Несмотря на угрожающий рост вооружений и лихорадочное стремление к улучшению орудий войны во всех странах, в течение сорока лет мир сохранялся без перерыва; благодаря этому создавалась успокоительная, хотя и иллюзорная надежда, что мир в конце концов откажется от войны как средства для разрешения международных конфликтов.

Этой счастливой уверенности в постепенном и окончательном спасении мира от опасности войны способствовало то, что почти все мы, даже члены кабинета, оставались в полном неведении относительно наших переговоров и обязательств в области внешней политики.

Было, конечно, невозможно не ощущать беспокойства по поводу того, что постройка германского военного флота являлась вызовом британскому морскому могуществу. Адмирал Тирпиц в своих мемуарах совершенно ясно говорит об этом, и не раз кайзер точно так же высказывался по этому поводу. Я не скажу, что они определенно поставили себе целью войну е Англией, в которой наш флот был бы уничтожен. Они были бы удовлетворены, если бы их флот стал настолько могущественным, что Англия в испуге отказалась бы без борьбы от своего превосходства на море. Но Тирпиц, бывший подлинным создателем германского флота, открыто признает, что они не удовлетворились бы ничем другим.

Приученный с юношеских лет верить в то, что мир — единственная здоровая основа человеческого прогресса, я стремился успокоить растущую вражду между двумя народами. Как канцлер казначейства я не мог оставаться равнодушным к стоимости бесполезного морского соперничества, Оно ложилось тяжелым бременем на финансовые ресурсы, крайне необходимые для социальных реформ и национального развития. Поэтому я искал путей, чтобы достигнуть соглашения с немцами, которое позволило бы обеим сторонам ослабить темпы и уменьшить размеры морского строительства.

Удобный случай, казалось, представился, когда в июле 1905 г. я встретился с германским послом — графом Меттернихом. Несколько лет спустя я составил по памяти, записку о нашей встрече, которую и привожу:

'Вскоре после того как я стал канцлером казначейства в 1908 г., германский посол граф Меттерних пригласил меня к завтраку в посольство. Я никогда не встречался с германским послом и подозревал, что приглашение имело какую-то политическую цель. Вскоре после завтрака он разъяснил мне, зачем я был приглашен. Он затронул вопрос о растущем недоверни между нашими двумя странами. Я счел это удобным случаем, чтобы объяснять ему, что действительной причиной растущей вражды в Англии по отношению к Германии было отнюдь не чувство зависти к ее быстро развивающейся торговле, но страх перед ее растущим флотом; я указал ему, до какой степени мы зависели в подвозе нашего хлеба насущного от заграницы, и что всякая страна, которая лишила бы нас превосходства на море, была бы в состоянии угрозой голода заставить наш народ в течение нескольких месяцев сдаться на милость победителя.

Я слазал ему: «Если это морское соперничество будет продолжаться в такой степени, что наш народ будет серьезно опасаться вторжения врага, мы неизбежно будем вынуждены ввести воинскую повинность и таким образом создать армию, способную защищать страну от любого неприятеля». Он довольно резко ответил: «Думаете ли вы, что нам этого следует ждать?»

Ко времени моего свидания с Меттернихом я посетил Германию, чтобы на месте изучить германскую систему страхования в промышленности. Мне удалось встретиться с вице-канцлером Бетман-Голъвегом. Он ведал тогда вопросами страхования на случай болезни и был хорошо знаком с тем, как фактически проводилось страхование в Германии. Он любезно пригласил меня и моих спутников на парадный обед.

Бетман-Голъвег был человеком привлекательным, но не блестящим. Он показался мне умным, прилежным и в высшей степени здравомыслящим чиновником, но он не оставил у меня впечатления, что я встретил в его лице властного человека, которому назначено когда-нибудь изменить судьбы мира. Он дал нам хороший обед; к концу обеда нам подали огромные кружки мюнхенского пива. Бетман-Гольвег стал разговорчивее, выказывая готовность вступить в спор с кем угодно.

Он начал говорить о положении в Европе и с горечью упомянул об «окружении Германии железным кольцом Франции, России и Англии». Я пытался уверить его, что, поскольку дело касается Англии, у нас нет ни малейшего желания вступить в какие-либо враждебные комбинации против Германии, и что мы более всего стремимся жить в мирных и добрососедских отношениях с его великой страной.

Я указал ему, однако, что в Англии ощущают беспокойство по поводу строительства германского флота и чувствуют, что германский флот непосредственно угрожает сердцу Британской империи; я повторил все то, что я позже сказал князю Меттерниху о том, что Англия — островное государство и ее существование полностью зависит от безопасности морских сообщений.

Бетман-Гольвег не проявил энтузиазма по поводу германского флота, и я понял, что он сам не принадлежал к числу защитников такой судостроительной программы, которая рассматривалась бы как угроза Великобритании; но он приложил все усилия к тому, чтобы убедить меня, что германский народ не имеет желания напасть на Англию. Он оставил у меня впечатление, что официальные германские круги действительно опасаются сближения между Францией и Англией, с одной стороны, и Англией и Россией — с другой.

Это привело с его стороны к исключительной выходке во время разговора, когда он вернулся к вопросу о растущей враждебности Англии, Франции и России по отношению к Германии и о «железном: кольце», в которое они готовились замкнуть ее. «Железное кольцо!» — повторял он настойчиво, повышая голос и жестикулируя. — Англия обнимается с Францией. Она скрепляет дружбу с Россией. Но это не потому, что вы любите друг друга, а потому, что вы ненавидите Германию'. Он трижды повторил и буквально прокричал слово «ненавидите».

Я покинул Берлин весьма расстроенный изъявлением недоверия и подозрительности со стороны такого авторитетного и дружественно настроенного к нам лица. Мне казалось, что отношение Бетман-Гольвега было грозным показателем общего в то время мнения в руководящих сферах Германии.

С другой стороны, на меня произвела глубокое впечатление сцена, свидетелем которой я был во время той же поездки в Штутгарте. Приехав в Штутгарт, мы узнали, что предполагался показательный полет «цеппелина». Мы отправились на поле, где находился этот огромный воздушный дирижабль, и узнали, что в последнюю минуту по несчастной случайности «цеппелин» был унесен ветром и разбился.

Конечно, мы были глубоко разочарованы, но разочарование казалось совершенно недостаточным термином для того, чтобы передать то состояние горя и отчаяния, в котором находилась масса немцев, бывших свидетелями катастрофы. Причиной горя не могла быть смерть людей, так как не было потеряно ни одной человеческой жизни. Казалось, что вместе с разбитым дирижаблем были разбиты надежды и упования гораздо большие, чем те, которые могут быть связаны с успехами в области механики и точных наук. Затем толпа начала петь гимн «Германия превыше всего» с подлинным патриотизмом фанатиков.

Проявлением каких империалистических устремлений мог быть этот погибший дирижабль? Вот вопрос, который вставал перед нами. Подобные инциденты были признаком грядущих вулканических извержений; горячая лава войны, казалось, готова была выйти из дымящегося кратера вулкана.

Это превосходство союзников было, однако, полностью нейтрализовано тем, что две из трех великих держав, входящих в антигерманскую коалицию, имели снаряжение, гораздо худшее, чем у врагов. Таким образом, наиболее срочной проблемой для союзников был вопрос о снаряжении. Если они не примут исключительных мер для того, чтобы восполнить пробел в этой области, победа останется для них недосягаемой.

Две державы из трех (Англия и Франция) обладали значительной производственной мощностью, и Америка с ее огромными ресурсами также была к услугам союзников в этой области. Третья держава — Россия — была очень слаба в части производства военных материалов и не имела кредитов для покупок за границей, но обладала неисчерпаемыми резервами лучшего человеческого материала. Поэтому проблема снаряжения заключалась в использовании наличных ресурсов в стране и за океаном для того, чтобы усилить и улучшить нашу военную матицу, не теряя времени, и в том, чтобы справедливо распределить продукцию военных материалов между союзниками.

Во-вторых, немцам удалось в значительной мере нейтрализовать численное превосходство союзников на западном фронте благодаря лучшему снаряжению и устройству самой большой и мощной системы укреплений, когда-либо известной в истории войн.

В-третьих, если на западе союзные державы обладали непрерывным фронтом в 600 миль, который не представлял особых естественных трудностей для устройства окопных укреплений в смысле длины и качества почвы, то восточный и юго-восточный фронты растянулись на тысячи миль, причем во многих местах болотистая почва оказывалась летом слишком мягкой, а зимой слишком твердой для рытья окопов. Помимо всего им не хватило бы людей для защиты такой огромной крепости.

В-четвертых, на восточном фронте германцам и австрийцам противостоял враг, который мог выставить миллионы храбрецов, известных своим бесстрашием и военным искусством, нуждавшийся только в соответствующем вооружении, чтобы его число и доблесть могли сломить всякое сопротивление.

На юго-восточном и южном секторе этого фронта армии центральных держав, защищавшие эти позиции, рекрутировались из населения, которое на три пятых принадлежало к народностям, враждебным господствующий нациям обеих империй и связанным дружескими узами с пограничным населением союзных государств. Славяне, румыны и итальянцы, составлявшие большинство населения, подвластного Францу-Иосифу, в мирное время стремились уйти из-под господства привилегированной национальной касты; поражение германской империи могло ускорить торжество их стремлений, тогда как победа тевтонов отсрочивала их осуществление на неопределенное время.

Стоило русским получить заметное превосходство в наступлении — и славянские части сдавались легко и даже с плохо скрытым удовольствием слабо вооруженным наступающим русским войскам. Один чешский отряд ушел в русский плен с развернутыми знаменами.

Болгары были обязаны глубокой признательностью России за ее участие в их освобождении от турок.

Таким образом, наш конечный успех очень зависел от России. Но мы ничего не знали о ее планах и очень мало знали о людских ресурсах и запасах военного снаряжения, с которыми ей приходилось выполнять эти планы. Мы знали о России лишь то, что она терпела поражения, что ей недоставало винтовок и что этот недостаток все увеличивался, так как русская армия теряла больше винтовок при отступлении, чем пополняла потери за счет производства нового снаряжения.

Но мы и не старались установить, как обстоит дело. Усилия отдельных союзников не были согласованы. Не было связного единого плана действий. Не было никакого учета времени. Мы слишком лениво и случайно разрешали вопросы жизни и смерти. Это происходило не из-за медлительности, а из-за отсутствия определенного плана и решительности. Я начал понимать, что у нас царило не спокойствие, а смятение.

В феврале 1915 года я разослал моим коллегам следующий меморандум:

'Я хочу изложить моим коллегам некоторые соображения по поводу создавшегося положения. Следует признать, что положение в высшей степени серьезно и, если не будут приняты меры решительные и смелые, дело может кончиться непоправимой катастрофой для союзников и для будущего Британской империи. Некоторым из моих коллег эти слова могут показаться проявлением пессимизма. Я надеюсь, что перед тем, как они придут к такому выводу, они окажут мне честь ознакомиться с фактами, которые привели меня к моим заключениям.

Наша печать и вся страна до сих пор рассматривали ход военных действий под углом зрения непрерывного успеха. Этот метод прост. Каждое пустяковое военное событие, которое служит нам в пользу, раздувается; в печати дают о нем заголовки на полстолбца и описания на страницу. С другой стороны, серьезные неудачи вроде тех, которые выпали на долю наших русских союзников, описываются в нескольких строчках мелким шрифтом.

Я боюсь, что многие, более знакомые с действительным положением вещей, мыслят точно так же. Они сосредоточивают свое внимание на таких событиях и сторонах войны, которые соответствуют их надеждам, но намеренно закрывают глаза на события, вызывающие тревогу. Единственный путь к конечному успеху — путь реальной действительности. Если у нас не будет сил смотреть правде в лицо, как бы неприятна она ни была, мы никогда не справимся с положением.

Каковы важнейшие факты в создавшемся положении? Союзники не занимают теперь ни одного километра германской территории. Почти вся Бельгия занята немцами. Некоторые из богатейших областей Франции и России прочно заняты неприятелем. Немцы занимают теперь большие пространства союзной территории, чем когда-либо ранее.

Еще более серьезный факт: сохраняя занятые ими территории на Западе, они, наконец, добились полного военного превосходства на Востоке. Правда, после того как русские были изгнаны из Восточной Пруссии, они снова вернулись туда; но, как указал лорд Китченер, есть серьезная разница между тем, что происходило тогда и что происходит теперь… Тогда русские были в состоянии ввести в дело значительные резервы и таким образом разбить врага, а германские резервы не были готовы вступить в бой. Теперь положение обратное, в ряды германских войск вступили значительные резервы. Замечательный отчет голландского офицера, разосланный лордом Китченером, указывает, что, после того как немцы направили значительные подкрепления в Восточную Пруссию и северную Польшу, чтобы разбить русских, они все еще обладают большими резервами, которые могли быть введены в дело, но которые не были посланы на фронт, потому что им там нет места.

Таково теперь положение немцев. А как обстоит дело у русских?'

Я перешел затем к подробному рассмотрению серьезного положения русских в связи с недостатком винтовок, а также к анализу положения и перспектив союзников в отношении людских резервов. Я обращал внимание на то, что бесполезно принимать во внимание огромные резервы людей, имеющиеся в России, не учитывая вопроса об их вооружении. И я приходил к выводу, что до тех пор, пока мы не примем мер, чтобы вооружить русских, центральные державы будуг располагать большим количеством вооруженных бойцов, чем союзники.

'Принимая во внимание превосходное снаряжение германо-австрийских войск и то, что они — как мы имели возможность убедиться во время наших атак — великолепно окопались на союзной территории, безнадежно было бы рассчитывать на победу до тех пор, пока мы не обеспечим за собой значительного численного перевеса. Где можем мы найти силы для этого? Согласно сообщению военного ведомства, Россия не в состоянии выставить и содержать даже 12 млн. полностью вооруженных и снаряженных бойцов на всех своих фронтах…

Я очень настаивал еще в октябре 1914 г., чтобы мы приняли решительные меры и точно установили, в каком положении дело с военным снаряжением в России. Мы имеем право не только просить, но и требовать откровенности со стороны наших русских союзников. Россия вступила в войну не для того, чтобы помочь Франции, Бельгии и нам самим; Франция выступила, чтобы помочь России, когда ей угрожали; Бельгия выступила из-за Франции; мы начали войну, чтобы защищать Бельгию.

Итак, косвенно мы вовлечены в войну, потому что Россия подверглась нападению. Германия не только была в мире с нами, но чрезвычайно стремилась сохранять мир не только с нами, но и с Францией. Она начала эту войну, чтобы попытаться свести счеты с Россией, прежде чем Россия была бы готова напасть на Германию. Мы помогаем России людьми, военным снаряжением, деньгами. Франция и Англия уже предоставили России ссуду в размере 50 млн. или 60 млн. фунт. ст. и обещали дать еще 100 млн. фунт. ст. Мы поэтому имеем право требовать откровенности от России.

Германии известно все о силах России — об их численности, расположении и военном снаряжении. Мы требуем от нашей великой союзницы лишь того, чтобы нам была предоставлены сведения, которыми уже располагают ее враги'.

Через два или три дня после того, как был разослал мой меморандум, лорд Китченер разослал свой ответ на него. Этот документ был образчиком того смешения проницательности и тупости, которые составили умственный багаж этого исключительного человека: 'Я хотел бы сделать следующее замечание по поводу весьма интересной записки, канцлера казначейства о ведении войны.

Канцлер справедливо указывает, что русский колосс, как некоторые называли нашу союзницу — Россию, не имел того влияния на ход войны, какого ожидали оптимисты. Тем не менее, по моему мнению, Россия вела борьбу исключительно успешно и, по моему мнению, она спасет нам шесть месяцев из тех трех лет, которые, — как помнят мои коллеги, я указал в палате лордов, — может продлиться война.

Мы должны помнить, что с самого начала нашим главным союзником было время, и хотя немцы напрягли все силы, им не удалось нанести нам окончательного удара в течение семи месяцев войны. Правда, они занимают большие территории за пределами Германии, но из-за одного этого война вовсе не обязательно должна закончиться в их пользу'.

Таким образом, я оставался беспомощным зрителем, который не занимал такого официального положения и не имел такого личного влияния на военных руководителей страны, которое позволяло бы мне действительно вмешаться в ход дел.

В то же время немцы обратили свое внимание на восток, решив не только помочь находившимся в тяжелом положении австрийцам, но и стремясь разбить русскую армию на протяжении всего восточного фронта и по возможности уничтожить ее.

Это было в начале июня, сражения продолжались до конца сентября. К июлю русские перестали надеяться на победу; их стратегические планы ограничивались задачей выбраться из положения, не доводя дело до уничтожения армии. Приходилось думать о том, чтобы не допустить огромного поражения наподобие седанской катастрофы. Искусное отступление — такова была высшая тактическая цель.

Другой английский наблюдатель писал:

'19 августа 1915 г.

Солдаты совершенно измучены непрерывным отступлением каждую ночь и рытьем окопов каждое утро; каждый день они вновь и вновь подвергаются артиллерийскому обстрелу, на который они едва могут отвечать… Потери огромны. За одно лето 1915 года во время отступления русская армия потеряла более 1 500 тыс. человек'.

По словам одного русского офицера, «недостаток военного снаряжения угрожал обескровить русскую армию».

Вначале русские генералы утешали себя мыслью, что немцы исчерпали все свои запасы снарядов в первом наступлении, что они не в состоянии будут продолжать артиллерийский обстрел в прежнем масштабе и что лишь только они оставят позади склады, где они имели накопленные в течение многих недель запасы, как исчезнут преимущества, которые предоставляло им превосходство их артиллерии.

В конце концов им пришлось пережить горькое разочарование, так как в течение всего лета и до глубокой осени немцы возобновляли наступление теми же методами и в условиях артиллерийского превосходства, которое лишь возрастало по мере того, как русские теряли пушки и снаряды. В течение нескольких недель, после того как появился цитированный выше характерный документ относительно опасности избаловать войска чрезмерной артиллерийской подготовкой, избалованные немцы продолжали теснить русские войска через реки, через болота, уничтожая тщательно подготовленные укрепления и грозные крепости, до тех пор пока не пришла русская зима, которая когда-то погубила Наполеона и которая вновь помогла преследуемым защитникам святой Руси.

В Англии мы готовы были сравнивать огромную мощь России с паровым катком, который движется медленно, но который стирает все на своем пути. Французы сравнивали русских скорее с молотилкой, которая постепенно вбирала в себя все силы немцев и в конце концов перемалывала их.

Поражение 1915 года показало, что немцы были молотилкой, а русские — попавшими в машину колосьями.

Эти оглушительные поражения явились основой русской революции. Подлинное положение вещей нельзя было скрыть в течение продолжительного времени от русского народа. В одной небольшой деревне из 26 молодых крестьян, которые пошли на фронт, 24 были убиты. Когда искалеченные солдаты возвращались к себе домой п привозили известия о нескончаемых поражениях, о том, что эти поражения объяснялись недостатками подготовки к войне со стороны правительства, когда они рассказывали соседям об ужасных потерях, которые понесли русские войска в результате слабой подготовки, то результатом всего этого было вначале общее потрясение, а затем растущее возмущение.

Русский крестьянин думает медленно, но городские рабочие выразили свое возмущение в уличных волнениях, которые были подавлены полицией, стрелявшей в народ. Толпа кричала вслед полицейским: «Ироды, у вас нет патронов для немцев, но достаточно, чтобы убивать своих русских».

В разрешении этих проблем, унаследованных мной на моем новом посту, мне удалось добиться значительного успеха. В разрешении другой тоже унаследованной от прошлого проблемы я был менее счастлив. Это был вопрос о военной связи с Россией. Время от времени с самого начала войны я настаивал в правительстве на установлении более тесной связи между западными союзниками и Россией. Мне важно было не только обеспечить более тесное координирование действий между Западом и Востоком, но также установить, что может быть сделано для снаряжения, а следовательно и для реорганизации русских армий.

Вспомним, что лорд Китченер находился иа иути в Россию, когда его застигла смерть. Это была миссия чрезвычайной важности, так как вряд ли можно преувеличить критическое положение нашей союзницы; чтобы спасти Россию от полного военного краха, западные союзники должны были придти с ней к соглашению по вопросам стратегии, финансов и поставки военного снаряжения.

Лорд Китченер в выдающейся мере обладал необходимыми качествами для этой миссии. Теперь, когда его не было более в живых, встал вопрос о том, чтобы найти лицо, способное заменить его в этой миссии.

Само собой разумеющимся и фактически неизбежным кандидатом для этой миссии был Робертсон. Как начальник имперского генерального штаба он обладал необходимым положением, престижем и знаниями. Правда, Робертсон не был авторитетом в финансовых вопросах, но этому можно было помочь, послав вместе с ним лорда Рединга для разрешения финансовых вопросов. Но Робертсон не соглашался. Наступление на Сомме было в полном разгаре, и он был всецело поглощен связанными с наступлением распоряжениями по армии.

Время уходило, и когда наступил конец сентября, я увидел, что надо во что бы то ни стало добиться результата, ибо Архангельск зимой замерзает, а зима была уже близко.

Поэтому я обратился к премьер-министру Асквиту со следующим письмом:

'Конфиденциально.

Военное министерство.

26 сентября 1916 г.

Мой дорогой премьер!

Прежде чем Вы примете окончательное решение по тому предложению, которое я сделал Вам сегодня утром, — а я считаю крайне необходимым и важным, чтобы что-нибудь было предпринято в этом направлении, — я желал бы еще раз изложить Вам соображения, которые убеждают меня в чрезвычайной актуальности этого шага. Я уже не раз думал об этом.

1. Тон некоторых сообщений из Петрограда указывает на значительное раздражение против нас в русских официальных кругах, в особенности в русских военных кругах.

2. Перемены, происшедшие в последнее время, заметно усилили германофильские влияния в русском правительстве. Наши друзья исчезли один за другим, и теперь в русской бюрократии нет никого, кто относился бы к Англии благоприятно.

3. Русские, как и все крестьянские народы, относятся с крайней подозрительностью к народу, занимающемуся торговлей и финансовыми делами. Они всегда воображают, что мы стараемся извлечь барыш из отношений с ними. Разумеется, их подозрения являются смехотворными для всякого делового человека, но это ни в малейшей мере не влияет на крестьянскую психику. Они несомненно вбили себе в голову, что мы стремимся на них заработать. Надо устранить это подозрение.

4. Вопрос не в условиях, а в атмосфере. Русские — простые и, думается мне, хорошие парни и, раз завоевав их доверие, мы не будем наталкиваться на трудности в деловых сношениях с ними. Поэтому мы должны предпринять какой-нибудь решительный шаг, чтобы устранять подозрительность, которая затеняет реальные проблемы. Я настаиваю поэтому на важности немедленной посылки в Россию эмиссаров, занимающих высокое положение, с достаточными полномочиями, чтобы внести ясность в создавшееся положение.

5. Наш эмиссар или наши эмиссары не только должны обладать авторитетом, но должны быть известны русским как лица высокого положения и влияния в своей стране. Я энергично настаивал бы на том, чтобы мы просили Робертсона и лорда Рединга взять на себя эту миссию. Что касается Робертсона, то его положение у нас известно военным властям в России, а в настоящий момент они — единственные, кто имеет вес в России. Бюрократы — это жалкие креатуры.

Робертсон мог бы обсудить с генералом Алексеевым военные планы на будущий год. Важно, чтобы оба эти человека встретились. До настоящего времени русские ни разу не совещались с западными державами относительно военных планов. Лица вроде генерала Жилинского, который в Париже представил русские армии, имеют более чем ничтожное значение, и я опасаюсь, что если состоится вторая конференция в Шантильи, то Алексеев либо не сможет, либо не пожелает послать человека, который имел бы все полномочия, чтобы наметить главные очертания ближайшей кампании. Восточные генералы, вероятно, концентрируют свое внимание исключительно на Востоке и я не уверен в том, что западные генералы не склонны впасть в подобную же ошибку, чрезмерно ограничив свой кругозор теми странами, в которых оперируют их войска.

Будет хорошо для обоих, — т.е. для генерала Робертсона и генерала Алексеева, если они обменяются мнениями, и решение, принятое этими двумя крупными полководцами в результате такого обмена мнений, по всей вероятности, может быть действительно решающим.

Что касается лорда Рединга, то он обладает тем высоким положением, теми необходимыми дипломатическими талантами и знанием финансовых вопросов, которые дадут ему возможность успеха в соглашении с Россией.

Меня пугает перспектива, что существующие недоразумения могут привести к напряженным отношениям между странами. Вероятно, это не вызовет разрыва во время войны, но это наверное может оказать печальное влияние на ход мирных переговоров.

Преданный Вам Д. Ллойд Джордж.

p.s. По заказам важнейших военных материалов для России уже произошла задержка в несколько месяцев, и я боюсь, что русские генералы припишут поражения, происшедшие по их собственной вине, нашему промедлению в оказании им финансовой помощи'.

Мое предложение относительно Робертсона разбилось о подозрения личного характера. Он готов был вообразить, что я буду рад его отсутствию в военном министерстве; в самом кабинете были люди, которые абсолютно враждебно относились ко всему, чтобы я ни делал и ни предлагал. Эти люди побудили Робертсона отказаться от предложенной ему миссии. В самом деле, впоследствии Мак-Кенна признал, что он советовал Робертсону не отправляться в Петроград.

В результате я получил на следующий день от начальника имперского генерального штаба письмо такого содержания:

'Военное министерство.

27. 9. 16.

Дорогой Ллойд Джордж!

Премьер-министр только что посылал за мной для обсуждения вопроса о посещении России. Я зрело обдумал его, после того как Вы говорили со мной сегодня утром, к пришел к заключению, что для меня невозможно отправиться в Россию, не потеряв полностью контроля над войной, к тому же в важный момент.

Я отлично понимаю силу Ваших аргументов, но если бы я отправился в Россию, мне пришлось бы быть в отсутствии по крайней мере месяц, а это слишком большой срок, принимая во внимание необходимость моего личного участия в разрешении целого ряда проблем, стоящих перед нами.

Я искренне огорчен, что не могу пойти на Ваше предложение. Как я сказал премьер-министру: если потребуют, чтобы я поехал, я подчинюсь, но мое мнение, что я не должен ехать, если я сколько-нибудь полезен в качестве начальника имперского генерального штаба.

Верьте мне, я очень сожалею, но я должен был сказать Вам, что я думаю относительно необходимости остаться на своем посту.

Преданный Вам В. Робертсон'.

С этим отказом предположенная миссия в Россию рухнула, и возможность прийти к реальному соглашению с нашим великим союзником на Востоке была упущена; потом было уже поздно спасти Россшо от окончательного краха.

Известия, приходившие к нам из России в течение осени 1916 г., показали, какой роковой ошибкой был отказ от мысли об этой миссии. Все предзнаменования указывали на крушение военной мощи России и на предстоявший сепаратный мир с Германией.

В конце июля Сазонов ушел с поста министра иностранных дел и был заменен Штюрмером; шведский король (который по своим симпатиям был германофилом), услышав эту новость, сказал тогда британскому послу в Стокгольме, что в течение двух месяцев будет заключен мир между Россией и Германией. Хотя это пророчество не осуществилось, но оно основывалось на верном понимании того, какой оборот приняли деда в России.

Сэр Джордж Быокенен, британский посол в Петрограде, в частном письме к лорду Чарльзу Бересфорду от 17 октября упоминал об упорных слухах о сепаратном мире, которые были официально опровергнуты Штюрмером, и сообщал о росте симпатий к Германии.

В следующем письме от 28 октября он обращал особое внимание на успехи германофильской и антибританской пропаганды и прибавлял: 'Потери, понесенные Россией в этой войне, так колоссальны, что вся страна носит траур; во время недавних безуспешных атак на Ковель и другие пункты было бесполезно принесено в жертву столько людей, что по всем видимостям у многих растет убеждение: для России нет смысла продолжать войну. В частности, Россия в отличие от Великобритании не может ничего выиграть от затягивания войны…

При растущем с каждым днем недовольстве народа и при таком человеке, как Штюрмер, находящемся во главе правительства, я не могу не чувствовать тревоги'.

30 ноября лорд Рондда послал мне серию меморандумов, написанных британским офицером в Архангельске о его впечатлениях при посещении Петрограда и Москвы. Его тоже поразила сила германской пропаганды и усталость народных масс от войны.

'От великого до малого все здесь того мнения, что военный энтузиазм русского простонародья в городах очень упал за последнее время, — пишет он. — Конечно, главная причина этой перемены морального состояния народа заключалась в чрезвычайной трудности доставать предметы первой необходимости даже за деньги. В больших городах все вынуждены теперь стоять в длинных очередях, чтобы получить в небольшом количестве такие продукты, как молоко, черный и белый хлеб, масло и сыр, сахар, чай и кофе, мясо, рыбу и т.д.

Эти очереди представляют в высшей степени удобный случай для агентов германской пропаганды; люди, стоящие в очереди, хитро намекают, а иногда даже открыто утверждают, что все эти лишения вызваны исключительно интересами Англии'.

Затем шли следующие пророческие слова: «Ближайшие три месяца будут критическим периодом… Либо правительство уступит, либо наступит государственный переворот, либо если не произойдет ни того, ни другого, России придется прекратить войну и заключить мир с весьма печальными результатами».

Этот информатор настаивал на необходимости с величайшей поспешностью развить контрпропаганду. «Только с помощью самой усердной и терпеливой работы можно протащить Россию в лице ее правительства и народа еще через один-два года войны и лишений; чтобы достигнуть этого, не следует жалеть никаких усилий или сравнительно ничтожных расходов…»

Но это предостережение пришло слишком поздно. Архангельский порт был уже затерт льдами. Прежде чем он растаял, весной в России разразился революционный крах, и все надежды укрепить ее как союзную державу исчезли.

Однако среди влиятельных людей наблюдались серьезные разногласия по вопросу об этих переговорах. Многие из тех, кто неохотно принял участе в войне, полагали, что раз нас заставили вести войну, было бы подлинным несчастьем, если бы мир был заключен до того, как будет ясно показано, что никакая военная машина, как бы совершенна она не была, не в состоянии одержать верх над пробудившейся совестью культурного человечества.

Однако эту точку зрения не все разделяли и понимали. В связи с нашим сомнительным положением на фронтах и неблагоприятными перспективами, находились некоторые, кто охотно склонялся к заключению скорого, хотя и неокончательного мира.

Приближалась к концу третья кампания в этой войне, а союзники казались более чем когда-либо далекими от благоприятных результатов. К концу первой кампании Бельгия была почти полностью занята неприятелем; обширная и важная часть северной Франции тоже подвергалась нашествию немцев, и даже после отступления от Марны десять богатейших провинций Франции оставались в руках неприятеля.

