мой клитор своими талантливыми пальцами, и это доводит меня до предела. Его толчки грубые и требовательные.

Мои губы раздвигаются, и я кричу:

— Лиам, о Боже, не останавливайся. Не останавливайся.

— Кончи для меня, Уинн. Омой мой член своими драгоценными соками.

Так и есть. Я кончаю, и все в моем теле вспыхивает от экстаза. Лиам входит в мою чувствительную плоть еще несколько раз, прежде чем кончить, изливаясь в меня и стоная, когда его член пульсирует.

Движения замедляются, и он покрывает поцелуями мою спину.

Я выпрямляюсь, руки Лиама обнимают меня властно, с любовью. Обхватывает мой подбородок и прижимает мои губы к своим.

— Уинн… ты чертовски совершенна, — шепчет он мне в губы, и я наслаждаюсь каждым его словом. — Ты — мое лекарство.

— Черт возьми, это было горячо.

Я кричу и прикрываю грудь от звука чужого голоса. Не могу поверить, что я забыла, что это общая ванная комната, а вход в нее никогда не запирается. Боже мой, кто-то смотрел, как мы трахаемся? Мои щеки загораются, а голова кружится. Как другие пациенты трахаются здесь среди бела дня, я не понимаю.

Взгляд Лиама становится холодный, и он разворачивается, закрывая мое тело.

— Кто там? — огрызается он.

Включается свет. Елина и Лэнстон стоят в дверях с удивленными лицами, в то время как другие пациенты стоят за их спинами, поднимаясь на цыпочки, пытаясь разглядеть нас.

— Боже мой! — кричу я, прикрывая грудь, когда бегу к вешалкам для полотенец. Хватаю два, оборачиваюсь и протягиваю одно Лиаму. Он берет его и прикрывает свою нижнюю половину тела, прежде чем направиться к двери.

— Вы, покойники, — говорит он таким низким и зловещим голосом, что даже я в это верю.

Елина смеется, но перед тем, как побежать, как все остальные, она смотрит на меня суровым взглядом.

Ей больно. Я знаю, что ей нравится Лиам… Это она привела всех сюда, чтобы посмотреть? На зло? Я имею в виду, он оставил ее на шоссе.

Лэнстон не убегает, как другие. Он лишь пожимает плечами.

— Не сердитесь на меня, я только что пришел. Я ничего не видел. Ну, кроме конца.

Он подмигивает мне. Я замечаю, как краснеют его щеки.

Закрываю лицо ладонями. Лэнстон действительно смотрел, как Лиам трахал меня и заставлял кончать? О, Боже мой.

Лиам раздраженно взъерошивает мокрые волосы и стонет.

— Мне так жаль, Уинн. С тобой все в порядке?

Его голубые глаза внимательно осматривают меня. Я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться над всем этим.

— Да, вообще-то, да.

Лэнгстон тоже выглядит успокоенным. Он, видимо, понимает, что я не рассказала Лиаму о том, что он показал мне сегодня в оранжерее.

А также, что я не слишком расстроилась из-за того, что он увидел, как двое его лучших друзей трахаются в душе.

— Не волнуйся, я устрою Елине ад за то, что она пригласила нас всех на шоу.

Он выпячивает грудь, прежде чем подтолкнуть Лиама и выйти из ванной комнаты.

Лиам опускает голову и вздыхает.

— Иногда я ненавижу это место.

Я поднимаю с пола нашу мокрую одежду и кладу ее в бельевой ящик.

— Это не так уж и плохо. Я имею в виду, это место, где я познакомилась с тобой и Лэнстоном.

Беру его за руку и веду обратно в нашу комнату.

Он ничего не говорит, но его рука крепко сжимает мою, и я думаю, что этого достаточно.

Лиам

Ни один мужчина не имеет права чувствовать себя таким невесомым, как я в этот момент.

Уинн крепко сжимает мою руку, пока мы спешим обратно в нашу комнату, едва завернувшись в полотенца. Я чувствую себя преступником из-за того, как она ведет себя; это возбуждает.

Как только мы заходим в комнату, она закрывает дверь и запирает ее на ключ.

Улыбка, расплывающаяся на моих губах, заставляет порез на челюсти болеть.

— Ты же знаешь, что там постоянно трахаются. Ты видела подобное несколько раз только на этой неделе.

Я смеюсь, открывая ящик и доставая оттуда пару боксеров. Она хватает одну из своих ночных рубашек, но у меня другой план.

На дне моего ящика лежит большая черная футболка, в которой она выглядела бы идеально. Мои щеки загораются от мысли, что она ее наденет.

— Эй… тебе стоит примерить это.

Я бросаю ей футболку, и она едва успевает ее поймать. Ее карие глаза широко раскрыты и полны тепла, когда она разворачивает ее.

— Ты даешь мне футболку? — осторожно спрашивает она, глядя на меня так, будто это какой-то розыгрыш.

— Да. Я имею в виду, что она мне не подходит, понимаешь? Я вру, надеясь, что она не догадается о сентиментальных чувствах, которые кроются под этой футболкой.

Это был подарок от Нила, и я дорожу им. Даже если я больше никогда ее не увижу после нашего пребывания здесь. Но мое сердце подсказывает мне, что Уинн никуда не уедет в ближайшее время, по крайней мере туда, где нет меня.

Она натягивает футболку, и она спадает ей до середины бедра.

Ее щеки заливаются румянцем, Уинн застенчиво поднимает на меня глаза.

— Тебе нравится?

Я подхожу к ней и провожу рукой по ее мокрым розовым волосам через плечо.

— Отлично.

Она притворно хмурится, и Боже, ее улыбки достаточно, чтобы уничтожить меня.

— Как ты думаешь, они расскажут консультантам, что мы там делали?

Я думаю, это мило, что она такая невинная. Она думает, что им не насрать, что мы делаем, когда они не на работе? Или даже на работе, если уж на то пошло.

— Уинн, мы же соседи по комнате. Думаю, они знают, что люди делают за закрытой дверью. Честно говоря, я думаю, что они этого ожидают. Это часть лечения.

Она морщит нос, как будто не верит в происходящее.

— Что ж, давай залатаем твою челюсть. Она наконец перестала кровоточить, — говорит Уинн с легкой обидой в голосе.

Она злится на меня, и я ее не виню.

Ее пальцы мягкие и нежные, когда она наносит мазь на мой порез. Жжение медленно угасает, оставляя в глубине моего сознания непрерывный зуд, который хочет большего.

Она быстро работает над моей челюстью, а затем мы ложимся в мою кровать, и я обнимаю ее.

Перебираю пальцами ее волосы и покрываю поцелуями ее лоб.

— Remedium meum, — шепчу, касаясь губами ее кожи.

Ее волосы пахнут сиренью. Я прижимаю Уинн к своей обнаженной груди. Ее ноги теплые. Я не помню, когда в последний раз мое сердце было таким полным, а разум таким спокойным.

Она подвигается ближе и нежно целует меня в горло.

— Спи с мыслями обо мне.

Ее голос тихий и сонный.

Я обнимаю ее крепче.

— Только о тебе.

Субботы — мои любимые дни. Выспаться, погулять, бесцельно покататься. Кто знает, что приготовил день.

Но на сегодня у нас есть планы. Татуировка.

Мой телефон неустанно вибрирует, и я стону, когда переворачиваюсь, чтобы схватить его с тумбочки. Кто, блять, пишет мне так рано?

Мама: Твой брат приедет за тобой.

Будь с ним милым. Он любит тебя.

Господи Иисусе.

Я бросаю телефон на тумбочку и глубоко вдыхаю. Всё в порядке. Я не позволю этому разрушить мой день. Перри в последнее время слишком часто приезжает. Интересно, все ли в порядке дома… Ему не может быть хуже. Мама мне все равно ничего не скажет. Она всегда говорит одни и те же три вещи. Он приедет. Будь милым. Он тебя любит.

Может, она и сумасшедшая, но она моя мама. Это должно что-то значить, не так ли?

Я сажусь, потягиваюсь, вспоминая, что я не один в постели, и смотрю на Уинн. Она завернута в одеяло и все еще крепко спит. Мы легли поздно. Не стоит ее будить. У нас еще много времени до нашей встречи в Бейкерсвилле.

Моя обувь все еще мокрая, поэтому я надеваю тапочки, выданные в реабилитационном центре, натягиваю спортивные штаны и толстовку, прежде чем выйти из комнаты. Снова проверяю телефон: сейчас только семь утра, а я здесь никогда не был ранней пташкой. Кто-то встает в такое время?

Направляюсь в комнату Лэнстона. Он один из немногих, кому здесь не нужен сосед по комнате, возможно, потому, что он практически закончил свою программу лечения. Но я не хочу, чтобы он уезжал. Он мой единственный друг, кроме Уинн.

Свет под его дверью горит. Я хмурю брови и стучу несколько раз. Проходит несколько секунд, прежде чем дверь открывается, и он выглядывает. Он удивленно улыбается.

— Эй, друг, иди сюда, — шепчет он бодро, как будто уже полностью проснулся.

Я вхожу, аромат кофе поражает меня, как кирпичная стена. Сажусь за его маленький столик с одной ножкой и показываю на чашку с горьким, черным нектаром для души.

— Пожалуйста, и спасибо.

Лэнстон смеется и хлопает меня по спине. Он берет с кровати свою бейсболку, надевает ее задом наперед, пока хватает две чашки.

— Ты всегда так рано просыпаешься? Выглядишь дерьмово, — говорит он серьезнее, глядя на меня, в его глазах появляется беспокойство.

Я провожу рукой по лицу и качаю головой.

— Нет, по субботам я обычно мертв до полудня. — Дарю ему усталую улыбку. — Ты же знаешь.

Лэнстон хихикает и кивает.

— Да, именно поэтому мы назначили встречу на поздний вечер. Боже упаси, если кто-то разбудит тебя в субботу утром.

Он ставит обе чашки на стол, а сбоку — бутылочку сливок. Я беру чашку и пью черный кофе. Я ненавижу горький кофе, но он облегчает зуд в моей голове.

— Ладно, так ты скажешь мне, что случилось?

Он смотрит на меня своим знающим взглядом.

Часть меня действительно не хочет об этом говорить, но я бы не приперся сюда, если бы не имел такого намерения. И все же… я не могу заставить себя это сделать.

Ставлю кружку на стол.

— Как думаешь, у нас с Уинн все получится? После того, как мы выберемся отсюда?

Здесь все под контролем. Окружающая среда, наше расписание, еда. Реальный мир не такой. И это пугает меня до чертиков.

Глаза Лэнстона расширяются, и он тоже отставляет свою кружку.

— Как пара?

Странно говорить об этом с ним, с кем-либо, но если я чему-то и научился на консультациях, так это тому, что надо делиться с кем-то своими дерьмовыми мыслями.

— Ага.

— Я имею в виду… возможно. Вы двое такие разные. Она похожа на девчачью версию меня — грустная, безнадежная и хорошенькая. — Мрачно смотрю на него, а он невинно пожимает плечами. — Я просто указываю на очевидное. Ты всегда такой черствый и задумчивый. Ты спрашивал ее, что она думает?

Страх погружается глубоко в мою грудь. Нет. Я не могу справиться с отказом. Я скорее буду игнорировать вещи и избегать их, чем когда-нибудь буду иметь с ними дело открыто.

— Конечно, нет.

Лэнстон улыбается, делает большой глоток кофе и медленно выдыхает.

— Уинн особенная, Лиам. Я знаю, что она тебе нравится, но будь осторожен. Ее ум — ее злейший враг, а любовь может быть слишком сильной для такой тонкой ткани, как у нее.

Мои брови сводятся вместе.

— Для такой тонкой ткани, как у нее?

— Да, ее душа похожа на шифон, с множеством рваных дыр. Ткань наших душ тонкая и изношенная. Мы должны быть добрыми и любить неустанно. — Он откидывается на спинку стула и сплетает пальцы рук. Теплая улыбка расплывается по его лицу, и я знаю, что он тоже ее любит. — Ее ткань так красиво разорвана, что даже таких волков, как мы, тянет к ней.

Его карие глаза отстраненно смотрят на свою кружку. Я не знаю, как реагировать — не уверен, стоит ли.

— В любом случае, будь с ней осторожен, хорошо?

Лэнстон хватает обе чашки и ставит их в раковину. Его плечи опускаются от этих мыслей.

— Я знаю, что ты к ней чувствуешь, — бормочу я, опустив глаза.

Он отворачивается, не глядя на меня.

— Да?

— Но мне все равно. Я люблю тебя, брат.

— Я тоже тебя люблю, друг.

Уинн

Я сижу одна в столовой.

Когда я проснулась, Лиама не было в постели, и я нигде не могла его найти.

Смотрю на сэндвич с ветчиной, завернутый в прозрачный пластик, без особого энтузиазма тянусь к пакету картофельных чипсов и кладу один в рот, пока жду.

Стул рядом со мной скрипит, когда кто-то садится. Я поднимаю голову и встречаю теплый взгляд Лэнстона. Его ореховые глаза мягкие и успокаивающие, а улыбка — еще теплее.

— Доброе утро, Уинн. Как спалось?

Он выглядит таким же уставшим, как и я. Подает мне бумажный стаканчик с кофе, и на моих губах появляется широчайшая улыбка. Мы с ним родственные души.

— Ты лучший. Думаю, я хорошо спала. А ты? Ты не видел Лиама?

Лэнстон снимает бейсболку и кладет ее на стол. Его блестящие светло-каштановые волосы идеально спадают на лоб маленькими волнами.

— Да, Лиам заходил ко мне утром. Он не возвращался в вашу комнату?

Его брови хмурятся от волнения, и он ищет в моих глазах успокоения.

Качаю головой.

— Нет, он не заходил. Как ты думаешь, с ним все в порядке?

Лэнстон смотрит вниз на свои руки, будто в глубокой задумчивости. Потом снова встает.

— Держу пари, он уже уехал в город. У нас встреча через несколько часов.

Подземный гараж оказался чище, чем я ожидала. Цемент ровный, без трещин. Каждая машина здесь стоит больше, чем я зарабатывала за год на своей прежней работе в корпорации. Печально.

Я продала душу за эту работу, и что это мне дало? Больше депрессии и больше таблеток от сердца.

Лэнстон надевает свою черную кожаную куртку. От него пахнет землей и приятным ароматом. Он оглядывается на меня с мальчишеской улыбкой.

— Ты ездишь, да?

Кивает на два черных мотоцикла. Один из них мой, я вижу это по серебристым ручкам и маленькой розовой наклейке в форме сердца сбоку. Другой, видимо, его.

— У тебя точно такая же модель, как у меня.

Я смеюсь. Уже целую вечность не ездила на мотоцикле. Лэнстон поднимает с сиденья мой черный шлем и подает его мне, но когда я пытаюсь забрать его, он не отпускает. Я поднимаю бровь, глядя на него.

— Думаешь, ты сможешь за мной успеть?

Выдергиваю шлем из его рук и улыбаюсь.

— Посмотрим, кто кого будет догонять.

Он смеется, смех доходит до его глаз. Смотрит на меня несколько секунд, прежде чем прошептать:

— Ты меня доконаешь.

Мы застегиваем шлемы, и он бросает мне пару запасных перчаток. Его шлем тоже черный, но по центру проходит белая линия. Он заводит двигатель, отпускает меня и выезжает из гаража.

Я улыбаюсь под шлемом, головокружение охватывает все мое тело. Я уже давно не испытывала такого восторга. Мой мотоцикл мурлычет между бедрами, и когда я резко нажимаю на газ, мои шины визжат, когда я мчу по дорожке вслед за Лэнстоном.

Из меня льется смех, который никто не слышит, холодный воздух приветствует меня, вдыхая новую жизнь в мою истощенную душу.

Лэнстон несколько раз объезжает подъездную дорожку, пока я не проезжаю мимо него, тогда он нажимает на газ и мчится за мной.

Я визжу и ускоряюсь, чтобы быть впереди него.

Это идеальные дороги для того, чтобы дурачиться, длинные и свободные от трафика.

Поворачиваю направо, как только выезжаю на шоссе. Мы направляемся в Бейкерсвилль, выжав газ, ускоряясь до опасного уровня. Лэнстон включил газ до упора и пролетает мимо меня на бешеной скорости, подняв руку к шлему и двигая ею так, будто посылает мне поцелуй.

Самоуверенный засранец. Щеки болят от улыбки.

Мне очень давно нужен был такой человек, как он, в моей жизни. Он и Лиам.

Мы доезжаем до города и останавливаемся возле маленького магазинчика на главной улице. Я снимаю шлем и кладу его на сиденье мотоцикла. Лэнстон слезает с мотоцикла и тоже снимает шлем, молниеносно улыбается мне, бормоча:

— Блять, Уинн. Ты ездишь, как гребаная психопатка.

— Заткнись, это ты промчался мимо меня со скоростью сотни миль в час!

Он смеется и обнимает меня за плечо.

— Ну-ну, давай не будем вдаваться в подробности.

Мы оба смеемся, шагая по тротуару этого волшебного маленького городка, похожего на сказку. Я шокирована, что это не огромное туристическое место. Каждый фонарный столб и витрина магазина украшены осенним декором. Листья, тыквы, ведьмовские шляпы, тюки сена.

Это место манит меня, хочется немного посидеть и понаблюдать за людьми. Свернуться калачиком у горящего камина и потягивать кофе, наблюдая, как падают листья, и слушать, как люди смеются. Лэнстон смотрит на меня сверху вниз и, видимо, понимает, что я имею в виду.

— Хочешь взять круассан и посидеть? Мы же не позавтракали, да?

Он отпускает мое плечо и показывает через дорогу на милое кафе, расположенное между книжным магазином и пабом.

— Ты читаешь мои мысли. Может, сначала найдем Лиама? Думаю, ему бы это тоже понравилось.

Я осматриваю магазины в поисках Лиама.

Лэнстон вздыхает и дарит мне грустную улыбку.

— Да, я точно знаю, где он.

Он ведет нас по нескольким переулкам, прежде чем мы поднимаемся к подножию холма. Не спешим подниматься по цементной лестнице, вьющейся по склону к вершине.

Это смотровая площадка над Бейкерсвиллем.

Когда добираемся до небольшой парковки на вершине, то обнаруживаем белый «Камаро», припаркованный в центре, на капоте которого кто-то сидит лицом к долине.

— Это Лиам? — спрашиваю я, не уверена, потому что на парне капюшон.

— Ага, — щебечет Лэнстон, — наш грустный маленький Лиам.

У меня сжимается сердце. Почему он грустный? Я думала, мы отлично провели ночь. Его что-то беспокоит?

— Лиам? — кричу я ему, подбегая к машине. Он поворачивает голову и, кажется, не удивлен, увидев нас двоих.

— Привет, — бормочет он. Его глаза запали, как будто он не спал несколько дней.

Лэнстон садится на капот рядом и кладет руку ему на плечо.

— Как дела? Готов ехать в тату-салон?

Лиам не пожимает плечами, как обычно. Он просто остается подавленным. Вид его подавленности вырезает кусочек моего сердца.

— Сегодня очень чешется.

— Что это значит? — говорю я, не подумав. Чувствуя себя глупо, я бормочу: — Ох.

Он хочет сделать себе больно.

Но… почему? Не могу избавиться от ощущения, что это как-то связано с прошлой ночью. Он сожалеет, что признался мне в любви? Меня обжигает ощущение собственной ненужности.

— Это из-за меня? — прямо спрашиваю я его.

Глаза Лэнстона расширяются, наблюдая за мной, но Лиам просто смотрит на меня равнодушным, жестоким взглядом.

— Да, пожалуй, в каком-то смысле.

На глаза наворачиваются слезы, и я крепко сжимаю руки в кулаки, пытаясь удержать их там.

— Почему ты так себя ведешь? Я думала…

— Как веду себя, Уинн? Я, блять, болен. Иногда мне просто нужно побыть в одиночестве, ясно? — огрызается он на меня. Я вздрагиваю и смотрю на него, не веря своим глазам. — Вы двое должны просто уйти. Я сегодня сам не свой.

Лэнстон сталкивает Лиама с капота «Камаро». Он падает на землю и даже не пытается подняться.

— Пошел ты, Лиам. Не возвращайся, пока не возьмешь себя в руки и не извинишься. С друзьями так не разговаривают. Не разговаривай так с ней. Мне все равно, какое у тебя, блять, оправдание, — говорит он тихим голосом, от которого у меня мурашки по спине.

Лиам прижимает подбородок к груди, не желая смотреть на нас.

— Пошли, Уинн. Пошли отсюда.

Лэнстон хватает меня за руку и тянет обратно к лестнице.

Мои глаза задерживаются на Лиаме на несколько секунд, прежде чем я иду за Лэнстоном. Ветер шевелит листья вокруг нас. Этот холм создает своеобразную нишу для течения. Вид захватывает дух, но мои внутренности разрываются на части.

— Лэнстон?

— Да?

Мы оба не отрываем взгляда от ступенек впереди. Я прилагаю все усилия, чтобы не сломаться и не расплакаться.

— Думаю, я поеду обратно сама. Будет хорошо подышать свежим воздухом.

Его карие глаза смотрят на меня, и он сжимает мою руку. Я не говорю, что не уверена, что вернусь. Один телефонный звонок Джеймсу, и я могу оказаться на самолете отсюда уже сегодня вечером. Или я могу ехать, пока не окажусь в каком-нибудь случайном городке.

Куда угодно, только не здесь…

— Ладно, но хочешь сначала перекусить? Давай выпьем кофе и зайдем в книжный магазин. А потом, если захочешь, можешь поехать обратно сама.

