Уже два века не прекращаются споры о причинах Кавказской войны 1817–1864 гг., её результатах и последствиях для развития народов Северного Кавказа. Однозначного ответа до сих пор не найдено. На каждом историческом этапе развития нашей страны Кавказская война, длившаяся почти пятьдесят лет, трактовалась исследователями по-своему. Зачастую с оглядкой на политические реалии. К примеру, в советский период многие вещи трактовались однобоко или вовсе замалчивались. И наоборот, после развала Советского Союза политика России в этом регионе стала рассматриваться исключительно как захватническая и варварская. Однако это слишком легковесная и не всегда отвечающая исторической правде формула.

Ещё более ошибочным и чересчур упрощённым, на мой взгляд, было бы деление противостоящих сторон (в данном случае русских и горцев) на положительных и отрицательных, на злых и добрых. Не эти ли примитивнейшие трактовки и поверхностные суждения легли в основу принятия политических и военных решений четверть века назад, на рубеже третьего тысячелетия, когда две чеченские войны – одна за другой – ломали человеческие судьбы, невзирая на национальности?

История Кавказской войны XIX века, как и новейшая история чеченского конфликта, имеет много нерешённых вопросов, ответы на которые сложно, а может быть, и невозможно найти. Однако дать оценку тем далёким событиям, не унижая и не оскорбляя национальных чувств потомков, жизненно необходимо. Хотя бы для того, чтобы не допускать просчётов и ошибок в будущем.

На протяжении всей Кавказской войны происходила периодическая смена генеральной линии (политики) действий Российского государства. Можно насчитать пять периодов:

1. 1817–1826 гг. – так называемый ермоловский период;

2. Конец 1820-х – начало 1830-х гг. Период относительно бессистемных и пассивных действий России в условиях становления и активизации мюридистского движения на Северном Кавказе под лозунгами шариата и газавата;

3. Середина 1830-х – 1840-е гг. – период противоборства русской армии и войск Шамиля;

4. Середина 1840-х – 1859 г. – постепенное овладение русскими войсками территорией имамата Шамиля;

5. 1859–1864 гг. – заключительные операции русских войск на Кавказе.

Ключевыми фигурами тех лет, бесспорно, являются яркие и незаурядные личности – генерал русской армии Алексей Ермолов и имам Шамиль. Оценивая действия наместника Кавказа Ермолова и то, какие средства выбирались для покорения горцев, надо помнить и хорошо знать, что русский командующий был сыном своей эпохи и не отличался особой, специфической жестокостью, которая не была бы характерна, например, для других военачальников того же исторического этапа.

С момента своего прибытия на Кавказ он объявил горским народам, что жёсткие меры будут применяться только к тем, кто противится принятию русского подданства. Реалии политики России и её интересы не оставляли А. Ермолову иного выбора. Конечно, Ермолов не вынашивал идеи геноцида. Ни в коем случае! Речь шла только о жёстких правилах ведения войны, с помощью которых он планировал не только достичь поставленных целей, но и принести мир народам, долгие годы раздираемым междоусобицей.

В конце концов генерал добился того, что ни один грабёж, ни один набег не оставался безнаказанным. В своих действиях Ермолов стремился проводить тонкую политику по отношению к мирному населению. Командующий считал, что горцам необходимо ясно показать, что русские воюют не с народом, а с разбойниками и бандитами. А. Грибоедов, взгляды которого на выбор средств и мер для успокоения Кавказа расходились с мнением А. Ермолова, признавал: «По законам я не оправдывал иных его самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии, – здесь ребёнок хватается за нож».

Уместным будет и следующее высказывание учёного-востоковеда М. Казем-Бека: «Великодушие, бескорыстная храбрость и правосудие – вот три орудия, которыми можно покорить весь Кавказ, одно без другого не может иметь успеха. Имя Ермолова было страшно и особенно памятно для здешнего края: он был великодушен и строг, иногда до жестокости, но он был правосуден, и меры, принятые им для удержания Кавказа в повиновении, были тогда современны и разумны».

Значимость и величие Шамиля признавали не только сами горцы, но и умудрённые опытом Кавказской войны русские генералы. Ему удалось за сравнительно короткий срок решить задачу по сплочению в единое государство с идеологией и законодательством конгломерат трудноуправляемых общин и племён. Он создал имамат. Фактически монархию тоталитарного характера.

Шамиль не останавливался ни перед чем, в том числе жёстким подавлением любых проявлений неповиновения. Сам имам, уже после того как попал в плен, признавал, что считал свои действия правильными: «Я управлял народом скверным, разбойниками, которые тогда только сделают что-нибудь доброе, когда увидят, что над их головами висит шашка, уже срубившая несколько голов… Если бы я поступал иначе, я должен был бы дать ответ Богу, и Он бы меня наказал за то, что я не наказывал строго свой народ».