К концу второго года войны Сербия была полностью захвачена центральпыми державами, Болгария с ее храброй армией присоединилась к неприятелю, тысячи квадратных миль территории Австрии были завоеваны обратно и увеличили ресурсы неприятеля в области продовольствия, лесоматериалов и рабочей силы.

К концу третьего лета была разбита Румыния, и большая часть ее территории, включая столицу, была оккупирована неприятелем. К неприятельским запасам важнейших материалов прибавились драгоценные резервы нефти и пшеницы.

Балканы почти полностью находились в руках центральных держав. Путь в Константинополь был открыт для поставок военного снаряжения, Турция была воскрешена и вносила свою грозную лепту в военную мощь своих союзников. В том или ином пункте она задерживала сотни тысяч британских и французских войск. Мы были изгнаны турками из Дарданелл, а в Месопотамии британская армия сдалась туркам.

На Западе с колоссальными потерями сделаны были попытки освободить французскую территорию из цепких объятий германской армии, но эти попытки не привели к какому-либо существенному результату. Немцев били и бомбардировали самой ужасной артиллерией, когда-либо мобилизованной на поле сражения, они терпели большие потери и вынуждены были оставить некоторые участки, но их потери ранеными и убитыми были несравнимы с потерями, понесенными французской и особенно британской армии. Выигрыш территории был незначителен как в смысле площади так и в стратегическом смысле. Германская атака на Beрден была безуспешной, но даже здесь французы потеряли значительно больше людей, чем немцы.

Французский народ истекал кровью, и всякий, кто посещал тогда Францию, не мог не чувствовать, что хотя храбрость этого отважного и благородного народа не была сокрушена и дух его не был подавлен, все же пыл остыл в крови его сынов.

Официальные донесения из Италии были далеко не ободряющими. Итальянский народ в отличие от других воюющих народов вовсе не был единодушен в своем решении вступить в войну. Недостаточно хорошо снаряженные итальянские войска совершили с мая 1915 г. чудеса храбрости и инженерного искусства, карабкаясь на крепости, высеченные в высоких горах, спускающихся к равнинам Италии, но они двигались вперед медленно, а потери были тяжелы.

Русские армии были разбиты и совершенно не в состоянии были оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление германскому наступлению. Хотя и считали, что их положение с патронами и ружьями в течение истекшего 1916 г. улучшилось, но было совершенно ясно, что их снаряжение не даст им возможности противостоять дальше страшной артиллерии, имевшейся в распоряжении армий Гииденбурга.

Десять тысяч тонн снарядов и амуниции, находившихся иа складе в Архангельске, были взорваны по небрежности или вследствие предательства. Правительство действовало вяло; оно было неспособно и находилось во власти коррупции.

Неудивительно, что русским народом овладело негодование. Среди крестьянства царило мрачное недовольство. Рабочие в городах становились все более независимыми, непокорными. Стачки участились и уличные демонстрации стали угрожающими. Солдаты разуверились в возможности победы, и, когда их звали в наступление или к сопротивлению врагу, они повиновались машинально без энтузиазма и доверия. Только дисциплина еще удерживала их в окопах. По всей России все более давал себя чувствовагь недостаток в продовольствии.

Революция была только вопросом времени. Хотя нас уверяли официально, что это не произойдет, пока не кончится война, союзники не могли полагаться на то, что население, проникнутое духом ненависти к правительству, станет рисковать драгоценной жизнью граждан по воле и ради самодержавия, уже не внушавшего повиновения и фактически презираемого всеми классами в стране — высшими и низшими.

Надеялись, что сопротивление русских продолжится еще достаточное время и задержит значительную часть армий центральных держав, пока не наступит долгожданный момент и союзникам на западном и итальянском фронтах удастся наконец прорваться. Но эти надежды становились все более зыбкими, а ход событий показал, что они были иллюзорны.

Полное крушение русского сопротивления означало, чго 2 или 3 миллиона германских и австрийских войск с их грозной артиллерией освобождаются для западного и итальянского фронтов для нападений на истощенную Францию и потерявшую уверенность в себе Италию.

Серьезность положения вновь вызвала обсуждение вопроса о мире. На этот раз свой меморандум подал сэр Артур Бальфур, занявший к этому времени пост министра иностранных дел.

Этот меморандум гласил:

«Главной целью войны является достижение длительного, прочного мира. Я полагаю, что наилучшим путем ддя обеспечения такого мира является следующий двойной метод: во-первых, уменьшение территории, на которой центральные державы могут черпать людей и средства, требующиеся для агрессивной политики, и во-вторых, изменение карты Европы в большем соответствии с тем, что мы довольно неопределенно называем 'принципом национальности» — это одновременно должно сделать политпку агрессии менее притягательной.

Второй из этих методов, будучи применен с успехом, обеспечит осуществление многих целей, являющихся повсеместно предметом домогательства союзников. Он вернет Бельгии ее независимость, возвратит Франции Эльзас и Лотарингию, предусмотрит известного рода самоуправление для Польши, расширит гранииы Италии и создаст в юго-восточной Европе Великую Сербию н Великую Румынию; я очень желал бы, чтобы он был применен также в отиошенин Богемии.

Германская культура внушает Богемии глубокое отвращение. Чехи вели с ней войну в продолжение ряда поколений, они вели ее в очень трудных условиях и с большим успехом. Будет ли независимая Богемия достаточно сильна в военном равно как и в торговом отношении, чтобы устоять против тевтонского господства, будучи окружена со всех сторон, как в настоящее время, германским влиянием, — этого я не знаю; но я убежден, что этот вопрос заслуживает самого внимательного рассмотрения. Если окажется возможным изменить ее положение, это должно быть сделано.

Измененная таким образом карта Европы не только явится осуществлением второго из описанных мною методов обеспечения мира, но поможет также проведению первого метода.

Я полагаю, что перемещенные таким образом национальности составят более 20 миллионов. Я не включаю сюда неитальянское население, которое, несомненно, достанется Италии, если успех окажется на стороне союзников; не говорю также о той зоне, которой домогается Болгария. Если строго держаться национального принципа, то, я полагаю, Болгария, без сомнения должна получить ее. Заслуживает ли она ее и можем ли мы вернуть ей эту зону, учитывая чувства сербов, — вопрос совершенно иного порядка.

В моем представлении эта общая схема, вообще говоря, соответствует желаниям нашего общественного мнения. Пункт, по которому возможны наибольшие разногласия, это, быть может, судьба Польши. Чуть ли не единственный вопрос, в котором Россия и Германия, по-видимому, согласны между собой, это то, что положение Польши должно в результате войны измениться п что, получив некоторую автономию, она должна остаться в зависимости от одного из своих обоих великих соседей. Что же касается будущих границ новой Польши, а также вопроса, от кого из ее обоих великих соседей она будет зависеть, то здесь имеется фундаментальное расхождение во взглядах Петрограда и Берлина,

Подходя к польскому вопросу с чисто британской точки зрения, я желал бы, чтобы новое государство включало не только русскую Польшу, но, насколько возможно, также части австрийской и германской Польши. Разумеется, я мыслю это в строгом соответствии с теми двумя принципами, которые я изложил выше в своей записке. Но я не хотел бы восстановления старого королевства Польского. Я боюсь, что в таком случае новая Польша будет страдать темп же болезнями, от которых погибла старая Польша, что она станет средоточием постоянных интриг между Германией и Россией п что существование ее далеко не будет способствовать делу мира в Европе, а вместо этого, напротив, будет постоянным источником распри в Европе.

Мало того. Даже если подобная Польша действительно в состоянии была бы играть роль буфера-государства, в чем я сомневаюсь, я не уверен, что существоание буферного государства между Германией и Россией было бы в интересах Западной Европы.

Если Германия будет свободна от страха перед давлением со стороны России и, получит возможность обратить всю свою мощь на запад, то страдать будут Франция и Британия; и я нисколько не уверен, что, отрезав Россию от ей западных соседей, мы не обратим ее инетерсы в сторону Дальнего Востока в такой мере, которая не сможет не вызывать некоторых опасений у британских политиков. Чем больше Россия будет не азиатским, а европейским государством, тем лучше для всех и каждого…

Я не разделяю опасений тех, кто полагает, что триумф славянских стран, вероятно, станет угрозой для германского преобладания в центральной Европе. Вспомним, что славянское народности разделены между собой по языку, религии и образу правления; что они четыре года назад боролись друг с другом; что онп в настоящий момент борются друг с другом; что среди них только одна Россия может считаться великой державой; и что Россия — таково мнение большинства наблюдателей — будет, вероятно, раздираема революционной борьбой, как только отпадет давление войны; Россия может развалиться на части.

Если этого даже не произойдет, Россия может причинять нам беспокойство в Месопотамии, Персии и Афганистане, но я не думаю, что она будет пытаться господствовать в Европе, и еще менее, что она будет иметь успех в этом…

Мой последний пункт это — военная контрибуция. Я предположил — в виде рабочей гипотезы; — что успех союзников будет полным. Исходя из этого предположения, спрашивается: следует ли требовать контрибуции?

Германия никогда не скрывала своего намерения разорить и сделать нищими своих врагов, приведя их, если она получит возможность, в состояние полного подчинения в торговом отношении. Я личио был бы всецело против того, чтобы подражать поведению Германии в 1871 г. п навязывать в своих интересах определенный торговый договор своим противникам. Такие договоры, даже если они не обременительны, имеют унизительный характер. Поэтому они рано или поздно, несомненно, будут разорваны.

Но я настаиваю на двух моментах и считаю, что это должно быть сделано в интересах международной морали. Я считаю, что центральные державы необходимо заставить платить за те разрушения, которые они причинили в Бельгии, северной Франции и Сербии. Считаю, что они должны отдать такое количество судов, которое эквивалентно тому, которое они потопили в подводной войне. Они будут в силах нести это бремя; а если так, то несомненно и наше право требовать этого.

Можно ли требовать большего? В ответе на этот вопрос я чувствую себя не компетентным, но нельзя упускать пз виду то обстоятельство, что отнять у германской и аистрйской империи часть территории без соответствующей части их задолженности равносильно увеличению бремени тех государств, у которых они отняты, п уменьшению бремени тех государств, которым они отданы.

А. Дж. Бальфур.

4 октября 1916 г.'

«Является еще вопросом, будет ли Австрия в состоянии протянуть в течение февраля… Не имея никаких запасов продовольствия, народ не может быть уверен в завтрашнем дне».

Барон фон Раберау полагал, что помощь со стороны Германии необходима даже для того, чтобы отсрочить катастрофу до февраля. К этому утверждению он добавил:

«Вопрос о том, до каких пор для Германии имеет смысл поддерживать Австрию, не должен рассматриваться только с точки зрения германских запасов продовольствия, но должен рассматриваться так же как вопрос государственной политики».

Председатель австрийского совета министров 3айдлер сообщал: «Положение дел таково, что без помощи извне большое количество населения через несколько недель вымрет. Германия и Венгрия не в состоянии больше снабжать Австрию продовольствием».

Германия не была в состоянии помочь. Ее собственное население уже испытывало недостаток продовольствия. Даже солдатам и траншеях выдавался строго ограниченный паек важнейших продуктов питания. Но ссылка г-на Зайдлера на Венгрию была показательна. И немцы и австрийцы были убеждены, что Венгрия имеет избыток хлеба и мяса, но что она лишь из эгоистических соображений сохраняет их для себя. Это само по себе было зловещим фактом надвигающегося раскола в разваливающейся империи. Союзные правительства не былп в полной мере осведомлены о действительном положении вещей в Австро-Венгрии. Для военных планов 1918 г. было очень важно знать эти факты. Но если разведывательным органам истина и была известна, то они не довели ее до сведения своих правительств.

Между тем, Людендорф и его штаб об этом знали, знали об этом также кайзер и его министры. Они пришли к заключению, что Германия должна ожидать постепенного отпадения своих союзников еще до конца 1918 г. Ее собственное продовольственное положение становилось все более тяжелым. Даже хороший урожай оставил бы ее с дефицитом в 300 тысяч тонн хлеба, а ее запасы мяса и молока были совершенно недостаточными, чтобы удовлетворить минимальные потребности армии и населения. Ощущался также огромный недостаток фуража для лошадей на фронте, что в соединении с недостатком резины, смазочных веществ и керосина сильно сокращало подвижность германской армии. Не только не было достаточного количества обозных лошадей, но и фуража, необходимого для поддержания их сил, что значительно понижало их ценность.

Эти обстоятельства — были лп они или не были известны союзному штабу — никогда, казалось, не принимались во внимание при производимых сравнениях относительной мощности двух враждебных армий для ведения такой кампании, какая предполагалась в 1918 г. Быстрота действия имела значение дли обеих сторон, от нее зависело ведение наступления в крупных масштабах, сначала на одной и затем на другой части фронта. Военные авторитеты считают теперь, что вследствие этого недостатка основных элементов транспорта не более ⅓ германской армии можно было считать способной к передвижению. Остальные ⅔ не были обеспечены необходимыми средствами передвижения от одного участка к другому.

Этот величайшей важности факт объясняет нам те интервалы, которые происходили между двумя крупными германскими атаками в кампании 1918 г. даже тогда, когда время было решающим фактором для Германии. В это тревожное время, когда мы каждый день ожидали возобновления атак, прежде чем мы были в состоянии реорганизовать наш фронт, я никак не мог понять, почему Людендорф давал нам гак много времени для реорганизации п перегруппировки наших разбитых дивизий, для рытья окопов и проведения проволочных заграждений вокруг укрепленных новых позиций. Когда же для французского главнокомандующего Фоша пришел решительный момент начать наступление, он не дал германской армии времени для того, чтобы опа могла восстановить или перегруппировать сион силы.

Различие в темпераменте этих двух великих полководцев — Людендорфа и Фоша — не может всецело объяснить контраст в их методах, это был в значительной степени вопрос относительной подвижности враждебных армий. Союзники были хорошо обеспечены средствами передвижения от и до железнодорожных пунктов.

Гуго Стиннес привел мне поразительный пример того, насколько дефицит в транспортных средствах задерживал в критический момент передвижение германской армии. В одной из бесед, которые я имел с ним после войны, я спросил его, почему победоносная германская армия не заняла Амьен в марте 1918 г. Я напомнил ему, что немцы прошли уже через все наши заграждения и что мы не имели организованных войск между германским передовым отрядом и этим городом.

Он объяснил мне, что это было вызвано прорывом в транспорте в результате недостатка резины. Была сильная снежиая метель, на колесах, не имевших шин, налипали комья снега, и не было возможности доставить необходимую амуницию для войск и снаряды для артиллерии. Солдаты ие могли быть снабжены даже продовольствием.

Положение с продовольствием также оказывало существенное влияние на количество воинских частей, которые в результате мира с Россией могли быть переброшены для операций на западном фронте. Единственная надежда центральных государств получить продовольствие и важнейшее сырье заключалась в возможности эксплуатации России. Этого нельзя было осуществить без посылки значительных войск для оккупации окраинных земледельческих районов и тех районов в глубине России, где можно было получить нефть.

Вторжение в Россию отняло у Германии и Австрии некоторое количество дивизий. Большая часть из них, хотя и не все, состояла из солдат низкой боеспособности, но даже они, будучи переправлены на запад, могли бы занять спокойные участки и освободить боеспособные дивизии для отправки на боевую линию фронта. Они могли бы также оказывать помощь в качестве рабочих батальонов.

На основании всех этих соображений германский генеральный штаб пришел к заключению, что решающие бои должны иметь место как можно скорее.

Вот почему германское высшее командование не придавало решающего значения американской армии. Оно не считало, что интервенция этой армии могла иметь существенное значение ранее конца кампании 1918 г. Немцы были уверены, что разобьют во Франции одну из союзных армий, а может быть даже и обе, прежде чем американцы будут в состоянии оказать существенную помощь.

Их информация относительно развития американского рекрутского набора, а также относительно обучения и снаряжения американской армии, была в общем правильна. Они знали, что в США под знамена было призвано большое количество людей, но они также знали, что эта армия не была еще в полной мере подготовлена, и что ее снаряжение крайне недостаточно. При этом они были вполне убеждены, что загрузка морского транспорта перевозкой припасов для Антанты исключает всякую возможность интенсивной перевозки войск, в особенности пока продолжается подводная война. Их заключение по этому пункту было таково: «Мы не должны поэтому тревожиться относительно численности американских войск, которые Антанта будет в состоянии доставить в Европу».

Правда, в начале 1918 г. препятствие, созданное подводной войне установлением системы конвоирования судов, принудило германскую разведку пересмотреть свои расчеты. Но даже тогда немцы все еще не предвидели того, на что способен британский флот под давлением крайней необходимости. Они также недооценивали боеспособность американских дивизий. Они не сомневались в высоких достоинствах американских солдат, но считали невозможным обучить их за короткое время настолько, чтобы можно было их использовать где-либо, кроме спокойных участков западного фронта. Немцы считали, что только сравнительно небольшая часть американской армии может быть брошена на линию огня в критические месяцы 1918 т.

На этой же точке зрения стояли французские и британские военные авторитеты. Петэн думал, что на американскую армию нельзя рассчитывать до 1919 г.; наш генеральный штаб относился столь же недоверчиво к американским подкреплениям и еще более недоверчиво к их боеспособности.

Внимательное чтение политических документов, написанных во время войны немцами или союзниками, вскрывает одну общую черту: склонность противников ошибаться в расчетах при опенке силы и слабости друт друга, при оценке затруднений, с которыми каждый дз них встречается, и наличия ресурсов у каждого из них. Силу противника в некоторых случаях недооценивают, в других преувеличивают.

Эти ошибки относятся не только к военным проблемам. Они встречаются в политике, в законодательстве и в вопросах хозяйства. Трудно судить в любой данный момент, являются ли эти ошибки основой данной политики иди же результатом ее. Является ли ошибочная опенка фактов причиной неверной стратегии или принятый стратегический план объединяет неправильную интерпретацию фактов, — на этот вопрос окончательный ответ даст история.

В ответ на это Менсдорф заявил, что мы недооцениваем те новые течения в Германии, которые поддерживают новый порядок. Развитие парламентаризма в Германии зашло гораздо дальше, чем это обычно считают. Частая смена канцлеров объясняется тем, что теперь в Германии стало невозможным существование правительства, не имеющего большинства в рейхстаге. Такова реальная внутренняя природа всех, недавно происходивших скрытых политических кризисов.

Если мы ожидаем большего в настоящее время и ждем в Германии революции во время войны, мы сильно заблуждаемся. Германский рабочий класс высоко образован и обладает способностью управлять страной; даже до войны социалистическая партия в Германии была самой влиятельной в Европе. Но германские социалисты, конечно, не собираются последовать примеру русских. Однако все уверены, что как только кончится война и армии вернутся с фронтов, как только германский народ вернется к нормальному образу жизни, в Германии произойдут самые серьезные политические перемены.

Я заметил, что германское правительство отступило на задний план по сравнению с генеральным штабом, и что деятельность правительства приводила все больше и больше к укреплению господства военщины в Германии.

На это Менсдорф возразил с презрительным жестом, что весь военный режим, как только кончится война, будет сметен и германский народ сможет жить свободно.

Затем Менсдорф пытался перейти к условиям общего мира и сказал, что, по его мнению, пора уже открыть неофициальные переговоры между Англией и Германией, и если Австрия, как дружественная сторона, может быть использована в качестве посредника, она будет в высшей степени удовлетворена.

Я поблагодарил его, но сказал, что время для обсуждения мирных условий с Германией, конечно, еще не настало и что ни английский народ, ни английское правительство не намерены еще обсуждать мир с германским правительством, а потому наши переговоры должны быть ограничены исключительно вопросами, касающимися Австро-Венгрии.

Он согласился с этим, но не скрывал своего сожаления и несколько раз делал попытки начать обсуждение германских условий мира. Однако я решительно отказался входить в обсуждение этого вопроса.

Затем разговор перешел к связанным с миром территориальным вопросам, которые затрагивали интересы Австро-Венгрии. Менсдорф сам поднял вопрос о Польше, которая, по его словам, благодаря высокой культуре, имеет скорее западную, чем восточную ориентацию.

Я заявил, что с точки зрения обсуждавшегося нами вопроса существенно, чтобы в будущем польское королевство ие имело германской ориентации. Он ответил, что это мало опасно, ибо благодаря либеральной политике, которой следовала Австрия, более вероятно, что будущее польское государство будет сотрудничать не с Германией, а с Австрией.

Я заявил, что мы обещали независимость Польше, но если Австрия действительно порвет с Германией и осуществит указанную выше миссию, не исключена возможность некоторой связи между Австрией и Польшей и что присоединение Галиции к Польше может быть с этой точки зрения желательным. Он сказал, что решение польского вопроса в этом направлении может быть приемлемым для Австро-Венгрии и может даже понравиться и самим полякам. Имеются затруднения конституционного характера, но, но мнению Менсдорфа, будущую великую Польшу можно было бы втянуть в орбиту Австрийской империи.

Далее я потребовал, чтобы — если польский вопрос будет решен подобным образом и австрийское влияние благодаря этому сильно возрастет — были изысканы средства для удовлетворения разумных требований тех государств, которым мы дали различные обещания во время войны, т.е. Сербии, Румынии и Италии.

Менсдорф заявил, что сербский вопрос не представляет больших трудностей, поскольку Австрия заинтересована в его решении. Она недолюбливает основанную на убийствах династию Карагеоргиевичей и будет приветствовать гарантии, которые помешают Сербии стать еще раз центром интриг против Австрии. Он считает также, что Болгария должна удержать болгарские части Сербии и что было бы мудрой политикой согласиться с ней в этом.

Я возразил, что Сербия может в этом случае законно требовать компенсации и что следует подумать, не лучше ли даже с австрийской точки зрения последовать национальному принципу — присоединить Боснию-Герцеговину к Сербии и, открыв Сербии путь на Далматинское побережье, вовлечь выросшую таким образом Сербию в более дружественные отношения с Австро-Венгрией.

Он спросил, какие отношения я подразумеваю: свободный ли политический союз, или какой-то союз экономический. Я сказал, что не могу ответить на это, так как этот вопрос подлежит обсуждению совместно с Сербией, но что я считаю существенным для будущего мира в Европе проведение реорганизации по возможности на национальном базисе. Дальновидная политика Австрии в настоящее время могла бы умиротворить южные славянские народы и помочь ей осуществить ту великую миссию и политическую роль, которую ей готовит будущее.

Я указал, что не будет больше России, которая смогла бы раздувать как прежде антиавстрийские чувства среди южных славян, и это является лучшей гарантией, которую может иметь в будущем Австрия. Остальное следует предоставить мудрости государственных деятелей и справедливому перераспределению территории.

Менсдорф, казалось, был расположен к той точке зрения, которую я высказывал, хотя открыто и не выражал этого. Однако, когда я перешел к Румынии, Менсдорф с некоторым возбуждением заявил, что с Румынией покончено и что Австрия ничего не сделает для этой предательской страны; Венгрия не уступит Румынии ни пяди территории. Показательно, что зять Менсдорфа граф Аппоньи, настоящий пацифист, только несколько дней назад уверял его, что Венгрия скорее будет биться до последней капли крови, чем отдаст хоть часть своей территории Румынии. Менсдорф добавил, что только узкая полоска Трансильвании населена румынами.

Я указал в ответ, что значительные части Буковины и Бессарабии имеют преимущественно румынское население и что, поскольку Болгария также претендует на болгарскую часть Добруджи, вопрос об объединении румынского парода в одно государство также заслуживает внимания. Австро-Венгрии выгодно иметь на своем фланге дружественную и удовлетворенную Румынию.

Он заявил, что положение Буковины и Трансильвании различно, и он надеется, что не будет внесено никаких предложений, которые означали бы раздел венгерской территории, так как этому самым решительным образом воспротивятся венгры. Вопрос о Бессарабии Австрию не интересовал. У меня создалось впечатление, что он не возражает против моих предположений относительно Буковины.

Во время дискуссии по территориальным вопросам я намеренно воздерживался от слишком подробного обсуждения деталей, так как на этой стадии я намеревался сделать только предварительную разведку и убедиться в своих способностях разобраться в вопросах общей позиции австрийцев о территориальных уступках. У меня создалось впечатление, что Австрия склонна была пойти на компромисс и что наши умеренные н разумные предложения с ее стороны встретят серьезное и благоприятное отношение. Я не считал разумным продолжать переговоры на этой стадии, так как мы не только не знали точки зрения наших союзников, но, я даже сомневаюсь, пришел ли военный кабинет к предварительному решению по затронутым в этих переговорах трудным вопросам.

Этим закончился наш разговор днем. Вечером у нас был другой разговор, во время которого Менсдорф повторил попытку заставить меня обсуждать условия общего мира. Я, однако, от этого решительно уклонился, но позволил ему сделать несколько чрезвычайно пптересных заявлений, о которых я упомяну позднее. По-видимому, он полагал, что я только маневрирую, отказываясь обсуждать условия общего мира, а когда он, наконец, понял, что ошибается, то был глубоко разочарован. Он воскликнул, что в этом случае мы не стремимся к миру, и эта ужасная война будет продолжаться. Мозг Европы, сказал он, поражен; Америка становится финансовым и экономическим центром мира, а на другом конце света Япония накапливает силы и захватывает в свои руки ресурсы и всю торговлю Азии.

Если пройдет еще год подобных разрушений, положение Европы и цивилизации, жалкое уже и без того, станет непоправимым.

Я объяснил ему, как глубоко потрясен английский народ теми опасностями, которые заключает в себе будущая политическая система Европы в том случае, если Германия останется военным диктатором, и что мы намерены продолжать войну до тех пор, пока не будет достигнута победа или пока силы революции не сделают своего дела в Германии, как они сделали уже в России.

Наше положение настолько хорошо, что позволяет нам продолжать войну. Вступившая в войну Америка имеет гораздо большие реальные возможности, чем выбывшая из войны Россия. Франция мало пострадала в этом году; моральное состояние ее армии очень высоко, и она располагает вполне достаточными резервами для следующего года; а все наши ресурсы механической и живой силы мобилизуются только теперь для решительной фазы войны. Я объяснил ему, как изменилось с прошлой весны положение подводного и надводного флота и что мы теперь в состоянии, если потребуется, продолжать войну бесконечно, как во время наполеоновских войн. Угроза Германии не менее серьезна, чем угроза Наполеона в свое время, и английский народ готов отразить ее с еще большим энтузиазмом, чем наполеоновскую угрозу.

Он ответил, что это означало бы в действительности конец Европы. Стоит ли это в самом деле потраченных усилий? Он спросил, что это за туманная победа, ради которой должны быть принесены эти неисчислимые жертвы? В чем она должна заключаться, какой критерий избран для ее определения? Германская армия, конечно, не собирается поднять белый флаг и открыто унизиться, признав поражение. Она будет продолжать оборону так, как это умеют делать храбрые люди.

По его мнению, необходимо было ясно установить, что мы понимаем под победой. Он видит только одно мерило нашей победы: оно заключается в том, что мы должны окончательно определить наши цели и поставить перед врагом наши условия: враг должен либо принять, либо отклонить их. В противном случае война будет продолжаться по недоразумению, будет, так сказать, войной в темноте, в тумане. Если враг примет наши условия, мы выиграем, если же нет, — мы можем продолжать войну до тех пор, пока не заставим врага принять их.

Менсдорф настаивал на разумных условиях. Он доказывал, что следует подготовить принятие этих условий Германией посредством предварительных переговоров с Австрией, будь то с участием немцев, либо без их участия — по нашему желанию. Он не предполагает, что позиция немцев будет безрассудной. Бельгия, по его мнению, должна быть эвакуирована при условии, что не будут ущемлены германские экономические интересы, которые до войны были в Бельгии очепь велики.

Он не думает, что у Германии есть намерение аннексировать какую-либо из оккупированных областей России. Хоть он и не может этого утверждать, но будет очень удивлен, если Германия предъявит подобные требования.

Относительно Эльзас-Лотарингии Менсдорф заявил, что знает о больших трудностях в этом вопросе и попутно задал многозначительный вопрос: хочет ли Франция возвращения всей Эльзас-Лотарингии?

Далее он сказал, что немцы страстно желают возвращении своих колоний или некоторых из них и полагает, что они будут требовать большой компенсации, если мы откажемся их возвратить. Сверх того, они будут решительно протестовать против ведения после заключения мира экономической войны, так как она будет означать фактический бойкот Германии на мировых рынках. Такая экономическая война несовместима с новой международной системой, которую мы хотим создать после войны, и Австрия не менее чем Германия будет ей сопротивляться. Он выразил надежду, что намеченные нами цели будут справедливы, разумны и умеренны и если это так, то время для их осуществления настало. Для этого было бы в высшей степени желательно выяснить положение путем дальнейших неофициальных переговоров, в которых участие Германии не обязательно.

Я не входил в обсуждение этих общих вопросов, и граф Менсдорф продолжал с явной искренностью, что англичане и немцы — два величайших народа и что будущее всего мира зависит от этих народов и от их сотрудничества. Не в интересах мира полное поражение одного из них, даже если бы это и было возможно: такое поражение стадо бы источником новых бедствий для будущего человечества. Он серьезнейшим образом надеется, что разум восторжествует.

Я возразил, что, заботясь о будущем, мы не хотим, чтобы корень зла продолжал существовать и мог вырасти вновь в будущем. Не из какого-либо духа воинственности, но из отвращения перед войной мы готовы претерпевать ее бедствия в настоящее время, чтобы положить им конец навсегда.

Это мое утверждение Менсдорф шутя отпарировал, сказав, что в настоящее время Антанта кажется более воинственной, чем центральные державы.

Этим закончились наши переговоры, и мы попрощались.

На следующее утро, 19 декабря, граф, удостоверившись, что я оставался еще день в Женеве, прислал спросить, не может ли он еще раз встретиться со мной. Поэтому я виделся с ним вновь в этот день, и он заявил мне, что хочет, чтобы мы оба окончательно уяснили себе некоторые вопросы. Во-первых, Австрия готова оказать нам какую угодно поддержку в том, чтобы побудить Германию к политике разоружения в отношении подводного флота и других вооружений подобного рода, а также к политике конференций и арбитража с целью предупредить воину в будущем.

Во-вторых, Менсдорф выразил глубокую благодарность за мое сочувствие Австро-Венгерской монархии. В будущем, когда Австро-Венгрия будет развиваться самостоятельно и независимо от Германии, она будет рассчитывать на нашу поддержку.

В-третьих он рассчитывает, что при заключении мира мы используем свое влияние на наших друзей, чтобы умерить их требования, и в этом случае Австрия приложит все усилия, чтобы справедливо удовлетворить нас.