Он останавливается, когда мы спускаемся вниз, и застегивает молнию на моей куртке. У Лэнстона есть доброта, как ни у кого другого в мире. Его аромат корицы и большая улыбка настолько заразительны, что даже самое холодное сердце может оттаять.

— Звучит неплохо. — Мне удается улыбнуться вполсилы, с разбитым сердцем. — Какой жанр тебе нравится?

Он подмигивает мне.

— Мрачный роман, где героиню трахают психопаты.

Я заливаюсь смехом, и он тоже широко улыбается.

— Мне тоже. Я дам тебе рекомендации, если ты дашь мне свои.

— Договорились.

Уинн

В кофейне было все — от изысканного чая матча до холодного американо, но мы с Лэнстоном мгновенно решили, что хотим латте с тыквенными специями.

Мы говорили о Бостоне. Лэнстон мечтает когда-нибудь переехать туда, и чем больше он говорил об этом, тем больше это становилось и моей мечтой.

Родственные души и все такое.

Когда мы выходили из книжного магазина, у каждого из нас было по пять книг в сумках. Он подумал, что будет весело выбирать книги друг для друга, поэтому я выбрала те, что мне нравятся, и несколько новых, которые еще не читала.

Мы поклялись не смотреть на книги, пока не вернемся в свои комнаты, поэтому наши сумки завязаны, и ожидание убивает меня.

Я кладу свои книги в сумку, прикрепленную к заднему сиденью мотоцикла.

— Спасибо.

Лэнстон смотрит на меня и натягивает шлем.

— За что?

— За то, что не позволил моему дню стать отстойным. Лиам сделал мне больно… и я была готова просто сбежать от всего.

Он опускает голову, и хотя я не вижу его лица, я знаю, что на его губах играет улыбка.

— Я знаю… и это нормально, если ты все еще хочешь это сделать. Я просто хотел подарить тебе хороший день и увидеть твою улыбку. Сегодня мне было так весело с тобой, как никогда за последние годы. — Его голос уязвим, и мое сердце трепещет. — Ты возвращаешься сама или заедешь в тату-салон? Там может быть Лиам, — предупреждает Лэнстон, но его тон спокойный.

Мы оба знаем, что у Лиама золотое сердце. Он имеет дело с демонами, которых я даже не могу понять.

— Покажи дорогу.

Тату-салон находится в нескольких кварталах отсюда, и когда я вижу белую «Камаро» Лиама, припаркованную перед входом, у меня все переворачивается внутри.

Лэнстон сочувственно смотрит на меня и подает руку.

— Если он здесь, значит, готов извиниться. Ты видела, как я его толкнул? Он бы не вернулся после такого, если не готов извиниться, — саркастически говорит он.

Я с надеждой улыбаюсь вместе с ним. Но мне все еще больно от того, что Лиам сделал раньше.

Когда мы заходим в салон, я с облегчением замечаю, что он пуст. Кто-то кричит сзади, чтобы мы шли туда, и Лэнстон уверенно ведет меня за собой.

Интересно, сколько раз он здесь бывал. Лэнстон всегда носит худи и свитера с длинными рукавами, поэтому я даже не знаю, сколько у него татуировок.

Лиам, с другой стороны, — я неделями навязчиво изучала его тело. Не думаю, что есть хоть одно тату, которое я не смогла бы вспомнить.

Пистолет для татуировки жужжит, когда мужчина склоняется над головой Лиама. Он делает какую-то татуировку за его ухом. Я кривляюсь. Это выглядит невероятно больно, но лицо Лиама невозмутимо, по крайней мере до тех пор, пока он не поднимает глаза и не видит нас обоих.

Лэнстон скрещивает руки.

— Начали без нас?

Лиам улыбается, но не отвечает. Мы садимся и ждем, не желая мешать татуировщику. Он делает еще несколько мазков чернил, прежде чем вытирает кожу Лиама и прикладывает прозрачную пленку.

Я стараюсь не сосредотачиваться на Лиаме. Не готова поднять глаза на него и увидеть тот холодный взгляд, которым он смотрел на меня раньше.

— Ладно, Невер, ты следующий.

Лэнстон встает и меняется местами с Лиамом.

Я отвожу глаза, когда Лиам садится рядом со мной, и стараюсь не думать ни о чем, связанном с сегодняшним днем, кроме книжного магазина и кофейни.

Он кладет свою руку поверх моей, и я наполовину готова плакать, а наполовину — выругать его за то, что он был гребаным мудаком.

Но когда поворачиваю голову и наши глаза встречаются, у него извиняющаяся улыбка и уставшие глаза.

— Прости за то, что случилось, Уинн.

Интуиция подсказывает мне немедленно простить его и больше никогда об этом не говорить. Но он выглядит так, будто хочет еще что-то сказать, поэтому я не перебиваю его.

— Я потерял себя на некоторое время. Теперь я все понимаю… Прости, что я так смотрел на тебя и говорил то, что говорил.

Его глаза не отрываются от моих ни на секунду.

— Спасибо за извинения, — говорю я без особого энтузиазма.

Мне все еще больно, и я не знаю, что с ним.

Мы сидим молча около пятнадцати минут, пока Лэнстон делает себе татуировку. Это римская цифра III, чуть выше локтевого сгиба на внутренней стороне руки. Там у него уже была цифра два.

Они заканчивают разговор с татуировщиком и расплачиваются с ним. Когда мы выходим за дверь, я чувствую, что могу проспать весь вечер.

Лиам идет впереди меня, и я вижу, что его татуировка сменилась на такую же, как у Лэнстона. Тройка вместо двойки.

— Ребята, вы мне скажете, что это за цифра три? — спрашиваю я, глядя на каждого из них.

— Как насчет того, что мы поедем обратно, и если ты нас победишь, мы тебе скажем.

Лэнстон лукаво улыбается мне.

Лиам заводит двигатель и смеется.

— Как будто Колдфокс может победить нас в гонке.

— Я размажу вас обоих.

Я натягиваю шлем и трогаюсь.

Лэнстон выкрикивает что-то со смехом в груди, а Лиам просто заводит двигатель и гонится за мной на своем «Камаро».

Мы едем безответственно быстро по шоссе, и нам всем троим выписывают штрафы. Полицейский даже стучит ручкой по шлему Лэнстона, ругая нас, настолько он был разъярен.

Как только полицейский отъезжает, мы убеждаемся, что другие машины не приближаются, снова трогаемся с места.

Я так сильно смеюсь, что слезы катятся по моим щекам. Я знаю, что Лэнстон тоже смеется под грохот наших мотоциклов. Не могу сказать о Лиаме, потому что он очень далеко впереди нас.

По Божьей милости мы благополучно возвращаемся в гараж и паркуемся на отведенных местах. Белая «Камаро» Лиама припаркована напротив нас, пустая, но двигатель все еще урчит, так что по крайней мере мы не очень от него отстали.

— Этот коп на самом деле отпустил нас довольно легко. — Лэнстон прячет свой штраф за превышение скорости в карман, перечитав его. — Но все равно мудак.

— Он мог нас арестовать, — бормочу я, вытаскивая свою сумку с книгами из багажной сумки. — Он святой.

— Только потому, что ты пускала ему бесики своими хорошенькими глазками! Если бы не ты, он бы приковал нас с Лиамом наручниками к асфальту.

Лэнстон делает вид, что ему грустно, и закладывает оба запястья за спину.

Я бросаю ему свой шлем, и он едва успевает поймать его руками.

— Пожалуйста.

Улыбаюсь и бегу к лестнице со своей сумкой с книгами.

— О, нет! — кричит он мне вслед, но я уже заворачиваю за угол и делаю по два шага за раз.

Когда достигаю первого этажа, то толкаю дверь и врезаюсь в кого-то.

Мои книги выпадают из полиэтиленового пакета и рассыпаются по полу. Я задыхаюсь и молю Бога, чтобы я не сбила нашу старушку администраторшу, миссис Абетт, но, к счастью, это только Лиам.

Он потирает голову и смеется.

— Господи, я собирался спуститься к вам, потому что вы двое задержались. Думал, что вы попали в аварию или что-то такое…

Лэнстон врывается в дверь позади нас, переступает через мои ноги и падает рядом с Лиамом, стонущим.

Мы втроем распластались на полу, как идиоты.

— Это ты унижаешься? — шутит Лэнстон, слабо ударяя Лиама по руке.

— Лиам? Унижается?

Я закатываю глаза, встаю и отряхиваю штаны. Лэнстон садится, его глаза становятся большими, он неистово смотрит на меня, а потом снова опускает взгляд на пол.

Я поднимаю бровь и говорю:

— Что?

Но уже поздно.

Лиам берет одну из книг, и моя душа покидает тело, когда я вижу обложку. На ней двое чертовски голых людей, и они, блять, не обнимаются.

— Боже мой.

Бросаюсь за остальными книгами, и Лэнстон не может удержаться от смеха, когда я пытаюсь собрать их все.

Лиам убийственно улыбается и передает мне книгу в руки.

— Ты действительно позволяешь Лэнстону выбирать тебе книги для чтения?

У меня отвисает челюсть, а Лэнстон смеется еще сильнее.

— Откуда ты знаешь? — говорю я, глядя на другие книги, похожие на первую. Мои щеки так же горячи, как и тогда, когда нас застукали вчера вечером, когда мы трахались в душе.

— Потому что у меня есть такая же книга, которую мне подарил этот самый придурок.

Лэнстон пожимает плечами, все еще пытаясь унять смех.

— Это хорошая книга, ясно? Я не могу молчать об этом.

Мы втроем смотрим друг на друга со смешанными выражениями лиц, а затем взрываемся смехом. Собираем наши книги, Лиам настаивает на том, чтобы отнести мою сумку в нашу комнату.

Лэнстон присоединяется к нам и садится на мою кровать, развязывая свой полиэтиленовый пакет. Он бросает свою кепку на мою подушку и кладет стопку между нами. Лиам лежит на своей кровати, подперев голову рукой, и с удовольствием ждет, что я выберу.

— Что это? — спрашивает Лэнстон, нахмурив брови, листая несколько страниц, заинтересованно читая обратную сторону нескольких из них.

— Тайна убийства и мрачная романтика. Они не дадут тебе заснуть всю ночь. Я едва могла уснуть после этой.

Я передаю ему книгу с черепом на обложке, и его глаза наполняются ужасом.

— Уинн, я ненавижу загадочные убийства.

Лэнстон стонет и наклоняется, чтобы взять кучу, которую он выбрал для меня.

— Мне это должно понравиться?

— Просто попробуй.

— Так же, как и ты, — говорю я, уставившись в него взглядом. Лиам дьявольски улыбается.

Мы засиживаемся допоздна.

Таких ночей у меня уже давно не было. Почему мне нужно было попасть в реабилитационный центр, чтобы наконец-то найти таких людей, как я? Людей, которым больно и которые понимают то же, что и я. Людей, которыми я дорожу больше всего.

Лиам предлагает кино и включает триллер. Мы ведем себя, как дети, и бросаем все подушки и одеяла на одну кровать, чтобы всем вместе устроиться на ней. Лэнстон приносит из своей комнаты попкорн и кофе в бумажных стаканчиках, а я прокрадываюсь на кухню, чтобы прихватить пакетик чипсов.

Когда фильм начинается, я сижу между ними и улыбаюсь так легко, что кажется, будто это сон. Действительно ли быть счастливым может быть так просто? Надеюсь, что да. Я хочу, чтобы так было всегда.

Лэнстон садится ко мне гораздо ближе, чем нужно, но, видимо, он очень боится фильмов ужасов. Очень мило видеть, как он закрывает лицо руками.

С другой стороны, мы с Лиамом на одной волне. Наши глаза широко открыты, и мы улыбаемся при каждом испуге и кровавой сцене. Он толкает меня локтем и кивает в сторону Лэнстона. Я оглядываюсь и вижу, что его голова полностью укрыта одеялом.

— Ты трус.

Я хватаю его за бок, чтобы напугать, а он визжит.

— Ты такая жестокая! — шутит он и падает мне на колени от смеха.

Лиам смеется и прикрывает рот, пытаясь скрыть свою замечательную улыбку.

— Чувак, это всего лишь кино. Ничего из этого дерьма не настоящее.

— Здесь написано, что основано на реальных событиях.

Лэнстон находит коробку с DVD и подносит ее нам, чтобы мы увидели. Там так и написано. Но разве большинство фильмов не говорят что-то подобное?

Когда вам за двадцать, кофе может быть двух видов. Либо вы будете гудеть всю ночь, либо будете иметь бешеный заряд энергии на час, а потом впадете в отчаяние.

Лэнстон прижался к моему плечу, полностью отключившись, а Лиам не спит. Он включает другой фильм и проверяет телефон, нахмурившись на очередное сообщение — думаю, от мамы.

— Надеюсь, ты тоже любишь фильмы ужасов, где маньяк охотится на подростков.

Он улыбается, придвигаясь ближе. Его взгляд задерживается на голове Лэнстона, лежащей на моем плече, но он все равно сохраняет веселое настроение.

— Ты издеваешься? Я живу ради них.

Его улыбка становится шире, и он нажимает на «пуск». Мы молча смотрим около десяти минут, пока Лэнстон не переворачивается и не ложится на мою подушку.

— Он такой идиот, — говорит Лиам саркастическим тоном.

— Ты меня сегодня очень напугал… Я не знала, что с тобой происходит, и Лэнстон тоже волновался. Ты все, что у нас есть, Лиам.

Его голубые глаза опускаются на мою руку, и он бормочет:

— Я просто задумался… Ты хоть представляешь, как это тяжело, когда двое самых близких людей в твоей жизни хотят умереть?

Мои глаза мгновенно загораются. Я знаю, что он не имеет в виду ничего плохого, но это ужасно слышать вслух. Правда невыносима.

— Вот почему мы здесь, не так ли? Чтобы выздороветь.

Я провожу рукой по его щеке и пытаюсь побудить его встретиться со мной взглядом, но он не хочет.

— А если тебе не станет лучше, Уинн? Что, если… — Его челюсть сжимается. — Что, если я не смогу спасти вас обоих? Что тогда? Ты же знаешь, что я буду здесь каждый день, когда ты проснешься. Но с вами двумя… Я должен держать свое сердце под охраной, потому что я не знаю, будете ли вы здесь завтра.

В груди сжимается болезненный узел.

Я не думала об этом с точки зрения Лиама.

Лэнстон крепко спит, его тихий храп — единственный звук между нами, пока жертва в фильме не закричит.

Что, если бы я проснулась завтра и узнала, что Лэнстон покончил жизнь самоубийством? Это худшее чувство в мире. Это так больно, что я не могу даже думать об этом.

Ненавижу это.

Но ведь такими мы были до того, как встретились друг с другом, да?

— Я не говорю, что у меня все в порядке, или у Лэнстона. — Я убираю светло-каштановые волосы со лба Лэнстона и любуюсь сладкой улыбкой на его губах, прежде чем оглянуться на Лиама. Он смотрит на меня с болью, мучающей самые темные уголки его сердца, — Но я уже не та сломанная девушка, которую ты случайно нашел в больнице. И Лэнстон уже не тот потерянный человек, каким он был, когда ты спас его в душе. Наша химия изменилась. И всё потому, что мы встретились здесь. Даже если «Харлоу» — отстой, именно здесь я встретила двух людей, которые мне дороги больше всего.

Его глаза смягчаются, а с губ слетает облегченный вздох.

— Ты хочешь сказать, что в нашем лекарстве был секретный ингредиент по фамилии Невер?

Я смеюсь и наклоняюсь к Лиаму, кладу голову ему на плечо и говорю:

— Да, пожалуй, да. Невер, Колдфокс и Уотерс.

Я закрываю глаза, когда он расчесывает пальцами мои бледно-розовые волосы. Он такой теплый, и его прикосновение заставляет мое сердце трепетать.

— Ты же знаешь, что он тебя любит, да?

Мои щеки горят. Я молчу. Что могу сказать? Я знаю… Как я могла не знать?

— Ты знаешь, что я тоже.

Его глаза изучают мои, ища ответы, которые мои губы отказываются произносить. В идеальном мире мы были бы втроем против всего, и жили бы лучшей жизнью. Но это реальность — конечно, он хочет, чтобы я сделала выбор.

Он хочет знать, где мое сердце.

Это даже не вопрос.

— Лиам, — я наклоняю его голову и притягиваю к себе для поцелуя. Его губы мягкие, и когда он обхватывает мою шею рукой, все мое существо сливается с ним. Мы целуемся всего мгновение, но это похоже на идеальный, бесконечный адреналин, бьющийся в сердце, как после прыжка со скалы или крика на вершине горы. Он — единственный человек, которого я когда-либо захочу. — Я люблю вас обоих, но по-разному. Но всегда любила только тебя.

Лиам проводит большим пальцем по моей нижней губе и говорит:

— Это татуировка для нас троих. Раньше были только я и Лэнстон, но ты тоже являешься частью нашего исцеления, поэтому мы решили добавить тебя.

Я тихо вздыхаю и перевожу взгляд с руки Лэнстона на кожу за ухом Лиама. Неужели я действительно смогла так много для них значить?

— Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя, Уинн. Ничего.

Лиам

Уинн смотрит на холодные клавиши пианино.

Воскресное утро, мы наслаждаемся кофе, который нам принес Лэнстон.

Он сидит, сгорбившись, на диване, глядя в окно, за которым открывается мрачный пейзаж. Дождь не прекращается с самого утра.

Улыбка расплывается на моих губах, когда я думаю о том, как Уинн сладко поцеловала меня перед сном прошлой ночью. После ее признания мы мало разговаривали. В этом не было необходимости. Я был более чем счастлив, что она просто скрутилась в моих объятиях и уснула под фильм ужасов.

Она выглядит такой умиротворенной, когда спит.

Совсем не так, как выглядит сейчас. В ее глазах страдание, челюсть сжата от глубокой раны, которую она отказывается залечивать.

— Ладно, покажи мне еще раз.

Она вздыхает и снова кладет пальцы на место, идеально напрягая их на каждой клавише, как будто ее били, чтобы она запомнила эту позу.

— Подожди, остановись. — Я поднимаю руки к клавишам в нижней секции и показываю ей расслабленную позицию. — Попробуй вот так. Игра должна быть расслабленной и естественной. Пусть музыка течет через твою душу, через каждую клеточку твоего тела, а затем пусть твои пальцы скользят по клавишам.

Я легонько стучу по клавишам, и музыка, звучащая из пианино, легкая и мрачная.

— Послушай его, Уинн. Я слышу твоих внутренних демонов по тому, как сильно ты бьешь по клавишам. Когда Лиам играет, у меня внутри все переворачивается, — Лэнстон улыбается, откинувшись на подушку и хлебает кофе так, как будто умрет без него.

Уинн стонет и несколько раз встряхивает руки, прежде чем снова положить их на клавиши. Все еще напряжена. Это может быть труднее, чем я думал.

— Мне не так легко, потому что мои руки не такие большие, как у тебя. Я не могу дотянуться до нужных клавиш.

Мои брови сводятся вместе, когда я пытаюсь придумать, как помочь.

— Ладно, давай попробуем так. Играй так, как ты обычно играешь, а я буду играть на несколько октав ниже. Старайся достичь легкости звучания и не бойся позволить своему воображению взять верх. Если тебе захочется добавить несколько клавиш, то сделай это. Если ты облажаешься, кого это волнует.

Ее светло-карие глаза неуверенно встречаются с моими, прежде чем она кивает.

Я начинаю играть, и после куплета она присоединяется. Поначалу получается немного грубовато. Она все еще слишком сильно нажимает на клавиши и очень стремится выполнить каждый штрих идеально.

Ладно, время для хитрости.

Я добавляю несколько нот в конце каждого аккорда, и ее глаза загораются.

— Это не…

— Шшш, почувствуй музыку, Уинн.

Я улыбаюсь и закрываю глаза, чтобы позволить звукам этой прекрасной мелодии захватить меня.

«For the Damaged Coda», какой шедевр. Мне стыдно признаться, сколько я репетировал эту мелодию ради этого момента.

Она играет так, как знает, еще один куплет, а потом происходит что-то магическое.

Ее аккорды на октаву выше, чем она обычно играет, и она украшает каждый куплет импровизацией. Звук очень хорош, и я впервые чувствую, что действительно слышу песню ее души.

Мои глаза медленно открываются, а пальцы продолжают свой танец по клавишам. По стеклам эркерных окон рассыпаны капли дождя. Над лесом нависают низкие и тяжелые облака, из-за которых едва выглядывают верхушки сосен.

— Срань господня, — бормочет Лэнстон, и я слышу, как он встает с дивана, чтобы встать позади нас.

Мои руки замедляются, и я позволяю им упасть мне на колени, когда песня подходит к концу.

Уинн заканчивает, а затем смотрит на меня с такими красными щеками, что мое сердце начинает биться быстрее.

— А вот и наша Уинн.

Я откидываю ее розовые волосы за ухо, но вместо того, чтобы улыбнуться, как я надеялся, ее губы дрожат в нахмуренной гримасе. Большие слезы наполняют ее глаза, прежде чем она позволяет им пролиться на клавиши.

Лэнстон смотрит на меня обеспокоенным взглядом, но затем бормочет:

— Спасибо, что помог мне вспомнить, почему я любила играть.

Мои пальцы тревожно скручиваются на коленях. Зуд не проходит со вчерашнего дня, и это вызывает у меня дискомфорт.