Сочетание внутренней стабильности имамата и сильной армии позволили Шамилю сосредоточить в своих руках небывалую по тем временам власть в горной части Северного Кавказа.

В полной мере осознав, с кем пришлось столкнуться русским войскам на Кавказе, Николай I стал искать новые, более продуманные подходы. Решать сложные кавказские проблемы предстояло не безликим служакам, слепо исполнявшим волю государя-императора, а одарённым, опытным и авторитетным военным, способным на принятие ответственных решений в духе политики и времени.

Выбор пал на генералов: вначале на М. Воронцова, затем на А. Барятинского. Во многом они продолжили ермоловскую линию. Как отмечал впоследствии сам имам Шамиль, с 1845 года стратегия войны России вышла на правильный путь. В чём она заключалась? Прежде всего в том, что применялись меры не только военного, но и политического характера. Политика по отношению к рядовым горцам стала более гибкой, расширялись торговые связи. В результате условия жизни социальных низов вне имамата стали намного лучше, чем под властью Шамиля.

В августе 1859 года четырнадцать батальонов окружили дагестанский аул Гуниб. Штурм был жестоким. Шамиль капитулировал. Царь его помиловал. Последние годы своей жизни тот провёл в Калуге. Он никогда больше не сказал о России ни одного плохого слова. Наоборот, призывал горцев никогда не воевать с русскими. А через пять лет после пленения Шамиля закончилась и полувековая борьба за Кавказ. 21 мая русские отряды соединились в горах у посёлка Сигнаха.

И в дальнейшем Россия старалась проводить гибкую политику на Кавказе. В то же время проявлялся особый подход по отношению к населению Чечни ввиду его «неблагонадёжности». Метод кнута и пряника позволил внести раскол в ряды горцев и ускорить процесс стабилизации обстановки на Кавказе. Однако процесс интеграции горских народов в состав России, а затем и СССР носил непростой и даже противоречивый характер. Вспышки сепаратизма, антирусских выступлений вспыхивали периодически, вплоть до начала Великой Отечественной войны. И как только ослабевала политическая система государства, утрачивалась способность обеспечить свою внутреннюю безопасность – наступали времена конфликтов и вооружённого противостояния.

Особое место занимает участие народов Кавказа на фронтах Великой Отечественной войны. Анализ многочисленных архивных документов позволяет сделать вывод, что народы Кавказа проявили массовый героизм и активно участвовали в боевых действиях на фронтах. Однако не стоит забывать и тот факт, что обстановка в тылу советских войск на Северном Кавказе была крайне сложной.

Ещё перед войной германское руководство обращало пристальное внимание на этот регион. Гитлеровцы пытались поссорить народы, населяющие регион. В некоторой степени этого удалось добиться. Активизировались националистические банды, своей деятельностью создававшие благоприятные условия для диверсионных и разведывательных действий немецких войск. Формировались целые роты из представителей коренного населения региона, цель которых сводилась к подрывной деятельности против местной власти и советских воинских частей.

Заброски немецких агентов и парашютистов стали в тот период нормой. Немецкая агентура пыталась координировать бандгруппы, а также спровоцировать вооружённое выступление против советской власти. Активизировалась пропаганда. В листовках, отпечатанных тысячными тиражами, напоминалось об обиде столетней давности. Горцев призывали уничтожать «русских захватчиков» и помогать «великой Германии». Для пресечения деятельности бандформирований советское руководство решило одним ударом максимально сузить социальную базу повстанчества. Была осуществлена массовая депортация чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев, когда без малого полмиллиона чеченцев и ингушей были оторваны от родной земли. Они смогли вернуться на родину лишь в 1957 году.

Советское руководство неоднократно предпринимало попытки забыть эту мутную историю с переселением. Из библиотек и музеев изымались книги и документальные материалы о врагах народа. Задним числом менялись даже национальности погибших во время войны чеченцев, Героев Советского Союза. Так, А. Байбулатов был записан кумыком, Х. Магомед Мирзоев – таджиком, Х. Нурадилов – татарином.

Не забыли только чеченцы и ингуши. Приведу лишь два примера. Проходя офицерскую службу в начале 80-х годов в Грозном, 23 февраля решил поздравить своего соседа-чеченца. Знал, что в своё время он проходил службу в рядах Советской армии. Он сразу помрачнел, потом покрутил пальцем у виска и, стараясь сдерживаться, произнёс:

– Геннадий, хороший ты парень, но больше никогда не поздравляй меня с этим днём. Я родился в Казахстане, мою семью депортировали как раз в этот день, 23 февраля 1944 года. Не все выжили… Такое не забывается.