В ответ я повторил некоторые из взглядов, изложенных уже в предыдущих переговорах. Я добавил, что Австрия имеет в настоящее время возможность проявить высшую государственную мудрость и всем содействовать в том, чтобы добиться скорейшего удовлетворительного и прочного мира. Она должна освободиться от германского влияния и начать жить своим умом. Она должна также уступить в некоторых мелочах, чтобы оказаться достойной великой роли, которая ей, возможно, предназначена историей.

Он возразил, что после отвратительного поведения соседей, в особенности Румынии и Италии, уступить очень трудно, но Австрия готова пойти нам навстречу, если мы сдержим слово и не предъявим несправедливых требований.

Скоро я, однако, заметил, что он в действительности думал о чем-то другом. Потом он открыл это. Он сказал, что война должна быть кончена и что Австрия горячо желает быть орудием осуществления мира. Сепаратный мир невозможен, но Австрия, симпатии которой в действительности на стороне Англии, желает и в будущем сотрудничать с ней. Австрия готова стать посредником между великими врагами — Англией и Германией — и сделать все от нее зависящее для заключения мира. Австрия готова и страстно желает сделать все, что возможно. Нам особенно не следовало бы разъединяться теперь, когда переговоры уже начались.

Он выразил надежду, что мы встретимся снова для продолжения наших переговоров, если возможно, более детальных. Он выразил уверенность, что в следующий раз на переговоры прибудет граф Чернин, если мы захотим говорить с более авторитетным лицом, чем сам Менсдорф. Он надеется, что в таком случае можно будет назначить место встречи ближе к австрийской границе.

Если мы не желаем говорить с германцами, переговоры могут снова ограничиться австрийской точкой зрения на мир. Если же мы снова пожелаем иметь дискуссию по более общим вопросам, но все еще не совместно с германцами, мы можем использовать Чернина, который сочувствует английским идеалам и может с успехом устранить трудности предварительных переговоров с германцами.

Oн выразил надежду, что посредники, к которым мы прибегали для установления связи в этот раз, будут снова использованы для той же цели и что мы вскоре встретимся снова.

Он еще раз вернулся к теме о победе и сказал, что говорить о победе значит поддаться заблуждению. В то время как Германия имела успех в Центральной Европе, Британская империя одержала гораздо более крупные и важные победы во всем мире и обладает в настоящее время полным контролем над всеми территориями за пределами Центральной Европы. Победа в очень важном отношении была уже за нами, и было бесполезно проливать кровь десятков и сотен тысяч юношей Европы во имя большего военного успеха, который, может быть, и не будет достигнут.

Я повторил ему то, что сказал уже раньше: я не думаю, что мы готовы говорить с Германией, но мы учтем его предложение положить настоящие переговоры в основу будущих встреч и будем иметь в виду то, что он сказал о Чернине. Если, со своей стороны, австрийцы пожелают снова говорить с нами, им следует использовать те же средства, если тайна не потребует обращения к другим каналам.

Затем мы расстались.

В заключение я хочу сказать, что у меня нет ни малейшего сомнения, что та линия, которой мы придерживались в отношении Австрии, окажется наиболее успешной и плодотворной. Она, по-видимому, произвела глубокое впечатление на графа Менсдорфа. Австрии дали возможность из бездны ее унижения и отчаяния увидеть дневной свет, и я думаю, что Австрия напряжет все своп силы, чтобы заставить Германию принять умеренные условия мира. После этого Австрия постарается с нашей помощью возвратить себе и утвердить политическую независимость от Германии. Окажется ли в самом деле по душе ее государственным деятелям идея демократической Австрии, покажет будущее.

Во всех этих переговорах я намеренно воздерживался от малейшего упоминания о Турции'.

Между тем, германцы чувствовали необходимость дать какой-то ответ на мирные декларации государственных деятелей союзников. Они знали, что не только весь мир, но и германский народ ждет этого ответа. Продолжение войны или конец ее зависели не от голоса Австрпи, а от ее могучего союзника — Германии. Между кайзером, Гинденбургом, Людендорфом и германским канцлером происходила длительная переписка на эту тему. Эти письма и их содержание не были, конечно, известны союзникам в то время, но с тех пор они увидели свет.

Как показатель отношения Германии к вопросу о мире в начале 1918 г. знаменательно письмо Гинденбурга к кайзеру от 7 января.

Цитирую письмо фельдмаршала Гинденбурга к кайзеру:

'Генеральный штаб

7 января 1918 г.

Ваше Величество соблаговолили приказать, чтобы генерал Людендорф и я приняли участие в мирных переговорах. Делая так, Ваше Величество осуществляет наше право и обязанность помочь тому, чтобы были приняты предосторожности и чтобы мир был заключен на условиях, соответствующих жертвам и достижениям германского народа и армии. Необходимо также, чтобы мир усилил нас материально и дал нам столь сильные границы, чтобы, наши противники побоялись затевать войну о ближайшем, будущем.

Во всех дискуссиях под председательством Вашего Величества совместно с канцлером мы указывали на важность защищенных границ, как на жизненный вопрос для Германии. Сомнительно, будут ли достигнуты такие границы, и это меня сильно беспокоит…'

Затем в письме следуют длинные жалобы на то, что взгляды штаба и армии относительно Австрии, Литвы и Польши не учитываются. Гинденбург особенно негодовал на уступку Австрии в польском вопросе. Указывая на критику армии со стороны, он зловеще добавляет: «Я не могу подавить опасения, что самый характер переговоров и результаты Бреста окажут неблагоприятное влияние на настроение армии».

Наиболее важным параграфом из всего письма является следующий:

'Настроение армии в настоящее время подвергается большому испытанию. Чтобы обеспечить себе то мировое политическое и экономическое положение, какое нам нужно, мы должны разбить западные державы. Поэтому Ваше Величество отдали приказ о наступлении на западе. Это означает, что потребуются величайшие усилия и величайшие жертвы. После того что произошло в Бресте, я сомневаюсь, получим ли мы при заключении мира победу, которой требует наше господство и которая была бы достойна наших жертв. В этом случае неизбежно ужасное разочарование для вернувшейся домой армии и для народа, который должен будет нести бремя чудовищных налогов…

Я твердо убежден, что наше мнение согласно с идеей укрепления монархии и господства Германии, в то время как победа противоположного мнения может только низвести Германию с той высоты, на которую подняли ее Вапте Величество и Ваши августейшие предки'.

После опубликования речи президента Вильсона с его знаменитыми 14 пунктами о мире и моей речи по этому поводу германскому канцлеру графу Гертлингу и графу Чернину было поручено составить ответ от имени нашего противника. 24 января граф Гертлинг выступал в рейхстаге и после ссылки на брест-литовские переговоры, сказал:

'За последнее время государственные деятели враждебных стран, как вы все знаете, опубликовали две декларации. Я имею в виду речь английского министра г. Ллойд Джорджа от 5 января и послание президента Вильсона, опубликованное им на следующий день. Я охотно признаю, что г. Ллойд Джордж переменил тон. Он не употребляет больше бранных слов, и таким образом кажется, что он хочет снова выступить с претензией на умение вести дипломатические переговоры, на что я уже потерял всякую надежду.

Я не могу идти так далеко, как некоторые лица в нейтральных странах, которые видят в речи Ллойд Джорджа искреннее желание мира и даже дружественный нам дух. Правда, он заявил, что он не желает разрушать Германию и что он никогда этого не желал. Он даже находит слова для того, чтобы выразить уважение к нашей экономике, политике и культуре, но у него нет недостатка и в других выражениях, и между строк можно прочесть убеждение в том. что он имеет право быть судьей в деле по обвинению Германии во всех видах преступлений.

Таков смысл этого выступления, господа, с которым нам, естественно, нечего делать и в котором мы пока не можем усмотреть никаких следов искреннего желания мира. Предполагается, что мы преступники, которых в настоящее время расположена судить Антанта'.

* * *

Затем граф Гертлинг перешел к подробно разработанной защите линии поведения Германии в войне и изложил причины упорства Германии в вопросе об Эльзас-Лотарингии. Его заявление о том, что Германия не расстанется с этими провинциями, было встречено в рейхстаге громким «ура».

«Оккупированные части Франции являются залогом в наших руках. Насильственная аннексия не является составной частью официальной германской политики. Условия и способ эвакуации этих территорий с учетом жизненных интересов Германии должны быть согласованы между Германией и Францией. Я могу только еще раз твердо заявить, что никогда не может быть поставлен вопрос об отделении имперских провинций. Мы никогда не позволим нашим врагам отнять у нас Эльзас-Лотарингию хотя бы и под прикрытием красивых фраз. Эльзас-Лотарингия все более и более срастается с германской жизнью, вполне удовлетворительно развивается экономически, и для 87 % ее населения родным языком является немецкий (громкие аплодисменты)».

Эти слова означали, что нет основания надеяться на мир. Даже провинции Франции, оккупированные немцами во время войны, возвращались только на каких-то «условиях».

Что касается России и Польши, то нам было грубо сказано Гертлингом, чтобы мы не вмешивались не в свое дело;

'Государства Антанты отказались присоединиться к переговорам, в то время как к ним обращались по взаимному согласию Россия и четыре союзные державы. Поэтому всякое вмешательство Антанты в настоящее время я должен отклонить от имени последних. Вопросы, с этим связанные, затрагивают только интересы России и четырех союзных держав.

Не Антанта, которая не находила ничего, кроме малозначащих обещаний для Польши и до войны никогда не защищала ее от России, а Германская империя и Австро-Венгрия освободили Польшу от царского режима, который подавлял ее наинональную индивидуальность. Поэтому следует предоставить Германии, Австро-Венгрии и Польше придти к соглашению о будущей политической организации этой страны. Мы хорошо справляемся с этой задачей, как то показывают переговоры и декларации прошлого года'.

Окончательным ударом для всякой надежды на мир было отношение Гертлинга к Бельгии:

«Что касается бельгийского вопроса, то мои предшественники по должности неоднократно заявляли, что никогда во время войны насильственная аннексия Бельгии Германской империей не была частью германской политической программы. Бельгийский вопрос относится к комплексу тех вопросов, детали которых будут урегулированы во время мирных переговоров. До тех пор, пока наши враги не признают безоговорочно положения, что целостность территории Германии и ее союзников представляет единственную возможную основу для мирных переговоров, я должен придерживаться того взгляда, которого всегда держался до настоящего времени, и должен отклонить всякое обсуждение бельгийского вопроса, пока не будет общей дискуссии».

Итальянские претензии он считал вопросом, касающимся только Австрии. Судьба арабов в Месопотамии и арабов и евреев в Палестине была исключительно делом турок. Турки ничего не сказали по этому поводу.

Из письма Гннденбурга и из речи Гертлинга видно, что германцы не были расположены обсуждать сколько-нибудь приемлемые условия мира. Они были уверены в победе. Действительные взгляды Гертлинга становятся яснее к концу его речи:

«Можете поверить мне, когда я утверждаю, что наше военное положение никогда не было столь благоприятным, как теперь. Высокоодаренные вожди нашей армии смотрят на будущее с нисколько не уменьшившейся уверенностью в победе. Во всей армии среди офицеров и среди солдат живет ничем не сломленная радость битвы».

* * *

Верховный военный совет Антанты, заседавший в Версале, 2 февраля 1918 г. рассмотрел все эти мирные декларации. В результате последовавшей дискуссии было решено опубликовать единую декларацию, которая подвела бы итоги сессии верховного военного совета. Декларация была опубликована в прессе союзных стран 4 февраля и включала следующий абзац:

'Верховный военный совет подверг самому тщательному рассмотрению последние высказывания германского канцлера и австро-венгерского министра иностранных дел, но не мог найти в них сколько-нибудь реального приближения к умеренным условиям, изложенным всеми союзными правительствами.

Убеждение еще больше углубилось благодаря тому впечатлению, которое производит контраст между официально декларированными якобы идеалистическими целями, с которыми центральные державы вступили в теперешние переговоры в Брест-Литовске и откровенно раскрытыми теперь планами завоевания и грабежа.

При таких обстоятельствах Верховный военный совет решил, что единственная неотложная задача, стоящая перед ним, заключается в продолжении войны с величайшим напряжением всех сил и в теснейшем и наиболее действенном сотрудничестве военных сил союзников.

Война должна продолжаться до тех пор, пока под давлением этих сил в настроении вражеских правительств и народов не произойдут перемены, оправдывающие надежду на заключение мира на таких условиях, которые не влекли бы за собой отказа перед лицом агрессивного и безжалостного милитаризма от всех тех принципов свободы, справедливости и уважения, к международному праву, которые союзники решили восстановить'.

Но если декларация наших мирных целей не вызвала благоприятного публичного ответа со стороны центральных держав, то один из наиболее видных министров, граф Чернин, втайне питал симпатию к нашим предложениям. Очень скоро после моей речи Австрия возобновила попытки сближения с нами. Наш посол в Берне получил извещение, что граф Чернин желает встретиться со мной в Швейцарии. Посол получил сообщение высокопоставленного австрийца, который посетил Швейцарию.

Анализ положения, данный этим австрийским чиновником, представляет самостоятельный интерес. Изложение его точки зрения дано в телеграмме сэра Хораса Румбольда, датированной 11 января 1918 г., краткое содержание которой я привожу ниже:

'Вчера г. Скшинский посетил Женеву для встречи с д-ром Пароди. По его заявлению, в последних обращениях г. Ллойд Джорджа и президента Вильсона есть ряд пунктов, относительно которых между правительством Его Величества и Австро-Венгрией имеется согласие.

Помимо этих пунктов есть другие, связанные с ними вопросы, из которых видно, что дальнейшее обсуждение может привести к удовлетворительному соглашению. Правительство Его Величества не должно считать, что комментарии части венской прессы по поводу взглядов г. Ллойд Джорджа представляют точку зрения графа Чернина или народной массы. Часть австро-венгерской прессы и почти вся пресса Германии контролируются фабрикантами средств вооружения, и эта пресса поднимает крик каждый раз, когда замечает появление проблесков мира. Граф Чернин, продолжал далее Скшинский, вынужден был вести титаническую борьбу в Берлине, чтобы получить согласие на формулу «мир без аннексий».

В день, когда декларация по этому вопросу была объявлена Кюльманом, граф Гертлинг едва осмелился покинуть свой дом, боясь быть освистанным толпой на берлинских улицах.

Часть германского общества фанатически поддерживает милитаристские планы аннексии, но есть также и значительная группа пацифистов, которая должна оказывать значительное влияние.

В качестве компенсации за получение согласия Германии на эту формулу мира граф Чернин был вынужден согласиться послать некоторые австро-венгерские полки на западный фронт, чтобы продемонстрировать солидарность Австрии с Германией. Обещанная таким образом поддержка выразилась в посылке двух или трех полков, которые находились уже в Бельгии или на пути в Бельгию. Г-н Скшинский считает желательным, чтобы в комментариях на эту тему пресса Антанты не придавала большого значения оказанной таким образом военной помощи, так как Германия получает ее фактически в результате шантажа.

Относительно Турции австро-венгерское правительство думает, что можно выработать такую формулу, которая обеспечивала бы значительную автономию Месопотамии, Сирии и Палестины без того, чтобы явно лишать Турцию какой-либо части ее территории. Во всяком случае г. Скшинский заявил, что если г. Ллойд Джордж желает иметь беседу с графом Черниным, то последний готов приехать для этого в Швейцарию'.

* * *

Кабинет сомневался, разумно ли, чтобы я принял приглашение. Встреча двух премьер-министров враждующих держав для обсуждения вопроса о мире являлась более официальным событием и поневоле привлекала бы гораздо больше внимания, чем частные разговоры между министром и бывшим послом. Кроме того, Чернин ие ответил на наш вопрос, заданный Менсдорфу, готова ли Австрия вести переговоры о сепаратном мире.

Лично я сильно сочувствовал тому, чтобы поддерживать эту связь с Австрией. Если бы этот метод привел к чему-либо, мы имели бы одним врагом меньше. Даже и в противном случае это имело бы тот эффект, что сделало бы австрийцев менее склонными враждовать с западными державами путем посылки войск во Францию. Я доказывал кабинету, что мы должны извлечь выгоду из всякого формального предложения, которое может повести к сепаратному миру с Австрией и может привести австрийскую армию в то же состояние бессилия и бездействия, в каком находилась русская армия в 1917 г.

Было решено, что не следует игнорировать любое серьезное предложение о мирных переговорах, и мы решили послать для встречи с графом Чершшым одного из членов военного кабинета. В течение нескольких недель мы обменивались сообщениями, но до конца февраля не могли организовать встречу. Переговоры не продвигались. Чернин хитрил, наше министерство иностранных дел ко всему придиралось.

Нежелание министра иностранных дел довести дело до конца объяснялось тем, что наши дипломаты подозревали Чернина в неискренности. Они считали, что он вел крупную игру во имя интересов Германии. Ясно было, что он кого-то предавал. Если его обращения к нам были искренни, то он предавал Германию. Если его речи не отражали его действительные намерения, тогда он играл опасную игру с нами.

Правда заключалась в том, что австрийское правительство колебалось в выборе между двумя сторонами и было в полном смятении. С одной стороны, Австрия была в ужасе перед приближением гибели и хотела избежать ее; с другой — она боялась могущественной Германии, которая сдавила ее железным кольцом. Наконец, мы пришли к соглашению, что генерал Смутс должен еще раз отправиться в мирное паломничество в Швейцарию, чтобы установить действительный смысл предложений Австрии.

Генерал Смутс взял с собой г. Филиппа Керра, и они оба прибыли в Берн 9 марта. Вначале казалось, будто в позиции Австрии произошла полная перемена и что она, наконец, готова ограничить дискуссию узкими рамками проблемы австро-венгерского мира. Казалось, что австрийцы в это время стремились выйти из войны, будь то вместе со своими союзниками или без них. Казалось, они были убеждены, что война продолжается вследствие аннексионистских стремлений Пруссии, и раз австрийцы вступили в переговоры о сепаратном мире, они готовы были выйти из орбиты прусского влияния и преобразовать свои учреждения на федеральных началах.

Г-н Керр по натуре был оптимистом, кроме того он был молод, и его доверие к людям ие было еще подорвано опытом. Он вначале восторженно отнесся к австрийским предложениям и из Берна телеграфировал мне:

'…Я думаю, что в зависимости от того, что скажет Скшинский, могут последовать значительные результаты из переговоров между Черниным и английским представителем по поводу возможного соглашения между Австро-Венгрией и Антантой. Мы считаем абсолютно необходимым разъяснить, что мы совсем не собираемся обсуждать условия мира с Германией. Возможно, что в конце концов три южных союзника Германии выступят совместно.

Я не считаю также, чтобы переговоры могли повлечь за собой какую-нибудь реальную опасность, если только они не приведут к разногласиям с нашими собственными союзниками или если они будут неудачны вследствие того, что соглашение не может быть достигнуто из-за наших неумеренных требований. В последнем случае Чернин отправится домой и объединит народ своей страны в борьбе против недопустимой алчности Антанты. Поэтому мне кажется существенным, чтобы, если состоится встреча с Черниным, мы обсудили возможно скорее вопрос об основах сепаратного австро-венгерского мира с нашими союзниками, в том числе с Сербией.

Если что-нибудь выйдет из встречи с Черниным, то он должен добиться заключения прелиминарного соглашения немедленно, если сам окажется достаточно благоразумным…'

* * *

Генералу Смутсу была дана инструкция, уполномочившая его действовать в этом направлении. Смутс имел длительную беседу с г. Скшинским, во время которой австрийский эмиссар выразил опасение Чернина, что Антанта просто пытается оторвать Австро-Венгрию, чтобы изолировать и погубить Германию. Генерал Смутс уверил его, что целью Антанты является прекращение войны на таких условиях, которые создадут справедливый и прочный мир, и при которых будет проведено всеобщее разоружение. Он добавил, что, к сожалению, брест-лптовский и румынский договоры, по мнению Антанты, противоречили этим принципам.

Керр писал об этом:

«…Результат обмена мнений 14 марта 1918 г. состоял в том, что если начнутся какие-нибудь новые переговоры, то они должны исходить из стремления достичь урегулирования всех спорных вопросов между Австро-Венгрией и Антантой. Основным принципом урегулирования споров должен быть не обмен одной территории па другую, а справедливость ко всем народам. Ни на какой другой основе нельзя было построить прочный мир. Понятно, что целью встречи было обсуждение практического применения этого принципа к спорным вопросам между Италией, Сербией, Румынией и Австро-Венгрией. Поскольку национальный вопрос живо затрагивает международные отношения, а отсюда и возможность прочного мира, то и его нельзя исключить из обсуждения, хотя бы он относился к вопросам внутренней политики. Совершенно понятно также, что союзные правительства откажутся вступить в обсуждение мирных условий с Германией».

Генерал Смутс, однако, сделал другой вывод из своей встречи с Скшинским. Именно Смутс полагал, что за время, истекшее между первой попыткой встречи и фактическим его приездом в Швейцарию, в позиции графа Чернина еще раз произошла перемена и что он охладел в своем стремлении вести переговоры с Антантой.

Эта точка зрения изложена в следующем меморандуме, составленном после встречи г. Керром.

'…Эта перемена могла произойти иод влиянием поражения России в результате германского наступления, сопровождавшегося улучшением военного положения Германии на западе. Граф Чернин, возможно, решил, что наилучшей политикой является отказ от сепаратных переговоров, с тем чтобы посмотреть, к каким условиям могут принудить нас военные неудачи или новое усиление пацифистских настроений среди гражданского населения союзников.

Кроме того перемена позиции может объясняться открытием переговоров с Америкой. Чернин, возможно, решил, что вести дело через Америку легче, так как США не связаны договором с Италией и поэтому более вероятно, что США будут придерживаться умеренных условий. США также являются державой, от которой Австро-Венгрия может, вероятно, получить наибольшую финансовую помощь.

И наконец, граф Чернин начал, может быть, понимать, что, раз начав переговоры с полномочным представителем Англии, он не сможет отступить назад вследствие того давления в пользу мира, которое оказывают народные массы внутри Австро-Венгрии. Начатые переговоры должны неизбежно привести либо к сепаратному миру, либо к краху монархии вследствие внутреннего раскола по вопросу о мире.

Если так, то ввиду чрезвычайно туманного политического положения в данный момент и понимая возникшие перед ним в начале переговоров затруднения, граф Чернин, возможно, заинтересован только в том, чтобы выиграть время, и стремится избежать компрометирующей его встречи, которая может иметь для него роковые последствия. На основании этого предположения, вполне согласующегося с теми объяснениями перемены позиции графа Чернина, которые дал г. Скшинский, мой приезд должен был поставить Чернина в очень затруднительное положение. Он действительно не имеет другого выбора, как только выжидать'.

* * *

Близость мартовского наступления и несомненно выражаемая германским штабом уверенность в успехе ослабила жажду мира в Австрии. При таком настроении вести дело было невозможно, и когда через несколько дней было успешно начато большое наступление, все вопросы о продолжении мирных переговоров отпали. Все, чего удалось достигнуть с помощью этих переговоров, это колебания Австрии по вопросу о посылке ее армии на смертельную борьбу на западном фронте.

Интересно поразмыслить, не без некоторого сожаления, о том, как отразилось бы на положении Европы заключение мира с Австрией весной 1918 г. Австрийская империя не распалась бы на несколько независимых государств, не всегда дружественных между собой. Образовалось бы, вероятно, пять-шесть автономных доминионов, верных австрийской короне и гармонично сотрудничавших в борьбе за общие интересы.

Что касается Германии, го мы не получали ни прямого, ни косвенного намека на ее желание заключить хмир, кроме как на условиях, которые не подлежали обсуждению. Германцы намеревались сражаться до тех нор, пока ие получат условий, которые поставили бы Германию в конце войны в лучшее территориальное и экономическое положение, чем то, в каком она находилась в 1914 г. Милитаристы не осмеливались идти обратно в Берлин после подписания договора, который был бы признанием того, что они разбиты.

Это была их война, война милитаристов, и они намеревались закончить ее с развевающимися победными знаменами. Они намеревались идти на крупный риск только ради такой победы, которая могла бы обеспечить им принятие продиктованных ими условий.

Людендорф убеждал политиков внутри страны поддержать наступательные действия его армии посредством хорошо разработанной пацифистской агитации, которая подорвала бы моральное состояние английского народа и заставила бы Англию менее охотно бросать в бой все своп силы. Он жаловался, что эти политики не помогали ему как следует с помощью такой пропаганды мира, которая ослабляла бы и разделяла враждебные Германии народы. Это было единственным мотивом Людендорфа в пользу мирных переговоров.

Это всегда казалось мне неправильным пониманием истории. Бывали случаи, когда сильная личность отдаляла, если не устраняла катастрофу, казавшуюся неминуемой и в конечном итоге неизбежной. Бывали также времена, когда сильный человек ускорял события, которые, не будь его, были бы надолго задержаны. Подобно тому как личности погружаются в праздность, нации становятся неподвижными. Сильное влияние может расшевелить и таким образом спасти их.

Львов и Милюков не могли бы руководить русской революцией, не мог бы это сделать и Керенский. Революция могла бы закончиться полной анархией и распадом России на бесчисленные мелкие и непримиримые государства, враждующие между собой из-за неясно очерченных границ, или она могла завершиться новой военной диктатурой. Россия привыкла к верховной власти военщины. Корнилов был очень близок к установлению такой автократии. Ленин устранил эту угрозу и через хаос, кровопролитие и страдания привел Россию к изумительному преобразованию, которое в случае успеха может изменить все мировое экономическое положение.

Единственная действительно сильная личность, вознесенная русской революцией, была больше заинтересована в свержении существовавшего общественного строя, чем в поражении немцев. Ленин был изгнанником из России, когда разразилась революция. Первые реформистские лидеры не проявляли особого желания приветствовать его.

Вскоре после того как разразилась революция, тень огромной фигуры Ленина начала подниматься над горизонтом. Впервые она упала на покрытый зеленым сукном сгол на Даунинг-стрит в виде донесения сэра Джорджа Бьюкенена, который в своем отчете от 30 апреля писал следующее:

'Петроград,

30 апреля 1917 г.

Как вы уже знаете из моих телеграмм, положение здесь продолжает оставаться почти в таком же состоянии неопределенности, как и раньше; невозможно сказать, что может случиться завтра.

Если послушать министров, то оказывается, что все идет хорошо и что правительство постепенно укрепляет свое положение; если же учесть мнение тех, кто знаком с делами правительства и Совета рабочих депутатов, то получаешь совершенно противоположное впечатление. По-видимому, между Керенским и Милюковым, происходит потасовка из-за знаменитой формулы «мир без аннексий». Поскольку большинство министров, по всей видимости, стоят на стороне Керенского, я не буду удивлен, если Милюкову придется уйти, так как, по сделанному им замечанию, он будет изменником, если откажется от проливов. Его уход будет во многих отношениях потерей, так как он представляет умеренные элементы в кабинете министров и придерживается здравой точки зрения в вопросе о войне. Но он не является сильным человеком и имеет так мало влияния на своих коллег, что никогда нельзя знать, сумеет ли он добиться принятия своих предложений. В случав его ухода нельзя сказать, кто будет его преемником. Но я надеюсь, что им во всяком случае будет кто-нибудь, кто может авторитетно выступать от имени правительства.

Я не буду удивлен, если завтра, в день празднования Первого мая, положение дойдет до кризиса. Если предстоят беспорядки и, возможно, новые уличные бои, то я предпочел бы, чтобы кризис наступил немедленно, чтобы мы могли покончить с ним, и чтобы страна могла уделить больше внимания войне. Военное положение, несомненно, весьма неудовлетворительно, но, как мне кажется, имеются признаки улучшения. Русские обладают такой счастливой способностью выходить из всяких переделок, что я, лично, не расцениваю это положение так же пессимистически, как некоторые из наших военных экспертов, которые судят о нем по плачевному недостатку дисциплины на некоторых участках фронта. Однако я опасаюсь, что армия не так скоро сумеет перейти в наступление, как в том пытались уверить меня некоторые министры. Об этом следует пожалеть, так как, чем скорее начнутся военные действия, тем лучше будет для внутреннего положения.

Чрезвычайно трудно высказать мнение о взаимоотношениях между Временным правительством и Советом рабочих и солдатских депутатов. Последний полностью реорганизуется. Состав его уменьшен до 600 членов, и назначен новый Исполнительный комитет. Эта реорганизация сделает его более умеренной, но в то же время более сильной политической единицей. Поэтому мало вероятно, что он откажется от борьбы за право контролировать и направлять политику правительства. Но если он действительно будет придерживаться умеренной политики, то будет возможно работать с Временным правительством в большем согласии, чем раньше.

Однако нельзя совершенно исключить возможность столкновения между этими двумя соперничающими организациями. По-видимому, прежние радикальные члены Совета, не вошедшие в реорганизованный Совет, собираются учредить свои собственный комитет. Я надеюсь, как вчера сказал Милюкову, что это не будет означать трех правительств вместо двух.

Я не думаю, чтобы Совет был склонен настаивать на скором заключении мира. Но он, повидимому, причинит нам много неприятностей по вопросу об условиях, на которых союзникам следует принять мир, и того толкования, которое должно быть дано слову «аннексия». Я предвижу главную опасность не столько в невероятной возможности выдвижения немцами благовидных мирных условий, сколько в том, что эти авансы могут быть подхвачены местными пацифистами, и что на правительство будет оказано давление с целью вынудить союзников на открытие мирных переговоров'.

'Нижеследующее бросает некоторый свет на сплетни в высоких кругах, которые явились прелюдией к падению несчастного царя, — писал также Бьюкенен. — Они сильно способствовали наступлению революции.

Феликс Юсупов, побывавший у меня как-то с поручением от императрицы Марии, рассказал мне, что, как ему известно, находящийся здесь тибетский врач опоил императора снадобьем, серьезно повлиявшим на его умственные способности.

Как-то раз Распутин повез его самого (Юсупова) к этому врачу. Когда Распутин заговорил о действии, оказываемом этим снадобьем, тибетец сказал, что если принимать его в течение некоторого времени, оно вызывает у пациента состояние равнодушия и полной апатии ко всему, что с ним происходит.

Юсупов сказал, что впоследствии он вырвал у Распутина признание в том, что император принимал это снадобье. Юсупов полагает, что оно в значительной мере является причиной ненормального поведения и почти детского безразличия, проявленного императором к потере престола.

Он (Юсупов) не мог сказать, кто побудил императора принимать это снадобье, но эта идея, повидимому, появилась у того, кто хотел сделать императора неспособным иметь собственную волю.

Почти такую же историю мне рассказывали великий князь Николай Михайлович и другие. После всего сказанного Юсуповым я думаю, что такое утверждение имеет некоторые основания'.