Но ее невесомая улыбка делает этот новый дискомфорт таким желанным.

Уинн

Ленивые дни и вечера с Лиамом и Лэнстоном делают жизнь уютной.

Интересно, что произойдет, когда мы покинем это место. Потеряем ли мы связь и будем жить своей жизнью, пока снова не заболеем? Или мы останемся связанными и здоровыми?

Интересно.

Сегодня Джерико выглядит особенно расслабленным. Он был мрачным и напряженным всю неделю, предшествующую Осеннему фестивалю.

— Все готовы? Берите своих напарников и встречайтесь на южной парковке. Мне нужно посчитать всех до шести вечера, так что не опаздывайте, черт возьми, — шепчет он, но выглядит очень взволнованным.

— Блять, Джерика, у тебя сегодня свидание или что? — шутит Лиам, поднимая бровь, будто ему действительно интересно, чем занимается наш консультант.

— Это не твое дело, — отвечает Джерико, не отрываясь от своего блокнота, но я замечаю как его щеки заливает румянец.

Лэнстон забрасывает руку мне на плечо и прижимает к себе.

Он широко улыбается и в его глазах появляется блеск.

— Мы снова поедем в город наперегонки?

Лиам бросает на него неодобрительный взгляд и ворчит:

— Уинн — моя напарница. Разве ты не едешь с Елиной?

Лэнстон возится со своей бейсбольной кепкой, а потом стонет и проводит руками по шее.

— Да, я надеялся, что смогу от нее избавиться.

Я толкаю его в плечо.

— Это ужасно.

— Иногда она бывает такой сукой.

Он избегает моего взгляда.

Лиам тоже игриво толкает его.

— Ты мудак. Иди встреться с ней, пока она не отправилась на охоту.

Лэнстон опускает плечи, заметно, что поражение и страх подавляют его дух.

— Мы с Лиамом тоже будем там. Мы все равно собираемся потусоваться вместе, — говорю я ему.

Его карие глаза встречаются с моими.

— Обещаешь мне танец?

Я улыбаюсь и протягиваю мизинец.

— Обещаю.

Лиам мрачно ворчит:

— Один танец. Остальные — мои.

Этого достаточно, чтобы настроение Лэнстона улучшилось. На его устах снова появляется красивая улыбка, и он возвращается в поместье, чтобы встретиться с Елиной.

Лиам берет меня за руку и тащит в гараж. Он набирает код от двери, и мое сердце подскакивает, когда он оглядывается на меня. Его голубые глаза сегодня яркие и невесомые.

— Ты любишь быстро ездить и на машинах, или только на мотоциклах? — Он крутит ключи от машины на указательном пальце и с интересом поднимает бровь. Он дразнит меня.

Я пожимаю плечами.

— Позволь мне сесть за руль, и ты узнаешь.

— Да, точно.

Огни «Камаро» мигают, когда он отпирает ее и открывает для меня пассажирскую дверь.

— Ты боишься, Уотерс?

Я касаюсь рукой его щеки, когда прохожу мимо него и сажусь на свое место.

Он хихикает и опускает голову.

— Нет. Но ты будешь бояться, Солнышко.

Господи, черт возьми.

Мне страшно.

Лиам произносит это с маниакальной улыбкой на лице, какой я еще не видела. Он включает музыку, и начинает играть «Thunderclouds» группы LSD. Он смотрит на меня, в его глазах светится энергия, и я радостно вскрикиваю, когда он, как настоящий гонщик, выезжает на шоссе. Двигатель ревет, колеса скрипят по асфальту.

— Лиам!

Он смеется и кричит громче музыки:

— Я думал, ты любишь ездить быстро?

— Только не тогда, когда ты ведешь машину, как конченный психопат!

Я отчаянно хватаюсь за ручку над дверью. Улыбка Лиама становится шире, и он наконец замедляется до соответствующей скорости. Я глубоко вдыхаю, но сердце все еще колотится в груди.

Эйфория страха все еще пульсирует в моих венах. Это прекрасное чувство, когда ловишь кайф.

— Ладно, извини, что напугал тебя. — Он кладет руку мне на бедро, а другой расслабленно держит руль. — Было довольно весело, правда?

Его голубые глаза пристально смотрят на дорогу, и я не могу не изучать его в этот момент. Он идеален, от него замирает сердце. Закатное солнце очерчивает его резкие черты лица, а татуировки на шее и запястьях выделяются на фоне серого свитера, который он надел сегодня вечером. Его черные кольца сверкают, напоминая мне мои собственные. Я провожу большим пальцем по матовому кольцу на указательном пальце. Кроме Лэнстона, Лиам — единственный человек, который заставляет меня чувствовать себя живой.

— Да, было весело.

Я наклоняюсь и целую его в щеку.

Бейкерсвилль настолько оживлен, что нам приходится парковаться в нескольких кварталах от места встречи с Джерико и другими. Ароматы тыквенных специй, корицы, только что опавших листьев и кофе наполняют воздух. Все мои любимые вещи в одном месте, а прохлада в воздухе делает его еще более уютным.

Лиам замечает мой восторг и улыбается.

— Ты такая осенняя девушка, да?

— Разве тебе это тоже не нравится?

— Да, нравится. Но мне нравится видеть, что тебе нравится больше.

Мои щеки теплеют, и я прячу руки в карманы черного свитера, когда мы идем по улице к месту сбора. Лиам обнимает меня рукой, и на какое-то мгновение мне кажется, что мы на свидании. Счастливое, полное улыбок и любви.

— Вот вы где.

Джерико что-то записывает в своем блокноте. Зажигаются фонарные столбы и подвесные светильники, соединяющие здания на главной улице.

Я с нетерпением жду ночи развлечений. Выбраться на прошлых выходных в тату-салон было весело. Мы могли бы использовать эту передышку от сессий, чтобы отвлечься от слухов и секретов, оставшихся в «Харлоу».

Я уже давно перестала доставать Лиама о пропавших людях. Узнав, что Кросби как-то связан с ними, я решила, что лучше оставить это в подвале, хотя до сих пор часто думаю об этом.

Лэнстон и Елина замечают нас через дорогу. Мы встречаемся с ними в центре перекрытой улицы. Лэнстон, как всегда, в своей бейсболке и черной кожаной куртке. Елина хмурится, когда мы подходим, и скрещивает руки. Бордовый свитер, который она носит ссутулившись, очень хорошо смотрится в паре с черными узкими джинсами.

— Привет, как доехали?

Лиам хлопает Лэнстона по спине.

— Ужасно, — Елина хмурится, достает из сумочки блеск для губ и покрывает губы свежим слоем красного цвета.

Лицо Лэнстона искажено истерикой. Его брови сдвинуты так близко друг к другу, что кажется, будто у него одна бровь, а нахмуренный взгляд — как у мужчины, которому ударили по члену.

Я не могу сдержать смех в голосе, когда спрашиваю:

— Что, блять, случилось?

— Елина свернула с дороги, чтобы избежать птицы, и поехала прямо в кукурузное поле. В моей душе теперь кукурузная шелуха, и все это испытание забрало по меньшей мере десять лет моей жизни.

Лэнстон резко пожимает плечами и двигается, чтобы стать позади меня, как будто я защищу его от нее.

— Кукурузное поле-лабиринт? Боже мой, тебе повезло, что ты никого не задел!

Я пытаюсь развернуться и схватить Лэнстона, но он продолжает кружить позади меня.

Мужчины.

Елина смеется над нами.

— Если бы твой друг ездил на машине, а не на гребаном мотоцикле, то мы могли бы избежать всего этого.

— Я бы одолжила тебе свой шлем, — бормочу я, и она сужает глаза, глядя на меня.

— Давайте, перегруппируемся и просто повеселимся сегодня вечером.

Лиам обнимает меня и Лэнстона, ведя нас обратно к Джерико. Елина топает впереди нас, и я не пропускаю ее холодного взгляда, брошенного на меня в ответ.

— Можно я сегодня останусь с вами? Она отстой.

Лэнстон дуется, но Лиам игнорирует его.

Ночной воздух успокаивает меня. Джерико с легкостью отдает приказы; он был рожден, чтобы быть руководителем, и результаты его работы радуют. Мы помогаем установить отдельно стоящие барные столики с черными скатертями и свечами. Начинает появляться больше людей, что не казалось возможным, но я думаю, что этот фестиваль стал популярным в этом отдаленном месте. Видимо, люди отовсюду приезжают, чтобы просто посмотреть на него.

Я раздаю брошюры с программой мероприятия, а Лиам раздает взрослым алкогольные браслеты.⁴

Трудно не пялиться на него. Вересково-серый свитер скрывает большинство его татуировок, но я все еще вижу некоторые, выходящие за пределы запястья. Ониксовые кольца, которые он носит на большом и среднем пальцах, очаровательно сверкают в янтарном сиянии. Его глаза поднимаются к моим, и вместо того, чтобы отвести взгляд, как я обычно делаю, я смотрю прямо на него.

Лиам спрашивает:

— Развлекаешься?

Я пожимаю плечами и отвечаю:

— Наверное, да.

Жизнь здесь не такая уж и плохая. Это место вдали от города и суеты. Думаю, если бы я жила где-то в таком месте, я была бы счастлива. Найти себя среди природы и отойти от нереальных стандартов шумного мира.

Это та жизнь, для которой я была создана.

И это нормально. Быть маленькой и скрытой — это нормально. Большинство драгоценных камней такими и являются.

Самоутверждение.

Джерико хлопает в ладоши, и наша группа собирается вокруг него. Он поднимает над головой свежее пиво.

— Вы все сегодня отлично поработали. Теперь идите наслаждаться фестивалем и держитесь своих партнеров. В полночь я пересчитаю всех, прежде чем мы отправимся обратно. Если кто-то захочет уйти раньше, найдите меня, и я вас отмечу.

Лэнстон и Елина подкрадываются к нам. По крайней мере, они выглядят так, будто немного взбодрились. Я не понимаю, почему Елина не интересуется Лэнстоном. Он красивый, веселый и очаровательный.

Может, ей просто нравятся задумчивые темноволосые парни.

Разве мы не все такие?

— Ну, осенние танцы начинаются в восемь, так что, друзья, не хотите сначала заглянуть на ночной рынок и посмотреть, что там есть? — спрашивает Лиам.

Мы с Елиной мгновенно загораемся.

Она не такая уж и плохая; думаю, она просто чувствует себя изгнанницей, потому что мы втроем так близки. Я обнимаю ее за плечи в знак доброй воли, и ее глаза расширяются от удивления. Она ничего не говорит, но на ее устах появляется облегченная и благодарная улыбка.

— Пойдемте, друзья! — Она слегка откидывает свои светлые волосы и прижимает меня к себе, как будто мы сестры, — Нам с Уинн нужно, чтобы кто-то подержал наши сумки.

Лиам и Лэнстон озадаченно смотрят на мою внезапную теплоту к Елине. Но они быстро приходят в себя и бегут за нами с огоньками восторга в глазах.

Ночной рынок удивителен.

Маленькие киоски стоят вдоль улицы. Оранжевые, желтые и коричневые флаги висят над деревянными подставками, а сказочные фонари над головой бросают достаточно света, чтобы кирпичи зданий стали красными. Музыканты играют свои душевные песни, а тепло человеческого смеха растапливает мое холодное сердце.

Когда я смотрю на украшения и картины ручной работы, свитера и одеяла, связанные милейшими пожилыми женщинами в городе, у меня в груди возникает ностальгия. Но мой любимый киоск — тот, где продают букетики сухоцветов. Елина быстро теряет интерес и тянет Лэнстона за собой, чтобы посмотреть на сумочки.

Лиам задерживается возле высушенных цветов лещицы. Судя по выражению его лица, я не думаю, что он видел засушенные букеты раньше. Пионы всегда были моими любимыми. Они так дорого сохраняют свои увядшие цвета.

— Почему они тебе так нравятся? — спрашивает Лиам, прижимаясь грудью к моей спине, посылая тепло по моему позвоночнику.

— Это немного нездорово, не так ли? — говорю я, лаская один из сухих лепестков. — Думаю, это потому, что мне приятно видеть, как то, что когда-то было таким красивым при жизни, становится таким же красивым, если не еще красивее, после смерти. Навсегда прекрасным.

— Ты права. Это чертовски нездорово. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и он нежно берет меня за подбородок своими холодными пальцами. — Но ты не была бы Уинн Колдфокс, если бы твой разум не был такой темной, прекрасной, необыкновенной вещью.

Уинн

Лиам Уотерс.

Кто он на самом деле? Вне всего этого. Он почти не вспоминает о своем прошлом. Работа в корпорации, колледж, разбитая семья. Но кем мы станем, когда вылечимся?

Я уже даже не знаю себя.

Но мне стало комфортно с мыслью о том, что я снова знакомлюсь с собой — прислушиваюсь к своим самым сокровенным мыслям и забочусь о поврежденной и изуродованной части себя.

Лиам несет букет пионов и лещицы обратно к машине. Они выглядят трагически привлекательно вместе. Он настоял на этой паре. Мне приятно, что моя болезненная любовь к мертвым цветам очаровала и его.

Мы вместе делаем красивые вещи.

— Я могла бы носить их с собой всю ночь. Нам не нужно было идти пешком до машины.

Вина сжимает мою грудь. Это в нескольких кварталах, а осенние танцы начнутся в считанные минуты.

— Нет, ты не сможешь танцевать, держа цветы в руках. И не забывай про лабиринт. Зная тебя, они раздавятся за считанные секунды, — невозмутимо говорит Лиам, открывая пассажирскую дверцу и бросая букет на заднее сиденье.

Он смотрит мимо меня, и его глаза расширяются. Садится на пассажирское сиденье, сажает меня на колени, прежде чем закрыть дверцу и запереть машину.

Тяжелое дыхание Лиама вселяет в меня страх.

— Что случилось?

Поворачиваю голову, чтобы посмотреть в окно.

По тротуару медленно идет одинокий мужчина. На нем бейсболка и черное пальто. Сначала я думаю, что это Лэнстон, но кепка слишком темная, и при тусклом свете уличного фонаря я вижу, что у мужчины светлые волосы. В этом нет ничего особенно страшного, но потом я вспоминаю, что Лэнстон рассказывал мне о Кросби.

Мужчина продолжает идти по тротуару, занимаясь своими делами, а плечи Лиама расслабляются. Он прижимает меня к груди, сжимает в кулаках мой свитер, когда наклоняет голову и вдыхает мой запах. Тепло между нами обжигает мое сердце. Когда страх исчезает, он ослабляет хватку.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я, отклоняясь, глядя в его голубые глаза.

— Не совсем, — признается он, глядя на мои губы. — Уинн, я не знаю, безопасно ли тебе быть рядом со мной.

Его рука проскальзывает в мои волосы, и он прижимается своим лбом к моему.

Мое сердце учащенно бьется, сознание затуманивается от прикосновения его губ к моим.

— Но я все равно хочу тебя — я не могу остаться в стороне.

Лиам властно целует меня, сжимая в одной руке мои волосы, а другой скользит по моей спине и хватает меня за ягодицы.

Мои бедра по обе стороны от него, футболка задралась.

— Почему я не буду в безопасности? — спрашиваю я.

Я уже знаю ответ, благодаря Лэнстону, но я хочу, чтобы Лиам открылся мне. Хочу, чтобы он сказал мне, почему.

Его язык проникает в мой рот, и я стону, когда он обхватывает мой зад, так что чувствую его твердый стояк под джинсами.

Он стонет, я вжимаюсь в него, мои руки исследуют его серый свитер и пробегают по каждой впадене его упругой груди.

— Потому что у меня зловещее прошлое.

Мое дыхание перехватывает, и я откидываюсь назад, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Скажи мне.

Лиам мгновенно смотрит мне в глаза, прежде чем сжать зубы.

— Я расскажу тебе вечером, когда мы вернемся в нашу комнату. Можем сварить кофе и продолжить разговор. Как тебе такая идея?

— Нет ничего, что я бы хотела больше, — шепчу я ему в губы. — Мы пропустим танцы, если будем продолжать в том же духе.

Мои бедра вжимаются в него, его твердый член трется о мою киску.

Он издает глубокий стон и скользит рукой вниз по моим штанам.

Его пальцы холодные, я вздрагиваю и вскрикиваю, он без всяких извинений проводит ими по моему мокрому клитору.

— О, блять, ты уже такая мокрая и горячая для меня, Уинн.

Он кусает меня за плечо и просовывает один палец внутрь. Я сжимаю в кулаке его волосы и дрожу, когда он двигает ими несколько раз, прежде чем вытаскивает палец и кладет его себе в рот.

Мои щеки пылают от смущения.

Я никогда не была с мужчиной, который ведет себя так, как Лиам, такой жестокий и голодный, без угрызений совести. Нечестивый.

Меня тянет к нему, как бабочку к огню.

— Да такая чертовски вкусная.

Он сосет свой палец и наклоняется, чтобы снова захватить мои губы. Я стону, чувствуя вкус себя в его рту.

Он поднимает меня и расстегивает свои штаны, быстро стягивая их вниз. Его член высвобождается, и я тяжело глотаю, когда он доходит до моего пупка. В такой позе он чертовски привлекателен.

Наркотик, за которым я всегда буду гоняться.

Его глаза встречаются с моими, и мы смотрим друг на друга несколько секунд, тяжело дыша, окна запотевают.

Лиам поднимает меня и вводит свой член в мою киску.

Я обнимаю его за плечи, а он хватает меня за бедра и опускает, пока полностью не погружается в меня.

Кусаю его за плечо, чтобы заглушить крик, который вырывается из моего горла, а он стонет мне на ухо.

— Ты моя, Уинн. Я никогда тебя не отпущу, — мрачно шепчет он, входя в меня, как сумасшедший.

Его член ударяется о мою шейку матки с каждым толчком.

Невозможно молчать, когда он поклоняется моей плоти. Я крепко прижимаюсь к нему и вдыхаю его запах, когда он сжимает мою задницу и помогает мне тереться о его член.

— Даже несмотря на то, что я больна? — шепчу я.

Лиам замедляет свои толчки, но каждое его движение внутри меня вызывает эйфорию.

— Я тоже болен, помнишь? И вместе мы уже не так больны, как раньше. — Он делает паузу, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Remedium meum, — говорит он, на губах появляется уязвимая улыбка.

— Мое лекарство, — бормочу я ему в ответ, наши губы снова встречаются.

Он трахает меня страстно — настолько страстно, насколько это возможно в машине.

Его губы мягкие, когда он целует мою грудь и нежно касается языком моей плоти.

— Я кончу в тебя, солнышко. Надеюсь, ты все еще принимаешь свои таблетки.

Я смеюсь и страстно целую его, наши языки исследуют друг друга, прежде чем шепчу:

— У меня с двадцати лет стоит внутриматочная спираль.

— Из тебя когда-нибудь ее вынимали? — спрашивает он мрачно. Я качаю головой, чувствуя головокружение и опьянение от сладострастия. Его зубы задевают мой нежный сосок, и он дышит на него. — Я могу когда-нибудь сделать это, если ты когда-нибудь захочешь забеременеть от меня. Я буду медленно вытаскивать ее, а потом трахать тебя, пока ты не закричишь. Я буду трахать тебя, пока ты не забеременеешь моим ребенком.

Он снова захватывает мои губы.

Твою мать.

— Лиам, — стону я. Даже не могу придумать, что ответить на это. Его разговоры грязные и откровенные, и это делает меня такой чертовски возбужденной.

— Тебе это нравится, Уинн? Нравится, когда я говорю о том, чтобы ты забеременела?

— Да, — восклицаю я.

Он движется во мне все сильнее и быстрее, потирая мой клитор пальцами, подводя меня к краю, и я кончаю так сильно, что мое зрение затуманивается, а все тело вибрирует.

Откидываю голову назад и стону, когда чувствую последние волны оргазма. Лиам кончает вскоре, член пульсирует внутри меня, а его брови сводятся вместе, когда он стонет, как умирающий.

Я припадаю к его груди, и мы сидим так какое-то блаженное мгновение, тяжело дыша, позволяя сердцам биться в унисон.

— Как думаешь, у нас еще есть время на танец? — невинно спрашивает Лиам, его голубые глаза полны обещаний и любви.

Я смеюсь и целую его.

— Да, я думаю, что да.

Лиам

Мы беззастенчиво идем обратно к сиянию фестиваля. Я знаю, что любить Уинн опасно, но не могу остановить себя от тоски по ней с каждым вздохом.

Жужжит телефон.

Мороз пробегает по спине, но я игнорирую его, как могу.

Не сегодня. Сегодня я не позволю этому беспокоить меня.

Лэнстон зовет нас, когда мы выходим из тени.

— Куда вы, друзья, ходили? — Он изучает наши лица и хмурится. — И почему вы выглядите так, будто только что закончили трахаться в машине?

Уинн с коротким вздохом прикрывает рот рукой и толкает его в плечо.

Они оба смеются, но я замечаю боль в глазах Лэнстона.

Это дерьмовая ситуация.

Эти два человека значат для меня больше, чем что-либо другое, но что бы я ни делал, одному из них больно.

Меня охватывает чувство вины, а зуд от желания причинить себе боль вызывает мурашки по коже.

— Ты обещала мне танец.

Лэнстон хватает Уинн за руку, и она бросает мне извиняющуюся улыбку, прежде чем выбежать с ним на улицу среди других пар.

Он что-то шепчет ей, и она смеется. Его глаза светятся любовью к ней.

Я сажусь на скамейку рядом с Елиной.