В тот момент я готов был провалиться сквозь землю. Извинился за бестактный поступок. Сосед был продвинутым и компанейским мужиком. Всё понял. Потом мы даже несколько раз выпивали вместе. Но тот случай стал для меня хорошим уроком.

Чеченцы хорошо помнили не только печальную историю недавнего прошлого, но и события вековой давности. Из поколения в поколение передавали. На моих глазах в горных селениях родители пугали своих детей «страшным Ермоловым». И памятник взрывали генералу, установленный в центре города. На месте взрыва оставляли записку, примерно такого содержания: «Пока я жив – стоять не будешь!» Писал кто-то из чеченцев. А затем к разбитым плитам возлагались цветы. Красные гвоздики. От русских. Было и такое. Чего скрывать!

Развал Советского Союза и последующее усиление националистических и сепаратистских движений нанесли непоправимый урон нравственному здоровью российского общества. До сих пор оправиться не можем.

И ещё один сложный момент, о котором я часто размышляю, когда речь заходит о политике нашего государства на Кавказе: если начали войну, надо её завершать, а не приостанавливать, как это произошло в первую чеченскую кампанию, когда были совершены, на мой взгляд, две ключевые ошибки.

Первая – это ввод войск (а не точечные удары спецслужб), позволивший Д. Дудаеву консолидировать вокруг себя основные силы сепаратистов «перед лицом внешней угрозы» и заручиться поддержкой Запада. Вторая – вывод войск после Хасавюртовских соглашений, когда оставленная в покое Чечня лишила этого самого покоя своих соседей, что и подтвердили последующие трагические события 1999 года в Дагестане, а затем и в самой Чечне.

Не всегда, к сожалению, извлекаются уроки из далёкого и недавнего прошлого…

Почти сорок лет назад я впервые оказался в этом городе. Таксист из Орджоникидзе (нынешний Владикавказ) лихо, с ветерком, «по двойному счётчику» домчал меня в столицу Чечено-Ингушской АССР – Грозный. Стояла удушливая, влажная августовская жара. Только что в Москве завершились Олимпийские игры, поэтому на многих остановках общественного транспорта всё ещё красовалась эмблема Олимпиады. В зелёных парках и скверах гуляла молодёжь, мужчины – поголовно в шляпах и кепках-«аэродромах», часто встречались старики в папахах и хромовых сапогах, а женщины носили косынки.

Прибыл я сюда для прохождения офицерской службы в 42-ю учебную мотострелковую дивизию. Её военные городки располагались в разных частях города: 1-й городок – в самом центре, между драмтеатром им. Х. Нурадилова и Домом печати; 2-й – на берегу реки Сунжи, рядом со следственным изолятором; 4-й – за Бароновским мостом, где проходила дорога к аэропорту Северный. А самый большой – 15-й военный городок – расположился за площадью Минутка.

Переночевав в офицерском общежитии, что находилось рядом с автомобильным батальоном, мы с группой товарищей, такими же молодыми лейтенантами, направились «покорять» Грозный. До сих пор согласен с мнением многих, что Грозный считался в советское время одним из красивейших городов Северного Кавказа, да, пожалуй, всего юга страны. Он утопал в зелени, можно было бесконечно любоваться широкими проспектами и магистралями. Современные сооружения хорошо сочетались с архитектурой сталинского периода – монолитными, прочными административными зданиями и жилыми домами.

А ещё сохранились тогда многие исторические места и памятники XIX – начала XX века. К примеру, рядом с домом, где я жил, стоял необычный, сравнительно небольшой по размерам памятник, окружённый высоким каменным забором и колючей проволокой. Соорудили его ещё до революции. В семидесятых годах, уже при советской власти, несколько раз каменный монумент с небольшим бюстом взрывали. А в 1989 году, за два года до распада Советского Союза, и вовсе снесли. Это был памятник легендарному русскому генералу, герою Кавказской войны XIX века, основателю крепости Грозная Алексею Ермолову. Памятник установили на месте землянки, где он проживал полтора века назад.

Именно Ермолову обязан Грозный своим появлением. 22 июня 1818 года в низовье реки Сунжи была основана русская крепость, получившая название Грозная. Она была построена в рекордные сроки, всего за четыре месяца. Пять тысяч русских солдат трудились здесь и днём, и ночью. При строительстве использовали преимущественно саман и дерево. Построенная в шести верстах от Ханкальского ущелья, крепость закрывала горцам выход через ущелье на равнину. Уже вовсю шла Кавказская война.