Это письмо звучит, как донесение из Парижа после падения Бастилии в те дни, когда сплетни о членах королевской фамилии приобретали все более и более клеветнический характер и когда Марат и Робеспьер пользовались ими, чтобы бросать вызов респектабельной революции жирондистов.

Керенский был человеком высоких идеалов, но обладал взвинченным и нервным темпераментом. Подобно жирондистам, он был одарен непревзойденным даром динамического красноречия, вызывавшим у аудитории любые эмоции. Но он слишком надеялся на свои ораторские способности и не подкреплял их действием. Этот недостаток обрек его на неудачу в тот момент, когда он столкнулся с людьми, первым импульсом которых являлось действие.

Ситуация требовала более жесткого человека, чем был Керенский. Одии из проницательнейших наблюдателей из числа посланных нами в Россию, генерал Нокс, ведавший в то время русскими делами, полагал, что «сердце народа было крепким, но требовались силы; эти силы можно было бы собрать, если бы в правительстве сидел хотя бы один человек сильной воли».

Союзники стремились оказать помощь, которая была в их силах, положению в стране и восстановить фронт против врага. Они полагали, что чистосердечное и дружеское усилие с их стороны для оказания России практической поддержки сплотило и объединило бы ее народ и сохранило бы его участие в войне в качестве действенной и боеспособной силы.

Однако с мощными силами, действовавшими против нас, велась лишь нерешительная борьба. В апреле Ленин и другие прибыли в Петроград через Германию. В течение первых месяцев летом 1917 г. их влияние постепенно возрастало, в то время как дисциплина в русской армии неуклонно снижалась.

Вот образный, но правдивый отчет о положении, составленный одним британским офицером, который в этот период смуты и беспорядка писал из Кронштадта следующее:

'…B данный момент положение в промышленности очень серьезно. Министр труда Скобелев торжественно выпускает декларации, которые звучат, как непонятный бред. Последней новостью в пятницу явилась декларация о конфискации банковских излишков. Министр торговли Коновалов подал в отставку в знак протеста против действий Скобелева, заявляя, что невозможно сохранить финансовое равновесие перед лицом бесконтрольных требований рабочих. Насколько я представляю себе, в условиях Запада Скобелев был бы сторонником государственного вмешательства, а Коновалов — либералом манчестерского толка. К несчастью, в России в данный момент не существует государства, которое могло бы что-нибудь контролировать. Люди бастуют, требуя 100 % прибавок к заработной плате с момента начала войны, 6-часового рабочего дня и уплаты жалованья за 6 месяцев вперед. Одной фирме предъявили требование о прибавках, которые в сумме примерно на 20 % превышают ее основной капитал.

Все осложнения рабочего вопроса, имеющие место в Англии, выступают здесь в видоизмененной форме. Цены в четыре раза превышает нормальные. Прибавьте к этому обман и коррупцию, с одной стороны, и полное отсутствие всякой организованности — с другой. Два года бумажной эмиссии (поговаривают, что правительство выпускает еще два миллиарда рублей) и два месяца революции завершают это повествование о простом развале.

Политическое положение характеризуется следующими явлениями. Кронштадт объявил себя независимой республикой. В основе этого замечательного акта не было ничего, кроме простой веры в мудрость и красоту децентрализации, которая в то время была модным словом. Местные республиканцы были искренне поражены, когда комендант крепости заявил, что, будучи служащим правительства, он вынужден уйти; они объяснили ему, что не хотят его ухода, так что же вынуждает его уходить?

Весь вчерашний день ходили слухи о том, что кронштадтцы собираются обстреливать нас. В течение всего дня к ним просачивались социалистические депутаты, чтобы дать им первый урок политграмоты. Сегодня получено сообщение, что правительство собирается атаковать Кронштадт, по одной версии, армией, по другой — миноносцами.

На следующей неделе предстоит железнодорожная забастовка. Я усиленно пытаюсь выяснить, имеется ли в Совете нечто вроде рабочего исполкома. Коммерческий атташе полагает, что там существует нечто вроде расчетной палаты, через которую проходят требования рабочих. Если такая палата действительно существует, то при наличии нерешительного, но искренне готового сделать что-нибудь Скобелева и рабочей фракции, фактически удовлетворяющей неограниченные желания рабочих, Гендерсону есть над чем поразмыслить.

Следующей после забастовки и Кронштадта темой дискуссии является вопрос: мир или наступление. Я склонен думать, что правительство намерено уговорить народ повести наступление летом в надежде на то, что тогда вопрос о мире отступит на задний план.

Я не питаю никаких надежд. Всем ясно, что Россия чувствует отвращение к войне.

Для всех ясна также еще одна вещь, а именно: в России никогда нельзя знать, что будет завтра'.

Письма современников, написанные опытными и наблюдательными людьми, которые проходили через испытания первых недель революции, проливают свет не только на отдельные конвульсии, но и на процесс перерастания недовольства в революцию в результате неразумного и неумелого руководства.

15 июня, перед самым назначением Керенского премьером, наш посол писал:

'…Положение в Петрограде тяжелое, как и прежде, чему не приходится удивляться, если учесть отсутствие надлежащих полицейских сил для поддержания порядка. Сильное беспокойство внушает правительству неопределенная позиция войск. Однако имеются признаки реакции, если не в пользу монархии, то устойчивого правительства, способного поддержать порядок и положить конец существующей анархии, которая неуклонно распространяется по стране.

Я убежден, что достаточно правительству начать действовать решительно, и оно поведет за собой народные массы. Из того, чго рассказывает мне Терещенко, видно, что правительство находит момент психологически подходящим для действия. Это означает, что правительство собирается отделаться от петроградского гарнизона и в случав необходимости использовать казаков, на которых можно полностью рассчитывать.

Результаты недавних выборов в городскую думу показали, что радикалы составляют только незначительное меньшинство; их положение будет, по-видимому, серьезно скомпрометировано, если, как надеется Терещенко, ему удастся доказать, что многие из их лидеров состоят на жалованье у немцев.

Созыв Всероссийского съезда Советов, который состоится через день иди два, будет новым и интересным фактором в существующем положении. Он превратит местный Совет в национальный и даст ему большую власть и влияние. Существует всеобщее предположение, что допущение рабочих и солдатских делегатов из провинций окажет сдерживающее действие. Если это подтвердится, то между Советом и правительством установится более тесное сотрудничество…

Что касается армии, то здесь перспективы внушают больше надежд, хотя, по заявлениям пессимистов, она совершенно неспособна предпринять наступление. Вместе с тем заявления министров звучат с большой уверенностью. По моему мнению, наступление определенно будет предпринято, как только будут преодолены трудности со снабжением и т.п. Но в какой степени успешно оно будет проводиться, является вопросом, который я ие берусь предугадывать…

После изложенного я виделся с начальником генерального штаба, и он сообщил мне, что последние сообщения с фронта были значительно более удовлетворительными, и что наступление будет предпринято в течение ближайших двух недель…'

Другое письмо от 24 июля из другого источника содержит следующее:

'Мы имели еще один кризис 22 и 23 июня, который, по мнению большинства, нельзя было ликвидировать без крупного кровопролития. Большевики призвали своих последователей произвести вооруженную демонстрацию против правительства, продолжающего войну, и за все связанные с ней бедствия. Распространялись листовки даже более мятежного характера, призывавшие к открытому насилию.

К счастью, правительство только что было поддержано вотумами доверия, вынесенными Всероссийским советом рабочих и солдатских депутатов и Всероссийским крестьянским съездом. Кроме того, эти две организации, поддерживаемые Исполнительным комитетом Петроградского совета и всеми социалистическими организациями, выпустили контрпрокламацию с призывом оставаться всем по домам. Правительство на три дня запретило всякие демонстрации. В результате вчерашний день прошел совершенно спокойно и таким же обещает быть сегодняшний день…

Результат можно себе представить. Мне кажется, что, чем долее можно было бы задержать кровопролитие, тем более вероятно, что его удастся вовсе избежать, а вместе с тем избежать и его возможных результатов. Несколько умелых арестов сделали бы свое дело, тогда правительство увидит, что время приспело.

Как вы знаете, Терещенко придает величайшее значение необходимости не ослаблять салоникского фронта в настоящий момент и хочет, чтобы весь вопрос был провентилирован в Париже…

В момент, когда пишется это письмо, дело выглядит так, как будто наступление действительно произойдет, но бесполезно даже пытаться предсказать результаты его. Большинство считает, что неудача его явится катастрофой. Несомненно, что теперь армия на фронте находится в лучшем состоянии, чем была раньше, но между отдельными дивизиями существуют резкие отличия в отношении «боевого духа», и только немногие из них хотят воевать.

Большинство здесь считает несомненным, что русские войска не согласятся провести еще одну зиму в окопах, каковы бы ни были на этот счет желания высшего командования. Это не значит, что такое мнение правильно; но с этой непредвиденной возможностью надо считаться.

В случае правильности такого предположения возникает вопрос, не является ли в общих интересах желательным, чтобы Россия заключила мир раньше, чем она будет раздавлена, если к тому же предположить, что к этому моменту выйдет из строя Австрия. Я сознаю огромные трудности, связанные с этим планом, и не думаю, чтобы в настоящий момент русское правительство согласилось выслушать такого рода предположение. Тем не менее, я обращаю Ваше внимание на это обстоятельство, потому что в течение некоторого времени пытаюсь придумать наилучший выход из затруднений на случай общего развала русской армии, когда выпадет первый снег'.

В начале июля, несмотря на внутренние затруднения в стране, русская армия под командованием генерала Брусилова предприняла наступление на немцев, и в одном месте ей удалось прорваться за неприятельскую линию на глубину семи миль на фронте длиной в 14 миль. Во время наступления она захватила 26 тысяч пленных и 84 орудия.

Но наступление не было продолжено. Армия не хотела воевать. Дисциплина исчезла. 10 июля генерал Нокс отправил донесение, в котором он описывал наступление и отмечал размеры, до которых дошли недисциплинированность и падение боевого духа во всей русской армии. Разложение и распад начались, по-видимому, среди низших чинов армии и явились результатом того недовольства условиями, которое преобладало с момента начала войны и раньше.

Вот описание положения, сделанное генералом Ноксом:

«Везде были налицо доказательства отсутствия дисциплины. Каждый бивуак кавалерийской части был полон лошадей, которые скакали взад и вперед без привязи. Каждая деревня была полна лошадей, которые часами простаивали на привязи, без корма, на солнце, в то время как их владельцы спали или присутствовали на митингах. Никто, казалось, не выполнял своей дневной работы, за исключением ротных поваров. Дороги вблизи фронта находились в позорном состоянии, и никто не пытался исправлять их, тогда как солдаты целыми днями купались и валялись на солнце. Ни один из виденных мною наблюдательяых постов не был надлежащим образом укреплен, а многие из них не были даже достаточно укрыты. Большая часть автотранспорта была передана 'делегатам», которые, повидимому, пользовались теперь приоритетом перед штабом и отделом снабжения. Большинство работников штаба было сменено незадолго до открытия военных операций. Все корпусные командиры и большинство дивизионных командиров были заменены в течение истекших трех месяцев…

Операции были отложены на два дня до прибытия военного министра, который вез с собой обращение Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов с призывом к войскам перейти в наступление. Керенский провел первый день в 11-й армии и встретил плохой прием во 2-й гвардейской пехотной дивизии, половина солдат которой отказалась выслушать его. В действительности, никто не знал, пойдет ли пехота в атаку; немногие из частей были настроены активно-мятежно. Кавалерия и артиллерия были крепки…

Зa исключением немногих полков, пехота хорошо начала операции…

Одпако продвижению сильно мешали отсутствие дисциплины и глупость солдат. Левому полку 16-й дивизии была поручена пассивная задача…

Наблюдательные посты были переполнены газетными корреспондентами, армейскими делегатами и бездельничавшими солдатами-зрителями, мешавшими офицерам работать…

В 2 часа пополудни я отправился в штаб седьмой армии, расположился в кабинете генерал-квартирмейстера и получал сведения об удачно развертывающихся событиях. Все были в хорошем расположении духа, но после 3 часов пополудни картина начала меняться.

74-я дивизия не шла вперед и жаловалась на тяжелый артиллерийский огонь на ее левом фланге. Главнокомандующий, который был с Керенским, по телефону сообщил, что большое количество солдат этой дивизии уходило в тыл, и распорядился отправить всех имевшихся в наличии делегатов для поднятия их духа.

В настоящее время на «делегата» смотрят, как на универсальное средство от всех болезней, но он не дает и половины того эффекта, какой давали сапог и кулак фельдфебеля в прежние времена…

Это отступление можно объяснить только состоянием моральной подавленности пехоты. На солдат угнетающе действовал артиллерийский огонь, к которому они ие привыкли, п в результате они продвинулись лишь настолько, насколько это позволяли разрушенные окопы неприятеля. Они потеряли большинство своих офицеров и не имели руководства в дальнейших действиях. Они знали, что дальнейшее продвижение связано с риском, тогда как отступать они могли, не боясь наказания. Закрепиться на новых позициях требовало много труда; поэтому они отправились обратно к своим старым, уже готовым укреплениям.

81-й чешский пехотный полк целиком сдался VI корпусу и на следующий день с оркестром во главе зашагал через Тернополь в тыл.

Двумя днями позже были опубликованы официальные сведения о русских потерях —17 339 убитых, раненых и без вести пропавших.

…Начальник военной связи юго-западного фронта 1 июля руководил эвакуацией раненых. Он сообщает, что в поезде с 850 раненых было только 15 настоящих раненых; остальные были ранены в руку, и он подозревал, что эти ранения были нанесены самими солдатами.

В ночь на 1 июля 19-я сибирская дивизия, а также корпусной штаб были сменены II гвардейским корпусом. Части XII корпуса дали понять, что они не пойдут больше в атаку. С того момента седьмая армия не тронулась с места.

Итак, в результате недовольства только в этом корпусе продвижение всей одиннадцатой армии должно было остановиться на 3, 4 и 5 июля.

Моральное состояние и дисциплина. Керенский назначил в каждую армию комиссаров для поддержания дисциплины. Все эти люди — признанные революционеры. Большинство из них провело по нескольку лет иа каторге. Комиссар одиннадцатой армии провел 6 лет на каторге в Сибири, комиссар седьмой армии Савинков был главным организатором убийства великого князя Сергея Александровича и после этого жил в Швейцарии. Как тот, так и другой работают в полном контакте с командованием, пытаясь восстановить порядок.

Я был поражен ужасным положением офицеров в одном из посещенных мною финляндских полков, эти офицеры были почти мальчиками, которые только что пришли в армию из военных училищ. Все они стремились сделать все, что было в их силах, и немедленно становились объектами незаслуженных подозрений.

Недавно на северном участке фронта в окопы явилось несколько германских офицеров, и произошла неофициальная дискуссия на тему о причинах войны. Русские и германские офицеры, конечно, разошлись во мнениях; но один из русских солдат заявил, что он предпочитает мнение германского офицера мнению русского офицера. Уходя, германские офицеры сказали русским, что «поистине огорчены» за них, так как их «положение ужасно».

Польская дивизия была наспех пополнена рекрутами-католиками из Волыни и Подолии. Дисциплина в ней была плохой, и солдаты в течение нескольких недель отказывались идти на фронт. Командир дивизии генерал Симон, хотя сам был поляком, просил о переводе его в русские войска, так как «ничего не мог поделать с поляками». Теперь в этой дивизии производилась чистка. Ротные командиры указывали комиссару тех солдат, от которых они хотели избавиться. Так например, один ротный командир сказал, указывая на одного из своих солдат: «Однажды ночью в походе я сбился с пути и заставил свою роту сделать крюк. Я услышал, как этот солдат сказал роте: 'Господа, я предлагаю бросить эту сволочь в реку».

Командир 1-й гвардейской дивизии говорил мне, что его офицеры являются мучениками, переживающими ежедневные пытки. Несколько ночей назад командир одной из рот егерского полка ехал верхом рядом со своим отрядом, как вдруг его солдаты закричали из темноты, чтобы он слезал, так как они не понимают, почему «буржуй» должен ехать верхом, когда они идут пешком. После того как он спешился, солдаты немедленно начали совещаться, не лучше ли предоставить ему возможность ехать верхом, так как по прибытии к месту назначения он сумеет быстрее разместить их по квартирам. Он вторично сел верхом, и опять они потребовали, чтобы он слез. Такого офицера нельзя считать хорошим, но так или иначе, он только следовал примеру, установленному его начальством и состоящему в том, чтобы во всем уступать солдатам.

Нельзя избежать неприятного вывода, что война в России все больше и больше рассматривается, как вопрос второстепенной важности.

По сообщениям нескольких газет, генерал Клембовский, главнокомандующий северным фронтом, в недавно произнесенной в Риге речи заявил, что теперешнее наступление имело большую важность, так как зимняя кампания невозможна, и что в скором времени все участвующие в войне стороны начнут переговоры о мире.

Керенский усиленно работает в качестве военного министра, но его специальность — революция, и он еще не вполне понимает, что единственный путь вызвать революцию в Германии заключается в том, чтобы разбить ее армию на поле сражения. Даже будучи на фронте он уделяет половину своего внимания Стокгольму. 1 июля мимо его наблюдательного поста провели первых трех захваченных германских пленных. Он послал спросить их не о том, какие части находятся на правом и левом флангах и в тылу германских войск, а к какой политической партии они принадлежат, и скоро ли будет революция в Германии. Они ответили, что не принадлежат ни к каким политическим партиям. Они ничего не знали о положении в Германии, но на фронте, где они находились в течение всей войны, не было никаких признаков революции.

За день до того, как мы отправились на фронт для наступления, я сидел в Бучаче с генерал-квартирмейстером седьмой армии, когда было объявлено о прибытии двух членов Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Они приехали для выступления по двум вопросам: войны и мира и учредительного собрания.

В речи, произнесенной перед комитетом одиннадцатой армии, прапорщик Крыленко, социалист-антимилитарист, заявил, что он организовал в 13-м финляндском полку плебисцит по вопросу о пути, по которому Россия должна была бы следовать в трех возможных случаях:

1) если бы союзники отказались от всех требований аннексии, но Германия не отказалась бы от них;

2) если бы и союзники и Германия отказались бы оставить мысль об аннексиях;

3) если бы союзники продолжали настаивать на аннексиях, а Германия отказалась бы от них.

По его заявлению, ответом в каждом случае явилось «война», в последнем случае «война против союзников».

Этот человек (Крыленко) спокойно размышляет о войне со всем миром. Он высказал убеждение в существовании тайных договоров между Англией и Германией.

Большинство офицеров приходит в трепет при мысли о четвертой зиме войны. Они часто цитируют замечание Гинденбурга о том, что на войне победит тот, у кого окажутся крепче нервы, и признают, что у русских раньше других не выдержали нервы.

Корнилов сказал мне, что считает наступление последним шансом и что экономическое положение России и развал железных дорог сделают невозможным продолжение войны в течение четвертой зимы. В связи с этим представляет интерес отчет американской железнодорожной комиссии по указанным вопросам.

Заслуживает упоминания мнение Игнатьева, который командует теперь 1-й гвардейской пехотной дивизией, способного человека и, вообще говоря, редкостного оптимиста. Он — младший брат графа Игнатьева, бывшего министра народного просвещения, а его отец был послом в Константинополе.

По мнению Игнатьева, мир существенно необходим для России, так как в противном случае в ближайшее время произойдет всеобщая резня. Продолжение войны ведет страну к экономическому краху. С самого начала крестьяне ненавидели войну, которая только в первый ее период пользовалась популярностью среди образованных классов общества.

Он сказал: «Если бы вы теперь вышли на площадь и объявили о немедленном окончании войны при единственном условии возвращения Николая Романова, то все немедленно выразили бы свое согласие и прекратились бы всякие разговоры о демократической республике». (Я полагаю, что это верно. Революция явилась восстанием против гнета войны, а не протестом, как это сначала пыталась изображать английская пресса, против того половинчатого воодушевления, с которым бывшее правительство вело войну.)

Я спросил Игнатьева, окажет ли пересмотр мирных условий какое-нибудь влияние на русское общественное мнение. Он сказал, что окажет на сознательных людей, но что солдатская масса только ищет предлога, чтобы спасти свою шкуру. Солдаты не принадлежат ни к партии большевиков, ни к партии меньшевиков; они просто шкурники чистейшей воды.

Я отметил, что если Германию не разобьют так, как она того заслуживает, то вся вина за это ляжет на Россию. Он согласился и заявил, что в этом случае, по его твердому убеждению, ни один иностранец не будет разговаривать с русским на протяжении последующих двадцати лет. Будь он на месте Англии, он постарался бы выбраться из войны, пока еще это было возможно'.

* * *

На межсоюзной конференции, состоявшейся в Париже 25 п 26 июля, мы обсудили русский вопрос в связи с тревожными сообщениями из России. Было совершенно ясно, что Керенский и его правительство совершенно потеряли контроль над общим положением. Отмена смертной казни и, в значительной мере, неспособность офицеров накладывать какие-нибудь иные взыскания за недисциплинированность сделали борьбу с дезертирством и даже с неподчинением приказам невозможной. Но сомнительно, чтобы какие-нибудь взыскания могли еще восстановить дисциплину; возможно, что применение их привело бы к открытому мятежу.

На самом деле, положение Керенского было отчаянным. Ему приходилось на фронте подтягивать и организовывать армию, которая быстро распадалась, превращаясь в беспорядочный сброд. Одновременно ему приходилось принимать меры против мятежей и бунтов в столице и вокруг нее. Большевики беспрестанно устраивали заговоры, чтобы подрывать его власть в те моменты, когда он считал ее окончательно установившейся.

Был ли когда-нибудь другой человек в более опасном положении? Чтобы руководить и управлять в такой обстановке, требовался вождь с исключительной волей и решительностью. Керенский был гениальным человеком, но не был гением действия.

На Парижской конференции британский представитель передал меморандум, содержавший следующие предложения по оказанию помощи России:

'Союзные правительства должны пойти на любые жертвы, чтобы удержать Россию в коалиции и путем предоставления ей поддержки во всех жизненных областях влить в ее правительство энергию, необходимую, чтобы любой ценой продержаться до конца…

Для выполнения этой программы Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — единственные державы, имеющие возможность действовать в России, должны незамедлительно придти к соглашению о степени участия их в этой помощи.

Вопросы пропаганды внутри страны и финансово-экономической помощи подлежат компетенции заинтересованных правительств и не рассматриваются; в настоящем меморандуме.

С точки зрения военно-экономической помощи представляется, что деятельность союзников может быть распределена между ними следующим образом: Англия займется военным флотом; Франция — армией; Соединенные Штаты займутся реорганизацией транспорта.

В разрешении этой задачи по реорганизации России Япония, возможно, могла бы принять участие доставкой материалов и технических сил'.

На военной конференции, созванной 26 июля, присутствовали генералы Кадорна, Робертсон, Першинг, Петэн и Фош. В их выступлениях указывалось на те серьезные последствия, которые, по их предположениям, будут иметь место, если Россия покинет дело союзников.

Крах России будет чреват следующими последствиями.

В политическом отношении. Он видоизменит политические цели Антанты. Поэтому рекомендуется, чтобы правительство немедленно обсудило и решило, какие новые цели должны быть выдвинуты.

В экономическом отношении. Он предоставит в распоряжение центральных держав огромные ресурсы России, особенно хлеба, и этим самым значительно снизит эффективность блокады.

В моральном отношении. Он приведет, особенно в отношении мелких союзников на Балканах, к глубокой депрессии, которая может заставить их искать сепаратного мира. Совершенно очевидно, что Румыния будет вынуждена разделить судьбу России. Более того, освободится некоторое количество турецких дивизий для увеличения сил, находящихся в распоряжении противника.

* * *

Между тем, события в России двигались быстрыми шагами, слишком быстрыми, чтобы их можно было регулировать. В Петрограде возник кризис в связи с вопросом о признании автономии Украины, и четыре миинстра-кадета подали в отставку. В Петрограде происходили беспорядки и уличные бои. Влияние, оказываемое столичными новостями на фронтовые части, было потрясающим. Они бросали окопы, орудия и боеприпасы немцам, даже не пытаясь как-либо отразить немецкое наступление.

Когда происходило заседание Парижской конференции, на пути к нам находилось донесение нашего посла в Петрограде, которое содержало яркое описание царившего там хаоса и начинавшихся беспорядков и мятежей, которым, хотя они и были временно подавлены, предстояло повторяться и разрастаться до тех пор, пока последние остатки порядка и способности управления не погибли в море анархии.

Донесение сэра Джорджа Бьюкенена, датированное 23 июля 1917 г., описывает, как, узнав 16 июля об отставке четырех кадетов, членов правительства, он отправился к Терещенко, которого нашел больным в постели.

Терещенко был возмущен и ворчал по поводу дезертирстве кадетов во главе с Милюковым из-за украинского вопроса, в результате чего распадалось коалиционное правительство. Но он, очевидно, не подозревал о буре мятежа и гражданской войне, которая была неизбежна в столице. Действительно, история, рассказанная в этом ярком письме, еще раз проливает свет на ту историческую истину, что успешные революции обычно являются следствием тупости лишенных воображения людей, обладающих властью, которые спорят между собой о ничтожном ремонте, обновлении и украшении государственного здания, когда все основание его качается и готово рухнуть. Терещенко беспокоился относительно Константинополя, Милюкова тревожил вопрос украинской автономии; а тем временем вся Россия была объята пламенем революции.

Письмо Бьюкенена продолжает повествовать о том, как в этот самый вечер грузовые и легковые автомобили, наполненные вооруженными солдатами и пулеметами, начали наводнять улицы Петрограда. Наконец, выстроилась длинная процессия.

«Она состояла из большого количества рабочих и из трех полков в полном вооружении, несущих плакаты с обычными надписями: 'Долой десять министров-каниталистов», «Долой войну», «Дайте нам хлеба»; и т.д. Большинство участников прошли через Марсово поле в город. Вскоре после этого мы услышали выстрелы за зданием посольства, и многие из толпы бросились бежать вниз по набережной.

В течение большей части ночи во многих районах города происходила ружейная и пулеметная перестрелка. На нескольких автомобилях вооруженные солдаты поехали на Варшавский вокзал арестовать Керенского, но, к счастью, прибыли туда через четверть часа после его отъезда. Другие автомобили отправились в официальную резиденцию князя Львова, чтобы арестовать его и некоторых из его коллег, собравшихся там на совещание. Однако мужество изменило солдатам; хотя военная охрана отсутствовала, мятежные войска, получив приглашение войти и переговорить с министрами, заподозрелн наличие какой-то ловушкп и ограничились реквизицией автомобилей министров…'

Правительство держало наготове казаков, но не использовало их для активного восстановления порядка; улицы были заполпены толпами и войсками; между отдельными группами происходили столкновения. На следующий день положение приняло более мрачный вид в связи с прибытием нескольких тысяч матросов из Кронштадта, являющегося теперь рассадником большевизма. Произошла еще одна грандиозная демонстрация, и возникли повые уличные бои.

По этому поводу Бьюкенен пишет следующее:

«Во вторник к вечеру я испытал настоящий страх по поводу того, что правительству придется капитулировать, так как оно по существу находилось во власти мятежных войск, у которых не оказалось, однако, ни капли храбрости и которые не имели надлежащего руководства. Положение спасли казаки и немногие войска, вышедшие на улицу для защиты правительства. Дело дошло до того, что Чернов, социалистический министр земледелия, подвергся грубому обращению со стороны мятежных войск и был временно арестован. Когда мы обедали, казаки атаковали кронштадтских матросов, собравшихся в сквере посольства, и обратили их в бегство. После этого казаки прошли вверх по набережной, но немного спустя попали под перекрестный обстрел и понесли тяжелые потери. Мы увидели нескольких лошадей без всадников, галопом несущихся обратно. Немного позже два казака, которые возвращались с пленником, подверглись нападению нескольких солдат под самыми нашими окнами и чуть не были убиты…»

В донесении описывается, как эти беспорядки развивались в дальнейшем и как они постепенно были подавлены. Следующий день, среда, был сравнительно спокоен, а в четверг главные отряды мятежных войск были окружены. В пятницу произошли новые спорадические выступления, а затем воцарилось временное спокойствие.

Бьюкенен отмечает тесную связь между этим мятежом и ходом германской кампании. Он пишет:

«…Русское отступление, как бы серьезно оно ни было, особенно если учесть, что русские бросали на поле сражения тяжелую артиллерию, пушкп и военные припасы, обеспечило правительству полную поддержку Совета и социалистов, которые теперь предоставили правительству неограниченные полномочия искоренить недисциплинированность в армии и анархию в стране…»

Бьюкенен проявлял оптимизм — излишний, как показали последующие события, — полагая, что этот отпор большевикам будет иметь длительный эффект:

'В этой стране всегда было трудно заглядывать далеко вперед. Но, несмотря на сообщения с фронта, я смотрю на положение в целом с большей надеждой, чем некоторое время назад.

Хотя промышленное, экономическое и финансовое положение продолжает оставаться серьезным, имеется перспектива постоянного правительства, хотя бы нам пришлось некоторое время ждать, пока мы будем иметь результаты деятельности нового правительства. До тех пор пока продолжала царствовать анархия, нельзя было надеяться на кардинальное улучшение положения; но восстановление порядка должно было благотворно отразиться на всех отраслях жизни нации…'

* * *

К несчастью, восстановление порядка было далеко от своего завершения. Не было устойчивого фундамента, на котором этот порядок мог быть восстановлен. Сцены дикого хаоса 16 и 17 июля, которые так ярко описал Бьюкенен, — никем не возглавляемые толпы, двигающиеся взад и вперед, восставшие войска, направляющиеся для ареста членов правительства, уличные бои и безответственные убийства — иллюстрировали положение вещей в России в то время. За исключением казаков, не было никаких вооруженных сил, на которые можно было бы рассчитывать в отношении выполнения приказов. У правительства не было человека, обладавшего достаточным авторитетом, широтой кругозора и твердой рукой, который нужен был для подавления восстания и для установления единства и порядка. Единственный человек в России, который был достаточно сильным для этой цели, был на другой стороне баррикады.

Бьюкенен ясно сознавал, как много в этом кризисе зависело от качества руководства, которое могло появиться на сцене.

В своем донесении Бьюкенен высказывает предположение о составе реконструированного правительства, и сопровождает свою информацию комментариями относительно отдельных лиц:

'Церетелли, по-видимому, будет министром внутренних дел, но, как говорит мне Терещенко, он слишком большой идеалист для этого поста и вряд ли долго останется на нем. Некрасов, который будет выполнять функции председателя Совета министров в отсутствии Керенского, не внушает доверия, так как он слишком непостоянен и не один раз менял партии с целью улучшить свое личное положение. Его стремление — сделаться премьер-министром. Тем не менее он способный и сильный человек.