Я вижу много других из «Харлоу», которые танцуют здесь сегодня вечером. Персонал, пациенты. Джерико обнимает прекрасную молодую женщину, румянец на его щеках вызывает у меня улыбку.

Я наблюдаю, как Лэнстон и Уинн медленно танцуют.

Они улыбаются, полностью увлеченные моментом.

— Все так плохо?

— Что?

Елина достает сигарету и прикуривает. Ее глаза тусклые, и она выглядит так, будто с нее уже достаточно сегодняшнего вечера.

— Ты влюблен в нее, — утверждает она невозмутимо, так же уверенно, как и дым, который она вдыхает.

— Да… влюблен…

Руки Лэнстона опускаются ей на талию, а Уинн обнимает его за плечи так, будто никогда не отпустит. Мое сердце сжимается.

— Ну, разве ей не повезло? Вы оба ее трахаете?

Я бросаю на Елину холодный, предостерегающий взгляд.

— Нет.

Она жестоко смеется.

— Это мы еще увидим.

В глубине души я знаю, что Лэнстон никогда бы так не поступил. Но мои глаза и мозг говорят мне другое. Они обнимают друг друга так непринужденно, нежно.

Елина не помогает темному шепоту в моей голове.

Вот так было посеяно зерно сомнения.

И тьма внутри меня зудит.

.

Уинн

Руки Лэнстона теплые, а его ласковые глаза — еще теплее.

Песня медленная и ностальгическая. Одна из моих любимых. «The Night We Met» Лорда Гурона

Лэнстон прижимает меня к себе и шепчет:

— Я помню ночь, когда мы встретились, — голос и глаза меланхоличные.

— Я тоже. Это было где-то месяц назад и под влиянием психолога.

Я улыбаюсь и поднимаю бровь, пытаясь разрядить обстановку.

Его глаза смягчаются, и он кивает.

— Да. Думаю, именно поэтому все так изменилось. Ты, девушка с розовыми волосами и грустью в глазах. Ты, человек, который был сломлен, как и я.

У меня сердце замирает.

Я знаю, что он пытается сказать. Слова Лиама с той ночи прокручиваются в моей голове.

Ты же знаешь, что он тебя любит, да?

Это неизлечимая боль — знать, что ты без тени сомнения полюбила бы человека, если бы, возможно, встретила его первой. Но у Лиама есть эта часть моей души. Я люблю их обоих неистово, но по-разному.

— Я не думаю, что кто-то в этом мире понимает меня больше, чем ты, Лэнстон.

Я кладу голову ему на грудь, и он нежно ласкает меня. Объятия похожи на теплое одеяло под звездным небом.

— Но это всегда будет он, не так ли? — шепчет Лэнстон.

Я сжимаю челюсти и киваю.

— Но ты всегда будешь частью нашего лечения.

Он издает короткий, низкий смешок.

— Вашим что?

— Нашим лекарством. Мы втроем. Всегда втроем.

Я смотрю на него, и грусть в его глазах светлеет, пока не исчезает.

— Итак, Лиам рассказал тебе о татуировке, да? Если подумать, вы двое вылечили меня так, как я никогда не думал, что это возможно. Благодаря вам двоим я хочу жить. Каждый день.

Он целует меня в лоб, а я накрываю его щеку ладонью.

— Благодаря вам двоим я тоже хочу жить.

Мы смотрим друг другу в глаза, пока песня не заканчивается и все не начинают меняться партнерами. Краем глаза я вижу, как Лиам идет к нам, и бормочу:

— Давай завтра снова посоревнуемся?

— Нет ничего, чем бы я наслаждался больше.

Он поворачивается и ярко улыбается Лиаму.

— Не возражаешь, если я приглашу тебя на следующий танец?

Голубые глаза Лиама светятся нежностью, мои щеки горят, когда он берет меня за руку.

— Она вся твоя, — говорит Лэнстон с фальшивой улыбкой.

Лиам встает в позу, кланяется и целует мою руку, как джентльмен, когда звучит следующая песня. «9 Crimes» Дэмьена Райса.

Он выпрямляется и прижимает меня к груди, наши ноги двигаются в такт.

— Такая жестокая песня для танца, — бормочет он, прижимаясь губами к моему лбу.

Крутит меня и притягивает обратно к себе. Наши глаза встречаются. Я хочу целовать его, запутавшись в простынях, пока не взойдет солнце.

— Лиам?

— Хм?

Его глаза прикрыты красивыми темными ресницами. Он наклоняется ближе, пока наши носы не соприкасаются.

— Почему ты зашел в мою палату в тот день в больнице?

Лиам вглядывается в мою душу, будто ищет сомнение.

— Честно говоря, я не совсем уверен. Хотел тебя увидеть. Слышал, как медсестры и врачи суетились возле тебя несколько дней, пока я лежал в постели, и чем больше слышал, тем больше мне становилось интересно. Я должен был тебя увидеть. И когда я увидел… Боже. Я был так зол. Я был зол, потому что ты была идеальной, Уинн. Ты была красивая, у тебя были розовые волосы, у тебя было самое красивое выражение лица, и в тот момент, когда твои глаза встретились с моими, мне захотелось потрясти тебя. Я хотел, чтобы ты жила, и мысль о том, что ты умрешь… — Он делает глубокий вдох, чтобы восстановить самообладание. — Я пришел к тебе в тот день, потому что хотел, чтобы ты жила. И я хотел помочь тебе найти причину для этого. Я не знал, что мы будем соседями по комнате, но, блять, я рад, что так сложилась судьба.

Он поднимает меня, и мы заканчиваем танец, стоя на месте.

Все остальные плавно двигаются вокруг нас, как будто только он и я оказались в ловушке временного пузыря. Лиам накручивает пряди моих волос на палец и улыбается.

Никто другой не испытывает такой любви, как у Лиама.

Она хаотична.

Она чистая.

Это любовь в самой простой, самой очищающей форме. Лиам прижимается поцелуем к моим губам.

— Спасибо тебе за самые счастливые моменты моей жизни.

Сотрудник забирает билеты у Лэнстона и Елины, а затем кивает им, чтобы они шли в лабиринт.

Волнение и страх витают в воздухе, а кожа чешется от предвкушения. Кто не любит хорошенько напугаться в лабиринте с привидениями?

Лэнстон кричит почти сразу, а за ним и Елина, которая кричит на него, что он идиот. Лиам фыркает, а я с широкой улыбкой толкаю его локтем.

— Он ничего не может поделать.

Я пытаюсь сдержать смех в голосе, но у меня ничего не получается.

— Ладно, вы двое готовы?

Сотрудник протягивает руку за нашими билетами, и мы передаем их ему. Он кивает нам.

Лиам идет впереди, хотя я предлагала взять на себя инициативу, потому что я не против быть первой напуганной до усрачки.

В лабиринте темно, его освещают только фонарики мобильных телефонов и фонари, которые разбросаны кое-где.

Поразительно, что этот город устраивает такой большой фестиваль. Атмосфера идеальная, а крики и смех только добавляют ему яркости.

— Можешь вцепиться в мою руку, если тебе страшно, — Лиам саркастически улыбается.

— Сказал мужчина, который едва не обмочился, зайдя в заброшенный подвал.

Он сужает глаза и обнимает меня за плечи.

— Такие жестокие слова из прекрасных уст.

Мы пробираемся сквозь лабиринт, крича и убегая от сотрудников в масках, которые преследуют нас, вооруженные бутафорскими ножами и топорами. Первоначальная храбрость Лиама превратилась в воинственный смех и крики при каждом прыжке от испуга.

— Беги, блять, Уинн!

Он хохочет, бежит впереди меня, оставляя меня умирать от рук злодея из фильмов ужасов Джейсона и его мачете.

— Ты мудак!

Я смеюсь-кричу,

убегая от Джейсона. Быстро оглядываюсь, чтобы посмотреть, не догоняет ли он меня, но мужчина в маске стоит на месте зловеще наклонив голову настолько, чтобы у меня по телу пробегают мурашки страха. Лиам выскакивает из-за угла лабиринта, и я вскрикиваю, когда он хватает меня. Целует меня в шею, прежде чем потянуть за собой.

— Как будто я действительно могу просто так оставить тебя.

Порыв ветра отбрасывает его черные волосы набок, а теплый свет фонаря озаряет его фигуру.

Я ловлю себя на том, что запоминаю этот момент. Как его серый свитер поднимается, демонстрируя живот, его дубовый запах, поглощающий каждую частичку меня.

Потом я слышу крик Лэнстона.

— Не туда, не туда! Вернись!

Он выхватывает меня из рук Лиама, и я смеюсь, бегу рядом с ним.

Лиам бежит сразу за нами, а за ним Елина, которая выглядит разъяренной, что ее оставили позади. Мне знакомо это чувство.

Мы вчетвером направляемся к темному центру лабиринта. Наши телефоны — единственные источники света здесь.

Мы прячемся за ящиком, укрытым тыквами и тюками сена, и выключаем фонарики. Минуты проходят молча, прежде чем мы слышим шорох.

Один из упырей пробегает мимо ящика, а потом наступает жуткая тишина. Слишком темно, и я не могу понять, на чьих коленях я сижу. Мы вчетвером плотно прижаты друг к другу, и только когда Елина встает, начинаем расходиться.

— Это было ужасно. Это уже не весело, и я думаю, что мы заблудились, — шепчет она.

Мои щеки теплеют, когда Лэнстон произносит что-то позади меня, обнимая меня.

— Черт, ну, давайте просто продолжим идти назад тем путем, которым пришли. В конце концов, мы найдем выход, — бормочет он.

— Ладно, но как мы сюда попали? — спрашивает Елина. Она права, с нашими фонариками и без каких-либо других ориентиров, мы заблудились, черт возьми.

Лиам нажимает на экран телефона и пытается определить наше местонахождение.

— У меня здесь плохая связь, поэтому я не могу определить, где мы на карте.

Его взгляд задерживается на мне и Лэнстоне. Я встаю рядом с Елиной и скрещиваю руки, чтобы защититься от ночного холода.

— Давайте просто позвоним Джерико и вернемся тем путем, — предлагаю я, включаю фонарик и помогаю Лэнстону подняться.

Он все еще выглядит чертовски напуганным.

— Где фонари? Фестиваль еще не закончился, который час? — голос Елины звучит панически.

Мы все поднимаем головы к небу.

Никаких фонарей.

— Что? — бормочет Лиам, его дыхание клубится в холодном воздухе.

— Выключили свет?

Лэнстон неудобно сдвигается с места.

Я пожимаю плечами. Ладно, это становится странным.

— Давайте просто пойдем назад. Я уверена, что все в порядке.

Мы молча идем по лабиринту. На кукурузном поле не осталось ни одной души, по крайней мере мы не слышим никого. Крики и смех, раздававшиеся ранее, давно стихли, а наша нервная энергия пронизывает воздух.

Лиам набирает номер Джерико и на третьем гудке он берет трубку. Мы все с облегчением вздыхаем.

— Где все? Здесь темно, как в аду.

Голос Лиама резкий и раздраженный.

Джерико говорит достаточно громко, чтобы мы все его слышали.

— В городе выключился свет, пьяный водитель или что-то другое зацепило линию электропередач. Фестиваль закончился раньше, так что все разъезжаются по домам. А вы где? Кто с тобой?

— Елина, Лэнстон и Уинн. Мы все еще на кукурузном поле.

— Ну, найдите выход и напишите мне, когда дойдёте до кафе. Я буду ждать вас.

Лиам заканчивает разговор, смотрит на нас и пожимает плечами.

— Вырубился свет.

— Мы слышали, — ворчит Лэнстон.

Кукурузный стебель ломается позади нас, и мы вчетвером застываем в гробовой тишине.

Кто-то выходит из ряда и поднимает мачете. Я поднимаю фонарик своего телефона и вижу, что это парень в костюме Джейсона, которого мы видели раньше. Его голова все еще наклонена в той жуткой, тревожной манере.

— Фестиваль закончился, приятель. Не поможешь нам найти дорогу назад? — Елина говорит с большей злостью в голосе, чем нужно.

Лэнстон делает шаг назад и крепко сжимает мою руку. Его плоть холодна, от лица отхлынула вся кровь.

Джейсон делает шаг к нам и замахивается мачете на кукурузные стебли, легко перерезая пять из них.

— Прекрати! Мы больше не участвуем в лабиринте, мы хотим уйти. Немедленно, — огрызается Лиам на мужчину.

Он делает шаг вперед и пытается забрать мачете, но Джейсон отводит руку назад и бьет Лиама локтем в лицо. Он падает, и мы все в унисон охаем.

Лиам поднимает голову, с его лба капает кровь. Джейсон наклоняется к нему и хихикает, звук такой мрачный и злой, что у меня по спине пробегает дрожь.

Джейсон шепчет низким, искаженным голосом:

— Пойдем, Лиам. Позволь мне поиграть с ними.

Елина издает испуганный звук, который вырывается из вашего желудка с открытым ртом.

Человек в маске дергает головой в ее сторону и бросается на нее, рассекая ее руку. Крики и паника пьянят мою кровь, как наркотик.

— Боже мой, — говорит Лиам так растерянно, что у меня мурашки бегут по коже. Его глаза широко открываются, и мое сердце мгновенно сжимается. — Это Кросби.

Уинн

Кукурузные початки неистово трясутся, когда мы мчимся по полю.

К черту лабиринт.

Мы бежим вслепую сквозь стебли, принимая на себя основной удар шелухи.

Я не знаю, как мы так быстро разделились. После того, как Лиам произнес имя Кросби, все произошло так быстро.

Все инстинктивно бросились в кукурузу. Лэнстон, к счастью, успел схватить меня за запястье, но мы потеряли Елину и Лиама.

Когда кровь беспорядочно бежит по венам, вы не слышите ничего, кроме стука барабана, который приказывает вам не оглядываться.

Мы умрем. Мы умрем.

Я не уверена, Лиам ли за нами или Кросби, но за нами кто-то бежит.

Шаги более неуклюжие и громкие, чем наши.

— Беги дальше, — приказывает Лэнстон.

Он отпускает мое запястье и, прежде чем я успеваю сказать «нет», резко останавливается. Его карие глаза сверкают, призывая меня прислушаться к нему.

И я слушаюсь.

Я ненавижу себя за это.

Но продолжаю бежать.

Через несколько минут вырываюсь из кукурузного поля, не зная, что делать дальше.

Мой первый инстинкт — позвонить в полицию.

Руки дрожат, я едва могу заставить пальцы нажимать на кнопки. Дышать тяжело, в голове кружится голова. Грудь давит, а сердце сжимается от боли. Я знаю, что если я, черт возьми, не успокоюсь, то потеряю сознание.

Мое кровяное давление точно вышло из-под контроля, а лекарства остались в реабилитационном центре. Я делаю длинный, дрожащий вдох и задерживаю его на три секунды, медленно выдыхая, пока набираю 911.

Должна наклониться, потому что головокружение превращается в ужасную круговерть.

Я держу телефон возле уха, когда он звонит, и смотрю на толстую стену кукурузного лабиринта, не моргая.

Из другого входа выбегает Елина, ее глаза расширены от боли, дыхание хриплое и затрудненное.

Лицо в порезах и царапинах от стеблей. Она продолжает бежать, пока не исчезает за первым домом на главной улице, где, я надеюсь, Джерико найдет ее.

— 911, что у вас случилось?

— Человек в маске пытается причинить вред моим друзьям, — говорю я тихим, хриплым голосом. — У него мачете и он пытается нас убить.

— Мэм, вы на кукурузном поле?

— Д-да.

— У нас было много звонков сегодня вечером. Вы же понимаете, что это часть празднования?

— Нет! Это не сотрудник. Пожалуйста, немедленно пришлите кого-нибудь сюда!

Я кричу в телефон так громко, что мой голос трещит. Мое тело неистово трясет от ярости и страха. Диспетчер делает паузу, а потом говорит, что сейчас кого-то пришлют, но я вижу, что он мне не верит.

Тревожно сжимаю челюсть, ожидая, пока Лиам и Лэнстон выйдут из кукурузы.

Мой телефон вибрирует в руке. Лиам. Я глубоко вздыхаю с облегчением и немедленно отвечаю.

— Лиам? Где ты? — голос хриплый от крика.

На линии жуткая тишина.

Желудок скручивает, а в груди будто все перестает работать.

Мои легкие. Сердце.

— Кросби, — шепчу я.

— Куда ты делась, зайчик? Вернись, пожалуйста. — Его голос искаженный и булькающий.

Меня охватывает отчаяние, которого я никогда не чувствовала.

Все, что я могу — это стоять здесь, как дура, и дрожать.

— Он мой, чтобы наказать его. — Его тонвдруг становится тревожно низким и злым. — Мой, чтобы причинять боль.

Он кладет трубку, и телефон выпадает из моей руки.

В нескольких футах слева от меня шуршит кукуруза, и Лиам, хромая, выходит, держась за Лэнстона. Они падают на колени, и в этот момент весь свет снова включается.

Ужас проникает в мое сознание, словно яд.

Волосы Лэнстона мокрые и заляпанные кровью. На бедре Лиама спереди длинный порез, его ботинок красный, кровь стекает на землю под ним.

Я не могу подобрать слов.

Лишь успеваю упасть рядом и крепко прижать их обоих к себе, прежде чем зазвучат сирены.

Глаза Лэнстона остаются закрытыми. Я не уверена, что он в сознании, но нежно глажу его окровавленную щеку и пытаюсь успокоить. Лиам прерывисто дышит, каждый из его вздохов извивается в холодном воздухе.

Он смотрит на меня с ужасом, и мое сердце разрывается. Это разрывает нас всех.

Потому что я не думаю, что мы когда-нибудь станем прежними.

Красные и синие мигающие огни освещают пелену кукурузных стеблей, и я вижу Джейсона, который стоит с ужасным наклоном головы. Он направляет на меня свое мачете, а затем подносит руку в перчатке к губам и посылает мне воздушный поцелуй.

После этого разворачивается и исчезает в лабиринте.

Полицейский обращается к нам, прежде чем достает пистолет и бежит в лабиринт, куда я ему показываю. Появляются еще несколько полицейских, а вскоре и бригада медиков.

Я сижу тихо, пока они оказывают помощь Лиаму и Лэнстону и загружают их обоих в скорую помощь. Кто-то помогает мне подняться и ведет меня внутрь.

Лиам смотрит на меня темными, пустыми глазами. Он знает.

Ему придется мне все рассказать.

Лиам

Уинн сидит у кровати Лэнстона, держит его за руку и ждет, когда он проснется.

Мне наложили несколько швов на бедро, боль уже пронизывает меня до костей. Я заслуживаю этого; это успокаивает, и мне не так больно смотреть на своих травмированных друзей.

Это моя вина… Я смотрю на телефон тяжелым взглядом. Три пропущенные смс от мамы, те самые три сообщения, которые она всегда присылает.

Я подтягиваю стул рядом с Уинн.

Она не смотрит на меня, когда шепчет:

— Чего хочет Кросби? Больше никаких секретов, Лиам. Никакой больше лжи.

Я откидываюсь на спинку неудобного стула и провожу пальцем по маленькой царапине на ее шее.

Она вздрагивает и смотрит на меня с недоверием в глазах. Почему-то это причиняет более сильную боль, чем мачете, разрезающее мою ногу.

— Лиам.

Она холодно смотрит на меня, явно не желая ничего, кроме слов.

Кажется, у меня нет слов.

— Уинн… Я не могу.

Уинн встает со стула, указывает на дверь и говорит ледяным, тихим тоном:

— Тогда убирайся на хрен.

Лэнстон шевелится, стонет и медленно поднимает руку к голове.

— Уинн? О, слава Богу, с тобой все в порядке.

Он улыбается, когда она обнимает его за плечи, всхлипывает, когда тихо шепчет, что с ним все в порядке.

— Почему ты остался? Мы могли бы выбраться вместе.

Ее голос дрожит, и с каждой слезой, падающей с ее подбородка, я чувствую вину, которая все глубже погружается в меня.

Лэнстон крепко обнимает ее.

— Нет, я не думаю, что у нас получилось бы. — Она садится на край кровати, а он вытирает ее слезы. — Ты можешь дать нам с Лиамом несколько минут, Уинн? — тихо просит он ее.

Она нерешительно смотрит на меня, прежде чем кивнуть. Лэнстон ждет, пока за ней закроется дверь, прежде чем снова заговорить.

— Я думал, Кросби ушел.

Я наклоняюсь вперед на стуле и опускаю голову, потирая затылок, глядя на пол.

— Он никогда не уходил. И никогда не уйдет.

Лэнстон садится, вздрагивая.

— Что ты имеешь в виду?

Я сплетаю пальцы вместе и смотрю на него.

— Он затаил на меня обиду еще задолго до моего пребывания в «Харлоу»…но я боюсь, что сейчас он положил глаз на кого-то другого…

Мой желудок скручивается от мысли о холодных руках Кросби, сжимающих горло Уинн.

— Нет. Только не она.

Я киваю, не зная, что еще могу сказать.

— Мы должны подать заявление в полицию. Мы больше не в безопасности.

Лэнстон сбрасывает одеяло и пытается встать с кровати. Его ноги подкашиваются, и я подхватываю его, прежде чем он падает. Его карие глаза полны боли, и мне больно видеть его таким напуганным.

Это моя вина. Это все моя вина.

— Я уже это сделал. Я все им рассказал.

Ложу его обратно в кровать.

Глаза Лэнстона настороженно ищут мои.

— Они поймали его?

Качаю головой.

— Пока нет.