У многих при слове «крепость» в голове возникает картина средневекового замка. Мне тоже так казалось, пока я не побывал в местном краеведческом музее во время знакомства с городом.

На самом деле ничего похожего с каменными средневековыми сооружениями крепость Грозная не имела. Она представляла собой правильный шестиугольник, каждый угол которого выдавался вперёд бастионом с амбразурами для двух орудий. Валы самой крепости были земляные, укреплённые палисадами. Внутри цитадели располагались хранилища для оружия и боеприпасов, казармы и караульные помещения. Постройки в Грозной были деревянными или турлучными, из вкопанных в землю шестов, обмазанных глиной. Реже саманными, из глинистого кирпича, песка и соломы.

Именно со строительством крепости Грозная можно вести своеобразный отсчёт отношений русских, чеченцев и других горских народов. С того момента им суждено было жить вместе. Разные были времена: и светлые, и трагические. К примеру, даже на протяжении весьма длительного периода Кавказской войны отношения между русскими и горцами не всегда носили враждебный характер. Зачастую казаки и чеченцы встречались неофициально, соревнуясь в искусстве владения оружием и конём. Оживлённо велась торговля.

Народы Северного Кавказа, в том числе чеченцы и ингуши, были присоединены к России насильственно. В течение столетия происходила ломка вековых устоев, традиций и обычаев. Причём далеко не всегда мирным путём. Политика руководства царской России и советского руководства не отличалась разнообразием: всё-таки преимущественно использовались силовые методы.

Такая деятельность государства неизбежно приводила к недовольству, межнациональным конфликтам и вооружённому сопротивлению в регионе. Поэтому народам Северного Кавказа пришлось пережить сложные периоды: и депортацию, и жёсткую борьбу с бандитизмом.

В то же время нельзя отрицать небывалый расцвет в области межнациональных отношений, удалось добиться существенных результатов в вопросах ликвидации неграмотности населения, формирования национальных кадров, искоренения нищеты. Наблюдался подъём культуры, модернизация всех сфер жизни.

Уже в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого столетия Грозный становится поистине многонациональным и даже интернациональным городом. В нём уживались все: чеченцы, ингуши, русские, армяне. И комфортно себя чувствовали! Я как раз и застал это золотое время расцвета республики.

По роду своей профессии военного журналиста я близко общался с коллегами из местных средств массовой информации. Кстати, республиканская газета «Грозненский рабочий» представляла собой мощный интернациональный сплав, состоящий из крепких журналистов – русских, чеченцев, ингушей. Мы часто собирались после трудового дня у заведующего информационным отделом Анатолия Журавлёва. Это называлось «посиделками по пятницам». Пропускали по рюмочке-другой. А когда не хватало, продолжали беседы в ресторане «Океан» или летнем кафе, недалеко от кинотеатра «Космос». Много спорили, шутили.

По мере добавления градусной жидкости переходили к политике. Саламу Мадаев, Ваха Сайдаев (чеченцы), родившиеся в Казахстане, вспоминали депортацию и её последствия. Абу Гадаборшев (ингуш) часто затрагивал тяжёлую тему мирного противостояния ингушей, требовавших прекращения их дискриминации по национальному признаку на площади Ленина в январе 1973 года. А Толик Журавлёв (русский), коренной грозненец, вспоминал, как чеченцы и ингуши возвращались из ссылки в 1957 году. Не все их ждали с распростёртыми объятиями: ведь на тех землях, где жили они прежде, давно поселились другие люди. Возникали споры, драки на почве имущественных и земельных отношений. Обстановка тогда так накалилась, что дошла до трагедии, когда в драке убили молодого русского парня, рабочего химического завода. И на почве межнациональных разногласий возникли массовые беспорядки. Настолько массовые, что пришлось привлекать войска.

Наши журналистские споры под бутылку, впрочем, имели цивилизованный характер. Мы никогда не дрались, а наш спор вокруг этих острых вопросов, как правило, заканчивался мирно. Хотя об этом не принято было говорить вслух, но мы говорили и даже тихо ругали власть, прошлую и нынешнюю, за перегибы и просчёты в вопросах межнациональных отношений. В конце застолья дружески обнимались и расходились.

Кстати, в Грозном я женился. Круг общения расширялся, появлялись новые знакомые среди творческой интеллигенции и молодых чиновников из числа работников комсомола. Моя жена как раз работала инструктором в горкоме комсомола. Регистрировали свои семейные отношения в ЗАГСе напротив площади Ленина. Распорядитель торжества – статная дама в строгом платье – сообщила нам, что семь лет назад она скрепила семейные узы уже известному тогда кинорежиссёру Н. Михалкову, снимавшему в этих местах знаменитый фильм «Свой среди чужих, чужой среди своих». Я даже горд был. На свадьбе у нас гулял грозненский бомонд: журналисты, чиновники, молодые учёные. Ну и, конечно, офицеры, мои сослуживцы.