Из социалистических министров наиболее влиятельными являются Скобелев и Чернов. Говорят, что первый слишком непостоянен и не очень умен, тогда как последнего считают очень способным, но совершенно ненадежным и незаслуживающим доверия. Вчера князь Львов рассказал моему приятелю, что он считает Чернова самым опасным человеком в революционном движении'.

Зависть, соперничество и мелкие ссоры, царствовавшие в среде реформаторов, привели их на край пропасти. Неудивительно, что все они рухнули в нее и потянули за собой дело, которое они с любовью создавали. Как мало они, с подозрением относящиеся друг к другу, знали о действительно опасных людях, которые подстерегали их всех! У них создалось такое впечатление, что они уже покончили с Лениным. Они боялись только реформаторов в своей собственной среде. Чем способнее были эти реформаторы, тем больше недоверия они внушали. Они завидовали честолюбивым стремлениям Некрасова. Их приводили в панику социалистические проекты Чернова. И вскоре они были сломлены неумолимой целеустремленностью Ленина.

В заключение, наш посол сообщал о движении, которое предпринималось в России с целью установления ее будущего правительства по английскому образцу. Бьюкенен повторяет замечание князя Львова по поводу того, что раньше, чем закончится год, Россия будет иметь конституционную монархию. Это поразило Бьюкенена, как симптом той внезапной перемены в чувствах против радикального социализма, которую он надеялся увидеть. Он заключил свое донесение словами:

«Мы снова имели бы монархию в России, если бы только был подходящий кандидат на царский трон; но я не знаю никого, кто бы мог привлечь на свою сторону симпатии русского народа».

* * *

4 августа наш военный атташе писал:

'Если судить по теперешнему положению вещей, то страна движется прямо к развалу. За последние две недели не было предпринято никаких шагов к восстановлению престижа офицеров и дисциплины в тыловых войсках. До тех пор пока в тылу не восстановят дисциплины и не заставят войска сражаться, невозможно принудить рабочих работать в железнодорожных ремонтных депо и в угольных шахтах. Если же они будут продолжать работать, как теперь, то зимой произойдет окончательный развал железнодорожного транспорта с неминуемым голодом в армии и Петрограде.

В настоящий момент Керенский, обладающий магнетическим влиянием на министров, является единственным человеком, который еще не понимает необходимости дисциплины. Ни один из его непосредственных военных советников ие является человеком с сильным характером. Социалисты предпочитают вести войну классовую, а не войну расовую.

Церетелли и другие думают, что они могут вести обе войны одновременно. Мы должны ясно заявить русскому правительству, что это невозможно'.

6-го от него была получена вторая телеграмма:

«Один из офицеров генерального штаба жаловался на холодность отношения Англии. Он сказал, что наше мнение имеет больший вес, чем мнение любого другого союзника. Он предложил, чтобы в парламенте было заявлено о сочувствии России в ее затруднениях и одновременно дан тонкий намек, что, хотя мы готовы на любые жертвы для помощи России с сильным правительством, наш долг по отношению к нам самим и нашим другим союзникам может заставить нас усомниться в целесообразности оказания помощи правительству, которое медлит с принятием необходимых шагов для восстановления дисциплины».

5 августа генерал Корнилов, прекрасный солдат, в течение нескольких месяцев находившийся в опале за критику правительства, которое, по его мнению, не обладало твердостью в обращении с армией, был восстановлен в качестве главнокомандующего русскими армиями вместо генерала Брусилова.

У правительства Советов он не пользовался авторитетом. Оно рассматривало его скорее как контрреволюционера; но после назначения его на пост главнокомандующего нападки на него прекратились, Керенский согласился дать Корнилову полную свободу действий.

Сэр Виллиам Робертсон сказал, что он питает большие надежды на то, что это назначение приведет к восстановлению дисциплины и к возрождению русской армии. Однако, несмотря на это, из Петрограда продолжали поступать пессимистические сообщения, и нам говорили, что в 1917 г. бесполезно ожидать дальнейшей военной поддержки от России.

С помощью технической железнодорожной миссии Соединенных Штатов союзники пытались реорганизовать русские железные дороги, так как транспортные затруднения в России были, по-видимому, одной из главных причин ее бедствия. Но русский темперамент не способствует илп, по крайней мере, не способствовал в те дни деловой постановке работы. Выяснилось, что миссия по независящим от нее причинам не была в состоянии справиться с положением.

На межсоюзной конференции 8 августа русский вопрос был внесен на обсуждение; русскому правительству была отправлена нижеследующая телеграмма:

'Представители Союзных правительств, собравшиеся в Лондоне 7 августа, с самой искренней симпатией приветствуют смелую попытку реорганизации, которую Временное правительство и его глава проводят в России.

Они с удовлетворением отмечают, что в этот трагический час все силы России сплотились вокруг правительства для укрепления его мощи и что народная воля, которая с каждым днем выражается все в более и более определенных формах и через посредство более совершенного представительства, громко заявляет о необходимости национальной обороны.

Они шлют свои самые сердечные приветствия г. Керенскому и его коллегам и выражают твердую уверенность в том, что их правительство справятся с положением и восстановит жесткую дисциплину, которая безусловно необходима. Только с помощью дисциплины русская армия в равной степени обеспечит народную свободу, честь нации и осуществление целей войны, общих для всех союзников'.

* * *

7 сентября военный кабинет вновь обсудил положение и рассмотрел просьбу о присылке вооружения для России. Члены кабинета решили, что «снабжение оружием являлось частью общего вопроса о том, должны ли мы продолжать поддерживать Россию, несмотря па отсутствие дисциплины в русской армии и тяжелое экономическое положение России».

На этом же совещании кабинета генерал Нокс, только что вернувшийся из России, сделал доклад о положении вещей в этой сумасшествующей стране.

Он сообщил следующее:

'…Существуют три мощные силы, стремящиеся заставить русских заключить сепаратный мир.

Огромная масса солдат не хотела воевать. Они не хотели воевать до революции, но их принуждали к этому офицеры.

До революции случаи нарушения дисциплины были редки; теперь они стали обычны.

Во-вторых, рабочие предъявляют колоссальные экономические требования к предпринимателям. Английские фабриканты закрывают фабрики и уезжают. В скором времени ожидают всеобщего локаута. Рабочие, по-видимому, имеют достаточные сбережения, которых хватит на месяц. После этого наступит состояние анархии. Правительство неоднократно обещало организовать милицию, т.е. полицейский корпус в Петрограде и Москве, но до сих пор ничего не было сделано.

Третьей силой являлась разруха на железнодорожном транспорте. На Кавказе имелись громадные излишки зерна, но установленные цены на хлеб не были так высоки, чтобы соблазнить крестьян расстаться со своим зерном. Однако их не привлекала продажа за наличный расчет и по высоким ценам. Они предпочитали обменивать зерно на товары, в которых они действительно нуждались, как например, на земледельческие орудия и на мануфактуру. Для получения зерна необходимо было применять силу.

Урожай в волжских губерниях был низкий, а доставка хлеба с Северного Кавказа и из Западной Сибири была очень затруднительной из-за плохого состояния подвижного состава. В июне 1916 г. 18 % паровозов находились в ремонте; в июне 1917 г. — 24 %; количество выбывающих из строя паровозов возрастало на 2 % каждую неделю. Среднее число рабочих дней, проработанных в некоторых ремонтных депо за месяц составляло только 13′.

На вопрос о том, насколько вероятен государственный переворот с генералом Корниловым во главе, генерал Нокс ответил, что ему неизвестно, производятся ли в этом направлении приготовления. Когда он 18 августа уезжал из России, Корнилов и Савинков действовали заодно.

Корнилов был человеком сильной воли и лучшим из всех имевшихся в виду кандидатов. Он пользовался поддержкой казаков, которых насчитывалось до 1000 эскадронов по 150 человек в каждом.

Генерал Нокс не верил в Керенского… Керенский боялся пролития крови и позволял событиям плыть по воле волн — к анархии. Вооруженной силы 10 тысяч солдат, оставшихся верными правительству, было бы достаточно, чтобы подчинить Петроград, являвшийся главным источником беспорядка. Если бы Керенский предложил сепаратный мир, он несомненно имел бы огромное большинство населения за собой.

Что же касается некоторых видных русских генералов, то Алексеев был военным теоретиком и не годился в момент кризиса; Брусилов был политиком; Каледин, командующий восьмой армией, являлся одним из лучших генералов и был выбран донскими казаками своим начальником.

В заключительной части своего сообщения генерал Нокс усиленно настаивал перед военным кабинетом на необходимости того, чтобы союзные правительства обратились с объединенным представлением к русскому правительству, советуя ввиду отчаянного положения России и угрозы демократии оказать генералу Корнилову полную поддержку в тех мероприятиях, которые он хотел провести для восстановления дисциплины на фронте, на железных дорогах и в Петрограде.

* * *

Тем временем, пока принимались эти решения, между Керенским и Корниловым возникла открытая ссора. Корнилов был возмущен медлительностью Керенского в предоставлении ему полномочий, включая восстановление смертной казни за неисполнение приказов, и сдался на увещевания предпринять попытку провозгласить себя военным диктатором. Керенский потребовал от Корнилова отставки, но последний, убежденный в поддержке командиров всех частей на западном фронте, поднял знамя восстания и обратился к народу с призывом, заканчивавшимся следующими словами:

«Я даю вам мое честное слово офицера и солдата и заверяю вас еще раз, что я, генерал Корнилов, сын простого казака-крестьянина, всей моей жизнью, а не только словами, доказал неослабную преданность моей стране и свободе; что я против всех контрреволюционных планов и стою на страже завоеванных нами свобод, желая только, чтобы великий русский народ продолжал быть независимым».

Восстание Корнилова потерпело неудачу. Если бы ему удалось установить военную диктатуру, то, учитывая полный развал армии, более, чем сомнительно, чтобы эта диктатура могла быть полезной союзникам. Но по существу это было движением против Керенского, и ио этой причине союзники оказались в щекотливом положении. Создавшееся положение обсуждалось в кабинете 12 сентября.

'…Члены кабинета считают, что, хотя британскому правительству трудно влиять на создавшееся положение дел в России, без того чтобы не быть заподозренным в поддержке Корнилова, все же важно, в интересах союзников и демократии вообще, сделать попытку улучшить положение. Любые шаги в этом направлении должны быть предприняты через посредство г. Керенского, так как он является представителем существующего правительства.

Следует информировать его о том, что британское правительство с величайшей тревогой рассматривает возможность гражданской войны и настоятельно советует ему придти к соглашению с генералом Корниловым не только в интересах самой России, но н в интересах союзников'.

Однако события избавили нас от задачи выбирать между Керенским и Корниловым, так как Корнилов был объявлен изменником и арестован. Но сам Керенский говорит, что, хотя восстание Корнилова было подавлено, оно потрясло авторитет правительства и ослабило его настолько, что дало большевикам, которые летом потерпели времепную неудачу, нужный для них шанс.

В революционные времена люди с темпераментом Керенского обречены на неудачу. Они не могут совместить идею с действием. Государственные деятели, которые колеблются в спокойное время, часто благодаря этому приобретают репутацию умеренных и проницательных политиков. Но во время смуты они являются национальным бедствием.

Положение быстро ухудшалось. К ноябрю в Петрограде преобладала анархия, а в Москве происходили жестокие бои. Пришли известия о том, что «Керенский пытался сам командовать тремя слабыми дивизиями казаков поблизости от Царского Села, которое было занято большевиками». Телеграмма добавляла: «Поведение Керенского казалось достойным сожаления и давало мало надежды на его успех».

Ленин, будучи решительным человеком, 7 ноября с величайшей легкостью сбросил правительство Керенского. Керенский ие оказал никакого сопротивления. Большевики оказались у власти.

22 ноября наш военный кабинет обсуждал вопрос об их признании. Трудность заключалась в том, что любой официальный шаг, открыто направленный против большевиков, мог только укрепить их в решимости заключить мир и мог быть использован для раздувания аитпсоюзнических настроений в России, и мы сами нанесли бы удар тому самому делу, во имя которого мы действовали. К тому же мы ничего не знали о действительном положении, и в этот момент ничто не могло укрепить нас в решении оказать поддержку генералу Каледину или какому-либо другому лидеру партии закона и порядка.

* * *

26 ноября от генерала Нокса прибыла телеграмма, гласившая, что независимо от того, что могло бы предпринять русское правительство, русские войска на фронте настаивают на перемирии. «Совершенно ясно, — сообщал Нокс, — что каковы бы ни были политические события в России, основной костяк русской армии отказывается продолжать войну».

Сотрудничество между Россией и остальными союзниками окончательно пошло ко дну с отказом большевиков выполнять лондонское соглашение 1914 г. Русские требовали освобождения Чичерина и Петрова, которые были интернированы в Англии, и угрожали репрессиями против британских подданных в России в случае неудовлетворения этих требований.

Наши отношения с Россией становились чрезвычайно сложными и трудными. Будь вся Россия под властью большевиков, наш курс был бы ясен. Мы вели бы с ними переговоры, как с русским правительством де факто. Будь большевистские лидеры правительством де факто, мы не могли бы объявить им войну или поддерживать восстание против их власти, исходя из того, что они заключали мир с Германией. Но вне городов — да и они не все были большевистскими — большевики не имели власти. Те части России, которые еще не подпали под влияние большевиков, представляли собой ее житницы и ее нефтеносные районы. Для нас было исключительно важно, чтобы эти ресурсы не попали в руки немцев.

Затруднения, которые я и Бальфур испытывали, убеждая членов правительства установить какие-либо отношения с Петроградом, которые могли бы привести к признанию большевиков, возрастали. Существовал неподдельный страх перед тем, что признание будет связано с допущением в союзные страны стаи большевистских агитаторов и заговорщиков для раздувания революции.

Кабинет рассматривал создавшееся положение 29 ноября. Наркоминдел новой русской власти обратился 27 ноября к военным атташе союзных держав с нотой, в которой указывал, что русские стремятся к заключению общего, а не сепаратного перемирия, но что им придется, быть может, согласиться на сепаратние перемирие, если их к этому вынудят союзники своим отказом вступить в переговоры. Если союзные правительства откажутся признать большевиков, последние обратятся к народам союзных стран через голову их правительств.

Сэр Джордж Бьюкенен настаивал на том, чтобы немедленно был дан ответ на это «наглое обращение». В этом ответе, по мнению Бьюкенена, следовало указать, что предложение русских о всеобщем перемирии поступило в британское посольство через девятнадцать часов после того, как главнокомандующий начал переговоры с неприятелем, и что союзники намерены продолжать войну до того, как будет заключен прочный мир.

Сэр Бьюкенен, далее, настаивал перед правительством, что при создавшемся отчаянном положении следовало освободить Россию от ее обязательств по отношению к союзникам и предоставить ей возможность действовать по собственному усмотрению, т.е. решить вопрос о том, купить ли мир ценой уступок Германии или продолжать войну совместно с союзниками.

Сэр Бьюкенен советовал вести такую политику, которая сделала бы невозможным для большевиков упрекать союзников в том, что они вели русских солдат на бойню во имя своих империалистических целей.

В телеграмме, отправленной на имя начальника имперского генерального штаба, британский военный атташе в Яссах предлагал направить в штаб Каледина аккредитованную по всем правилам французскую и британскую военную миссию в том случае, если бы оказалось, что казацкий генерал Каледин благожелательно настроен по отношению к союзникам. Тот же британский атташе предлагал гарантировать Каледину финансовую помощь в пределах 10 миллионов фунтов стерлингов и, наконец, предлагал предоставить британской миссии право действовать, не дожидаясь инструкций из Англии.

Военный кабинет был уведомлен, что британская цензура задержала обращение, направленное от имени НКИД послам Норвегии, Голландии, Испании, Швеции, Швейцарии и Дании, в котором предлагалось социалистическим и рабочим организациям этих стран оказать давление в пользу заключения мира.

Некоторые члены военного кабинета вняли аргументам против политики тесного сотрудничества с Калединым: они желали получить более полную информацию о положении вещей в России. Были предприняты шаги, чтобы получить такую информацию, но результатов еще не было.

О самом Каледине было известно мало; были признаки и того, что казаки не хотели воевать. Генерал Баллард признавал, что программа сотрудничества с Калединым не внушала особых надежд, и осуществление ее могло окончательно толкнуть русское правительство в объятия Германии. Разумно было подождать некоторое время и узнать об условиях мира, которые предложит Германия. Эти условия могли открыть глаза русскому народу, что такое германский мир.

Другими возможными путями были принятие предложений Бьюкенена или дальнейшее выжидание в надежде, что положение выяснится. Во всяком случае, решение вопроса должно было быть представлено на усмотрение конференции, заседавшей тогда в Париже.

* * *

В тот самый день, когда кабинет обсуждал эти вопросы, Германия приняла предложение Ленина о перемирии, и русские делегаты перешли через германский фронт.

Перемирие коренным образом изменило положение западного фронта, и притом к ущербу для союзников. До подписания перемирия австро-германцы не могли перебросить значительной части своих войск/ с восточного фронта. Некоторые из их лучших офицеров и солдат были переброшены на западный фронт, чтобы восполнить урон, нанесенный кровопролитными боями, а на восточный фронт отправлены худшие части, и лишь в редких случаях были переброшены на запад целые дивизии. Все еще существовали сомнения в боеспособности русской армии. Было известно, что правительство Керенского делало значительные усилия, чтобы поднять боевой дух армии, и никто не мог предсказать с уверенностью, в каком направлении произойдет переворот. Немцы не могли рисковать, не зная, что возникнет из хаоса.

Попытки Керенского восстановить дисциплину в армии заставляли их колебаться в течение многих месяцев. В этом заключалась действительная помощь, которую Керенский оказал союзникам. Но как только Керенский был устранен и его место заняли люди более решительные, не могло быть сомнений в том, что Россия намерена покинуть союзников.

Франции, Англии и Италии приходилось иметь дело с новым и исключительно опасным положением. Держава, которая в течение трех лет принимала на себя удар миллионов лучших солдат и тысяч пушек центральных держав, окончательно выбыла из числа воюющих государств. К концу ноября силы немцев на западном фронте возросли с 150 до 160 дивизий. Другие дивизии ожидали только транспортных средств.

На объединенной конференции союзных держав, начавшейся в Париже 30 ноября, я сообщил представителям других союзников предложение, выдвинутое сэром Джорджем Бьюкененом. Оно заключалось в том, чтобы союзники «освободили Россию от обязательства по Лондонскому договору не заключать сепаратного мира и чтобы союзники указали русскому народу, что, понимая, как русские утомлены войной и как Россия испытывает результаты дезорганизации, вызванной великой революцией, союзники предоставляют России самой решить вопрос о том, следует ли ей купить мир ценой уступок Германна в согласии с условиями, продиктованными последней, или продолжать борьбу вместе с союзниками, которые исполнены решимости ие складывать оружия, пока не будут получены гарантии прочного мира для всего человечества».

После продолжительной дискуссии, во время которой г. Клемансо заявил, что заключением сепаратного мира Россия предаст союзников и что если бы даже «г. Маклаков и все силы небесные просили его освободить Россию от данного ею слова, то и тогда он отказал бы в этом», было составлено несколько проектов обращения к русскому народу.

По вопросу о предложении Бьюкенена о союзной декларации, освобождающей Россию от ее слова, я предложил, чтобы каждая из союзных держав уполномочила своего посланника уведомить Россию о готовности союзных правительств подвергнуть обсуждению цели войны. Каждому посланнику должно было быть предоставлено право избрать тот способ оповещения, который ему представится наилучшим.

Я указал, что ввиду выхода России из войны стоило обсудить цели войны. Например, могла идти речь о целях, которые ставила в войне Россия. Россия стремилась ранее к установлению своего контроля над Константинополем, Босфором и Дарданеллами. Какой смысл теперь говорить об этом? Еще менее можно было разговаривать о присоединении к России Буковины. Поэтому мы не могли отказываться от пересмотра наших военных целей. В данный момент Россия стояла на пути к заключению сепаратного мира с Турцией на любых условиях.

Было решено, что представители великих держав, участвовавших в подписании лондонского договора от 4 сентября 1914 г., и держав, впоследствии присоединившихся к этому договору, объявят, что они готовы присоединиться к пересмотру целей войны и возможных условий справедливого и прочного мира совместно с Россией, как только в России будет создано нормальное правительство, имеющее право говорить от имени русского народа.

* * *

Нам предстояло далее решить, каково будет наше отношение к новому правительству России, которое в лучшем случае займет в дальнейшем положение нейтральной страны в войне между союзниками и Германией.

Проблема, с которой столкнулись союзники и в частности британское правительство, была чисто военной проблемой. Внутренние политические затруднения России нас как таковые не касались. С военной точки зрения нас интересовал вопрос о том, как наилучшим образом помешать Германии в захвате ею продовольствия и сырья из богатых зерном и нефтью провинций России, которые оказались бы доступны германскому оружию в случае проникновения германских войск на Дон и богатый Кавказ.

По этим причинам, а отнюдь не из антикоммунистических соображений решили мы оказать поддержку тем лояльным по отношению к союзникам элементам в России, в руках которых находился контроль над этими областями.

Если центральным державам удалось бы захватить богатые запасы русской пшеницы и нефти, столь необходимые им для продолжения войны, война могла бы затянуться иа долгие годы. Мы понимали, что это был для Германии и Австрии вопрос жизненной необходимости — от этого на самом деле зависел успех иди поражение Германии, — и мы были убеждены в том, что необходимо принять все меры, чтобы отрезать неприятелю возможность использовать указанные запасы.

Военный кабинет поэтому обсуждал вопрос о необходимости организовать силы сопротивления внутри России. Мы рассматривали вопрос о мерах содействия антигерманским частям, которые существовали в отдельных частях России. Трудно было осуществить это, не создавая представления о том, что мы ведем войну против создавшегося в Петрограде большевистского правительства.

Я имел по этому поводу ряд встреч с министром иностранных дел, и мы пришли к соглашению о том, какой политики нам следовало придерживаться. Так как среди членов правительства были лица, готовые занять резко антибольшевистскую позицию, и так как Бальфур не мог принять участие в следующем заседании, на котором должно было быть принято определенное решение, я очень стремился к тому, чтобы его личные взгляды могли быть доведены до сведения его коллег.

Я поэтому просил его изложить те выводы, к которым мы совместно пришли, в специальном меморандуме для кабинета. Этот меморандум (приводится ниже) принадлежит к числу самых блестящих документов, составленных Бальфуром.

* * *

'Заметки о положении в России.

Так как мне, возможно, не удастся принять участие в завтрашнем заседании кабинета, я прошу кабинет рассмотреть следующие положения.

В центре нашего внимания должны быть следующие вопросы:

1) вопрос о безопасности нашего посольства в Петрограде и безопасности британских подданных в России;

2) вопрос об интересах Румынии и о румынской армии;

3) вопрос о том, каким способом добиться возможного уменьшения тех выгод и преимуществ, которые Германия должна почерпнуть из распада русской армии как боевой единицы.

Все эти вопросы связаны между собой, но я постараюсь рассматривать их раздельно.

1. Наибольшая опасность для сэра Джорджа Бьюкенена и для британской колонии в России проистекает из возможности насильственных действий черни, взволнованной антибританской пропагандой. Единственной гарантией против этого может быть либо создание сильного и склонного к порядку правительства в России, либо перевод всех англичан, занимающих н не занимающих официальные посты, в такую страну, где они могут рассчитывать на полную безопасность.

Мы не в состоянии предпринять ничего, что могло бы способствовать достижению первой пели. Второе не может быть достигнуто, если нам не удастся: а) получить необходимые перевозочные средства через Швецию пли какой-либо порт на севере России и б) приобрести содействие (пусть в самой ограниченной степени) тех лиц, которые в настоящее время находятся во главе правительства в Петрограде.

Вопрос о транспорте вряд ли относится к компетенции министерства иностранных дел, но вопрос о том, как избежать активного недоброжелательства со стороны большевистской партии, в свою очередь подымает ряд дипломатических вопросов.

В прошлую пятницу на заседании кабинета указывалось, что после недавних выступлений большевиков они должны считаться определенными и открытыми врагами и что отказ относился к ним, как к врагам, указывает лишь на достойную сожаления неспособность некоторых смотреть фактам в лицо и вести реальную политику.

Я совершенно несогласен с этой точкой зрения и считаю ее основанной па непонимании подлинного положения вещей. Если в данный момент большевики проявляют особую жестокость в своей политике по отношению к Британской империи, то это происходит потому, что они считают Британскую империю величайшим препятствием на пути к заключению сепаратного мира; но они являются фанатиками, для которых неприемлема организация всякого государства, монархического или республиканского. Большевики обращаются ко всем революционным элементам — в области экономической, социальной, расовой или религиозной, — которые могут быть использованы для подрыва существующих политических устоев человечества. Призывая к восстанию в Индии, они в то же время еще более стремятся разжечь революцию в Германии.

В противоположность мнению некоторых моих коллег, я твердо убежден, что нам выгодно избегать как можно дольше открытого разрыва с этими мечтателями. Если эту политику назовут «плаваньем по воле воли», то я оказываюсь сторонником того, чтобы намеренно предоставить себя воле стихии. В дальнейшем я остановлюсь на том, почему эта политика соответствует нашим интересам с более общей точки зрения; но стоит указать, почему она выгодна нам и с точки зрения непосредственных задач — обеспечения безопасности Бьюкенена п британской колонии.

Я лично держусь того мнения, что кабинет должен изменить решение, принятое некоторое время назад, и должен выслать в Россию двух интернированных русских подданных, судьба которых, по-видимому, так интересует правителей России. Я не был в Англии, когда было принято решение об их задержании, и я не вполне осведомлен о мотивах этого решения. Несомненно эти мотивы были основательны. Но я уверен, что мы можем теперь с выгодой для себя отправить этих двух людей назад в Россию, где, судя по местным масштабам, их взгляды покажутся взглядами людей умерепных и здравомыслящих.

Я уже дал сэру Джорджу Бьюкенену инструкции полностью воздерживаться от каких-либо действий, которые могут быть поняты, как необоснованное вмешательство в дела страны, где он аккредитован, и я не в состояпии придумать что-либо другое для обеспечения его безопасности.

2. Что касается румынской армии, то в этой области события шли с поразительной быстротой. Все, что можно было сделать для того, чтобы дать румынской армии возможность присоединиться к тем силам в России, которые готовы вести борьбу дальше, все это было сделано; но, по-видимому, таких сил нет, и румынская армия из военных соображений вынуждена согласиться на перемирие или, точнее, на прекращение военных действий на своем участке фронта…

3. Я уже подчеркивал, что, с моей точки зрения, мы должны стараться избежать открытого разрыва с большевиками и тем самым предотвратить возможность перехода на сторону неприятеля. В пользу этой политики есть и более широкие соображения, нежели вопрос о безопасности британской колонии в России. Эти соображения представляются в следующем виде: я считаю совершенно несомненным, что большевики в течение остающегося периода войны не будут более вести войны ни с Германией, ни с какой-либо другой державой. Но если нам удастся воспрепятствовать тому, чтобы они помогали Германии, мы уже достигнем многого для себя, и этой цели мы должны посвятить свои усилия.

Германия может извлечь для себя выгоды из выхода России из войны в двух нанравлениях. Первое: она может усилить численность своих войск на других фронтах путем переброски войск с русского фронта и путем возвращения германских военнопленных из России. На то, чтобы нам удалось помешать этому, надежды мало, и я не буду на этом долее останавливаться.

Второе: Германия может получить возможность использования значительных потенциальных ресурсов России и сломить союзную блокаду. Я не уверен, что выгода от этого не представляется более значительной, чем первая, и этот вопрос был изучен до сих пор еще в недостаточной степени.

Что касается нефти, то мы должны знать, какие транспортные средства, имеющиеся в Черном море, находятся и распоряжении Германии и в какой степени мы можем рассчитывать на противодействие немцам со стороны антибольшевистских элементов на Кавказе. Что касается зерна, то затруднения для немцев возникнут, главным образом, насколько я могу предполагать, в связи с хаотическим положением в стране, с дезорганизацией всех видов транспорта и решимостью русских использовать свои продукты для своих собственных нужд.

Если мы толкнем Россию в объятия Германии, мы ускорим организацию России по германскому образцу с помощью германских чиновников. Ничего пе было бы для нас более роковым, кажется мне, и с точки зрения непосредственных задач в войне, и с точки зрения наших дальнейших взаимоотношений с Германией после войны.

Хотя Россия и не в состоянии продолжать войну, ее завоевать нелегко. Без активного содействия со стороны самих русских германские войска (даже если бы у Германии имелись лишние войска) не могут проникнуть на сотни километров вглубь этой обширной страны. Простое перемирие между Россией и Германией в течение еще многих месяцев не поможет удовлетворению германских нужд за счет снабжения из России.

Мы должны постараться, чтобы этот период затянулся возможно дольше, и ничто не было бы более роковым, как политика, которая дала бы русским повод приветствовать в своей среде германских чиновников и германских солдат как друзей и освободителей.

А. Дж. Бальфур.

9 декабря 1917 г.'

* * *

Я энергично поддержал мудрые предложения, содержащиеся в приведенном документе. Предложения г. Бальфура были неприемлемы для некоторых членов правительства, но в конце концов кабинет решил, что правительство его величества заинтересовано не столько в том или ином составе русского правительства и не столько в тех или иных притязаниях большевиков или других русских политических партий, сколько в том, какое значение имеет позиция тех и других по отношению к нашему конфликту с центральными державами. Это была та политическая линия, которой мы держались при царе, и у нас не было оснований отходить от нее.

Нашей основной целыо во время революции должно было быть:

а) если возможно, удержать Россию на нашей стороне в войне вплоть до осуществления наших общих военных целей;

б) если первое не могло быть достигнуто, обеспечить, чтобы Россия помогала нам, поскольку это было возможно, и наносила посильный ущерб неприятелю. С этой целью мы должны были стремиться к тому, чтобы условия мира, который Россия могла заключить с неприятелем, создали в России предрасположение в нашу пользу.

Если бы эта политика оказалась успешной, она могла бы предупредить наихудшие последствия выхода России из войны. Трудно было предсказать, сколь укрепятся большевики, и как долго они продержатся у власти; но если, как казалось вероятным, они сохранят превосходство лишь в течение нескольких месяцев, эти месяцы могли оказаться решающими, и политика, которая могла бы без всякой необходимости превратить их в наших врагов, толкнула бы большевиков в объятия Германии.

В этот момент были признаки того, что через несколько дней, когда будут закончены выборы в Учредительное собрание, большевики окажутся у власти не только де факто, но и в качестве законного (конституционного) правительства в значительной части страны, хотя и не во всей России.