Можно ли вообще поймать такого монстра, как он? Я очень сомневаюсь.

На меня надежды нет, но Уинн может сбежать с Лэнстоном.

Пока они далеко от меня, Кросби не будет их преследовать.

Он хочет их только потому, что они близки, потому что они что-то значат для меня.

Они могут быть счастливы.

Они могут жить без меня.

— Я позабочусь о нем, когда он вернется… Я уверен, что он снова будет здесь через несколько недель.

Опускаю взгляд, думая о том, как я убью человека, который преследовал меня так долго.

Лицо Лэнстона бледнеет.

— Он часто возвращался?

— Да. — Не свожу глаз с пола. — Как часовой механизм. Я никогда не думал, что он причинит вам вред… Я знаю, что мне теперь делать. Я хочу, чтобы ты пообещал, что позаботишься о Уинн.

Глаза Лэнстона расширяются, он бьет кулаками по простыням.

— Нет. Она влюблена в тебя, Лиам. Мы втроем можем выйти из этого. Давай просто уедем, он не сможет нас найти.

Я качаю головой.

— Он узнает. Он всегда меня находит.

Он молчит несколько минут, а потом бормочет:

— Я рассказал ей о Кросби.

Моя голова закипает от ярости.

— Ты этого не сделал.

В его карих глазах застыла решимость.

— Сделал.

Я не должен удивляться. Они так близки, а я сам отказался ей рассказывать.

Конечно, все было достаточно странно, чтобы она искала ответы в другом месте.

Кросби.

Лэнстон так же погружен в темноту, как и она. Они должны быть вместе.

— Спасибо, что спас меня там.

Лэнстон осторожно касается раны на голове. Обезболивающее, должно быть, облегчило его боль, но я хватаю его за руку и не даю ему исследовать слишком большую часть повреждений. Его ударили гребаным мачете, ему повезло, что череп не проломили.

— Надо было его убить, — бездумно бормочу я, глядя на окровавленные бинты, обмотанные вокруг головы Лэнстона. Рана начинается на лбу и заканчивается на затылке. У меня не хватает духу сказать ему, что врачам пришлось побрить часть головы, чтобы зашить ее.

Я делаю себе пометку, что позже зайду в сувенирный магазин и куплю ему новую кепку.

— Прости, что я не… что я не смог…

Мои руки дрожат у ног. Почему я не смог заставить себя сделать это? Он был у меня… Я мог.

— Кто он для тебя? Больше никаких секретов, Лиам. Больше никакой лжи.

Лэнстон кладет свою руку на мою, и мое сердце сжимается от доброты, которую он всегда проявлял ко мне, когда я ее не заслуживал.

— Он мой брат.

Лиам

Двенадцать лет назад

Марисса сидела на моих коленях и смеялась над чем-то, но я был слишком пьян, чтобы вспомнить, что именно.

Я сделал еще один длинный глоток пива и посмотрел на телефон.

Черт возьми.

Я пропустил четыре звонка от Нила.

Я ушел с вечеринки и направился по улице в темноте, спотыкаясь и ругаясь, когда перезванивал ему.

— Лиам? Где ты, черт возьми, был? Ты опять напился?

Я рассмеялся и выбросил банку из-под пива в один из соседских мусорников, стоявших на обочине улицы.

— Прости, Нил. Прости. Я уже иду пешком. Можешь приехать и забрать меня?

Наступила долгая пауза, прежде чем Нил ответил.

Но он был хорошим братом.

Всегда приезжал за мной.

Я посмотрел на часы на приборной панели.

— Черт возьми, уже час ночи?

Нил бросил на меня сердитый взгляд и велел пристегнуться. Перри неодобрительно посмотрел на меня с заднего сиденья. Господи, это же была просто вечеринка. Они вели себя так, будто я насрал на улице или что-то такое.

— Да, уже чертовски поздно, и мама волнуется. Это не помогает, Лиам. Я просто не понимаю…

Он сделал паузу, обдумывая то, что хотел сказать. Он всегда был внимательным, в отличие от меня.

Моя грудь пылала от ярости. Я знал, что он хотел сказать.

— Что ты не понимаешь? — нажал я.

Нил стиснул зубы и посмотрел на меня так, будто я был первопричиной всех проблем нашей семьи. Почему папа ушел. Почему психическое состояние мамы ухудшилось. Почему ему пришлось взять на себя ответственность за нас с Перри.

— Я не понимаю, почему ты такой чертов эгоист. Тебе семнадцать, а я должен заботиться о тебе, как о проклятом ребенке. Перри младше и он более взрослый, чем ты! — Нил кричал на меня, вена на его лбу выпирала.

Я знал, что я был всем этим. Я знал, что был неудачником.

Перри похлопал Нила по плечу и тихо прошептал:

— Пожалуйста, не кричи. Лиаму просто грустно… Завтра он постарается лучше, правда, Лиам?

У меня защемило в груди.

— Да, я сделаю это. Прости.

Нил посмотрел на меня, а потом долго и устало вздохнул.

— Все в порядке. Прости, что накричал.

Я не знал, что буду делать без братьев. Они были всем, что у меня было, всем, что мне было нужно.

Мама написала мне смс. Я быстро прочитал сообщение.

Мама:

Твой брат приедет за тобой.

Будь с ним милым. Он любит тебя.

Замечательно, даже мама знала, что я пошел напиться, а Нил пришел на помощь.

Нил поднял бровь, сворачивая на горный перевал. Путь был крутой и местами узкий.

Я не хотел, чтобы он знал, что мама написала мне. Мы все и так очень волновались за ее психическое состояние. Поэтому я просто улыбнулся, поднял телефон и показал ему фото, которое сделал на вечеринке.

— Это просто дурацкая фотография вечеринки.

Нил смотрел всего секунду.

Это была всего лишь секунда.

Только…

Когда я проснулся, был в больничной палате один.

Никто не держал меня за руку. Никто не ждал, пока я открою глаза.

Перри? Нил?

Вошла медсестра и записала мои жизненные показатели. Она сказала, что моя мама отказалась меня видеть, что мой старший брат умер, а младший — в критическом состоянии.

И, наконец, что меня выпишут через несколько дней.

Нил был мертв.

Моя душа умерла в те дни. Я хотел увидеть маму и сказать ей, что мне жаль. Что это была моя вина. Но она даже не пришла ко мне.

Что-то испортилось внутри меня за это время, проведенное в одиночестве. Моя боль была такой всепоглощающей, убийственной, будто волны катились и катились, пока не открылись шлюзы.

А потом это прекратилось, как будто кто-то нажал кнопку «удалить» в центре боли в моей голове. Всё исчезло. Я ничего не чувствовал. Ужасное, гниющее небытие.

Ничего, кроме вины.

В день выписки из больницы я шесть часов простоял у входа, ожидая маму. Она не приехала за мной, а Нила уже не было.

Я пошел на заправку и купил карманный нож. Я думал о том, чтобы убить себя, но это не казалось правильным.

Я не хотел умирать — я хотел быть наказанным.

Я резал себя под грязным мостом, пока мои руки не задрожали так сильно, что я больше не мог поднять лезвие.

И я плакал. Я плакал, пока какой-то прохожий не вызвал полицию, и офицер не приехал, чтобы забрать меня.

Он долго смотрел на меня. На его лице было искаженное, удивленное выражение.

Потом он отвез меня домой. Когда мама открыла дверь, она даже не посмотрела на меня. Я прошел мимо нее в свою комнату. Мы не разговаривали, пока Перри не вернулся домой через несколько недель.

Я ходил в школу пешком. Готовил себе еду. Заботился о себе. Сам себя наказывал.

Перри был другим.

Он не помнил аварии. Хотя моя мама сказала ему, что Нил погиб, он вел себя так, будто не слышал этого.

Прошло всего несколько часов, как с ним случился первый приступ. Он стал дьяволом. Демоном во плоти, посланным наказать меня. Я приветствовал это.

Он называл себя Кросби.

Это был первый раз, когда мы по-настоящему встретились. Кросби вспомнил аварии и то, почему мы все оказались на этой дороге. Из-за меня.

Неделями он пытал меня. Я думал, что это правильно. Я не возражал, потому что это была моя вина.

Мама смотрела и улыбалась, когда Кросби приходил меня наказывать. Она повторяла снова и снова своим жестоким голосом:

— Это твоя вина.

Я кивал и принимал боль. Потом, когда Перри возвращался, она шла в свою комнату и снова бездумно ложилась в постель.

Перри всегда удивлялся, почему я постоянно получал травмы. У меня были порезанные ребра, разбитая голова, сломанные пальцы на ногах. Он не мог понять. Он заворачивал меня в одеяло и плакал из-за меня. Его сердце было таким нежным и разбитым.

— Почему ты продолжаешь делать себе боль? — спрашивал он.

Я никогда не мог ответить. Никогда.

Он часто искал Нила. И однажды в школе заметили изменения в его поведении, подали заявление, и его отчислили. Его не было целый год.

Как только мне исполнилось восемнадцать, я ушел из дома, не попрощавшись.

Его не было всего год.

Потом снова начались сообщения.

Мама:

Твой брат приедет за тобой.

Будь с ним милым. Он любит тебя.

Сначала я не понял. Я лишь расстроился только потому, что это сообщение не давало мне покоя. Но вскоре я понял.

Кросби приехал, чтобы найти меня. А он всегда меня находил.

Я не знал, что он попал в психиатрическую больницу. Я не знал, что через несколько лет окажусь в той самой.

Несколько месяцев все было хорошо, пока я снова не получил сообщение. И тогда моя жизнь превратилась в ад.

Кросби стал моим соседом по комнате. Это было странно. В «Святилище» он так и не вернулся к Перри. Он остался Кросби. Ненавистным и злым.

Старые слухи о пропавших людях казались мне подозрительными. У Лэнстона была эта странная игра — «Clue». Я не мог избавиться от ощущения, что это было… странно, что они исчезли в то самое время, когда Кросби был в этом заведении.

Я собирал статьи о них, надеясь, что они когда-нибудь где-нибудь появятся, но этого не произошло. Однажды вечером Джерико оставил свои ключи на стойке регистрации, и я случайно заметил это во время ночной прогулки. Охранник совершал обход, а я был совсем один.

Я открыл картотеку и начал искать имя брата. И лишь наткнувшись на него, я понял, что забыл его настоящее. Перри Уотерс. Он был здесь. И в глубине души я знал, что он что-то с ними сделал.

Возможно, именно поэтому он решил покончить со мной той ночью.

— Глубже, — прошипел он мне.

Я вонзил нож поглубже в ребра и дернул лезвие так, чтобы оно порезало. Мои руки дрожали, а рукоятка стала скользкой от крови. Кросби толкнул нож дальше, поскольку я был не в состоянии.

Я думал, что это может быть моим последним наказанием. Это было больнее, чем все остальные. Потом Лэнстон нашел нас. Боже, я почувствовал, как моя душа разбилась, когда он это сделал. Кросби сбежал. Я попал в больницу. Я не умер. Мое наказание продолжилось.

Но потом я увидел ее.

И почему-то я подумал, что, возможно, меня больше не нужно наказывать.

Мое лекарство.

Лиам

Глаза Лэнстона расширяются от ужаса.

Он смотрит на меня по-другому.

Чудовище — мой брат, моя плоть.

Рожденный от той же проклятой матери и бессердечного отца.

— Но…. он…

Глаза Лэнстона наполняются слезами, когда он смотрит на мой бок, где Кросби заставил меня так глубоко порезаться, помог затолкать лезвие.

Та ночь была адом и пределом моего наказания. Я никогда не истекал кровью так сильно за один раз, не купался в собственной крови и не чувствовал такого глубокого холода в костях.

— Он болен. Я тоже болен, — признаюсь со сжатыми кулаками.

Слова Кросби эхом отдаются в моей голове. «Ты должен быть наказан, Лиам. Ты выжил, чтобы тебя наказали за смерть Нила».

Лэнстон крепче сжимает мое запястье и притягивает меня к себе, чтобы обнять.

Я шокирован на секунду, прежде чем слабо улыбаюсь и так же обнимаю его.

— Ты страдал достаточно долго. Ты мой лучший друг, Лиам. Мой брат. Нам надо убраться отсюда, найти место, где он больше не сможет тебя найти. Ты, я и Уинн. Мы втроём сможем это сделать.

Я сомневаюсь.

Видение нас троих, счастливых, гуляющих по улицам Бостона, как они с Уинн так много говорят об этом, вызывает болезненную улыбку на моих губах. Мы выглядим такими довольными и… успокоенными.

Розовые волосы Уинн завиты, а ее запястья покрыты свежими татуировками, цитатами из книг, которые она любит. У Лэнстона тоже, с драконами и черепами. Я выгляжу счастливым. Невесомым. Мы гуляем под весенними листьями, тепло разливается по самым темным уголкам моего сердца.

Но мы не можем сбежать от Кросби.

Он найдет меня снова.

Он убьет всех.

Моя улыбка исчезает, и прекрасный образ нас троих становится серым и ужасным. Я стою перед их могилами.

— Сначала нужно забрать Уинн и уехать в безопасное место. Я разберусь с Кросби, а когда он уйдет… найду вас обоих.

Лэнстон отступает назад и смотрит мне в глаза. Он напуган. Блять, мне тоже страшно.

— Ладно. Но мы должны ей все рассказать. Я не могу больше оставлять ее в неведении.

Я киваю и хватаюсь за грудь.

Правду было бы намного легче сказать, если бы она не была такой болезненной

.

Уинн

Я сплю в больничной палате Лэнстона в ту ночь, когда Лиам открылся мне.

Он рассказал мне все.

Это… больно.

Мы втроем плачем, как травмированные дети, но когда берем себя в руки, планируем, как будем выживать.

Через два дня Лэнстона выписывают.

Когда возвращаемся в «Харлоу», все уже не так, как раньше.

Сейчас стены выглядят иначе. Осознание того, что десять лет назад здесь был такой аморальный человек, как Кросби, оставляет горький привкус во рту. Пропавшие люди… Интересно, что он с ними сделал.

И где они сейчас. Лиам, кажется, уверен, что Кросби что-то с ними сделал.

Лиам настаивает, чтобы я осталась в комнате Лэнстона. Он держит меня так далеко от себя, как только может; хотя я понимаю, почему, это причиняет мне такую глубокую боль.

Лэнстон крепко прижимает меня к груди, успокаивающе гладит рукой по голове. Он пытается успокоить меня.

— Все будет хорошо.

Я качаю головой. Уже далеко за полночь, но мой разум не успокаивается. Он наполнен страхом, ужасом и тревогой за Лиама.

Он один против дьявола, и я ненавижу это.

Когда-то мне казалось, что я знаю, как выглядит сломленный человек. Я думала, что знаю, что у них в глазах.

Я ошибалась.

Я не вижу Лиама целое утро. Лэнстон даже пропускает несколько сессий и едет в Бейкерсвилль, чтобы посмотреть, удастся ли его найти. Мы находим его только на послеобеденной музыкальной сессии.

Сломанный человек похож на мертвый цветок.

Я думаю, что умру, сидя так тихо, как только могу, и глядя на Лиама. Он сидит за фортепиано, выгнув спину, склонившись над клавишами, пустым взглядом уставившись в них. Обе его руки перевязаны, кровь просачивается из ткани над костяшками пальцев и окрашивает большую их часть в красный цвет.

— Я не могу сегодня играть, — говорит он дрожащим голосом, что мне хочется подойти к нему и забрать его далеко-далеко от всего.

Джерико сужает глаза, глядя на Лиама.

— Я хочу, чтобы ты посидел еще несколько минут и подумал о том, что ты сделал с собой, Лиам. Хочу, чтобы ты понял, почему ты не можешь играть сегодня и чья это вина.

Грудь обжигает ярость, и я резко встаю.

Поппи охает, сидя на нескольких стульях от меня. И все взгляды в комнате переводятся на меня.

— Он не виноват.

Моя кровь закипает так горячо, что я едва могу выговорить слова. Я крепко сжимаю кулаки по бокам.

— Это не его вина.

Джерико смотрит на меня и качает головой.

— Тогда чья же, Колдфокс? Если ты так хочешь поговорить сегодня. Чья это вина? Это ты порезала ему костяшки пальцев? Ты сломала ему мизинцы?

Дыхание становится тяжелее, а ярость продолжает разливаться, растущая внутри меня, как темный зверь.

Мне хочется кричать и швырнуть стулом в психолога.

Он не понимает. Он не знает.

Я оглядываюсь на Лиама.

Он сидит на скамье перед пианино, сгорбленный и уставший.

Его глаза сегодня такие тусклые, что мое сердце разрывается, когда я смотрю на него.

Я помогаю ему подняться.

И мы вместе выходим из комнаты.

Уинн

Удивительно, как быстро меняется реальность.

Еще месяц назад я хотела умереть.

Теперь пытаюсь спасти свою жизнь.

Швы Лэнстона менее заметны, чем были в начале недели.

Он носит черную шапку, поскольку погода становится холоднее. Ноябрь и без того выдался жестоким.

Я сажусь рядом с ним, мы шепотом обсуждаем наши договоренности относительно отъезда из «Харлоу».

Чувствую острие лезвия в груди. Возможно, я не люблю это место, но мне будет не хватать времени, проведенного здесь. Конечно, я знала, что мое время здесь ограничено, но сейчас я лелею каждое воспоминание, каждое последнее мгновение существования в стенах поместья.

Лэнстон прижимается ко мне, и я закрываю глаза от его тепла.

— Ты никогда не говорил мне, что у тебя здесь машина, а не только мотоцикл.

Я смеюсь, когда мы смотрим в мой планшет. У нас уже есть квартира, в которую переедем.

— Я не люблю ездить на Мерседесе. Чувствую себя слишком шикарно.

Смеюсь и качаю головой.

— Клина тебя убьет, если узнает, что у тебя был Мерседес, а ты отказался везти ее на фестиваль.

Бедная Елина. Она так расстроена из-за инцидента на кукурузном поле.

Так полиция это называет — инцидент на кукурузном поле. С тех пор Елина с нами не разговаривала, и я слышала, что в конце недели она переводится в другое заведение.

Я ее не обвиняю.

Лэнстон пожимает плечами.

— Мы будем далеко, когда она узнает.

Я опускаю взгляд на руки и уставилась в кольцо из оникса, которое подарил мне Лиам.

Теперь я все понимаю, то, что беспокоило меня с самого начала. Брат Лиама преследовал его полжизни. Он убегал от него в прямом и переносном смысле.

Его болезнь теперь имеет для меня больше смысла… Такой трагический несчастный случай и его окружение после этого?

Я даже не могу себе представить.

— Куда ты пошла?

— А? — Моя голова наклоняется к Лэнстону.

— Ты только что куда-то ушла. О чем ты думаешь?

Голова такая тяжелая, а в груди еще тяжелее.

— Сумасшедшем парне, который нас мучает.

Мои пальцы касаются кольца.

Я смотрю на дверь в кабинет Джерико. Лиам сейчас там, обсуждает свой отъезд из «Харлоу».

Одна неделя.

Мы уезжаем. Мы с Лэнстоном переезжаем в Бостон, а Лиам остается в «Харлоу», чтобы держать Кросби здесь, пока его не поймают… или пока Лиам не позаботится о нем.

Это не убийство, говорю я себе.

Лиам не сказал прямо, что собирается его убить… но я думаю, что это подразумевается.

Я говорю себе это снова и снова. Кросби сделает нам больно, уже сделал. Он пытается убить нас… Лиам просто защищает нас от него.

— Я защищу тебя, Уинн. — Лэнстон успокаивающе пожимает мою руку. — Всегда.

Я перевожу взгляд на камин и падаю на диван.

— А кто же тогда тебя защитит?

Он смеется, а я смотрю на него, подняв бровь.

— Разве это не очевидно? Лиам, конечно.

Уинн

Моя последняя консультация травмирующая. Все карты на столе.

— Можешь рассказать нам, что заставило тебя замкнуться в себе? Что причинило тебе боль?

Я смотрю на Джерико холодным взглядом. Доктор Престин сидит рядом, скрестив ноги.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы ты сказала это и почувствовала, как слова выходят из твоих уст. Признание того, что болит, очень важно, Уинн. Тем более, что твое время с нами подходит к концу.

Что заставило меня замкнуться в себе?

Справедливо ли показывать пальцем на кого-то? Справедливо это или нет, но для меня это реально.

— Слова.

— Слова причиняют тебе боль? Можете объяснить?

Доктор Престин давит на меня.

Его белые брови низко опущены. Глаза сосредоточены на блокноте, а не на людях в комнате.

Я нерешительно смотрю через круг на Лэнстона. Его карие глаза теплые и успокаивающие. Лиама сегодня здесь нет, и я даже рада этому.

— Слова, которые убедили меня умереть.

— А кто сказал эти слова? Что это были за слова? — как ни в чем не бывало спрашивает доктор Престин.

— Каждый, кто когда-либо утверждал, что любил меня. — Каждое слово застревает глубоко в горле, как нож. Предательство тех, кто должен был бы заботиться обо мне в самые темные времена. — Они вели себя невинно и стыдливо, втягивая меня в себя, как глоток свежего воздуха. Хотели узнать, что меня беспокоит. И единственное, чему я научилась, открываясь людям, — это то, что они хотели точно знать, что причиняет мне боль, чтобы потом повернуть лезвие и самим нанести непоправимый, безвозвратный вред.

Все молчат, даже Джерико и доктор Престин, который теперь поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

Консультант опускает планшет и снимает очки. Я заставляю себя посмотреть на Джерико, и та часть моего сердца, которая была заморожена, немного оттаивает, когда я наблюдаю, как он вытирает слезы с глаз.

И каким-то образом с моих плеч спадает огромный груз. Слеза, катящаяся по моей щеке, не полна гнева или жгучего презрения ко всему миру.

Это грусть по себе.

Первое горе, которое я позволю себе испытать, — это грехи против меня.

Почему так трудно проявить к себе милосердие? Верила ли часть меня, что я заслуживаю того, что пережила, так же, как и Лиам?

Почему никто мне не помог? Разве я не просила много раз?

Разве мои глаза не кричали достаточно громко, чтобы те, кто наблюдал за мной так бездушно, остановились?

— Колдфокс, что было самым болезненным и как ты пришла к тому, чтобы отбросить это неверие?

Джерико прочищает горло и поворачивает очки на переносицу. Его зеленые глаза значительно мягче смотрят на меня, полные сочувствия и горя.

У него тяжелая работа. Я уверена, что она отягощает душу.

Мне нужно немного подумать.

Есть так много вещей, которые болят так долго.

Монстр. Демон. Зло. Невыносимый ребенок. Несчастная сука.

Хотя все они причиняли мне боль и вред по-своему, я думаю, что одна была хуже. Одна сломала меня, в отличие от других. Одна дала мне понять, что, возможно, смерть будет единственным криком, который будет достаточно громким, чтобы его услышали.

Никто меня не слышал. Никто никогда, блять, не слышал меня.

— Когда мне говорили, что я неизбежно буду убивать людей. Говорили, что они видят зловещее зло в моей душе. Что от одного взгляда на меня им становится плохо. — Я захлебываюсь слезами и тяжело глотаю, не обращая внимания на эмоции, борясь со всеми своими внутренними защитными стенами, чтобы произнести эти слова. — Что мне лучше умереть. Потому что все, что я делала, это вызывала в них желание умереть.

Лэнстон встает со стула и идет ко мне, слезы текут по его щекам, когда он опускается до моего уровня. Слова ускользают от него; его рот открывается и закрывается, но он не может найти нужных слов. Он крепко обнимает меня, и это говорит все, что он не может сказать вслух.

Я ломаюсь, обхватываю руками его торс и рыдаю в его толстовку.

Наконец Лэнстон находит слова, которые пытался произнести. Говорит так тихо, что я знаю, что только я могу его услышать.

— Ты хотела умереть, чтобы они не чувствовали, что должны это сделать.

Услышать это от кого-то другого…

Это меня спасает.

— Спасибо, — шепчу я.

Уинн

Лэнстон бросает мою черную сумку в багажник.

Его улыбка широкая и полна надежды.

У меня, как ни странно, тоже.

В наших сумках не так много вещей, но в этом есть что-то захватывающее.

Мы можем начать новую жизнь в Бостоне. Это так далеко и совсем не похоже на то, что здесь.

Купить новую одежду и мебель, начать все с чистого листа — это как символ нового мира.

Лиам стоит за нами с безэмоциональным выражением лица.

Он был очень разбит, готовясь к нашему отъезду в течение последней недели, но дело не только в этом. Такое ощущение, что он эмоционально отстраняется ради нас. Поэтому мы не видим, насколько ему больно.

Мы умоляли его передумать, просто поехать с нами в Бостон. Лиам, несмотря на свое упрямство, отказался.

Кросби не может знать все. Он не смог бы найти нас так далеко, не так ли?

Я уже не уверена.

— Вы двое, езжайте осторожно. Никаких гонок или чего-то подобного, — бормочет Лиам, как отец своим детям. — Не пишите мне адрес, пока не услышите от меня, что все в порядке. Нужно быть осторожными.

Лэнстон протягивает руку, и Лиам сжимает ее.

— Мы будем осторожны. И скоро увидимся.

Они по-братски обнимаются, и мое сердце сжимается, когда я вижу, как Лиам страдальчески хмурит брови.

Все это несправедливо.

Лиам обнимает меня так крепко, что мне кажется, будто он передумал, но он ослабляет объятия, нежно целует меня и отпускает.

Лэнстон наклоняется вперед на водительском сиденье и смотрит в зеркало заднего вида с волнением и тревогой в глазах.

Окна опущены наполовину; прохлада в воздухе пробегает по моему предплечью и вызывает мурашки по коже.

— Я чувствую себя дерьмом из-за того, что солгал ему, — неохотно говорит Лэнстон, глядя на меня.

Я киваю. Ложь заставляет меня чувствовать себя предательницей. Даже если это для того, чтобы помочь человеку, которого я люблю.

А что нам оставалось делать? Мы не могли оставить Лиама наедине с Кросби. Он отказался позволить нам остаться. Так что нам пришлось действовать тайно и строить планы без него. Планы, которые не включали Бостон и пребывание на восточном побережье.

— Я тоже. Но это временно, — говорю я, больше для того, чтобы успокоить себя, чем его, но, кажется, это срабатывает, судя по тому, как расслабляются плечи Лэнстона.

Мы въезжаем в Бейкерсвилль и паркуемся в переулке за домом-студией, который нам удалось снять в последнюю минуту.

Не похоже, что все, что мы сказали Лиаму, было ложью. Квартира в Бостоне уже готова. Наши мотоциклы уже в пути туда, вместе со всеми вещами из хранилищ. Мой брат позаботился о том, чтобы к нашему приезду в нашу квартиру поставили кровать, и Джеймс считает, что это произойдет на этой неделе.

Нам пришлось соврать большему количеству людей, чем мне хотелось бы, но если Кросби действительно следит за нами, нам нужно всех обмануть.

Лэнстон ставит свой Мерседес на стоянку и хмурится, глядя на маленькое место, отведенное для его машины в переулке.

Я хлопаю его по плечу, когда прохожу мимо него, чтобы достать из багажника свою сумку.

— Здесь все будет хорошо.

— И это говоришь ты.

Он надувает губы, но с заметным намеком на улыбку.

Я улыбаюсь и бросаю ему сумку. Он едва успевает ее поймать.

— И это говорю я.

Я смеюсь и прохожу мимо него.

Студия больше похожа на гараж, который переоборудовали под помещение для аренды. На самом деле, я уверена, что это именно так и есть. Никаких сомнений. Стены голые, потемневшие от многолетнего курения. Довольно мерзко, учитывая, что квартира сдается с мебелью. Шторы в пятнах, а ковер весь в прожженных дырках от сигарет.

Лэнстон бросает сумку на диван и мрачно оглядывается вокруг.

— Планы изменились. Поехали в Бостон, — шутит он и направляется обратно к двери.

Я смеюсь, ставя свою сумку рядом с его.

— И позволить Лиаму разбираться с братом наедине?

Он притворно вздыхает, прежде чем подмигнуть мне.

Я не знаю, что бы я делала бы без Лэнстона. Он стал опорой в пустоте моего существования. Он привязывает меня к земле, и в его присутствии я могу дышать так свободно. Мир не так страшен и безнадежен, когда он освещает все вокруг.

Остаток дня мы тратим на распаковку тех небольших вещей, которые у нас есть под рукой. Кровать по крайней мере чистая. А вот насчет дивана я не уверена. Лэнстон включает зарядку для телефона и проверяет календарь.

Наш план — дерьмо собачье. Но это все, что у нас есть.

Сегодня вторник. Через два дня Лиам встречается с Кросби в оранжерее, как и на прошлой неделе… когда его руки были так ужасно повреждены.

Мы будем ждать в засаде с оружием в руках.

Анонимно вызовем полицию, чтобы она приехала, но если что-то пойдет не так, как запланировано, будем импровизировать. Не может быть, чтобы эта ночь закончилась без того, чтобы Кросби не был пойман или о нем не позаботились.

На ужин мы едим лапшу из микроволновки, а в полночь усаживаемся на двуспальной кровати.

В этом доме до абсурда холодно. Никто из нас не мог понять, как работает этот глупый старинный обогреватель, и мы сдались после нескольких часов безуспешных попыток найти инструкции в Гугле.

— Эй, ты спишь? — бормочет Лэнстон мне в ухо, обняв меня.

— Еще нет, — тихо шепчу я, проводя большим пальцем по его теплым рукам.

Они всегда такие тёплые.

Он делает глубокий вдох.

— Я продолжаю думать о том, что ты сказала.

Колеблюсь. Мой мозг мгновенно переходит к худшему. Он говорит о нашем сеансе терапии.

Когда я не отвечаю, он продолжает.

— Я никогда не смогу полностью принять то, что имеешь ты, но думаю, что понимаю это. Мой отец всегда был очень жестоким ко мне. Но я не мог заставить себя понять, почему. Он ненавидел меня. Больше, чем ненавидел, он хотел, чтобы меня не стало. — Я тяжело глотаю и крепче сжимаю его руки. — Я не понимал этого… и никогда не пойму. Больно признавать. Больно произносить это вслух. Я никогда не буду в порядке. И в этом виноват он. Долгое время я винил себя. Я говорил себе: «Если бы я был лучшим сыном. Если бы я не был таким невыносимым. Если бы я старался больше». Мне понадобилось чертовски много времени, чтобы это осознать. Блять, я был просто ребенком.

Слезы падают с моих глаз и намокают подушку. Его голос срывается от эмоций, когда он продолжает:

— Все, чего я хотел — чтобы он меня любил. Я был еще ребенком. Но он судил меня, как взрослого, за все, в чем обвинял… Так что нет, я не думаю, что когда-нибудь точно пойму, что ты чувствовала, но, Боже, мне было больно слышать, как ты это говорила. Потому что я знаю, как тяжело хотеть умереть. Умереть, чтобы они могли жить без бремени твоего существования.

Моя челюсть дрожит, и я поворачиваюсь на кровати, чтобы посмотреть на Лэнстона. Его карие глаза слезятся и блестят от страданий, которые я чувствую до костей. Мои глаза прослеживают швы, которые тянутся к его лбу.

Его пальцы нежно ласкают мою щеку.

— Никто не смотрит на меня так, как ты, Уинн. Когда ты смотришь на меня, я чувствую, что могу разбиться на тысячу птиц и просто… улететь. Ты освобождаешь мою душу от оков, которые я держу на своих плечах.

Лэнстон устало улыбается. Он выглядит таким уставшим. Интересно, тот ужасный человек, которого он называет отцом, тоже преследует его во сне?

Я ненавижу его. Я никогда не ненавидела так яростно никого из тех, кого никогда не встречала.

Лэнстон — самая нежная душа, которую я когда-либо знала.

Он никогда бы не причинил мне боль.

Лэнстон не такой, как другие. Не такой, как многие.

— Ты мой лучший друг, Лэнстон. Самая родная душа, которую я знаю. Как редко мы находим друг друга в этой жизни. Как прекрасно, что наши болезни позволили нам встретиться в таком ужасном месте. Я люблю тебя. Я всегда буду сильно тебя любить.

Его глаза закрываются, а на губах появляется грустная улыбка, когда он целует меня в лоб.

— Ты тоже моя лучшая подруга, Уинн. Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя. Лиам знает это; думаю, это единственная причина, почему он доверяет мне тебя. Моя любовь к вам двоим… Она безгранична. Как море, которое постоянно уменьшает глубину, чтобы освободить больше места для жизни, которая у нас троих впереди.

Мы засыпаем со слезами на глазах, со сжатыми руками и полными сердцами.

Полными мечтами.

Полными всей нашей еще не прожитой жизни.

Лиам

В моей комнате еще никогда не было так холодно. Неприятно.

Я смотрю на пустую кровать Уинн и пытаюсь заглушить боль, пульсирующую в груди. Все, что я когда-либо искал — это боль.

Я люблю боль.

По крайней мере, я думал, что люблю.

Теперь это только ухудшается.

Ненавижу, как это больно.

Я презираю шрамы, оставшиеся после каждой глупости, которую я когда-либо делал.

Больше всего жалею о своих руках.

Мои глаза задерживаются на покрытых струпьями порезах на костяшках и пальцах. Фиолетовые синяки, которые постоянно темнеют.

В тот день я причинил боль не только себе. Я сделал ей больно. Так ужасно ее обидел. Я никогда не видел ее глаз, настолько поглощенных болью и страданием.

Я уверен всем своим сердцем, что никогда не сделаю этого снова.

Моя кровать скрипит, когда я сажусь и опускаю ноги на холодный пол, потираю руки, пытаясь вернуть им тепло. Они всегда такие ледяные, как и мое поведение.

Опускаю голову и с тревогой кладу руки на затылок.

Мой телефон звенит, привлекая внимание к засвеченному экрану.

Четыре утра. Еще одно сообщение от мамы. Смотрю на телефон. Не совсем понимаю, откуда у нее мой новый номер, но уверен, что у Кросби есть свои пути.

Мама:

Твой брат приедет за тобой.

Будь с ним милым. Он любит тебя.

Я смеюсь и бросаю телефон на кровать. Она всегда выбирала его, не так ли? Кросби всегда нуждался в защите от мира, потому что он был ее последним живым сыном.

Я был для нее мертв. После Нила, после всего, что случилось, я был для нее мертв.

Он убил пятерых соседских кошек и пытал меня. Потом приехал сюда и, вероятно, убил тех пропавших пациентов тоже.

Он монстр.

Дверь тихо закрывается за мной, когда я выскальзываю из комнаты. Кросби не должен приехать до завтра, но мамино сообщение стоит принять во внимание. Я сжимаю в руке нож, готовясь убить его раз и навсегда.

Свет приглушен по всей территории поместья. Только охранник у главного входа не спит всю ночь. Он в повышенной боевой готовности с тех пор, как полиция не может найти Кросби.

Я прохожу мимо охранника, и он кивает мне.

— Вышел на ночную прогулку, Уотерс?

Я издаю усталый смешок.

— Да.

Есть определенный промежуток времени, в течение которого вы можете узнать чье-то имя. После этого, если ты не знаешь его имени, но он знает твое, не стоит спрашивать его. По крайней мере, это мое личное правило. Я надеюсь увидеть его бейджик с именем, но все забываю посмотреть.

На территории холодно. Температура значительно ниже нуля. Ноябрь в Монтане более серый и увядший, чем в большинстве других мест осенью. По сути, это уже зима. Иней укрывает траву, а темные, голые деревья вдали выглядят жутковато.

Я не спешу идти по лесу. Лунные цветы уже давно погрузились в глубокий сон на зимние месяцы, и теперь это просто пустое поле, которое каждую ночь посещает больной человек.

Преследуемый, в некотором роде. Я. Это тревожная мысль.

Легко потерять время, когда ты застреваешь в своем прошлом.

Я думаю о Ниле и Перри, задаюсь вопросом, где бы они были сейчас, если бы та ночь сложилась иначе. Иногда я надеюсь, что если закрою глаза и буду отчаянно желать, то проснусь и все это окажется сном.

Но, конечно, я неизбежно открываю глаза и вижу, что все еще стою в поле.

Это все еще преследует меня.

Я глубоко вдыхаю и иду обратно через лес к теплице.

Сегодня мне труднее, чем я думал, заставить себя пройти по знакомой дорожке из живой изгороди и спуститься по камням к стеклянной клетке.

Сколько крови я пролил в том чулане с метлами? Сколько еще хватит Кросби? Я решаю не выяснять. Положу конец его господству ужаса.

Внизу, возле оранжереи, большие живые изгороди закрывают вид на «Харлоу». Видимо, кто-то проснулся и включил свет в комнате отдыха, потому что прямо над кустами сияет яркий теплый свет.

Затхлый, заплесневелый запах теплицы ударяет мне в нос.

Это здание было заброшено, потому что его не использовали.

Пыль и мокрый цементный пол — это все, что сейчас здесь есть. Моя душа устает, когда я тащу свое тело в заднюю комнату. Свет под дверью светится янтарным цветом.

Он уже здесь.

Я крепче сжимаю карманный нож. Прерывисто дышу, а лоб покрывается холодным потом, когда я заставляю себя повернуть ручку двери. Все в моей голове кричит, чтобы я убегал. Остановился и уехал с Лэнстоном и Уинн.

Я не обращаю на это внимания.

Дверь открывается, поспешно захожу внутрь, с ножом наготове и адреналином в крови.

Но комната пуста.

Мое сердце замирает, а взгляд падает на маленькую липкую записку, лежащую посреди пола, над стальным водостоком.

Наклоняюсь, чтобы прочитать ее, в голове кружится голова.

Это смайлик с одним словом под ним. Когда я его читаю, кровь отливает от моего лица.

Мои губы немеют, а пальцы обжигает приступ тревоги.

Я разворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Стеклянные стены теплицы — ярко-оранжевые, освещенные извне.

Нет. Нет, он бы этого не сделал.

Я врываюсь в дверь и падаю на замерзшую землю в тот же миг, когда вижу, как пламя лижет небо яростными вспышками оранжевого, красного и желтого цветов.

Бумажка выпадает из моей руки.

:) Горите

Уинн

По улицам разносится вой сирен.

Лэнстон протягивает мне чашку кофе, и мы выходим на улицу, накинув на плечи одеяла, чтобы посмотреть, что там черт возьми горит в четыре тридцать утра.

Яркое теплое сияние освещает небо в южной части города.

Лэнстон сидит на капоте своей машины и потягивает напиток.

— Думаешь, это кукурузное поле? Хотя, наверное, слишком поздно для разведения костра.

Я пожимаю плечами.

— Может, кто-то специально это сделал.

Моя чашка застывает, не доходя до моих губ, как на ум приходит одно имя.

Наши взгляды встречаются, и Лэнстон бледнеет, когда мы одновременно бормочем:

— Кросби.

Весь город проснулся и с испуганными лицами смотрит, как мы мчимся по главной улице.

Пожар слишком далеко, чтобы быть кукурузным полем. Мое сердце беспорядочно колотится в груди, а в горле пересыхает.

С тех пор как мы сели в машину, Лэнстон не сказал ни слова. Страх пронизывает воздух вокруг нас.

Пожалуйста, не «Харлоу»… пожалуйста.

Я повторяю эту мысль снова и снова, пока мы не мчимся по длинному отрезку дороги, ведущей к реабилитационному центру.

Мое сердце сжимается, когда мы пересекаем лесополосу и видим выстроенные пожарные машины, которые беспрестанно разбрызгивают воду на «Святилище Харлоу». Все здание охвачено яростным пламенем, поднимающимся выше в небо, чем я когда-либо видела, чтобы огонь поднимался.

Из моих уст вырывается гортанный, животный крик.

Лэнстон нажимает на тормоза и смотрит на этот ад так, будто ему выстрелили в грудь.

Его глаза широко раскрыты, а челюсть безудержно трясется.

Мое тело действует по собственной воле. Я открываю дверь и бегу к горящему зданию. Жара невыносима даже с расстояния двадцати футов. Пожарные поворачивают головы, пока я пробегаю мимо них, некоторые бросают шланги и бегут за мной в полном снаряжении.

— Остановись! — кричит один.

Но я не могу остановиться.

Ничто не помешает мне добраться до Лиама.

В один момент я бегу прямо к входной двери. В следующее мгновение — я на земле, уставившись на искаженное болью лицо Лэнстона.

Он схватил меня.

Требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя, прежде чем я начинаю бороться с ним, напрягая все свои силы.

Его хватка становится крепче и он не отпускает.

Я неистово кричу ему:

— Лиам внутри! Что ты делаешь? Лэнстон, ты убиваешь его! Отпусти меня! Отпусти меня! ОТПУСТИ. ОТПУСТИ МЕНЯ.

Я бьюсь в его сильных объятиях, пока энергия адреналина не выплескивается из меня, а слезы не заливают глаза. Начальный шок перерастает в ощущение потери, которого я никогда раньше не испытывала, в сокрушительный, безнадежный груз, въедающийся в саму душу.

Плач, вырывающийся из моей груди, — это худший звук, который я когда-либо слышала, разрывающий сердце.

Лэнстон плачет вместе со мной. Несколько пожарных становятся на колени возле нас и призывают вернуться к машинам скорой помощи.

Как Лэнстон находит в себе силы встать и нести меня, я не понимаю. Медицинский персонал раскладывает брезент и носилки, ожидая, что они будут заполнены ранеными, но когда истерика исчезает из моего шаткого разума, я осознаю, что они еще не вытащили ни одного человека.

Джерико, Елина, Поппи, Лиам, доктор Престин, миссис Абетт, все остальные пациенты и персонал… В «Харлоу» около полусотни человек. И ни одного не спасли?

Я наклоняюсь, и меня начинает тошнить на заднем сиденье скорой. Лэнстон отчаянно обнимает меня и плавными движениями растирает мне спину, пытаясь успокоить мое нытье.

Как это могло произойти? Почему это произошло?

Из здания, прихрамывая, выходит мужчина с двумя другими на плечах. Все оживляются, и команда скорой помощи подбегает с носилками.

Я смотрю, как они пытаются реанимировать одного из них. Другого кладут на носилки для немедленного лечения и транспортировки. Я вырываюсь из рук Лэнстона и бегу к носилкам.

Это не Лиам. Они намного меньше его, но это все, что я могу сказать. Отчаяние и шок поглощают меня, когда я смотрю на обгоревшего человека передо мной.

Их кожи нет.

Все волосы выгорели с их тел.

Я не знаю, кто это был.

Все, что я знаю… это то, что смерть была бы добрее этой жестокой судьбы.

Мой взгляд возвращается к двум другим. Лэнстон рядом со мной, рыдает, глядя вниз на человека, который, как я только что убедилась, не является Лиамом. Гнилостный запах сожженной плоти жжет мне глаза, но я моргаю, чтобы побороть желание снова вырвать.