В этой связи рассматривали мы полученные от британского посольства в Петрограде сообщения. Посольство извещало нас об условиях шестимесячного перемирия, предложенного большевиками, и указывало, что в официальной прессе наступил заметный поворот: впервые за несколько недель нападки на союзников прекратились.

В «Таймсе» в этот день появилось сообщение о том, что Германия поставила следующие условия:

а) передача Германии на 15 лет контроля над русским рынком пшеницы;

б) беспошлинный ввоз в Россию всех германских товаров;

в) отказ от эвакуации всех территорий России, занятых германскими войсками.

Посольство обращало наше внимание на телеграмму от 5 декабря 1917 г., отправленную начальнику имперского генерального штаба. В этой телеграмме излагалась неофициальная беседа с большевистским главнокомандующим Крыленко, в которой Крыленко заявил, что он издал приказ, чтобы все соглашения о перемирии содержали оговорку о недопустимости переброски войск с одного фронта на другой. Казалось, что Крыленко стремится произвести возможно более благоприятное впечатление на союзных офицеров. Крыленко осуществил все сделанные ему предложения об охране союзных офицеров и их семейств.

Чтобы избежать задержки в России британских подданных на неопределенный срок, британским правительством было принято решение предоставить всем интернированным в Англии русским, невиновным в парушеиии британских законов, право вернуться в Россию.

Кабинет внял совету посла и освободил Чичерина и Петрова.

* * *

Заключение мира между Россией и Германией несколько затянулось. 22 декабря 1917 г. русские выдвинули предложения о всеобщем мире, которые могли служить предметом обсуждения. Эти предложения заключались в следующем:

1) отказ от аннексии территорий, занятых во время войны;

2) полное восстановление независимости наций, потерявших ее во время войны;

3) нации, ранее не имевшие самостоятельности, получали право решить с помощью плебисцита, остаются ли они частью других государств или приобретают независимость;

4) обеспечение прав национальных меньшинств на территориях, населенных несколькими национальностями;

5) отказ от военной контрибуции при одновременном возврате реквизированного по праву войны имущества;

6) применение тех же принципов к колониальным приобретениям (русские порицали ведение экономической войны).

Австрийский премьер граф Чернин, отвечая на русские предложения, произнес речь, в которой принимал предложение о всеобщем мире и на словах как будто бы выражал согласие со всеми теми целями, за которые мы боролись.

Более тщательный анализ речи показал, что она оставалась неясной и двусмысленной. Хотя в речи предусматривались все наши основные требования, ни одно из них не было полностью разрешено. Раньше чем приступить к разрешению практических деталей, необходимо было установить, какое содержание вкладывалось в сделанные Черниным заявления. Начать переговоры на основе неопределенных формулировок, содержавшихся в речи государственного деятеля страны, которая не могла разрешить вопрос о войне и мире, было бы равнозначно тому, чтобы мы предприняли дальнюю прогулку по незнакомой местности и притом в тумане. Германия молчала. Мы должны были поэтому подойти к рассмотрению вещей вполне реальных. Это мы могли сделать, заявив откровенно и ясно, каковы наши цели войны.

Я пришел к выводу, что время для этого наступило. Та интерпретация неопределенных заявлений Чернина, которая содержалась в последующих речах германских государственных деятелей и военных, а также практическое осуществление этих заявлений в Брест-Литовском договоре вполне оправдывали нашу осторожность.

21-го числа мы вновь обсуждали положение. Было решено направить лорда Милнера и лорда Роберта Сесиля в Париж на совещание с французским правительством по вопросу о позиции, которую Англия п Франция должны занять по отношепию к России в связи с предложениями большевиков о мире. После тщательного обсуждения кабинетом вопроса о той политической линии, которой следует держаться нашим делегатам, последние представили следующий меморандум, который они предлагали передать французам:

'В Петрограде союзники должны немедленно вступить в сношения с большевиками через посредство неофициальных агентов, Каждая из союзных стран при этом должна поступить так, как считает наилучшим.

Мы намерены дать сэру Джорджу Бьюкенену отпуск по состоянию здоровья и сохранить в Петрограде поверенного в делах. Мы не предлагаем союзникам следовать нашему примеру. Продолжительное пребывание Бьюкенена в Петрограде раз и навсегда связало его в представлении большевиков с политикой кадетов, и в их глазах он занимает место, сходное с тем, которое занимает, скажем, г. Милюков.

Мы должны указать большевикам, что мы не желаем вмешиваться во внутренние дела России и что было бы глубокой ошибкой думать, что мы содействуем контрреволюции. Подобная политика могла бы привлечь самодержавные правительства Германии и Австрии, но не западные демократии или Америку. Но мы считаем необходимым поддерживать связь с Украиной, Финляндией, Сибирью, Кавказом и т.д., так как эти полуавтономные области представляют значительную часть Российской державы. В частности, мы считаем нужным установить дружественные отношения с Украиной, так как от Украины зависит снабжение румынской армии, с которой мы связаны обязательствами чести.

* * *

Что касается вопроса об участии в войне, то мы должны избегать всяких выражении или действий, которые могут быть интерпретированы как согласие на предательство русских, начавших переговоры с нашими врагами. Но мы должны неоднократно повторять нашу готовность согласиться с принципами самоопределения народов и под этим условием с принципом отказа от аннексий и контрибуций.

Мы должны обратить внимание большевиков на то, что для них важно не доверяться пустым обещаниям Германии, и указать большевикам, что, если они не получат от Германии определенных обязательств в отношении Польши, Чехии, румынских частей Трансильвании, не говоря уже об Эльзас-Лотарингии и Трентино, они ничего не добьются.

Между тем силы сопротивления большевиков тают, и вскоре они окажутся, если уже не оказались, в полной зависимости от германского императора, который тогда посмеется над всеми великолепными фразами большевиков и принудит их к принятию тех условий, которые он сам установит.

Большевикам нужно сказать, что, по-видимому, уже поздно пытаться спасти кадры армии. Но артиллерию следует сохранить, и во всяком случае следует воспрепятствовать тому, чтобы артиллерия попала в руки наших врагов, которые используют ее против западной демократии.

Важнее всего было бы со стороны большевиков воспрепятствовать, если возможно, тому, чтобы хлебопроизводящие области России, и в частности Украина, подпали под влияние или контроль центральных держав. Это еще одна причина того, почему мы стремимся поддержать и укрепить положение украинцев и почему мы должны побудить большевиков к тому, чтобы они не стремились силой преодолеть сопротивление украинцев, а напротив, наладить с ними тесное сотрудничество.

На юге России нашей главной задачей должно быть, насколько возможно, спасение Румынии. Далее мы должны стремиться к тому, чтобы воспрепятствовать поступлению русского продовольствия в Германию.

Наконец, мы должны, если возможно, защитить остаток армянских сил не только для того, чтобы обеспечить тыл наших месопотамских войск со стороны Персии и Кавказа, но и потому, что армяне, совместно с грузинами в одном автономном государстве, могут служить единственным барьером к развитию пантурецкого движения от Константинополя до Китая, которое даст в руки Германии еще более сильное оружие и в свою очередь может стать большей угрозой миру, чем германский, контроль над Багдадской дорогой.

Если мы сможем убедить южную русскую армию возобновить войну, то это очень желательно. Но это, по-видимому, невозможно. Нашей первой задачей должно быть предоставление субсидий для реорганизации Украины, на содержание казаков, кавказских войск и для денежной поддержки персов. Необходимые суммы не так уж велики, принимая во внимание масштабы войны, но валютный вопрос представляет значительные трудности. Если Франция примет на себя финансирование Украины, мы найдем, быть может, средства для других намеченных целей. Необходимо, чтобы США также приняли участие в расходах.

Помимо этих финансовых вопросов, необходимо, чтобы мы имели своих агентов и чиновников, а также, чтобы мы могли воздействовать и оказывать поддержку местным правительствам и их армиям. Необходимо, чтобы все это делалось без всякого шума, с тем, чтобы мы избегли обвинения, насколько это возможно, что мы подготовляем войну с большевиками.

Мы предлагаем, чтобы Украина в этом вопросе оставалась полем деятельности Франции, а мы возьмем на себя другие юго-восточные области страны.

Для руководства всеми указанными операциями каждая из союзных стран должна назначить своего представителя. Эти представители должны поддерживать контакт друг с другом через посредство специальных, агентов, с тем чтобы обеспечить полное единство действий.

Остается открытым вопрос, должны ли мы содействовать возвращению в южную Россию многочисленных русских офицеров, ныне находящихся во Франции и в Англии.

Этот меморандум был принят г. Клемансо 23 декабря. Затем, однако, между большевиками и немцами возникли затруднения, и переговоры в Брест-Литовске были прерваны.

* * *

Нелегко было бы определить наше отношение к большевистскому правительству в этот период. 17 января г. Бальфур выразил в военном кабинете мнение, что, с точки зрения министерства иностранных дел, было бы очень выгодно разорвать вообще всякие отношения с болышевиками. Большевики нарушили договор России с союзниками, отказались от своих долгов по отношению к нам и открыто пытались поднять революционное движение во всех странах. Итальянское правительство стремилось к тому, чтобы союзники заняли именно эту позицию.

С другой стороны, у нас все еще оставались значительные интересы на севере России, и в России было немало британских подданных, положение которых следовало учесть. Поэтому необходимо было, чтобы мы могли вести сношения с большевиками через своих агентов по чисто практическим вопросам. Бальфур совершенно ясно указал, что мы не могли полностью признать большевиков, пока они не докажут, что являются подлинными представителями воли русского народа.

Г-н Бальфур затем прочитал ответ, который должен был быть дан в палате общин на запросы г. Рамзея Макдональда и других депутатов. Этот ответ гласил:

'…Мы не признали большевистское правительство России ни де факто, ни де юре, но мы неофициально поддерживаем отношения с этим правительством через посредство агента, пользующегося руководством нашего посольства в Петрограде.

Большевистское правительство назначило своим представителем в Лондоне г. Литвинова, п мы устанавливаем с ним неофициальные отношения.

Г-н Набоков, который был в Англии поверенным в делах бывшего республиканского правительства России, по-видимому, останется в Лондоне, пока его не утвердит или ие сменит на этом посту правительство, признанное в качестве такого, которое подлинным образом представляет русский народ.

Создавшееся положение безусловно является преходящим и не может считаться соответствующим обычным нормам. Одпако, хотя это положение и не соответствует обычным дипломатическим нормам, оно, по нашему мнению, лучше всякого другого соответствует требованиям момента'.

Затем в связи с высказанными им общими соображениями о наших взаимоотношениях с Россией г. Бальфур сделал заявление, которое указывало, что и он, как все мы, колебался между различными соображениями. Бальфур сказал:

'В связи с недавними событиями в Петрограде военный кабинет должен со всей серьезностью рассмотреть вопрос о наших взаимоотношениях с большевистским правительством. Мы являемся единственным из союзных правительств, которое допустило в страну большевистского представителя. На самом деле, Англия, по-видимому, является единственной страной, куда большевики назначили своего представителя. Мы не признали большевиков официально, но ведем с ними необходимые сношения через посредство своего агента, именно г. Липера.

Главное затруднение заключается; в том, что большевики совсем не расположены воздерживаться от обострения отношений с нами. Большевики полагают, что они ничего не могут выиграть от хороших отношений с Англией. Остается поэтому под вопросом, не предпримут ли большевики такой акт, который поведет за собой разрыв. Я лично склоняюсь к мнению, что мы должны стремиться к тому, чтобы задержать разрыв на возможно более долгий срок, так как совершенно ясно, что большевики создают германцам большие затруднения, чем например, эсеры. С точки зрения того, что сепаратный мир может быть отложен и немцам не будет дана возможность получать припасы из России, большевики скорее в состоянии провести подобные мероприятия, чем любая другая партия и России. Однако большевики, по-видимому, намерены вести «бешеную» пропаганду и в Англии и в Германии. Г-н Липер сообщил мне, что большевики убеждены в тяжелом социальном и политическом положении Германии и что в ближайшем будущем в Германии неизбежны внутренние затруднения'.

* * *

В то же время сэр Джордж Бьюкенен указал, что он всегда защищал политику, которая могла бы предотвратить открытый разрыв с большевиками. Вместе с тем ясно было, что нам придется раньше или позже выбирать между разрывом и полной взаимностью во всех отношениях. Бьюкенен охотнее пошел бы на разрыв, чем допустил бы большевистскую пропаганду в Англии, так как эта пропаганда опасна и вместе с тем привлекает тех, кому нечего терять.

Бьюкенен считал, что немцы хотели бы разрыва между нами и большевиками и отъезда наших представителей из Петрограда, так как это оставило бы все поле деятельности в России за ними. Всякие шаги в сторону признания, которые мы могли бы предпринять, были бы использованы большевиками в их интересах.

Что касается эсеров, то, по мнению Бьюкенена, хотя они и действовали более корректными методами, они представляли для немцев меньшую угрозу, чем большевики. Эсеры были партией бесхребетной и хотели, может быть, еще больше, чем большевики, сепаратного мира с Германией.

В подтверждение своей точки зрения о желательности избежать разрыва с большевиками Бьюкенен привел два соображения: во-первых, недавнее недопустимое обращепие большевиков с Учредительным собранием и, во-вторых, возможность того, что японцы и американцы или те и другие вместе окажут эффективное военное содействие тем элементам в южной России, которые намерены сопротивляться большевикам. Во всяком случае, полагал Быокенен, большевики не обратятся к нам за помощью.

Я обратился к генералу Ноксу с просьбой сообщить его мнение по вопросу о военном положении в России и о возможности помешать германцам получить продовольствие и прочие припасы из южной России. Генерал Нокс полагал, что даже в случае заключения сепаратного мира должно пройти не менее шести месяцев, прежде чем германцы получат сколько-нибудь значительные припасы из южной России. Однако по прошествии шести месяцев они смогут почти полностью покрыть все свои нужды, что позволит им прорвать блокаду.

Единственным средством помешать этому было бы создание на юге России эффективной боевой силы, способной оказать сопротивление германской армии. Большая часть помещичьей земли в южной России оставалась незасеянной, так что, если немцам не удастся захватить южнорусские территории до апреля, в России останется мало зерна для вывоза. Наибольшее значение имел Донецкий каменноугольный бассейн, и тот, кто владел Донецким бассейном, мог задержать перевозку грузов почти всей России.

Высокие цены, по которым немцы могли покупать зерно, могут отвлечь хлеб во враждебные страны скорее, чем на север России. В Петрограде ряд русских офицеров говорили с генералом Ноксом о своем присоединении к генералу Каледину. Одпако, до тех пор пока мы в какой-либо форме не признаем или не предоставим поддержку большевикам, мало вероятно, что они предпримут подобные шаги. Наши сношения с большевиками несомненно снижали эффективность той моральной и материальной поддержки, которую мы оказывали казакам.

Сведения, которые мы получали от разведывательного отдела военного ведомства, говорили, что русская армия быстро таяла. Немцы подготовляли наступление на Псков, не встречая никакого сопротивления. 60 процентов состава Балтийского флота дезертировало, и далее с румынского фронта русские солдаты эвакуировались, заполняя по двенадцать поездов в день; артиллерия и военные припасы оставались на фронте без прикрытия. Что касается припасов южной России, то лицо, бывшее на Украине в октябре, сообщало, что в этой части России имелись значительные количества скота.

* * *

Г-н Брюс Локкарт, наш представитель в Петрограде, осведомлял нас о положении в России, и 7 февраля кабинет обсуждал вопрос о нашем отношении к большевикам.

Г-и Бальфур стоял на той же точке зрения, которую он ранее выразил в своем меморандуме.

Я выразил мнение, что британскому правительству нет дела до того, какие социалистические опыты хотят производить в России большевики или какую форму правления они там желают установить… В том специальном вопросе, который подлежал пашему обсуждению, необходимо было иметь в виду, что большевики представляли собою страшную угрозу для Австрии и Германии и что наши сведения о внутреннем положении в Австрии позволяли нам надеяться, что распространение большевизма серьезно угрожает двуединой монархии.

Я не боялся того, что большевизм станет серьезной угрозой для внутреннего мира в самой Англии. Недавние перевыборы в Прествичском округе Ланкашира показали, что даже в промышленном округе огромное большинство населения враждебно относилось к революционным идеям и желало доведения национальной войны до победного конца.

Я поэтому полагал, что предоставление больших полномочий г. Локкарту может оказаться полезным, для того чтобы получить от большевистского правительства согласие на некоторые условия, обеспечивающие невмешательство большевиков во внутреншою политику союзных стран.

Я также настойчиво стремился к тому, чтобы военный кабинет не отказывался внимать советам британских представителей в России; я привел несколько случаев из прошлой практики, когда, по моему мнению, были допущены ошибки вследствие подобного отказа. Мнение, которое я составил себе о г. Локкарте, было таково, что я поколебался бы отвергнуть его советы.

Некоторые из членов правительства чрезвычайно опасались каких бы то ни было сношений с большевистским правительством, считая, что этим они могли бы поднять престиж последнего и тем усилить влияние большевистской пропаганды.

Военный кабинет предложил министру иностранных дел подготовить проект ответа на телеграмму г. Локкарта и представить этот проект на рассмотрение кабинета. Проект г. Бальфура, одобренный кабинетом и отправленный в Петроград, гласил:

«Существуют, по-видимому, некоторые недоразумения по поводу нашей политики по отношению к петроградскому правительству. С Вашей стороны было бы ошибкой полагать, что 'мы отказываемся от ограниченного признания большевиков» и не меньшей ошибкой считать, что наше решение в этом вопросе основано на «тревоге относительно того ущерба, который эта политика может причинить буржуазным элементам в России».

По этому поводу я должен ясно и твердо заявить, что мы ни в коей мере не вмешиваемся во внутренние дела России. Наш интерес к ним исходит исключительно из того, как внутренние события в России влияют на исход войны. Если значительная часть России в настоящее время благожелательно относится к большевистской форме социализма, то это дело не Англии, а России, и нам кажется, что этот вопрос не имеет никакого отношения к тому, признаем ли мы дипломатически русское правительство, или нет.

Мое мнение по этому вопросу таково: между теми взглядами по поводу формы признания, которые Вы высказали в Вашей депеше, и теми, которых придерживается правительство Его Величества, нет существенной разницы. Мы согласны с тем, что в настоящее время нет возможности идти на полное абсолютное признание, но вместе с тем крайне нежелательно привести дело к полному разрыву.

Единственной проблемой сейчае является вопрос о том, какую именно среднюю линию надлежит избрать между этими двумя позициями. Если всем станет ясно, что наши отношения с большевиками носят не узаконенный, а лишь полуофициальный характер, то нет причин, почему Вы не можете действовать в качестве признанного представителя британского посольства. Мы готовы вступить в сношения с фактически существующим правительством большевиков в Петрограде на тех же точно основаниях, на которых мы уже вступили в сношения с правительствами Украины, Финляндии и других частей страны.

Больше затруднений представляет вопрос о том, какой линии Вам следует держаться в наших переговорах с Россией. Конечно, мы не хотели бы в настоящий момент тратить время на обсуждение прошлых претензий, вроде порванных договоров, отказа от уплаты долгов, оставления военных припасов на произвол судьбы, начала войны с Румынией и т.д. Следует говорить лишь о настоящем и будущем, и в этом плане мы должны отметить некоторые основные темы, до которым мы не можем согласиться с пожеланиями большевиков и они не могут пойти нам навстречу.

Мы желаем, чтобы большевики отказались от своей пропаганды на территориях союзных стран. Они хотят, чтобы мы отказались от всякой помощи или содействия всяким военным силам или политическим организациям в России, которые не пользуются их одобрением. Наше требование связано с отказом большевиков от их открыто провозглашенных принципов, тогда как их требование заставило бы нас оставить на произвол судьбы наших союзников и друзей в тех частях России, где фактически существуют небольшевистские правительства.

Помимо этих вопросов, есть, одпако, немало других, по которым есть возможность вести умелые дипломатические переговоры. В настоящее время первый из этих вопросов — вопрос о том, как убедить петроградское правительство не заключать сепаратный мир с Германией и прекратить враждебные действия по отношении к Румынии. Непосредственные усилия, направленные на то, чтобы помешать миру с Германией, вероятно лишь помешают осуществлению намеченной дели, но было бы желательно указать, что немцы будут упорно стоять на своем по вопросу о свободе Эстонии и Литвы и что они не имеют никаких опасений за судьбу румынской границы.

Нашим серьезным желанием является задержать, насколько возможно, разрыв с петроградским правительством — даже если в конечном счете разрыва нельзя будет избежать — и пока сделать наши взаимоотношения с этим правительством по возможности более приятными и деловыми.

Итак, мы соглашаемся с Вашим предложением о том, чтобы Вы отныне занимали положение признанного посредника между нашим правительством и большевиками. Мы не ставим никаких условий в связи с этим, так как в тот момент, когда мы начнем обсуждать те или иные условия, мы упремся в тупик. Насколько возможно, мы будем препятствовать большевистской пропаганде в Англии, и если будет установлено возмутительное поведение большевистских агентов, мы вышлем их, точно так же, как мы выслали бы представителей всякого другого правительства, если бы они начали вмешиваться в наши внутренние дела'.

* * *

Однако после многих перипетий мир между Россией и Германией был подписан 3 марта 1918 г. Договор между центральными державами и Украиной был подписан еще 9 февраля 1918 г. Румыния, очутившаяся в отчаянном положении, не имела другого выхода, и должна была подписать мир 27 февраля.

Тем не менее, 12 марта президент Вильсон счел возможным направить съезду Советов в Москве послание, в котором выражал чувства симпатии русскому народу.

На заседании кабинета было указано, что этот документ выполнял от имени Соединенных Штатов ту задачу, на осуществлении которой настаивал г. Локкарт перед британским правительством.

Америка, однако, не имела оснований для таких чувств негодования по адресу России, как европейские союзники, которые имели значительные капиталовложения в России и которым Россия изменила в середине войны.

Но когда полный текст условий мира стал нам известен, позиция союзников приняла более определенные и отчетливые формы. Вопрос об окончательной измене России по отношению к союзникам был поставлен на обсуждение межсоюзнического политического совещания, созванного в Лондоне 16 марта. Решено было опубликовать от имени союзников общую декларацию с выражением возмущения, и г. Клемансо подготовил и прочитал конференции соответствующий проект декларации. После того как в тексте, подготовленном Клемансо, слова «верховный военный совет» были заменены словом «Антанта», поскольку, к вящему негодованию г. Клемансо, было указано, что президент Вильсон возражает против вмешательства верховного военного совета в политические вопросы, этот проект был в основном принят.

18 марта эта декларация, написанная пером самого острого политика Европы, была опубликована от имени союзников в качестве протеста против русско-германского договора. Ей нельзя было отказать в силе. Эта декларация заканчивалась отказом от признания самого договора.

'…Мирные договоры подобного рода мы не признаем и не можем признать. Наши собственные цели совершенно иные; мы боремся и намерены продолжать борьбу, для того чтобы раз и навсегда покончить, с политикой грабежа и вместо нее установить мирное царство организованной справедливости.

По мере того как события этой продолжительной войны развертываются перед нашими глазами, мы все более и более ясно видим, что борьба за свободу повсеместно связана между собой. Не нужно перечислять во всех случаях, где и как ведется эта борьба, и во всех случаях мы апеллируем лишь к одному — к праву и справедливости.

Победят ли право и справедливость? Поскольку исход войны зависит от предстоящих сражений, народы, судьба которых поставлена на карту, могут уверенно уповать на армии, которые при условиях даже более трудных, чем существующие теперь, показали себя более чем достойными великой цели, доверенной их героизму'.

После этого я перешел к вопросам транспорта и указал, что необходимо немедленно принять меры для ускорения переброски в Европу войск и их снаряжения.

'Шестьдесят процентов нашего флота работает на войну, непосредственно на войну, для нас п для наших союзников. Вот цифры, которые покажут вам, в какой мере мы помогаем нашим союзникам: суда водоизмещением в 2 600 тысяч тонн заняты снабжением союзников — Франции, России и Италии, а особенно Франции; остальные суда водоизмещением в 2 300 тысяч тонн половину времени посвящают работе для той же цели. Одпако мы зависим от импорта, пожалуй, больше, чем какая-либо другая страна в мире. Наша страна очень невелика — вы сами имели возможность убедиться в этом, когда ехали к нам. Англия — страна небольшая и густо населенная. Мы выращиваем лишь около ⅙ всей пшеницы, которая нужна иам для потребления. Мы и во всем остальном зависим от того, что мы получаем из-за моря. Я не убежден в том, что даже если бы мы возделывали каждый ярд земли в нашей стране, мы могли бы себя прокормить…

Вспомните, что нам приходится кроме того ввозить очень много руды и другого сырья для военных целей. Наш экспорт почти прекратился, если не говорить об экспорте военных материалов.

Я прошу наших американских друзей представить себе, что это для нас значит. Торговля для нашей страны означает преимущественно внешнюю торговлю. Наши заводы работали для всего мира, наши суда обслуживали весь мир, мы в значительной мере финансировали весь мир. Теперь от всего этого пришлось отказаться. Мы для войны содрали с себя все — вплоть до рубашки. Если и сохранился кое-какой экспорт, то он необходим нам для того, чтобы мы могли финансировать некоторые существенные виды импорта из других частей света. Многие из наших судов никогда уже не вернутся иа родину.

Мы были народом, который отдавал суда на прокат н торговал судами, а сейчас мы стянули наши суда со всех концов мира на родину. Почему? Мы должны были бросить все дела потому, что суда необходимы нам для войны и не только для нас самих, но и для наших союзников. Боюсь, что за пределами нашей страны не всегда ясно представляют себе, в какой мере мы всю нашу торговлю поставили на службу войне. Мы поставили на карту все в этом великом испытании'.

Я привел затем цифры, которые свидетельствовали о сокращении нашего импорта. Я говорил, что к 1918 г. объем нашего импорта едва достигнет половины довоенного. Это объясняется не только тем, что мы заставили наши суда работать на войну для нас и наших союзников, но и тем ущербом, который причинили нашему судоходству, а также судоходству наших союзников и нейтральных стран, неприятельские подводные лодки.

'Мы должны будем перейти на паек, и не столько ради нас самих, сколько ради Франции, в которой производство пищевых продуктов сократилось на 40 % по сравнению с довоенным уровнем. Причина очень проста: крестьяне, которые раньше обрабатывали землю, сейчас не ходят за плутом, а работают винтовкой. Они защищают свою землю, а земля тем временем зарастает травой, потому что некому ее возделывать. Женщины во Франции делают для войны все, что могут, работают даже старухи и дети, но земля полностью не обрабатывается, и поэтому мы должны отдать часть нашей пшеницы, чтобы помочь французам и спасти итальянцев. Итальянцев надо спасти от голода!

Ha-днях я встретил в Париже корреспондента «Таймс». Он сказал мне: «Я только что объехал несколько французских департаментов; в одной деревне уже несколько дней не видели хлеба». Если бы это случилось, в нашей стране, общественное мнение потребовало бы, вероятно, головы лорда Ронда и, вероятно, моей. А корреспондент слышал в этой французской деревне только одно замечание: «Ну, что же, мы очень терпеливый народ». Вот почему, сказал мне по этому поводу Клемансо, во Франции было столько революций. Это, конечно, очень остроумное замечание…

Французы держатся очень стойко, и о сдаче врагу никто там не думает. Правительство, которое заговорило бы о капитуляции, не продержалось бы там более 24 часов. Франция, несмотря на то что опа несет гигантские потери и терпит огромные лишения, тверда и мужественна, как никогда. Мы гордимся тем, что соединили с ней свою судьбу; мы сознательно пошли на это'.

Все это, указал я, требует немедленного увеличения нашего флота. Я просил также усилить поставку в Канаду и к нам, в Англию, стали для судостроения.

«Подвожу итоги тому, что я говорил о важнейших формах сотрудничества Соединенных Штатов с нами в этой войне. Первое: вы должны помочь Франции и союзникам иа фронте возможно большим числом бойцов, которых следует возможно раньше обучить и экипировать. Это необходимо, чтобы мы могли выдержать напор германского наступления в течение будущего года. Второе: вы должны помочь нам восполнить дефицит нашего судостроения в этом году, расширив ваши верфи и увеличив масштабы вашего судостроения в невиданных еще до сих пор размерах».

Я выразил затем нашу благодарность за ту великую помощь, которую оказали нам Соединенные Штаты в борьбе с неприятельским подводным флотом и предложил обсудить вопрос о новых защитных мероприятиях в этой области.

Я говорил о том, что нам нужно иметь больше аэропланов. Контроль в воздухе столь же необходим для победы, как и контроль на море. Немцы делают сейчас чудовищные усилия, чтобы стать хозяевами воздуха. Американцы, сказал я, могут сыграть важную роль в этом отношении, если усилят производство аэропланов и перебросят сюда искусных пилотов. «Ваш народ обладает теми качествами, которые необходимы для настоящего летчика, — смелостью и решительностью — в большей мере, чем другие. Я бы сказал, что американец — от природы первоклассный воздушный боец. Предприимчивость, стремительность и смелость как-то сами ассоциируются с вашей расой. Вы показали эти качества на стольких полях сражения и во время войны и в мирное время». И климат, и разнообразие природных условий, и самые просторы этой большой страны создают огромные возможности для воспитания первоклассных летчиков.

Я просил также дать нам орудия. Война все больше становится артиллерийским поединком, и только подавляющая сила артиллерии может сделать возможным успешное наступление без тяжелых потерь. «Чем больше пушек, тем меньше жертв, потому что пушки разрушают те защитные гнезда, в которые немцы посадили своих пулеметчиков».

Я подчеркнул затем настоятельную необходимость в снабжении нас продовольствием, особенно сейчас, когда закрылась для нас российская житница, а запасы далекой Австралии мало доступны для нас при нашем теперешнем сокращенном тоннаже. Я подчеркнул в заключение высокую ценность той помощи, которую оказывают нам американцы в отношении финансов, а также в усилении блокады Германии.

Адмирал Бенсон отвечал от имени американской делегации. Он высказался по вопросам, которые были подняты мной. Он засвидетельствовал, что наши правительственные учреждения широко и охотно предоставили в распоряжение миссии всю информацию по вопросам, которые ее интересовали. Они (т.е. американцы) пришли к заключению, что в отношении многих видов военного снаряжения они еще плохо подготовлены. «Но, — сказал он, — мы теперь ясно чувствуем, что надо сплотиться теснее и решительно следовать по определенному пути». Он подчеркнул, что США сохраняют свое единство и безоговорочно поддерживают своего президента и что они готовы отдать все свои ресурсы для обеспечения победы.