Мы неуверенно подходим к мужчине, который вынес тех двух людей. Он стоит на коленях, в основном невредимый, но покрытый сажей и страшно кашляет. Я узнаю в нем ночного сторожа. Скорая помощь немедленно забирает его с места происшествия.

Парамедики накрывают человека, которого пытались реанимировать, белой простыней.

Я смотрю на тело перед нами затуманенными глазами — то ли от шока, то ли от дыма, то ли от слез, я не знаю.

Лэнстон хватает меня за руки и качает головой.

— Нет, — шепчет он так хрипло, что я знаю, мой голос будет звучать так же.

Я не слушаю. Глупо, что я не слушаю.

Белая простыня уже покраснела от крови. Осторожно отгибаю уголок. На носилках лежит скрученная и сильно обгоревшая женщина. В отличие от другого человека, у нее еще сохранились волосы.

И я сразу понимаю, кто она. Кожа на ее лице почти не повреждена, но остальное…

— Елина? — спрашивает Лэнстон отсутствующим, разбивающем сердце тоном.

В желудке крутит, а на глаза наворачиваются беспричинные слезы. Губы онемели, а кончики пальцев пекут. В груди болит от шока, боли потери и моей болезни. Я дышу с перебоями, хрипло, и меня неудержимо трясет.

— Эй, прекрати дурачиться, — тихо говорит Лэнстон, как будто она спит. — Тебя завтра переводят в другой лечебный центр, помнишь? Ты не можешь… Ты не можешь…

Он задыхается и рыдает.

Я прижимаю Лэнстона к груди и плачу вместе с ним.

— Уинн, ты бледная. Эй, что случилось? Уинн?

Лэнстон толкает меня за плечи.

— Мое сердце. — Я с трудом могу выговорить эти слова. Руки сами собой сжимаются в кулаки и злобно хватаются за грудь.

Мне больно. Очень больно.

Он поднимает меня на руки так легко, хотя я знаю, что это совсем не так.

Его теплый аромат окутывает меня и разливается теплом по моим венам. Он шепчет мягкие, утешительные слова, лишенные страха, спокойные и обнадеживающие. Физическая боль начинает утихать в моей груди, но разбитое сердце — это совсем другой тип боли.

Лэнстон отводит меня к работникам скорой помощи, и они проверяют мои жизненные показатели. Они настаивают на том, чтобы отвезти меня в больницу из-за моего кровяного давления, но я отказываюсь ехать, пока они не выведут больше людей из здания. Они соглашаются только потому, что я достаточно успокоилась, чтобы мое давление снизилось.

Но проходят минуты, проходят часы, и мы понимаем, что больше никто не выйдет.

Мы плачем вместе, завернувшись в крепкие объятия, пока не останется ни одной слезинки.

Сидим, как призраки, на почерневшей поляне «Харлоу», пока не взойдет солнце.

Пока пожарные не потушат огонь, и все, что останется, — это камни, которые обрамляли здание.

Полиция уже давно перекрыла территорию лентой.

Несколько детективов попытались поговорить с нами, но получили только выпученные глаза и хриплое дыхание.

Нас без единого слова везут в больницу.

— Вы поймали поджигателя? — спрашивает Лэнстон у офицера, который должен был следить за нами. Тот качает головой. — Это был Кросби, — говорит Лэнстон низким, полным ненависти тоном. Его красивые карие глаза запали и потемнели. Они уже не сияют так, как прошлой ночью. Он выглядит совсем другим человеком. Часть меня задается вопросом, изменилась ли я тоже.

— Тот самый парень с кукурузного поля? — спрашивает офицер, записывая что-то в своем блокноте.

Лэнстон кивает, опустив глаза.

Он не смотрел на меня с тех пор, как мы приехали сюда.

Заходит медсестра и дает мне что-то, от чего я засыпаю. Я не хочу спать с Кросби где-то там.

Я отказываюсь верить, что Лиама больше нет. Этого не может быть. Он не может…

Уинн

Вид из окна больницы удручающий: голые деревья и печальные длинные полосы пустого поля.

Лэнстон ставит чашку кофе рядом со мной и хмурится, откидываясь на спинку стула.

Мы здесь уже целый день и до сих пор ничего не знаем. Не знаем количество погибших. Не знаем, поймали ли они Кросби.

У меня все сжимается в желудке.

— Ты должна попробовать… это не так уж и плохо.

Лэнстон заставляет меня сделать глоток кофе. Я качаю головой и опускаю подбородок.

Несколько минут он молчит, а потом подползает ближе и кладет свою руку на мою. Я решаюсь посмотреть на него, и он изображает слабую улыбку.

— Это поможет. Скоро мы что-то услышим.

Его рука дрожит, и он отдергивает ее, сжимая, чтобы остановить дрожь.

Я глотаю комок в горле и растерянно смотрю на Лэнстона.

— Почему мы сбежали? Почему мы не сгорели вместе с ними?

Вина раздирает мою душу так, как ничего подобного я еще не переживала. Почему мы, двое, которые отчаянно хотели умереть, остались жить?

Нижняя губа Лэнстона дрожит, когда он бормочет:

— Я не знаю, Уинн. Но я хотел бы, чтобы это был я… Чтобы Елина могла жить. Чтобы каждый, кто погиб, мог жить.

Его голова опускается, и рыдания сотрясают все его тело.

У меня не осталось слез, мои глаза их не выдержат. Поэтому я заползаю ему на колени, и мы обнимаем друг друга.

— Я так счастлива, что это был не ты, — эгоистично говорю я, зарываясь лицом в его толстовку.

Проходит несколько часов, и нас выписывают, дают снотворное, номер телефона детектива. Когда мы звоним, он просит нас приехать на место расследования.

Мы едем в «Харлоу».

Из пепелища все еще клубится дым. Камни, которые я когда-то лелеяла, почернели от смерти.

Мы молча сидим в машине. Проходит тридцать минут, прежде чем Лэнстон открывает дверь. Терпеливо ждет еще десять минут, пока я выйду.

Он протягивает руку, и я переплетаю свои пальцы с его.

Звук гравия намного громче, чем когда-либо прежде. Мы обходим здание по периметру, оценивая, сколько ущерба здесь было нанесено. Детектив задает нам вопросы, и мы рассказываем ему все, что знаем. О подвале, оранжерее и о том, как Кросби, похоже, имел легкий доступ к ним обоим. Детектив упоминает, что все окна были забиты гвоздями, и хотя расследование еще не завершено, они подозревают, что перед пожаром был использован угарный газ, поскольку большинство тел были найдены в своих кроватях.

Теплица появляется в поле зрения, не затронутая пламенем.

Лэнстон смотрит на нее и качает головой.

— Я на минутку, — говорю я, медленно пробираясь к стеклянной ограде.

Лэнстон и детектив продолжают подниматься по склону. Не то, чтобы я верила, что Лиам будет там. Я просто хочу иметь что-то… последнее воспоминание об этом месте, кроме пожара.

Я быстро пробираюсь через теплицу, ненадолго останавливаясь перед дверью в глубине, прежде чем открыть ее.

Я ничего не нахожу. Это та же ужасная, окровавленная комната, что и тогда, когда я пришла сюда впервые. Осмотр маленького пространства занимает всего минуту, а потом я медленно закрываю дверь и выхожу обратно на улицу.

Детектив бросает на нас серьезный взгляд, прежде чем мы возвращаемся к машине Лэнстона. Он подает нам отчет и опускает голову.

Лишь двое выжили после трагического пожара в «Святилище Харлоу» — Роман Беар и Сидни Лоусен.

Было найдено более пятидесяти шести тел, включая персонал и пациентов.

Полиция все еще разыскивает поджигателя.

Мы молчим. Без слез. Без криков.

Ничего.

Я никогда не хотела умереть больше, чем сейчас.

Лиам. Мне очень жаль.

Роман Беар, ночной охранник, и Сидни Лоусен, одна из пациенток. Это все.

Мы выходим, когда солнце начинает садиться, молчаливые и уставшие. Нам обоим не хочется возвращаться в арендованную квартиру, поэтому мы останавливаемся в кафе, чтобы выпить кофе и, возможно, поужинать, если сможем это выдержать.

Кросби появился на день раньше. И этот день забрал у нас все.

— Нас всегда должно было быть трое, — говорю я.

Лэнстон паркует машину и смотрит на меня потемневшими глазами.

— Я знаю. — Это единственное, что он говорит, прежде чем выключить двигатель. — Я знаю.

Лиам

Что-то острое пронзает мое бедро.

Мои глаза открываются, страх и адреналин мгновенно вспыхивают в крови.

Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами — я связан? Где я, черт возьми, нахожусь?

— Наконец-то. Я думал, что мне придется убить твоих друзей без твоего ведома.

Мой позвоночник выпрямляется, и каждый волосок на шее становится дыбом.

— Кросби? Где мы?

Он медленно развязывает повязку. Свет режет глаза, и я вздрагиваю от боли, прежде чем он появляется в поле зрения.

Голова кружится, конечности болят.

Я никогда не видел своего брата таким растрепанным. Он выглядит хуже, чем когда-либо прежде. Его темно-каштановые волосы взъерошены, а светло-голубые глаза в тусклом свете кажутся почти серебристыми. Что он натворил?

— Кросби, что ты делаешь?

Я дергаю свои путы, но это бесполезно. Он связал меня, как животное, ожидающее убоя.

Он откидывает голову назад и стонет, как будто раздражённый.

— Я только что сказал тебе. Ты что, не слушаешь? Я убью твоих друзей. Поскольку они волшебным образом не оказались в «Харлоу», как я ожидал.

Он замолкает и опускает голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

Пот стекает по моему лбу, а страх наполняет грудь. Воспоминания о пожаре всплывают, выворачивая мои внутренности.

— Ты не сделал этого.

Глаза Кросби сияют от его зловещей улыбки, и он смеется мне в лицо.

— Но я это сделал.

Меня охватывает ужас. У меня нет смелости спросить, сколько людей выжило. Сомневаюсь, что его это волнует.

Ему нужны люди, которых я люблю, но он не может их получить.

Единственное, чего он хочет после смерти Нила, это мучить меня.

— Как ты мог… Когда твое наказание для меня превратилось в убийство? Ты хоть представляешь, что ты наделал?

Я безрезультатно тяну на себя кандалы.

Кросби пожимает плечами. Его черная толстовка слишком велика для него.

— Не то чтобы они были моими первыми.

Я на мгновение задумываюсь, прежде чем понизить голос.

— Пропавшие пациенты.

— Дзень-дзень-дзень! У тебя это заняло много времени.

Мое сердце разрывается с каждым вдохом все сильнее.

— Куда ты их дел?

Я не думаю, что переживу эту ночь, но даже если не переживу, по крайней мере кто-то узнает.

Кросби смотрит мне прямо в глаза. В его холодном взгляде мерцает лед, и он зловеще улыбается.

— Место, где ты был слишком много раз. Некоторые могут сказать, что ты танцевал на их могилах.

Мои глаза расширяются.

— Лунные цветы…

Он стучит меня по лбу и маниакально кивает.

— Все, кроме одной. Моника сбежала. Она была умной и остроумной, она изменила все в себе так быстро, что я так и не смог ее найти. Это она посадила те ебаные ночные цветы.

Перри… как ты превратился в этого монстра? Я смотрю на него другими глазами. Часть меня хотела верить, что он все еще там, глубоко-глубоко внутри, но Перри мертв. Он умер вместе с Нилом той ночью. Что-то другое вернулось вместо него.

— Где мы?

Я скрежещу зубами, отчаянно пытаясь сформулировать любой план, который мог бы его задержать. Лэнстон и Уинн должны быть на полпути в Бостон.

Они в безопасности. Они должны быть в безопасности.

— В Бейкерсвилле. Ты же не думал, что сможешь их спрятать, да? Они появились в «Харлоу» и ждали, чтобы увидеть, как твою жалкую задницу вытаскивают из огня.

Он жестоко смеется.

В Бейкерсвилле? Нет, они ехали в Бостон.

— Не хочу портить тебе удовольствие, но они далеко отсюда, — решительно говорю я.

Кросби перестает смеяться и наклоняется вперед, глядя на меня так, будто я шучу. Когда он не видит никаких колебаний в моих глазах, то спрашивает себя. В его ледяных глазах вспыхивает гнев, и он хватается за волосы, разговаривая сам с собой тихим шепотом.

— Он лжет. Он лжет. Не может быть, чтобы я их перепутал. А может… перепутал? Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Это все портит. Всё.

Я стараюсь не обращать внимания на его сумасшедший голос, когда он разговаривает сам с собой. Мои глаза оббегают маленькую комнату, в которой мы находимся, — ванную. Я никогда не был в такой раньше. Сосредоточься, Лиам. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь мыслить рационально.

Мои глаза открываются, и я тихо говорю:

— Кросби, мама сказала, что вы с Нилом приедете за мной.

Кросби замирает. Медленно поворачивается, его глаза маниакальные и дикие, когда он оценивает меня.

— Мама просила меня быть с тобой милым. Ты же меня любишь, помнишь?

Как бы я ни обижался на свою мать, по крайней мере, она всегда предупреждает меня перед его приходом. Напоминает мне о его словах-триггерах. И о моих словах-триггерах тоже.

Иногда это срабатывает, и я очень надеюсь, что это один из таких случаев.

Глаза Кросби опускаются в пол, прежде чем его поведение заметно меняется. Волна спокойствия и уравновешенности приходит на смену его безумному виду.

Я очень его люблю, но сегодня он умрет. Он больше никому не причинит вреда. Я об этом позабочусь.

Он наклоняет голову и улыбается мне обычной улыбкой.

— Лиам, что это за игра? — весело спрашивает Перри, развязывая меня.

Мне удается лишь натянуто, устало улыбнуться.

Адреналин исчезает из моей крови, а ножевое ранение в бедре теперь пульсирует от боли.

— Глупая игра, в которую играли старшеклассники. Ты же знаешь их, Перри, — вру я, и он легко кивает, веря старшему брату, как всегда.

Это его настоящее «я», Перри Уотерс, мой дорогой младший брат, который застрял в своей голове на втором курсе средней школы. Тот, что был в машине со мной и Нилом, когда произошла авария.

Обычный мальчик, который получил значительную черепно-мозговую травму и не смог смириться с тем, что его старший брат мертв. Невинный брат, которого я пытался удержать.

Той ночью я потерял их обоих.

Перри смотрит на меня растерянными, испуганными глазами, осматривая странную ванную комнату. Он замечает мою окровавленную ногу и паникует.

— Лиам, твоя нога.

Никогда не становится легче слышать, когда он говорит своим детским голосом. Когда смотришь на лицо взрослого мужчины и слышишь невинность, которую он пытается вложить в свой тон, становится жутко.

— Я в порядке. Давай уйдем отсюда и найдем Нила.

Мне больно притворяться, что он жив и ждет нас. Но мне хочется думать, что он где-то ждет Перри.

Он оживает и помогает мне выйти из ванной комнаты. Это маленькая однокомнатная квартира. Мое сердце выскакивает из груди. Стук в голове такой громкий, что я больше ничего не слышу.

Это сумка Уинн. Бейсболка Лэнстона.

Они не поехали в Бостон.

Мое дыхание настолько тяжелое, что Перри обеспокоенно поднимает бровь, глядя на меня.

— Что случилось?

Его глаза ярко-синие.

Прошло уже несколько минут, как он превратился в Перри. Обычно он меняется обратно через пять-десять минут, иногда не меняется в течение нескольких дней, но в этой напряженной обстановке, когда я паникую, кто знает, что может его спровоцировать.

Я благодарю Бога, что их здесь нет.

Двигаюсь к двери и мы выходим на улицу. Мерседеса Лэнстона здесь нет. Мгновенное облегчение охватывает меня, и мое бедро снова начинает пульсировать, напоминая мне, что я могу истекать кровью.

— О, я припарковался там.

Я указываю на смотровую площадку в конце переулка. Там уединенно; единственные люди, которые регулярно туда ходят, — это я и Джерико… Я пытаюсь избавиться от страха, что его может уже не быть среди живых.

Перри смеется.

— Почему ты так далеко припарковался?

Я делаю вид, что беззаботно пожимаю плечами и наклоняюсь, чтобы сделать вид, что завязываю шнурки. Перри смотрит в сторону города, улыбаясь, безразличный ко всему вокруг.

Осматриваю его пояс и вижу в кобуре револьвер, который, как я знал, он должен был бы носить с собой. Он носит его с собой повсюду.

Поднимаясь, я бросаюсь на него и хватаю пистолет, запихивая его за пояс брюк. Перри смотрит на меня так, будто я веду себя странно, и неодобрительно качает головой.

— Ты не можешь продолжать так напиваться, Лиам. Нил столько раз тебя прикрывал. Ты разбиваешь мамино сердце, знаешь… идешь по стопам отца.

Это был удар ниже пояса, которого я не ожидал.

Я был беззаботным подростком — возможно, я заслуживал всего, что Кросби сделал со мной. Это, безусловно, было заслужено.

— Я знаю, — говорю тихим тоном. — Обещаю, я остановлюсь.

Он улыбается.

— Хорошо.

Я стану монстром, если убью его? Мое сердце сжимается. Он не хочет быть Кросби. Он не…

Я перестаю хромать, когда мы достигаем подножия лестницы, и прошу его отдать телефон.

Он закатывает глаза, будто не может поверить, что я тоже потерял свой телефон.

Набираю 911 и терпеливо жду звонка.

Спокойно и сдержанно прошу оператора приехать на угол Берри-стрит и Таллсайд. Когда меня спрашивают, зачем, я просто бросаю трубку.

— Такси, вероятно, было разумным решением. Тебе не следует садиться за руль в нетрезвом виде, — ругает меня Перри.

Я вздрагиваю. Разговор о вождении в нетрезвом состоянии обычно его раздражает.

Несколько секунд он стоит спокойно, а потом темнота окутывает его лицо. Его глаза пылают ледяным огнем, и эта безумная злость снова берет верх.

Я не теряю ни секунды.

Перепрыгивая через две ступеньки, я испытываю шок от того, что у меня болит нога, но по мере того, как во мне разгорается страх, во мне поднимается новая волна адреналина.

Кросби смотрит на меня холодными, устрашающими глазами, прежде чем выбежать наверх по лестнице вслед за мной.

Мне просто нужно отвести его от них.

Уинн

Мы медленно едем по переулку. Мигают полицейские мигалки, офицер что-то фотографирует у подножия цементной лестницы, ведущей на смотровую площадку.

Лэнстон смотрит на меня тревожным взглядом.

В кафе мы пробыли чуть больше часа.

Я устала и просто хочу лечь в постель и хандрить. Один взгляд на Лэнстона подсказывает мне, что он чувствует то же самое.

Офицер машет нам рукой, чтобы мы остановились.

— Нам позвонил мужчина и попросил встретиться с ним здесь. Вы не видели ничего необычного?

У меня сердце замирает, когда я вижу кровь у подножия лестницы. Единственная беда, с которой столкнулся этот город, произошла от рук Кросби. Называйте это как угодно, но я знаю это всем своим существом.

Лиам.

Лэнстон говорит из-за моей спины, когда я молчу.

— Нет, не видели. Но мы будем следить за этим.

Офицер кивает и возвращается на нижнюю ступеньку, где кровь.

Я возвращаюсь на свое место.

— Лэнстон, кажется, Лиам был здесь.

Он смотрит вперед, когда паркуется и расстегивает ремень безопасности. Круги под его глазами заставляют мое сердце болеть.

— Я знаю, что ты хочешь в это верить, Уинн. Но я так не думаю. Лиам… мертв.

На мои глаза наворачиваются слезы. Лэнстон хмурится, будто ему жаль говорить такие жестокие вещи, но я знаю, что он устал.

Устал от такой глупой вещи, как надежда.

Он выходит из машины и направляется внутрь. Я остаюсь сидеть еще несколько минут, прежде чем решаю проверить догадку, которую я чувствую в глубине моего ума.

— Извини, Лэнстон, — бормочу я себе под нос, перебираясь через центральную консоль, садясь на водительское сиденье.

Завожу двигатель и еду по дороге к смотровой площадке. Ему действительно стоит прекратить оставлять ключи в машине; мы уже не в «Харлоу».

Парковка пуста.

Я паркую машину и выхожу из нее, прислушиваясь, но вокруг тишина. Единственные звуки — это ветер и хруст листьев, летающих по земле.

Я знала, что глупо этим заниматься. Лэнстон тоже это знал.

Но я не могу сдаться… пока не буду уверена, что он действительно умер. Я не сдамся.

Глубокий вдох.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю.

Вспышка цвета привлекает мое внимание.

Смотрю на землю внимательнее и вижу каплю крови, которая все еще мокрая и блестящая на холодном воздухе, но еще не замерзшая.

От удивления у меня перехватывает дыхание, и во мне зарождается надежда. Я не решаюсь выкрикнуть имя Лиама.

Если это он, то истекает кровью и от чего-то убегает.

От кого-то.

Раздается выстрел, и я не успеваю подумать. Бездумно бегу на звук.

Расстояние приглушает его, поэтому я знаю, что он довольно близко, но не могу понять, где именно.

Еще один выстрел, ближе. Я бегу прямо к лесу за стоянкой. Он наклонный, и примерно через двадцать шагов вверх, насколько я могу видеть, простирается огромное желтое поле.

Два окровавленных человека борются за пистолет.

— Лиам! — кричу я и бегу к двум мужчинам.

Я знаю, что это иррационально.