Он заявил, что Соединенные Штаты надеются в течение ближайших 10 месяцев поставить в строй не менее 267 судов для борьбы с подводными лодками. Америка строит также 103 подводных лодки. В Соединенных Штатах вводятся продовольственные ограничения, чтобы высвободить максимальное количество продовольствия для нужд европейских союзников Америки. Что касается аэропланов, то они надеются, что в январе США будут выпускать сотни, а в мае-июне тысячи машин. Американский мотор «Либерти» показал на испытаниях прекрасные качества.

В отношении артиллерии американцы уделяют особое внимание производству орудий для боевых кораблей, в частности четырехдюймовых или пятидюймовых для истребителей. Бенсон рассказывал также, что правительство США широко субсидирует строительство новых предприятий, которые будут вырабатывать снаряжение и военные материалы,

В ответ на вопрос лорда Дерби он заявил, что они надеются выпускать не только 4 300 аэропланов в месяц, но и такое же количество обученных пилотов. Это оптимистическое предсказание так и не оправдалось до самого конца войны. Ко времени подписания перемирия в ноябре во Франции все еще не было ни одного американского аэроплана.

Мы перешли затем к обсуждению вопроса о судах для переброски войск и военных материалов во Францию. Цифры, которые были представлены нам в отношении настоящего и ближайшего будущего, не могли нас ни в какой мере удовлетворить. Г-н Колби заявил, что тоннаж, который находится в распоряжении армии США, составляет в данный момент 850 тысяч тонн, а тоннаж военного флота — 150 тысяч тонн. К 15 января 1918 г. Соединенные штаты перебросят во Францию один армейский корпус в придачу к тем американским войскам, которые уже находятся во Франции. Однако этот армейский корпус будет снаряжен не полностью. В частности, он не будет иметь в достаточной степени живой тягловой силы. Наличный тоннаж позволял США поставить в строй во Франции 220 тысяч человек.

Для всех нас было очевидно, что такой морской транспорт не обеспечивает нам численного превосходства, необходимого для победы над неприятелем, поэтому вопрос о судоходстве приобрел решающее значение. Конференция еще некоторое время обсуждала возможности более полного продуктивного использования тоннажа нейтральных стран, а затем было решено создать подкомиссию, которая должна была во второй половине того же дня окончательно обсудить и решить этот вопрос.

Подкомиссия собралась в 4 часа пополудни и, обсудив различные предложения, приняла несколько решежий, которые должны были обеспечить постоянную консультацию по вопросам судоходства между Англией и Соединенными Штатами, всестороннее изучение потребности в тоннаже и наличных возможностей в союзных и присоединившихся к ним государствах, а также распределение между союзниками реквизированных судов нейтральных стран. Мы предложили Соединенным Штатам реквизировать суда голландского торгового флота с общим тоннажем в 400 тысяч тонн, которые находились тогда в портах США, и использовать их для конвопрования судов, которые перевозят войска п военные материалы во Францию.

Было ясно, что если мы серьезными мерами не исправим положения, участие Америки в войне даст иам гораздо меньше, чем мы могли с полным основанием от нее ожидать. Количество наличных судов было недостаточным. Более того: использование этих судов было совершенно неудовлетворительным.

Случилось то, что всегда случается, когда военные или морские чиновники берут в свои руки чисто коммерческое дело. Генерал Першинг жалуется, что к концу года положение не оправдывало надежд американцев ни в отношении количества наличных войск, ни в отношении военных запасов; к этому времени Америка находилась в состоянии войны уже девять месяцев, и американцы имели все основания ждать большего.

«Мы далеко не в полной мере использовали тот ограниченный флот, который до сих пор был предоставлен нам для военных целей. У нас было во Франции менее 175 тысяч человек, включая те 100 тысяч, которые входили в состав 4 дивизий, а должны мы были иметь по крайней мере 10 дивизий боеспособных войск и вспомогательные силы в соответствующей пропорции. Положение вещей казалось очень неудовлетворительным, а перспективы на улучшение были очень невелики».

Першинг изложил свои опасения в телеграмме своему правительству, которую он послал 20 декабря 1917 г. В этой телеграмме он указывал, что не будет выполнена даже та недостаточная ныне осуществляемая программа, согласно которой во Францию должно быть отправлено к концу мая три корпуса с вспомогательными частями.

«Но фактически не выполняется даже эта программа. Сейчас середина декабря, а первый корпус (6 дивизий) еще далеко не полон — не хватает целых 2-х дивизий и многих вспомогательных частей. Я должен заявить совершенно категорически, что к 30 июня мы должны выступить на фронт силами, по крайней мере 4 корпусов (24 дивизии). Если будет продолжаться такое же положение с переброской армии, как сейчас, то этот план не будет в какой-либо степени выполнен. Только самые энергичные меры по обеспечению транспортировки войск дадут нам возможность принять подобающее нам участие в операциях 1918 г…»

Першинг требовал, чтобы для перевозки войск было выделено больше судов. Характеризуя положение, он говорил:

«Вряд ли нужно подчеркивать, что, если мы предстанем перед союзниками с такими жалкими достижениями, это вызовет серьезные осложнения. До сих пор наши усилия тормозились недостаточно активным курсом у нас на родине. Независимо от того, объясняется ли это неуменьем работать или неуменьем понять самые настоятельные нужды момента, генеральный штаб как верховный координирующий орган в первую очередь в этом повинен».

Все это звучит очень забавно, потому что очень напоминает то, что нам в Англии пришлось проделать с некоторыми военными департаментами на ранней стадии войны. В Америке дело обстояло, пожалуй, еще хуже.

Если бы имелось неограниченное количество судов и достаточное количество европейских портов, готовых к приемке войск и грузов, вполне можно было бы в короткое время перебросить полностью укомплектованные американские части и поставить на французском фронте целую американскую армию, как этого очень хотелось генералу Першингу. Верно, что ни войска, ни штабные офицеры не имели достаточного опыта и еще нуждались в обучении тем интенсивным методам ведения войны, которые уже применялись во Франции. Совместная работа в составе французских или британских частей дала бы им самую лучшую подготовку.

Снаряжение вайск было также совершенно неудовлетворительным. Сам Першинг был весьма озабочен серьезными недостатками в военной подготовке своих частей, прибывающих во Францию. Эти недостатки, однако, можно было исправить, после того как американские части уже прибыли на французскую землю и вступили в прямой контакт с великими армиями Франции и Великобритании. Огромные военные запасы, которые были накоплены союзниками, могли восполнить и тот дефицит в самом необходимом снаряжении, какой испытывали американцы. Мы имели уже трехлетний опыт войны — мы могли помочь им закончить их военное образование. Сговориться с американцами было также нетрудно ввиду общности языка.

Прибытие американских войск в самом деле ставило перед нами несколько проблем. Первая из них — проблема транспорта. Затем вечная «пробка» в переполненных французских портах — неистощимый источник нестерпимой волокиты. Далее: нужно ли было сохранить американские войска как самостоятельный корпус или лучше было бы включить батальоны американцев во французские и британские дивизии, хотя бы на время, чтобы улучшить их военную подготовку и оказать немедленную помощь нашим уже очень потрепанным дивизиям, эта помощь могла быть оказана немедлеино, в противном случае пришлось бы ждать, пока американские дивизии будут переброшены сюда, сформированы, полностью укомплектованы и снаряжены.

Ограниченность транспорта придавала этому вопросу особую остроту. Наличное количество судов позволило бы перебросить в Европу крупные пехотные части, которые очень укрепили бы поредевшие ряды союзников. Но если то же самое количество судов должно было перевозить весь личный состав и снаряжение целых дивизий, включая артиллерию, багажные вагоны, персонал штабов, денщиков и ординарцев, и все то добро, каким богатая страна снабжает свои войска, тогда фактическое количество войск, которые могли быть перевезены во Францию в течение того же периода, резко сократилось.

В течение зимы и весны 1917–1918 гг. между американцами и союзниками происходили непрерывные споры по этому поводу. Французы и англичане, очень болезненно ощущая истощение своих резервов в результате четырех дорогостоивших кампаний, сознавая неизбежность предстоящего мощного наступления Германии, увеличившей и продолжающей увеличивать свои силы, требовали, чтобы американские суда перевозили возможно больше боевых единиц, которые могли бы в случае необходимости заполнить прорехи и бреши на линии фронта.

Это означало, кроме того, что эти войска должны до поры до в рем ел и включаться в состав французских и английских дивизий, поскольку в течение еще нескольких месяцев нехватает персонала и материалов, чтобы составить из них самостоятельные американские дивизии. Но в этом отношении мы встречали упрямое сопротивление со стороны Першинга. Он хотел возможно раньше сформировать самостоятельную американскую армию, которая имела бы свои собственные базы и средства сообщения, свое место на фронте и свое собственное командование в лице Першинга. Он ссылался на то, что этого, мол, требуют национальный престиж Америки и чувство национального достоинства ее граждан. Слияние американских частей с общесоюзными вызовет, мол, в Америке естественное и справедливое недовольство и даст пищу прогерманской агитации.

Этот аргумент, несомненно, имел серьезные основания. Першинг боялся, что, если он позволит влить свои батальоны во французские и английские дивизии, он никогда уж больше их не увидит — ему не удастся их обратно извлечь впоследствии.

Все эти вопросы не возникли бы, если бы в США приготовления к войне велись энергичнее и эффективнее. Соединенные Штаты могли набрать, обучить, снарядить и отправить во Францию в 1917 г. по крайней мере 20 полных дивизий, которые могли бы принять участие в предстоявшей борьбе. В результате волокиты со стороны военного руководства в самой Америке мы оказались в очень трудном положении.

Вопрос этот так обострился, что 15 декабря я послал полковнику Хаузу телеграмму следующего содержании:

'Учитывая положение вещей в России и тот факт, что Германия энергично перебрасывает орудия и войска с восточного фронта на западный, кабинет считает необходимым, чтобы немедленно было принято решение о включении полков или рот американских войск в состав английских частей; об этом мы говорили с Вами в Париже. В ближайшем будущем и в течение первых месяцев будущего года положение может стать чрезвычайно серьезным. Будет жизненно необходимо, чтобы вся наличная американская живая сила была немедленно использована. Это тем более необходимо, что немцы рассчитывают нанести союзникам окончательный удар еще до того, как вполне обученная американская армия сможет принять участие в борьбе.

Ллойд Джордж'.

Правительство Соединенных Штатов, естественно, поддерживало точку зрения Першинга. Однако из нежелания причинить ущерб военным операциям оно не настаивало иа самостоятельности американских войск. 20 декабря 1917 г. мы получили копию телеграммы которую Ньютон Д. Бэйкер — американский военный министр — собирался послать генералу Першингу. В этой телеграмме сказано:

«И англичане, и французы ходатайствуют перед президентом, чтобы Вы включили ваши полки и роты в состав их дивизий. И те, и другие уверяют, что предстоит крупное германское наступление на одном из участков западного фронта. Мы не хотели бы обезличить наши формирования, но считаем это все второстепенным по сравнению с основной задачей: в критический момент выставить против врага максимум сил, которыми мы располагаем… Президент, однако, хочет, чтобы Вы сами распорядились войсками, как найдете правильным в согласии с французским и английским главнокомандующими».

В течение войны мне не раз приходилось иметь дело с г. Бэйкером, и я всегда находил, что это способный и понимающий человек, который широко смотрит на вещи. Цитированная телеграмма иллюстрирует отношение к делу г. Бэйкера. Он не виноват в том, что даже половинчатое разрешение этого вопроса наступило еще очень не скоро. Разум и здравый смысл бессильны против упорства профессионального вояки. Г-н Ньютон Бзйкер в течение войны познал этот упрямый факт.

Во время дискуссий по этому поводу было выдвинуто следующее предложение: если американцы согласятся впредь, до сформирования полных американских дивизий, послать в Европу пехотные части для включения их в состав английских дивизий, мы (англичане) постараемся выделить дополнительные суда для перевозки этих частей.

Это обещание произвело некоторый эффект. 2 января 1918 г. состоялось свидание Першинга с Хейгом. Хейг объяснил Першингу, как он намерен обучать те американские батальоны, которые будут включены в его дивизии, и как он затем, по мере увеличения американских контингентов, будет постепенно превращать их в американские дивизии, составляющие самостоятельную американскую армию.

Через 10 дней после этого сэр Виллиам Робертсон, начальник имперского генерального штаба, также имел свидание с генералом Першингом, и результаты этого свидания он признал «не весьма удовлетворительными». В своей записке о результатах беседы он заявляет, что генерал Першинг, по-видимому, так и не рассмотрел сколько-нибудь серьезно то предложение, которое я выдвинул перед полковником Хаузом, хотя Хауз показал ему меморандум, составленный по этому поводу:

'Дело в том, что ему это предложение не нравится, во-первых, потому что он хотел бы перебросить в Европу полностью укомплектованные дивизии; во-вторых, ои, естественно, стремится сохранить национальный характер своих частей и указывает, совершенно справедливо, что американские батальоны будут лучше драться в составе американских, а не английских дивизий.

Мы договорились, что он направит Ваше предложение своему правительству, поддержав его от своего имени в сдержанных выражениях. Копию своего сообщения правительству он передаст мне по телеграфу'.

Робертсон сообщает далее, что генерал Першинг требовал увеличения количества судов для переброски не только пехоты, но и дивизий в полном составе:

«Я должен был несколько раз напоминать ему, что наличное количество судов может перевезти в Европу 150–200 тысяч человек пехоты (т.е. 150 батальонов), которые могут быть поставлены в строй уже через три или четыре месяца. То же количество судов может перевезти не больше трех полных дивизий (36 батальонов), которые смогут вступить в строй не раньше, чем через 6 месяцев. В конце концов, он должен был признать убедительность моих аргументов. Я добавил к тому же, что ради трех дивизий британское правительство не может подвергать себя риску, который связан с сокращением подвоза продовольствия и военных материалов; оно, однако, пойдет на этот риск ради крупных пехотных подкреплений».

* * *

Эта выдержка из меморандума Робертсона подводит итоги обсуждению проблемы, перед которой мы стояли на той стадии войны. Я был прав, когда говорил членам американской миссии, что мы не можем помочь им нашим флотом в деле перевозки американских войск. Мы, в самом деле, не имели даже того количества судов, который был необходим для обеспечения самых насущных нужд нашей и союзных армий и самых насущных нужд нашего внутреннего фронта. Однако, если бы дополнительные американские силы могли склонить чашу весов в нашу пользу и приблизить победу — что являлось для нас вопросом жизни и смерти, — мы решились бы пойти на риск и сократить наши и союзные запасы продовольствия и сырья, отдав часть флота для переброски дополнительных войск во Францию.

Однако мы не могли решиться сделать этот чрезвычайно опасный шаг без уверенности в том, что этот флот будет использован действительно для переброски боевых сил. Мы не могли согласиться на то, чтобы эти суда перевозили чиновников дивизионных штабов, нестроевой персонал и обстановку генеральских кабинетов; мы могли найти более полезное и важное применение для нашего флота. Першинг требовал судов, но хотел перевозить на этих судах только целые дивизии со всем их скарбом. Германия перевозила с русского фронта массы бойцов, чтобы включить их в состав своих поредевших дивизий; но даже тогда, когда она перебрасывала на западный фронт целые дивизии, они не возили с собой все полагающееся им по уставу имущество.

Меморандум Робертсона заканчивался довольно пессимистической оценкой ближайших перспектив. В его словах есть преувеличения, но они продиктованы весьма характерным недовольством иностранцами всех родов и категорий:

'Я никогда не возлагал особых надежд на участие американцев в воине, в той или иной форме, уже в этом году. Я должен сообщить военному кабинету, что после этой беседы я еще меньше в это верю.

Формирование новых армий — очень трудная задача для любой страны. Можно было думать, что Америка, имея уже в прошлом значительный опыт, обладая, как принято думать, прекрасными деловыми качествами, лучше справится с задачей, чем другие страны. Факт тот, что она очень плохо с этим справляется…

Французы окончательно потеряли терпение, их отношения с американцами никак нельзя назвать хорошими. Французы всегда слишком экспансивны в таких делах, но в данном случае их недовольство вполне извинительно. Американцы ведут себя так, точно у них впереди есть еще много лет для подготовки. Они оборудовали лагерные поселения для 10 дивизий, они строят роскошные сооружения для своих отпускников; у них каждый человек имеет кровать и три одеяла…

Мое общее впечатление таково, что американская помощь нам в этой войне, т.е. помощь в достижении военной победы над Германией, — слишком хрупкая соломинка, чтобы мы могли на нее опереться. И так будет еще долго, если Америка не подкрепит свои слова гораздо более практическими и энергичными делами, чем это было до сих пор'.

Сейчас уже забавно сравнивать эти меланхолические предсказания с тем, что было в действительности сделано Америкой впоследствии. Тем не менее совершенно бесспорно, что на том этапе нам приходилось беспрерывно понукать наших американских друзей. Главный военный советник британского правительства сделал такой доклад не только потому, что он уже становился очень раздражительным, но и потому, что затяжка в этом деле уже вызывала серьезную тревогу.

* * *

Я сейчас же послал телеграмму полковнику Хаузу. В этой телеграмме от 15 января 1918 г. я сообщал ему о результатах свидания между Робертсоном и Першингом и просил, чтобы Вашингтон утвердил намечающееся соглашение о временном включении американских частей в состав английских дивизий. Это предложение я формулировал таким образом:

'…Мы подробно рассмотрели вопрос о морском транспорте. Мы признали, что, значительно сократив на время ввоз продовольствия в нашу страну, мы можем перевезти около 150 тысяч американской пехоты., т.е. 150 батальонов в течение ближайших трех иди четырех месяцев, не нарушая ни в какой мере прежних договоров о перевозке американских дивизий. Мы берем на себя снабжение этих батальонов продовольствием и всем необходимым дополнительным снаряжением, а также заботу о военном обучении этих частей. Если эти батальоны будут временно включены в состав английских дивизий, это принесет нам неоценимую пользу в течение ближайших критических шести месяцев. Во второй половине года Вы сможете, если это будет признано желательным, отозвать их и включить в состав американских дивизий.

Если мы используем тот же флот для переброски американских дивизий со всем их снаряжением, мы сможем перевезти ие более трех дивизий. Кроме того для подготовки дивизий к полевой службе потребуется гораздо больше времени, чем для обучения рот и батальонов. Правительство не считает себя вправе требовать от народа тех больших жертв, с которыми связано использование флота ради трех дивизий, которые прибудут еще очень нескоро…'

Нет никакого сомнения, что в это время отношения между американским генералом и его французским и английским коллегами были не вполне сердечными. Рассказывая о своем свидании с Робертсоном (которое описано выше в меморандуме Робертсона), Першинг в своей книге говорит:

«Аргументы, которые выдвинул генерал Робертсон, ясно показали, что, когда англичане предлагали нам свою помощь в деле переброски наших войск, они хотели извлечь из этого пользу для себя. Другими словами: они могут дать нам суда для перевозки американских батальонов только при том условии, если эти батальоны войдут в состав британских армий. Они стремились восстановить контингенты своих частей, вместо того чтобы увеличить число боевых дивизий на западном фроите и этим помочь нашему общему делу в целом».

Эти слова показывают, что Першинг не понимал, как безнадежно обострилось в то время положение с морским флотом. Совершенно напрасно также оп подозревает нас в том, что мы стремились извлечь для себя выгоду, тогда как на самом деле мы заботились только о предотвращении большого бедствия, угрожавшего союзным армиям. Впоследствии нависшая угроза катастрофы убедила американцев в нашей правоте, и недоверчивость сменилась более здоровым отношением и пониманием наших общих задач и более нскрешшм стремлением к сотрудничеству. Но в то время недоверчивость создавала еще большие трудности, которые задерживали проведение необходимых мероприятии.

На заседании военного кабинета 25 января 1918 г. директор военно-оперативного отдела прочитал нам выдержку из французского доклада о состоянии американской армии. Предполагалось, что мы будем иметь во Франции 8 американских дивизий в марте, 14 — в мае, 20 — в сентябре 1918 г. и 28 — в январе 1919 г. Эти дивизии требовали шестимесячного обучения во Франции, прежде чем быть готовыми для активного участия в операциях. Из этого следовало, что в июле мы могли. рассчитывать на 4 обученные дивизии, а в октябре на 8, и еще, может быть, на 4 полуобученных дивизии для более спокойного сектора. В данный момент на фронте была только одна боеспособная дивизия, а вторая только приступала к первоначальному обучению в траншейных условиях.

Был задан вопрос: входят ли эти цифры в состав тех 150 тысяч человек, которые были нам недавно обещаны. Нам ответили на это, что не входят.

Был задан также вопрос, будут ли и эти 150 тысяч человек обучаться так же медленно, как те дивизии, которые упоминались во французском докладе.

Начальник военно-оперативного отдела указал, что на обучение батальона требуется только небольшая часть того времени, которое необходимо для обучения дивизии. Если переброска этих войск начнется немедленно, мы сможем ввести в строй некоторое число этих батальонов уже в мае.

Военный министр высказал опасение, что придется сократить количество судов, необходимое для перевозки этих войск. Он отметил также крайне низкий уровень обучения американской пехоты.

* * *

26 января 1918 г. генерал Робертсон вел во Франции продолжительные беседы по этому поводу с Першингом и Блиссом. В своей телеграмме военному министру, посланной в тот же день, ои сообщал об этих беседах и жаловался, что, хотя Блисс и Першинг уже получили полномочия заключить соглашение о 150 батальонах, они не решаются взять на себя какую бы то ни было ответственность Зато Блисс защищал американскую военную программу, по которой 24 американские дивизии должны были прибыть во Францию в июле. Поскольку у американцев не было судов, эта программа казалась в то время совершенно нереальной. Блисс настаивал, чтобы мы после переброски 150 батальонов предоставили американцам дополнительные суда для переброски намеченных 24 дивизии. Только при этом условии он соглашался принять наше предложение.

Першинг очень огорчил Робертсона, когда рассказал ему, что он, после всего, так и не сообщил Вашингтону о своей готовности одобрить предложение о 150 батальонах; он сказал только, что это предложение должно быть внимательно рассмотрено. Он все отстаивал свой национальный престиж. Он позволял иам взять временно на обучение американские батальоны, с тем чтобы мы в то же время перевозили американские дивизии со всем их имуществом в полном составе. Робертсон находил это предложение почти неприемлемым.

Вопрос был окончательно разрешен на конференции в Версале 29 января. Генерал Першинг, генерал Блисс и один адмирал представляли Америку, а в составе английской делегации, кроме меня, были лорд Милнер, Робертсон, Хейг и Ханки.

Первоначальная американская программа, как сообщил нам Блисс, предполагала, что 12 американских дивизий будут переброшены во Францию к июлю 1918 г. После нашего нажима на них в ноябре они выдвинули новую программу, по которой число перебрасываемых дивизий повышалось до 24. Половину судов, необходимых для выполнения этой новой программы, должен был дать Вашингтон, вторую половину — Англия; мы, однако, заявили, что пе можем этого сделать. Тогда они вернулись к своей первоначальной программе: две дивизии в месяц. Теперь возник новый проект — Англия дает суда для перевозки американских войск сверх этого плана; если так, генерал Першинг считает, что Англия должна перевозить целые дивизии в полном составе, не только пехоту, но и артиллерию.

В ответ на мой вопрос Першинг заявил, что он не поддержал предложения Робертсона о перевозке 150 пехотных дивизий. Ои только переслал этот проект в Вашингтон для серьезного обсуждения, а затем в телеграмме своему правительству подчеркнул, что американские войска должны находиться под командованием своих офицеров.

Мы довольно обстоятельно обсудили все «за» и «против» робертсоновской схемы, по было очевидно, что Першинг питает глубокое недоверие к этому плану. В конце концов мы отложили заседание до следующего дня. На следующий деиь Першинг представил меморандум, в котором излагал вкратце свои возражения против схемы Робертсона и свой контрпроект. Нам ничего не оставалось, как принять этот контрпроект. Заключительная часть меморандума Першинга гласила:

'Учитывая создавшееся положение, как оно обрисовано генералом сэром Виллиамом Робертсоном, мы в целях ускорения прибытия американских войск и их обучения предлагаем, чтобы британское правительство использовало наличные морские транспортные средства для перевозки американских дивизий на следующих основаниях:

1. Пехотные и вспомогательные части этих дивизий будут обучаться побатальонно в составе английских дивизий или на основе другого соглашения, которое может быть принято в будущем.

2. Артиллерийские части будут обучаться под руководством американцев, с применением французского вооружения, как и в настоящее время,

3. Высшие чины и штабные офицеры будут прикомандированы для обучения к соответствующим частям английской армии.

4. Когда эти батальоны получат достаточную подготовку, они должны быть сформированы в полки; когда артиллерийские части пройдут необходимую подготовку, все отдельные части каждой дивизии должиы быть объединены в одно боевое соединение под командой своих офицеров.

5. Вышеприведенный план должен выполняться независимо от ныне действующих планов переброски американских частей.

6. Вопросы снабжения должны быть урегулированы особым соглашением между английским и американским главнокомандующими.

7. Таким же путем должны быть урегулированы вопросы о вооружении и экипировке'.

* * *

Итак, мы уступили Першингу. Мы должны были согласиться сохранить по дивизионные формирования американских войск; мы должны были отказаться от включения в состав наших боевых частей американской пехоты и добились только временного прикомандирования американских частей к нашим в целях их обучения.

Это решение очень мало могло нас удовлетворить, но оно в какой-то мере улучшало положение. Оно давало нам уверенность, что на случай большой крайности на французской зекле будут находиться значительные контингенты американских войск, которые прошли некоторую военную подготовку под руководством боевых офицеров.

Хейг два дня спустя, на заседании верховного военного совета 30 января, раявил, что в этом году союзники не должны ждать от американской армии сколько-нибудь эффективной поддержки.

Невозможно было отрицать, что он в значительной мере прав. Но уже через два месяца нагрянувшее бедствие вызвало бурную вспышку энергии, которая совершенно рассеяла наш пессимизм.

Однако в то время размеры и формы американского участия в войне, конечно, должны были нас разочаровать. Начальник военно-разведывательного отдела прочитал военному кабинету на заседании 31 января 1918 г. выдержки из письма, которое он получил от генерала Ургстаффа из американского генерального штаба.

В письме говорилось, что американские дивизии рвутся в бой; кроме того американцы встретили с большим удовлетворением известие, что американские батальоны будут, возможно, включены в состав британских дивизий.

Письмо отмечало также, что этот последний проект был встречей с одобрением американским народом.

В конце февраля Першинг отвечал:

'Становилось тяжело при мысли, что прошло уже 10 месяцев после нашего вступления в войну, а мы кое-как подготовили всего только одну дивизию в 25 тысяч человек. Таков пока результат наших усилий — при всем нашем богатстве, наших человеческих ресурсах и наших способностях…

Весьма вероятно, что предстоит самое крупное военное наступление, какое когда-либо видел мир, и похоже на то, что мы должны будем беспомощно стоять в стороне и наблюдать, как союзники будут терять сотни тысяч человек, чтобы отбиться от врага'.

К тому времени — 28 февраля 1918 г. — общая численность американских экспедиционных сил во Франции превышала уже 1 миллион человек. Однако в значительной части это были не бойцы, а люди, которые обслуживали армию на тех или иных нестроевых должностях; подавляющее большинство остальных было совершенно не подготовлено для активного участия в войне.

Описывая состояние американской армии, генерал Першинг через три недели после этого писал:

«Кризис застал нас в момент, когда у нас было около 320 тысяч офицеров и рядовых солдат во Франции; из этого числа 100 тысяч было занято на работе по снабжению армии».

Из числа строевиков только меньшинство входило в состав дивизий, которые могли принять участие в военных операциях.

* * *

При таком положении вещей мы вступили в роковой март 1918 г. Генерал Першинг с огромным упорством воевал за сохранение корпоративного единства американских войск во Франции. Он отклонял каждое предложение, которое, по его мнению, несло с собой угрозу этому единству. Першинг победил, и результатом его победы явилось положение, при котором мы имели во Францни гораздо меньше боеспособных американских войск, чем могли бы иметь, если бы были приняты предложения французских и английских военных руководителей.

С другой стороны, его упорство, конечно, ускорило формирование полностью укомплектованных американских дивизий. Мы могли тем временем проиграть войну, — и успех Першинга компенсировал бы нас за это лишь в очень слабой степени. Он, однако, может возразить, что мы войну все-таки не проиграли. Но мы можем ответить, что если бы распределили войска так, как предлагал Фош, поддержанный в этом случае американскими генералами, то не проиграли бы ни одного сражения.

Когда 21 марта 1918 г. на Сен-Кантэн обрушился германский удар, американские войска во Франции насчитывали около 900 тысяч человек. В это число входили: одна полностью обученная дивизия (1-я) и еще две (2-я и 42-я), которые проходили обучение на спокойном секторе французского фронта, к югу от Вердена; 26-я дивизия находилась в резерве у Шмен де Дам. Уже был разработан план о создании первого американского армейского корпуса, по которому эти дивизии должны были занять позиции рядом с 1-й дивизией. Неожиданно разразившийся кризис приостановил на время выполнение этого плана. Он же заставил нас внести новые измененения в программу перевозки американских войск.

К 25 марта мы уже могли оценить до некоторой степени силу германского натиска и размеры опасности, которая угрожала фронту союзников. Было ясно, что необходимо стянуть все имеющиеся у нас силы, чтобы восстановить наши прорванные линии. Мы повысили возрастной лимит призываемых, мы еще раз прочистили скудные остатки боеспособных мужчин, которые оставались в тылу на важнейших гражданских работах, и бросили в ряды армии все, что могли наскрести.

Более чем когда-либо становилось очевидным, что надо немедленно получить из США как можно больше боеспособных войск. Я был уверен, что в этом критическом положении американские власти убедятся, наконец, в правильности наших доводов: пока не разрешится кризис, боевые единицы должны при отправке войск пользоваться всяческим авторитетом над нестроевым персоналом дивизий.

В соответствии с этим 25 марта г. Бальфур и я посетили г. Бэйкера, чтобы убедить его добиться изменения политики США в отношении перевозки войск. Характер наших предложений изложен в телеграмме, которую после нашего свидания г. Бальфур послал полковнику Хаузу. Вот содержание этой телеграммы:

'Премьер-министр и я посетили сегодня утром г. Бэйкера и со всей серьезностью подчеркнули перед ним срочную необходимость проведения, с согласия соответствующих властей, следующих предложений:

Первое. Все четыре американские дивизии должны быть сейчас переброшены на фронт, чтобы освободить такое же число французских дивизий.