Знаю, что должна позвать на помощь. Если бы я была в здравом уме, возможно, я бы так и поступила, рискуя жизнью Лиама.

Но сейчас я не в состоянии мыслить рационально.

Я слепо влюблена, и каждая секунда, которую теряю, означает, что на кону его жизнь.

Оба мужчины поворачивают головы ко мне, и в поле зрения появляется красивое лицо Лиама. Его глаза испуганы, и он истекает кровью.

Кричит мне, чтобы я разворачивалась и убегала.

Но он жив.

Он не покрыт теми неописуемыми ожогами и не лежит на морге с биркой на большом пальце ноги. Он дышит, кричит и смотрит на меня.

Он здесь. И Кросби тоже.

Я не слышу ничего, кроме стука своего сердца, когда валю Кросби на землю. Он такой же высокий, как и Лиам, и я быстро осознаю это, когда он легко сбрасывает меня с себя и прижимает к земле.

Его глаза безжалостны и полны злобы. Он вытаскивает пистолет и целится в меня.

Я никогда раньше не смотрела в дуло ствола. Это парализует — мозг не знает, что ему делать: умолять или кричать. Поэтому я не делаю ни того, ни другого и смотрю мимо дула, встречаясь глазами с Кросби.

Его взгляд опустошает мою душу. Он убил всех в «Святилище Харлоу», и, возможно, тех, кто был до нас.

Лиам стоит позади Кросби, держа в руке камень размером с мою голову. Он кричит, когда бросает его. Все замедляется, как в кино, только я смотрю с худшего места в кинотеатре.

Камень попадает в череп Кросби с такой силой, что звук раздается в моей груди, такой громкий, что у меня болят уши.

Я вижу, как глаза Кросби закатываются на затылок и он падает на бок. Лиам ползет ко мне, мучительно стонущий с каждым вздохом. Падает рядом со мной, слезы текут по его лицу.

— Я думала… я никогда… никогда не увижу тебя снова, — произношу я. Вздрагиваю и хмурю брови от глубокой, невыносимой боли, которая пульсирует в моей груди. Что-то не так.

Почему я мокрая? Здесь тепло.

Взгляд Лиама спокойный и ободряющий. Он давит рукой на мою грудь, и мне больно. Я пытаюсь выгнуться под его весом, но он держится крепко.

— Я люблю тебя, Уинн. Мне очень жаль, прости за все.

Он кашляет, брызги крови заливают плечо.

Мои глаза расширяются; ему больнее, чем я думала.

— Лиам, ах, это… это больно.

Становится холоднее.

— Послушай меня, Уинн. Тебе нельзя засыпать, детка. Ты можешь это сделать для меня?

— Хм? — бормочу я. Становится трудно сосредоточиться. У меня кружится голова и мне холодно. — Мне так холодно, Лиам. Почему мне так холодно?

Я так устала и… мне больно. Мне больно.

— Больно, — плачу я.

— Шшш… Всё хорошо, Уинн. Мы в порядке. Я так тебя люблю. Пожалуйста, держись. Всё хорошо, детка. Мы выживем. Мы втроём выживем. Ты, я и Лэнстон, помнишь? Обещаю, ничего не случится. Я люблю тебя.

Лэнстон

Она сбежала, не сказав мне ни слова.

Конечно, она так и сделала.

Грудь вздымается, когда я поднимаюсь на вершину смотровой площадки. Эти ступеньки слишком крутые для любого. А вот и мой Мерседес…

Выстрел.

Моя голова дергается в сторону холма. Выстрел?!

Я выбегаю на холм и вижу три тела, лежащие на желтом поле.

О, Боже. Нет.

Добегаю до них за считанные секунды. На земле лежит пистолет и окровавленный камень. Кросби выглядит то ли мертвым, то ли нокаутированным. Его голова разбита, вся в крови.

И тогда я вижу их.

Они лежат неподвижно, держась друг за друга так, будто только смерть может их разлучить.

Их глаза закрыты, а на лицах смешались слезы и кровь.

В груди Уинн дырка от пули. Две у Лиама.

Меня охватывает паника, но я должна держать себя в руках. Все, что я сейчас делаю, имеет значение. Каждая секунда на счету.

Я достаю телефон и звоню в полицию, рассказываю, где мы находимся и кто преступник, все это по громкоговорителю, переходя в режим выживания.

Я разрываю толстовку Лиама и смотрю, куда попали пули. Они не задели сердце и аорту. Облегчение переполняет меня, когда я прижимаюсь к нему и слышу дыхание.

Перехожу к Уинн.

Мое сердце разбивается, пока я смотрю на нее. Ее бледно-розовые волосы покрыты кровью и грязью, лицо поцарапано и припорошено грязью с кровью.

Сухой след слез стекает по ее носу и щеке.

Почему я не пошел с ней? Почему я не пошёл? — спрашиваю я себя.

Ее свитер легко рвется, и вся боль в мире не может описать ту невыносимую агонию, которая разрывает меня, когда я смотрю на ее грудь.

Пуля попала в сердце.

Затаив дыхание, я прижимаю указательный и средний пальцы к ее сонной артерии. Пульс слабый, но быстро угасает.

Снимаю свитер и прижимаю ткань к ее груди, молюсь Богу, в которого не верю, и плачу, глядя на нее, не моргая.

— Пожалуйста, не уходи, Уинн. Ты это слышишь? Сирены приближаются. С нами всё будет хорошо. С нами…

Боль пронизывает мою спину. Ноги мгновенно теряют чувствительность. Я смотрю вверх затуманенным зрением и вижу Кросби, который смотрит на меня, кровь течет по его лицу, а в руке — пистолет.

Он подстрелил меня. Я ничего не чувствую… но знаю, что он стрелял в меня.

Сирены приближаются, и, несмотря на собственную рану и дрожащее тело, я продолжаю прижимать ткань к груди Уинн.

Все хорошо. Мы в безопасности. С нами все будет хорошо.

Пот покрывает все мое тело, когда я смотрю, как полицейский поднимается над холмом и стреляет в Кросби.

Он пытается отойти, но травма головы мешает ему. Он припадает к Лиаму, и я наблюдаю, как злой огонек в глазах Кросби меняется на свет более мягкой души.

Глаза округляются, когда он вглядывается в лицо Лиама. Он выглядит таким невинным и напуганным, что у меня чуть не разрывается сердце. Потом он начинает плакать.

— Лиам? Боже мой, что случилось? Лиам? Нил, помоги нам! Помоги нам, пожалуйста! — кричит он.

Меня тошнит от этого звука.

Это все такая хрень.

Полиция кричит и бежит к нам. Кросби кричит и плачет, как ребенок. Мир сейчас слишком громкий. Мои внутренности начинают гореть.

Надави на нее. Просто сосредоточься на давлении.

Глаза Лиама открываются — он услышал мольбу брата. Кросби замолкает, слезы все еще текут по его лицу. Он смотрит на старшего брата большими, умоляющими глазами.

Лиам едва заметно улыбается, успокаивая его, когда тот задыхается:

— Я всегда буду любить тебя, Перри.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Глаза Кросби лишь на мгновение расширяются, а затем становятся тусклыми и далекими.

Лиам прячет пистолет за спину и пытается притянуть брата к себе, чтобы обнять, но тот слишком слаб, потерял слишком много крови. Он держит свою забинтованную руку на плече Кросби.

— Лиам, — плачу я. У меня все внутри болит так сильно. Моя спина и ноги потеряли чувствительность. — Лиам, я здесь.

— Лэнстон, — кричит он, хрипло дыша. — Позаботься о Уинн.

Офицеры подбегают к нам и спешат забрать Лиама.

Я качаю головой и дрожу, пытаясь заставить свое тело удержать вес на ее груди, пока они не доедут до нас.

Я смотрю на Уинн, отбрасываю ее волосы со лба и прижимаюсь поцелуем к ее губам.

— Ты должна выстоять, Уинн. Мое сердце всегда будет принадлежать тебе. Навсегда.

Уинн

Я просыпаюсь в холодной комнате.

У меня болит грудь. И я одинока.

Ко мне прикреплены трубки. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, снова погружаюсь в вялый сон.

В следующий раз, когда я просыпаюсь, уже в более теплой комнате.

На мне не так много трубок. Есть и другие кровати, но они пустые.

Они все пустые.

Я знаю, что это неправильно. Часть моего разума подсказывает мне, что что-то не так. Где я?

Я… ищу кое-кого. Больше, чем одного человека.

Глаза закрываются.

Я так устала.

Я очень устала

.

Уинн

Я иду по улицам Бостона.

Холодный, пасмурный день, но это ничего — мы любим холодные дни.

Лэнстон улыбается мне, надвинув шапку на уши. Лиам закатывает глаза, глядя на нашего друга, но тоже улыбается. Мы идем по нашей любимой улице, на которой есть книжный магазин и кофейня. Это просто вниз по дороге от нашей квартиры. Это то, о чем мы мечтали вместе. Чего мы всегда хотели.

Я никогда не была так счастлива за всю свою жизнь.

— Уинн, ты помнишь, как мы впервые встретились? — радостно спрашивает Лэнстон.

Я наклоняю голову.

— Конечно, помню. Консультация Джерико.

Он кивает.

— Именно так. Я увидел твои розовые волосы и то, как ты была разбита, и сразу понял.

Я улыбаюсь и давлю на него:

— Понял что?

— Понял, что люблю тебя. Всегда тебя.

Он крепко обнимает меня.

Когда я смотрю на него, начинает накрапывать дождь. Он плачет, но его улыбка очаровательна.

— Я тоже тебя люблю. Ты же знаешь. — Я оглядываюсь на Лиама, который все еще идет впереди и отдаляется от нас. — Давай, нам надо его догнать, иначе мы отстанем.

Лэнстон качает головой.

— Не в этот раз, детка. Идите дальше без меня. Увидимся позже.

Я колеблюсь. Наши руки крепко сжаты. Я никогда не хочу его отпускать.

— Ты уверен? — спрашиваю я, проводя указательным пальцем по его щеке, запоминая прекрасные черты лица, эти ореховые глаза и высокие скулы.

— Да. Я уверен.

Я открываю глаза. Знакомый потолок больницы снова приветствует меня в жестоком мире.

Сажусь.

Сейчас ко мне не подключены трубки, только капельница в руке. Джеймс сидит в углу, ссутулившись и отдыхая.

Грудь все еще болит. И в отличие от моего размытого, вызванного наркотиками состояния, я помню, почему.

Кросби подстрелил нас.

Я смотрю на другие кровати в комнате. Все пустые.

— Лиам? — кричу я, мой голос хриплый от непривычки. Понятия не имею, сколько времени прошло, но мое сердце бьется быстрее, потому что меня охватывает отчаяние.

— Лэнстон?

Джеймс просыпается от моих криков и писка кардиомонитора. Спешит ко мне и шепчет нежные слова, которых я не слышу, потому что кричу.

— Лиам! Лэнстон!

Медсестры бросаются ко мне, чтобы помочь. Одна достает шприц, но кто-то кричит, чтобы она остановилась.

Все прекращают суетиться, когда я закрываю рот и замираю.

Его глаза первыми находят меня, затем он подбегает ко мне и обнимает так крепко, что я вскрикиваю от давления.

— Не так сильно, — яростно огрызается Джеймс с моей стороны.

— Извини, — бормочет Лиам, высвобождаясь из моих объятий, с обожанием гладя меня по щеке. Слезы наполняют его голубые глаза, и он прижимает длинный поцелуй к моему лбу.

— Я думал, что больше никогда не посмотрю в твои глаза.

Он начинает рыдать, а меня охватывает шок. Я никогда не видела, чтобы Лиам так плакал.

— Где Лэнстон? — спрашиваю я, ожидая, что он вот-вот войдет в дверь.

Я хочу рассказать ему обо всем, что он пропустил. Я так чертовски рада, что его там не было.

Глаза Лиама расширяются, и он плачет сильнее, тряся головой. Его руки дрожат так сильно, что одна из медсестер поддерживает его и пытается успокоить.

Почему он расстроен из-за Лэнстона? Его там не было. Его не было…

Джеймс берет меня за руку и смотрит мне в глаза. Он смахивает слезы, качая головой.

— Нет, — говорю я, убежденная, что они ошибаются. — Нет, его там не было. Он не поехал со мной.

Лиам сдерживает рыдания и качает головой.

— Он спас нас. — Свежие слезы падают с его глаз, и он стискивает зубы, заставляя себя продолжать. — К-Кросби застрелил его.

На этих словах заканчивается мой мир.

Моя родственная душа не может умереть. Наверное, я бы почувствовала сдвиг во Вселенной. Я бы почувствовала обрушившуюся на меня тяжесть, как давление на глубине моря, не так ли? Разве мое сердце и душа просто… не знали бы?

Нет, они ошибаются. Я все еще чувствую его. Он все еще здесь.

Джеймс хмурится и крепко держит меня за руки, беря на себя бремя рассказать мне новость, которую Лиам не может произнести.

— Он был ранен в позвоночник, что мгновенно парализовало его ниже пояса. Каким-то чудом он удержался на ногах и прижал свой свитер к твоему сердцу, чтобы остановить кровотечение. Вы все прибыли сюда живыми. Ваше состояние ухудшалось. Без пересадки сердца ты бы умерла. Он не выдержал. — Джеймс дает волю слезам, когда прочищает горло. — Его последней просьбой было, чтобы ты получила его сердце.

Я родилась с больным сердцем — в прямом и переносном смысле.

Но Лэнстон отдал мне свое сердце, и благодаря ему я буду жить.

Благодаря ему я больше никогда не буду воспринимать свою жизнь как должное.

Уинн

Год после пожара

Снег падает за окнами кофейни, как маленькие хлопья ваты, мягко и медленно.

В Бостоне гораздо теплее, чем в Монтане. Я подпираю голову ладонью и наблюдаю, как мимо проходят люди, закутанные в теплую одежду, их дыхание клубится в воздухе, когда они смеются.

Лиам ставит передо мной тарелку, потом два кофе. Перед тем, как сесть напротив меня, он целует меня в щеку.

— С чего ты хочешь начать сегодня?

Он улыбается и протягивает руки через стол к моей.

Я переплетаю наши пальцы и улыбаюсь в ответ.

— Что ж, нам нужно заехать в офис и забрать новые планы этажей, а затем мы практически свободны до завтрашнего рейса.

Он кивает и поднимает бровь с намеком на неприятности.

— О каком количестве свободного времени мы говорим, Уинн?

Я смеюсь.

— Пожалуй, хватит на все, что задумал твой аморальный ум.

Мы идем к новому офису Джеймса вниз по улице.

Это то, что я люблю в городе — можно просто пройти квартал или два и быть там, где тебе нужно, большую часть времени.

Также помогает то, что мой брат хотел переехать, чтобы быть ближе ко мне.

Я беру чертеж мемориала и позволяю слезам беззвучно падать.

Поле лунных цветов станет мемориальным парком, вокруг него проложат дорожку и установят высокие каменные столбы с выгравированными на них именами тех, кого мы потеряли.

Пропавших без вести нашли там, под цветами, и наконец-то похоронили, но Монику мы так и не нашли.

Мы рассматриваем планы нового реабилитационного центра «Приют Невер», который будет построен на месте «Харлоу».

Мне больно смотреть на то, что его заменят новым зданием. Воспоминания людей и исцеление, которое я пережила там, никогда не будут превзойдены, но, возможно, с любовью и временем мы сможем создать новое реабилитационное учреждение, которое станет домом для многих таких, как мы.

Таких, как Лиам, Лэнстон и я. Тех, кто придет после нас.

Я смотрю на Лиама с обожанием. Он с восторгом изучает технические характеристики нового здания и рассказывает Джеймсу, как великолепно оно выглядит. Его голубые глаза поднимаются на меня, даря мне простую улыбку, которая говорит, что он все еще борется с битвами внутри, так же, как, я уверена, и я. Но мы так выросли вместе.

Мы втроем были лекарством. В самые темные часы, в самые темные ночи мы были светом.

Когда мы доезжаем до нашей квартиры, солнце уже садится за горизонт.

Лиам кладет на пол пакеты с продуктами, которые мы купили на вечер, чтобы перекусить во время просмотра фильма.

— Попкорн, моя дорогая? — спрашивает Лиам.

Я не знаю, почему, но он уже ставит пакет в микроволновую печь и знает, что я отвечу «да».

— Я люблю тебя.

Я легкомысленно улыбаюсь, обнимая его широкую грудь.

Он разворачивается и подхватывает меня на руки. Я визжу, когда он несет меня на диван, целует в шею и губы, лишь на мгновение останавливаясь, чтобы прошептать:

— Remedium meum.

Эти слова вызывают слезы на моих глазах каждый раз, когда он их произносит, всегда с такой же теплотой и преданностью, как и в первый раз, когда я их услышала.

Я глубоко целую Лиама. Его язык страстно гладит мой, рука скользит под мои леггинсы и начинает кружить вокруг моего клитора.

Стону и изгибаюсь под ним, пока он дразнит меня. Его член уже натягивает спортивные штаны, и я знаю, что вечер кино превратится в ночной сеанс траха, пока мы будем наблюдать, как люди убегают от призраков и разгадывают тайны.

Микроволновка звенит, и я неохотно отрываюсь от его голодных губ.

— Попкорн остынет, если мы его не достанем, — предупреждаю я его.

Лиам засовывает палец в мою киску и двигает им, заставляя меня запрокинуть голову назад и закричать.

— К черту попкорн, Уинн. Я хочу тебя, — бормочет он, стягивая с меня штаны, припадая губами к моему жаждущему клитору.

Несколько раз лижет меня своим горячим языком, затем смотрит на меня с жаром и уязвимостью в глазах.

Я смотрю на него, хмуря брови, когда он останавливается и поднимает голову.

— Знаешь, чего я еще хочу?

У меня перехватывает дыхание.

— Что, любимый?

Я прижимаю руку к его щеке, и он наклоняется к ней, на мгновение закрыв глаза.

Подносит руки к моему животу и смотрит на меня мрачными, полными надежды глазами.

— Это последняя часть нашего лечения.

На мои глаза наворачиваются слезы, и я кусаю губы, чтобы сдержать крик в груди. Его слезы отправляют меня за край.

Он поднимает меня и крепко обнимает.

— Если ты не…

— Нет. Я хочу. — Рыдаю в его плечо. — Я хочу, чтобы нас снова было трое.

Он прижимает мое лицо к своему и целует теплые слезы, падающие на него. Наши слезы медленно трансформируются — радость за наше будущее и грусть за прошлое.

Лиам проводит пальцем по татуировке на моей руке, в том самом месте, где была татуировка Лэнстона.

III

Лиам

Два года после пожара

«Приют Невер» возвышается в лучах утреннего солнца.

Он прекрасен, здесь есть все, чем был «Харлоу», и даже больше.

Серый кирпич контрастирует со свежевысаженными хризантемами и бархатцами вдоль подъездной дорожки. Некоторые из моих самых темных призраков живут здесь, думаю я, когда глубоко вдыхаю хрустящий аромат осени.

Но некоторые из моих самых заветных моментов также родились здесь.

Уинн прижимается к моей груди, и я прижимаю ее к себе.

Джеймс привез нас сюда перед церемонией перерезания ленточки, чтобы мы могли еще раз постоять там, где все закончилось, перед новым началом. Я замечаю женщину среднего возраста, которая идет по тропинке к мемориалу с лунными цветами в руках, ностальгически прогуливаясь по территории.

Моника, я хотел бы думать. Но я не уверен, что когда-нибудь узнаю.

— Это идеально, — бормочет Уинн, вытирая слезы. — Лэнстону понравилось бы это место. То, что мы сделали. Он бы…

Она замолкает и сжимает челюсти.

— Он бы улыбался от уха до уха. Просил бы нас освежить подъездную дорожку гонками.

Я смеюсь и пытаюсь сдержать слезы.

Уинн смотрит на меня и улыбается, по ее лицу текут слезы, она такая же прекрасная, как и в тот день, когда я впервые увидел ее.

Осторожно кладу руку на ее живот, растущий от нашего ребенка. Ее рука встречается с моей.

Это то, чего я хочу до конца своей жизни. Нас троих.

Моя жена, которая любит меня, несмотря на темноту, злость и жестокость. Мой ребенок, который будет знать истории тех, кого уже нет. Тех, кто был до нее.

И я.

Я научился прощать себя. Научился любить себя.

— Remedium meum, — бормочу я, прижимая длинный, обожающий поцелуй ко лбу Уинн. — Давай позаботимся о том, чтобы оранжерея была заполнена цветами до того, как все приедут. Потом мы навестим Лэнстона и убедимся, что в этом году у него новая кепка.

Уинн вытирает последние слезы и улыбается, обещая принести цветы и навестить нашего дорогого друга.

— Давай принесем ему букет лещицы и пионов. А я все еще планирую танцевать на Осеннем фестивале сегодня вечером.

Она подмигивает мне.

— Я буду танцевать до смерти, если это ради тебя, Солнышко. Но к черту кукурузное поле.

Лэнстон Невер

Ткань наших душ тонкая и изношенная.

Мы должны быть добрыми и любить неустанно.

[←1]

(прим. пер. настольная игра детективного жанра)

[←2]

луноцветная ипомея

[←3]

(buddy также может переводиться, как любовник, половой партнер)

[←4]

Браслеты, которые предоставляются участникам мероприятия, чтобы они могли получить доступ к алкогольным напиткам. Это является средством контроля возраста, чтобы избежать продажи алкоголя несовершеннолетним.