Второе. По нашим расчетам, наличный флот позволяет перебросить сейчас шесть полностью укомплектованных американских дивизий во Францию. Мы настойчиво просим, чтобы ввиду наступившего критического положения, этот флот был использован с большей пользой для дела: не для перевозки полного состава дивизий со всей артиллерией и т.п., но главным образом для перевозки пехоты, в которой мы в данный момент испытываем самую неотложную нужду.

Третье. В виде временпой меры американские инженерные части во Франции, которые заняты сейчас подготовкой баз и коммуникационных линий будущей американской армии, должны отвлечься от своих нынешних занятий и применить свои силы в качестве отдельной инженерной части на постройке защитных укреплений и пр. в тылу наших армий. По нашим сведениям в составе этих частей есть много опытных работников.

Четвертое. Одна из американских железнодорожных дивизий, которая, по нашим сведениям, имеет полный комплект транспортных средств, должна быть также использована на фронте либо в качестве самостоятельной единицы, либо в составе пехоты боевых дивизии.

Г-н Бэйкер лично, как нам кажется, поддерживает эти предложения'.

Г-н Бэйкер послал и от себя телеграмму генералу Першингу, в которой приводил эти предложения. Он отзывался о них так:

«Вы можете пока не отвечать на все вышеизложенное, так как я завтра Вас увижу, и мы сможем всесторонне обсудить эти предложения. Если окажется, что французские железные дороги очень загружены, мне придется отказаться от поездки в Италию. Во всяком случае мы не должны позволить, чтобы паровозы и грузовики применялись для других целей, если они могут быть использованы войсками в нынешних тяжелых обстоятельствах…»

26 марта полковник Хауз ответил на телеграмму г. Бальфура. Он сообщал, что передал телеграмму президенту, причем от себя настойчиво рекомендовал отдать распоряжение о выполнении всех выдвинутых нами предложении. Он выражал уверенность в мужестве и стойкости британских войск, которым приходится сейчас выдерживать чудовищный напор германского наступления. 27 марта мы получили от него еще одну телеграмму, в которой было сказано:

«Президент согласился со всеми Вашими предложениями об использовании американской армии. Рад Вас известить, что статс-сскретарь Бэйкер, после консультации с генералами Блиссом и Першингом, отдал распоряжения о выполнении всех предложений, выдвинутых в Вашей телеграмме».

* * *

В тот же день военные представители в Версале приняли единогласно резолюцию, рекомендующую такой же метод работы. Вот текст этой резолюции:

'Военные представители считают весьма желательийм, чтобы американское правительство возможно скорее оказало активную помощь союзным армиям, позволив временно включить американские части в состав союзных армейских корпусов и дивизий. r)r;i подкрепления должны быть, однако, дапы не за счет американских дивизий, которые сражаются сейчас, с французами.

Части, временно используемые, как указано выше, впоследствии должны будут вернуться в состав американской армии.

Военные представители полагают, что в соответствии с вышеизложенным и впредь до новых директив верховного военного совета во Францию должны перевозиться только американские пехотные и пулеметные части, организованные так, как это найдет нужным сделать правительство. В соответствии с этим должны быть изменены все действовавшие до сих пор и противоречащие настоящему решению, конвенции и договоры'.

Всякий, кто не испытал па себе непреклонного тщеславия профессионалов в тех случаях, когда дело идет об их авторитете и самолюбии, решит, что приказ главы правительства, скрепленный подписью военного министра, должен был окончательно ликвидировать эти злосчастные споры.

Когда генерал Першинг узпал об этой резолюции, ои был совершенно потрясен. Ему казалось, что кто-то еще раз пытается отбить у него американскую армию. Он набросился на Бэйкера и стал излагать ему свои опасения. Чтобы не допустить срыва дела, Бэйкер послал одновременно с резолюцией военных представителей свое сопроводительное письмо президенту Вильсону. В этом письме он указывал, что «мы должиы временно пойти на эти уступки ввиду критического положения, но оставим их в силе только до тех пор, пока этого будет требовать положение вещей». Он настаивал, чтобы президент утвердил эти предложения, специально оговорив, что 'прибывающие во Францию части должны поступать в распоряжение главнокомандующего американским экспедиционным корпусом и направляться на обучение или иа фронт по его усмотрению. Главнокомандующий будет применять эти и другие воинские части Соединенных Штатов, находящиеся под его командованием, таким образом, чтобы оказать максимальную помощь союзникам в общем деле.

Он должен, однако, всегда помнить о твердом намерении правительства Соединенных Штатов объединить все свои воинские части, как только это окажется возможным по состоянию их подготовки и по положению вещей на фронтах, в независимую самостоятельную американскую армию'.

Эта оговорка к резолюции военных представителей была принята президентом Вильсоном. Фактически это означало, что все дело опять всецело зависело от благоусмотрения генерала Першинга. Французы и англичане думали только о том, чтобы наилучшим образом использовать все наличные силы и привести эту истребительную войну возможно раньше к победоносному концу. Бесконечные переговоры с генералами и переговоры генералов друг с другом по вопросам, которые не вызвали бы сомнений ни у одного разумного человека, означали бесцельную потерю драгоденного времени и драгоценных возможностей.

Однако мы должны были во что бы то ни стало обеспечить прибытие американских войск в возможно короткий срок. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы обеспечить нам поддержку общественного мнения в Америке. 27 марта я по телеграфу передал лорду Редингу обращение к президенту и американскому обществу:

'В войне наступил кризис. Под давлением количественно превосходящих сил Германии наша армия должна была отступить. Мы провели отступление в полном порядке, заставив немцев ввести в дело свои резервные части одну за другой; эти неприятельские части понесли огромные потери. Наши войска проявили необычайное мужество и стойкость. Беззаветная храбрость наших войск в данный момент уже приостановила беспрерывное наступление неприятеля; французы уже присоединились к нам и принимают участие в общей борьбе.

Но это сражение — величайшее и самое грозное сражение в истории человечества — сейчас только начинается. Нас поддерживает сознание, что великая республика не остановится ни перед какими трудностями, чтобы ускорить доставку своих войск в Европу. В войне время решает. Невозможно преувеличить значение прибывающих к нам американских подкреплений, которые необходимы нам возможно скорее'.

* * *

В тот же день лорд Рединг передал нам по телеграфу свою оценку положелня в Соединенных штатах:

'Впечатление, произведенное первыми известиями о великом сражении, вполне благоприятно для дела союзников. Со времени вступления Америки в войну не было еще события, которое так взволновало бы национальные чувства американцев, так восстановило бы их против Германии.

Новые свидетельства германской военной мощи поразили воображение американцев, и широкие массы народа впервые поняли, что союзники и, в частности, Англия защищают Америку от наступления германского милитаризма, эти известия вызвали чувства симпатии и восхищения англичанами, совершенно изменив обычное отношение американцев к иам.

Народ Америки стоит за войну; он хочет знать, как мог бы он мог помочь наиболее реально общему делу. Как при вспышке молнии, американцы вдруг увидели то, что было скрыто во тьме: как мало они подготовлены для войны и сколько времени потеряно, с тех пор как США вступили в войну, Эro вызвало уже в прессе и в парламенте взрыв недовольства, которое вполне естественно принимает теперь характер прямых нападок на правительство…

Для правительства это сражение было не менее поразительный уроком. Правительство надеялось и верило, что речи президента сами по себе усиливают позиции либеральной партии в Германии, подрывают боевой дух ее армии и оказывают влияние даже на германских милитаристов. Теперь правительство осознало, что оно заблуждалось. Стало ясно, что речи и пропаганда не смогут восстановить германский народ против германских милитаристов или оторвать Австрию от Германии. Наконец они поняли, что если надо разбить Германию, надо ее разбить военными средствами…'

Последние фразы объясняют причины медлительности Соединенных Штатов в деле подготовки к участию в войне. Всем, кто не понял еще психологии президента Вильсона и его безграничной веры в силу идеалов, покажется поразительным, что только сейчас, через год после вступления Америки в войну — войну, которая продолжалась уже почти 4 года, — американцы начинали ясно представлять себе, что для победы надо драться, и драться яростно. Прекраснодушный президент все еще верил, что красноречивые призывы к справедливости могут остановить победоносное движение армий неприятеля. Когда уже льется крозь в борьбе между нациями, разъярившиеся люди отметают в сторону все соображения разума и справедливости.

Выдержки из заявлений самого генерала Першинга, которые я приводил выше, показывают, как трудно было ему заставить свое правительство действовать активно и энергично. Такие же попытки со стороны французов и англичан встречались американцами с очень большим недоверием. Они боялись оказаться жертвами какого-нибудь вероломного трюка, придуманного коварными европейскими дипломатами. И только тогда, когда опаснейший германский прорыв на Западном фронте предстал перед ними во всей своей ужасающей реальности, они, наконец, уразумели, что Америка в самом деле принимает участие в стихийной борьбе с таким строем, при котором сила есть единственная добродетель п меч безраздельно над всем господствует.

28 марта я получил через американского посла Пейджа сообщение от Бэйкера, что Першинг откомандировал 4 американские дивизии, имеющие уже некоторый опыт окопной войны, в распоряжение Петэна. Эти дивизии уже сменяют французские дивизии, которые направляются на фронт германского наступления. В настоящий момент британские суда могут в первую очередь перевозить пехоту тех шести американских дивизий, которые должны быть переброшены во Францию. Я ответил г. Пейджу:

'29 марта 1918 г.

Дорогой посол!

Очень Вам благодарен за письмо стагс-секретаря Бэйкера. Будьте любезны передать ему мою сердечную благодарность за быстрое и умелое содействие, которое он и генерал Першинг оказали нам в это критическое время. Военный кабинет принял это известие с большим удовлетворением.

Искренне Ваш Д. Ллойд Джордж'.

* * *

Около 9 часов утра, поговорив о разных вещах с сэром Джоном Девисом во время прогулки по парку, я направился в военное министерство, к дежурному генерал-адъютанту, чтобы получить у него точную цифру численности наших армий во Франции. Чтобы ускорить дело я решил лично обратиться к президенту Вильсону, желая обеспечить его прямое, срочное и авторитетное вмешательство в наши взаимоотношения с американскими военными властями в США и во Франции.

Я послал длинную телеграмму лорду Редингу, которую оя должен был передать президенту Вильсону. В этой телеграмме я обрисовал положение и наметил те важнейшие мероприятия, которые необходимо сейчас провести.

Вот содержание этой телеграммы:

'У нас было достаточно времени, чтобы подробно изучить наши военные проблемы. Мы имеем основания надеяться, что сможем отразить теперешнее наступление неприятеля, но вполне вероятно, что мы должны будем отдать Амьен. Ближайшее будущее покажет, сможет ли неприятель дойти до этого пункта. Если это ему удастся, военное положение станет весьма серьезным.

Во всяком случае неприятельское военное командование доказало совершенно неоспоримо, что германская армия способна произвести прорыв на западном фронте на очень широком участке. Поэтому, если неприятельское командование не сможет реализовать все свои цели уже в этом сражении, оно начнет немедленно подготовку своей армии для нового удара в первый же подходящий момент.

На какой участок фронта придется этот удар, будет зависеть от конечного результата нынешних военных операций. В целом наше будущее зависит от того, сможем ли мы подкрепить своевременно наши армии, чтобы выдержать предстоящий новый удар. После того как закончится нынешнее сражение, основной проблемой станет для союзников проблема живой силы.

Наши потери в этом сражении, которое длится пока еще только неделю, составляет уже сейчас почти 121 тысячу человек. Если мобилизовать все наши ресурсы обученных п наполовину обученных призывников, мы смоягем едва только заполнить эту брешь. Мы поэтому принимаем сейчас срочные меры для увеличения войсковых контингентов путем повышения призывного возраста до 50 лет; мы призываем мальчиков 18-летнего возраста; мы снова изымаем здоровых мужчин из промышленности, а это последнее мероприятие неизбежно причинит перебои в работе наших фабрик и заводов.

Однако, хотя эти мероприятия дадут нам подкрепления для армия в 400 тысяч и 500 тысяч человек, понадобится по крайней мере 4 месяца, чтобы подготовить этих призывников для участия в военных действиях во Франции. В мае, июне и июле у нас окажется опасная нехватка — именно в то время, когда мы можем ждать нового большого неприятельского наступления. Поэтому, если мы хотим сдержать напор неприятельских сил и не позволить им добиться победы на западном фронте, надо уже в эти месяцы восполнить нехватку сил при помощи американских войск. Только таким путем мы сможем обеспечить безопасность союзников.

Адмирал Симс считает, что американский флот сможет перевозить по 52 тысячи человек в месяц. Кроме того, есть некоторое количество голландских судов в Америке, которые могут быть брошены на эту работу, и в ближайшее время мы получим некоторое количество итальянских судов. В общей сложности мы надеемся вывезти в апреле 120 тысяч американцев и несколько больше — в последующие месяцы. Поэтому я прошу Вас от имени британского правительства побудить президента отдать распоряжение, чтобы между апрелем и концом июля отправлялись в Европу по 120 тысяч человек ежемесячно. Батальоны этих американских полков должны быть включзны в состав британских или французских дивизий на тех же основаниях, которые были установлены по плану о 6 дивизиях. В согласии с резолюцией военных представителей в Версале от 27 марта, утвержденной генералом Першингом, перевозимые войска должны включать только пехотные и пулеметные части. Как было решено в отношениях 6 дивизий, эти батальоны, после того как они пройдут обучение, могут быть сформированы в полки и направлены в распоряжение генерала Першипга, когда он этого потребует.

Прошу вас немедленно передать обо всем этом президенту. Только таким путем мы сможем поставить в строй те сотни тысяч обученных и полуобученных военному делу призывников, которые находятся в Америке. Совершенно невозможно было бы уже сейчас сформировать из них самостоятельные боевые единицы. Если их не будет, война может закончиться, и то дело, которое так красноречиво защищает президент, будет потеряно, прежде чем Америка получит возможность ввести в игру даже незначительную часть своей армии.

Я думаю, что все будущее войны зависит от того, кто из нас — союзники или германцы — первыми смогут возместить потери этого великого сражения. Немцы, конечно, не будут терять ни минуты. У них есть необходимая живая сила, чтобы возместить свои потери. У них на западном фронте есть уже, по словам сегодняшних германских газет, 250 тысяч австрийцев. Если мы не сможем восстановить наша силы так же скоро, как они, мы дадим Германии возможность нанести нам тот решающий удар, при помощи которого ее военные лидеры надеются закончить войну'.

* * *

В ответ на это обращение мы получили от президента Вильсона вполне удовлетворительное сообщение. Лорд Рединг известил меня 31 марта по телеграфу, что президент в основном принял мои предложения. Будут отданы распоряжения об отправке 120 тысяч человек пехоты ежемесячно, если мы представим для этого необходимые суда и снаряжения. Только ограниченность флота и загруженность портов не позволяют еще более усилить темпы переброски войск. Президент в принципе одобрил также предложенные мною методы применения этих войск, но предоставил решить детали этого вопроса генералу Першингу.

Все это было бы очень хорошо, но мы уже, к несчастью, имели серьезные доказательства, что между программой отправки американских войск и ее выполнением существует разрыв. В частном письме, которое я послал Редингу 1 апреля, я просил его лично проследить, чтобы обещания президента были реализованы. Я указывал:

«Нас уже два или три раза жестоко подвели. В сущности, мы страдаем теперь из-за того, что американцы совсем не выполнили своей программы. Они обещали дать к марту во Францию 17 дивизий, а фактически дали только 4, и эти четыре только сейчас вступили в строй…»

18 апреля в ожидании нового этапа в переговорах между президентом Вильсоном, г. Бэйкером и лордом Редингом я послал последнему обстоятельный меморандум, в котором излагал факты и приводил доводы за то, чтобы американские войска, включенные в состав британских и французских дивизий, были немедленно же использованы для отражения германского наступления, а не ждали бы, пока Першинг сформирует свои дивизии и проведет свои войска через длительный период обучения.

Я приводил подробные данные о силах наступающих на нас германских войск п об их потенциальных резервах, о наших силах и наличных подкреплениях. Я сообщал о тех трудностях, с которыми встречаются французы при передвижении своих частей по северным департаментам, находящимся под угрозой обстрела немцами, чтобы сохранить свои коммуникации с нашими войсками; но даже, если не говорить об этом, французам приходится защищать своими силами достаточно большую линию фронта. Наши потери во время последних сражений были так велики, что пришлось расформировать несколько дивизий. Поскольку немцы все еще могут подбрасывать свежие силы с восточного фронта, диспропорция между нашими и германскими силами же возрастает.

Я делал вывод:

'Нет никакого сомнения, что для союзников победа или поражение зависят от того, прибудет или не прибудет американская пехота… В настоящий момент только пехота и пулеметчики имеют значение, потому что потери пехоты не стоят ни в каком соотношении к потерям артиллерии и других войск. Даже если не будет катастрофы, мы не сможем восстановить наши пехотные контингенты. Дело обстоит так, что у союзников есть необходимые резервы достаточно подготовленных пехотных частей, которые сделают для немцев победу невозможной. Но эти резервы находятся, главным образом, в Америке…

От Америки зависит, победим ли мы или будем побеждены в этом сражении, решающем исход войны. Ио если мы хотим победить, Америка должна действовать не так, как она действовала до сих пор, и президент должен преодолеть узколобое упорство тех, которые не дают нам возможности применить американскую пехоту единственно целесообразным в данных условиях образом…'

Лорд Рединг имел несколько бесед по этому поводу с Бэйкером и президентом Вильсоном. В результате было достигнуто компромиссное соглашение, которое было изложено в специальном меморандуме от 21 апреля. Лорд Рединг передал мне по телеграфу условия ртого соглашения:

'Следуя директивам президента и в соответствии с утвержденной им резолюцией постоянных военных представителей в Версале, Соединенные Штаты Америки будут в течение апреля, мая, июня и июля сдавать для перевозки на американских или контролируемых американцами судах или на судах, которые предоставит Великобритания, пехотные и пулеметные части. На основе произведенных подсчетов можно иадеяться, что общее число перевозимых войск будет составлять 120 тысяч человек ежемесячно.

Эти войска по прибытии их в Европу будут направляться под руководством и по усмотрению генерала Першинга в английские, французские или американские дивизии для обучения и для использования их в зависимости от тех требований, которые выдвигает время от времени положение на фронте.

Эта программа представляет собой отступление от плана перевозки и формирования в Европе самостоятельных американских дивизий. Оно вызвано только требованиями нынешнего военного положения и стремлением возможно скорее обеспечить эффективное сотрудничество американских частей с военными силами союзников.

Стороны оговаривают, что это заявление не будет связывать правительство США тогда, когда обстоятельства уже не будут этого требовать. Мы учитываем также, что принцип отправки в первую очередь пехоты и пулеметчиков не должен толковаться слишком расширительно. Правительство США может и сейчас включать в состав войск, перевозимых на американских судах, небольшие контингенты войск других родов оружия и соответствующий резерв, как найдет нужным правительство Соединенных Штатов. Правительство США решит, использовать ли эти транспортные возможности для перевозки пехотных и пулеметных частей или для перевозки средств обслуживания и снабжения американской армии, которая уже формируется во Франции.

Эти оговорки делаются для того, чтобы намерения Соединенных Штатов были ясно поняты и чтобы не было недоразумений по вопросу о методах, при помощи которых эти намерения будут осуществляться. Они не должны означать, что правительство США намерено, до того как, по его мнению, изменится положение на фронте, уклониться от максимально точного решения постоянных военных представителей'.

* * *

Это было удовлетворительное соглашение. Естественно, чго мы предпочли бы иметь определенную гарантию в получении 120 тысяч человек пехоты и пулеметчиков каждый месяц, как обещал нам в свое время президент. Мы предпочли бы также, чтобы Фош и верховный совет, а не Америка решали, миновала или не миновала уже крайность. Однако Рединг сообщал нам, что более благоприятных условий сейчас нельзя будет добиться и очень советовал нам принять их безоговорочно. В соответствии с этим на заседании военного кабинета 23 апреля было решено уполномочить лорда Рединга принять этот меморандум и поручить военному министерству вести дальнейшие переговоры с генералом Першингом о выполнении этих решений.

Но если мы были удовлетворены, Першинг клокотал от гиена. Он приехал в Лондон 21 апреля и 22-го посетил лорда Милнера и сэра Геири Вильсона, который сменил генерала Робертсона иа посту начальника имперского генерального штаба. На этом собрании мы рассказали ему о меморандуме, которого ои еще не видел. Першинг сейчас же заявил, что «эти уступки совершенно невозможны, и что очередность отправки различных классов американских войск и их распределение должны устанавливаться им, Першингом, единолично». Он не получил своей официальной копии этого документа, пока не вернулся во Францию; там она уже ждала его. Вот его вердикт по этому поводу:

«Они зашли в уступках слишком далеко по сравнению с тем, что необходимо, п по сравнению с тем, чего я ожидал. Учитывая те осложнения, которые могут возникнуть в результате эгих обязательств в будущем и связанную с этим решением задержку в формировании американской армии, я в последующих дискуссиях ие соглашался с теми требованиями, которые союзники считали вправе выдвигать… Нет необходимости подчеркивать, что такие уступки, хотя бы они и вызывались самыми благородными побуждениями, только осложняли нам дело организации самостоятельной американской армии».

Таким образом, оказалось, что решение президента Соединенных Штатов ие имеет достаточной силы перед лицом упрямого и непримиримого американского главнокомандующего. Он думал только о сохранении полноты своих собственных полномочий, он ревниво оберегал свой собственный авторитет. Тогда только президент Вильсон впервые узнал, что такое профессиональное самолюбие военных, а мы уже имели в этом отношении достаточно богатый опыт в результате работы с нашими собственными военными руководителями. На конференции между Першингом и лордом Милнером, которая состоялась в Лондоне 22–24 апреля, первый фактически отменил решение президента и настоял на заключении соглашения, по которому в мае должны были перевозиться не только пехотные и пулеметные части, но также и инженерные войска и связисты и штабный персонал 6 дивизий, а если окажутся в наличии необходимые суда, то и артиллерия и весь необходимый персонал для формирования корпусов. После этого Першинг потребовал, чтобы суда перевозили не только бойцов, но и вспомогательные войска и вообще все те контингенты, какие он найдет нужным перевозить в Европу. Это значило, что у нас уже не было никакой уверенности, что после мая транспорт будет заниматься перевозкой боевых единиц в первую очередь.

По возвращении своем во Францию Першинг был вызван к Фошу в Париж. В Париже он встретился с Фошем, Вейганом и Блиссом. Фош стал говорить о том, что в ближайшие три месяца совершенно необходимо перевозить в первую очередь пехотные и пулеметные части, а весь остальной персонал дивизии должен перевозиться во вторую очередь. Но Першинг упрямо отказывался принять этот план. Он соглашался лишь на то, чгооы в мае пехотные части отправлялись в первую очередь перед остальным персоналом дивизии, но уже в нюне суда должны были доставлять также всю соответствующую артиллерию и вспомогательные войска.

Авторитет Фоша, главнокомандующего всеми союзными силами, и все его аргументы и ссылки иа критическое положение на фронте не могли поколебать Першинга.

* * *

Лучшего соглашения с Першингом мы так и не смогли достичь. 4 мая я сообщил об этом соглашении лорду Редингу по телеграфу. В конце телеграммы я заявлял:

'Я столь же разочарован этим соглашением с Першингом, как и Вы. Все трудности возникли из-за того, что американское правительство не дало определенных инструкций генералу Першингу. Оно приняло основные принципы соглашения, но предоставило разрешение всех практических вопросов, от которых и зависит ценность этого соглашения, генералу Першингу…

Несмотря на все наши усилия и на энергичные призывы генерала Фоша, мы так и не смогли сдвинуть Першинга, который упорно стоит на своих «шести дивизиях в мае и в июне». Могу добавить только, что Фош, этот несомненно, величайший из союзных генералов, был очень подавлен и возмущен… А Блисс, который присутствовал при обсуждении этого вопроса, все время молчал и никак не поддержал Першинга. Мне рассказывают, что Блисс в беседе со своими коллегами выражал свое несогласие с точкой зрения Першинга'.

Дальше я указывал, что было бы гораздо лучше, если бы какой-нибудь авторитетный политический деятель Соединенных Штатов присутствовал при этом обсуждении и участвовал в разрешении этих вопросов, вместо того чтобы предоставлять единолично Першингу принимать все решения. Если бы присутствовал полковник Хауз, мы добились бы лучшего соглашения. Я указывал, что боевая мощь американской армии сейчас гораздо ниже обещанного нам уровня.

«Можно притти в бешенство, — писал я, — когда подумаешь, что, хотя у нас есть люди, мы ставим под угрозу исход всей войны из-за близорукости одного генерала и неспособности правительства проявить власть и заставить его выполнить принятые правительством обязательства».

Я возмущался отказом Першинга выполнять соглашения, заключенные между его правительством и его союзниками, и я забывал в тот момент, что не одно только американское правительство не умело заставить генералов выполнять свои приказы и свои специальные соглашения даже тогда, когда они заключались с согласия этих генералов. Першинг хотел дать свое сражение, одержать своей армией свои собственные победы. Но Хейг тоже хотел провести свое собственное наступление на своем собственном фронте, и это наступление закончилось, как известно, его собственным провалом. Петэн также хотел воевать обязательно на том участке фронта, за который он отвечал.

В своей телеграмме я отмечал также, что и с точки зрения самих американцев желательно, чтобы они поскорее ознакомились с новыми весьма интенсивными формами ведения войны под руководством уже опытных в этом отношении штабов, прежде чем они попадут под руководство генералов, которые еще не имеют такого опыта.

Я заканчивал просьбой, чтобы лорд Рединг сам занялся этим делом. Вне зависимости от того, какое соглашение будет заключено между нами, возможно большее количество солдат должно быть немедленно отправлено в Европу и возможно большее количество их должно быть подготовлено в предвидении осенних сражений. Я был убежден, что, когда большое количество американских войск будет находиться в Европе, Першинг не захочет, чтобы война была проиграна из-за его упрямства; он позволит применить эти подкрепления там, где в них будет настоятельная нужда.

В ответ иа это лорд Рединг сообщил мне, что в Вашингтоне к нашим предложениям относятся гораздо более сочувственно, чем в ставке генерала Першинга. Он будет добиваться отправки возможно больших контингентов пехоты, но в виде частичной уступки Першингу придется отправлять также довольно много войск других родов оружия.

Скоро, однако, стало очевидно, что трудно будет обеспечить постоянный приток пехоты, прошедшей предварительное пятимесячное обучение, как этого требовал генерал Першинг. До сих пор это правило соблюдалось не очень строго, и прибывавшие войска представляли в отношении своей подготовленности весьма пеструю картину. В последних числах апреля я узнал из беседы с капитаном Гестом, который беседовал с американцами, отправлявшимися из Англии во Францию, что из Америки отправляют в Европу солдат без всякой системы: наряду с людьми, прошедшими шестимесячную подготовку, можно найти совершенно сырых новобранцев. Генерал Першинг подтвердил это сообщение и выразил свое удивление по этому поводу. Объяснялось это, по его предположению, чрезвычайной спешкой, при которой происходила отправка войск. Ои заявил, чго ему придется произвести отбор или реорганизацию частей, прежде чем эти войска смогут быть применены иа фронте.

На этом основании Першинг теперь настаивал па том, чтобы из Америки посылались только солдаты, уже прошедшие предварительную пятимесячную военную подготовку. Но так как число прошедших такую подготовку новобранцев было ограничено, очень скоро выяснилось, что если не будет послаблений, количество мобилизованных для перевозки судов вскоре опередит поступление новобранцев этой категории.

На заседании верховного военного совета 1–2 июня 1918 г. Першинг согласился отправлять из Америки войска, которые прошли трехмесячное обучение; это позволило нам сохранить на прежнем уровне темпы перевозок. Если учесть ухудшение качества германских войск, то летом 1918 г. даже новобранцы, прошедшие лишь короткий срок обучения, были дли нас теперь ценнее, чзм когда-либо с начала войны.

* * *

На том же заседании Клемансо, Орландо и я решили послать президенту Вильсону телеграмму с выражением нашей горячей благодарности за ускорение отправки американских подкреплений, которым мы обязаны ему лично. В той же телеграмме мы подчеркивали, что кризис еще не разрешился и требует от нас еще больших усилий. Мы приводили авторитетное заявление генерала Фоша о численном превосходстве германцев над союзниками на западном фронте, мы указывали, что для предотвращения несчастья Фош настаивает на отправке возможно большего количества пехотных и пулеметных частей в июне и в июле.

Мы отмечали, что генерал Фош «считает конечную победу возможной только в том случае, если Америка даст возможность союзникам восстановить их численное превосходство над неприятелем. Он считает, что для этого потребуется не менее 100 американских дивизий. Он просит провести новые наборы, которые, по его мнению, должны давать не менее 300 тысяч человек в месяц — с таким расчетом, чтобы составить возможно скорее 100 американских дивизий».

Нужно отметить, что расчеты генерала Фоша оказались впоследствии преувеличенными. Это объяснялось в значительной мере тем паническим настроением, которое создалось в лагере союзников после германских побед. Мы преувеличивали силы неприятеля. Поскольку американская дивизия, насчитывающая 25 тысяч человек, почти в три раза превосходила тогдашний контингент германских дивизий, 100 американских дивизий дали бы союзникам превосходство над немцами на западном фронте почти на 500 тыс., даже если не считать французских и английских сил. Кроме того, вспомогательные войска американских корпусов и обслуживающий персонал американской армии составлял еще 15 тысяч человек иа каждую полную дивизию.

Это значило, что США, для того чтобы выполнить требования Фоша, должны были мобилизовать у себя на родине и содержать во Франции армию в 4 миллиона человек. На самом деле союзники получили значительное численное превосходство над германцами уже тогда, когда американские части во Франции составляли только около ⅓ этой цифры.

Першинг указывает, что в последних сражениях мировой войны, между 26 сентября и 11 ноября 1918 г., участвовало около 22 американских дивизий. Если учесть вспомогательные и обслуживающие части дивизий, во Франции насчитывалось в ноябре в общей сложности 41 американская дивизия.

Но фактическое число войск, участвовавших в сражениях, не исчерпывало всего значения американского вклада в наше дело во время войны. Присутствие свыше двадцати американских дивизий давало нам не только численное превосходство над Германией. Сознание, что за нашими линиями формируются и проходят обучение еще 20 американских дивизий и что миллионы человек будут переброшены из Америки, когда это станет необходимым, позволило французам и англичанам бросить в бой свои последние резервы без колебаний и сомнений и нанести немцам тот «удар топором», который заставил их рухнуть.

В течение всего 1918 г. воевать приходилось, главным образом, англичанам и французам, и они понесли самые тяжелые потери; но все их жертвы были бы напрасны, если бы не было американской армии, которая сыграла свою роль, особенно в последние месяцы этого кровавого состязания.