Позже я познакомился на съезде Союза журналистов республики (куда попал по разнарядке от военных) с некоторыми персонами, которые через несколько лет станут играть ключевые роли в администрации Джохара Дудаева. К примеру, с актёром театра имени Х. Нурадилова Ахметом Закаевым и будущим президентом независимой Ичкерии Зелимханом Яндарбиевым. Последний к тому же считался поэтом, публиковал свои стихи в различных журналах. Например, в журналах «Дон» и «Дарьял». Не гнушался демонстрировать свои поэтические способности в знаменитой грозненской пивной, недалеко от центрального Аракеловского магазина.

В те годы я встретился с великим танцором (таковым он стал ещё при жизни), народным артистом СССР Махмудом Эсамбаевым. Взял у него интервью. Он хорошо относился к военным и охотно согласился ответить на мои вопросы. Беседа длилась час с небольшим. Эсамбаев, не снимая папахи, шутил и на протяжении всей беседы оставался в приподнятом настроении. Он никогда не снимал папаху. Был единственным депутатом Верховного Совета СССР, которому разрешалось сидеть на заседаниях в головном уборе. Рассказывают, что Леонид Брежнев перед выступлением оглядывал зал, а когда видел папаху Эсамбаева, говорил: «Махмуд на месте, можем начинать».

Правда, один раз Махмуд нарушил свою негласную традицию. Проходило торжественное мероприятие, посвящённое героической битве за Кавказ. Махмуд Эсамбаев прилюдно снял папаху и поклонился доблестным защитникам Северного Кавказа и Грозного, в тяжёлую пору не пропустившим гитлеровцев в город.

Связь армии и народа в те годы была очень крепкой. Когда приезжали корреспонденты ведущих газет и журналов страны, обязательно приглашали делегата съезда партии и работницу завода «Красный молот» Сажи Умалатову. Делали постановочный снимок с военными, преимущественно отличниками боевой и политической подготовки. Часто гостями военнослужащих Грозненского гарнизона становились известные спортсмены и актёры. Мало кто знает, что неоднократная олимпийская чемпионка по спортивной гимнастике Людмила Турищева родилась и выросла в Грозном. Из простой семьи, её мама работала уборщицей в средней школе.

В солдатском клубе выступал и актёр театра и кино Евгений Евстигнеев. А после торжественной части плавал в бассейне 1-го военного городка, вместе с заместителем начальника политотдела В. Кравченко. Ответсек дивизионной газеты Толя Виноградов снимал тогда это событие фотоаппаратом, а я, как самый молодой, неоднократно бегал за пивом. Скуластый армянин с золотыми зубами, стоящий на разливе, пропускал меня без очереди. Громко приговаривал: «Это же для известного актёра, профессора Плейшнера». Завсегдатаи пивной относились к его словам с пониманием.

Кто мог подумать тогда, что через несколько лет всё так изменится? В начале девяностых Грозный угасал на глазах. Стремительно.

Всё началось буквально со дня прихода к власти в Москве Б. Ельцина, а в Грозном – Д. Дудаева. Началось какое-то мракобесие. Лозунг нового лидера России: «Берите власти на местах столько, сколько хотите» чеченцы и ингуши восприняли буквально, как им хотелось.

На этом фоне начались массовые митинги на площадях Грозного. Беспорядки, ставшее «модным» свержение коммунистов (даже чеченцев) из обкома, горкома и других властных структур города и республики – в городе творился беспредел. Апогеем стал штурм здания, где заседал Верховный совет республики, во время которого первого секретаря горкома партии Куценко выбросили из окна его рабочего кабинета.

Советы старейшин из чеченских тейпов и муллы, лезгинка и бесконечные костры на площадях города, открытые призывы к переходу всего населения на законы ислама и шариата. Женщины должны носить паранджу, ворам публично отсекать руки, а затем головы…

Приход к власти генерала Дудаева, а затем якобы демократичные и единодушные выборы его же персоны на пост первого президента республики Ичкерия стали началом конца. Выборы прошли под охраной внезапно возникшей чеченской гвардии с автоматами Калашникова в руках на всех выборных участках.

Помнится, в России цены на хлеб «освободили», как и на другие продукты питания первой необходимости. А в Грозном Дудаев цены на хлеб удерживал на горбачёвском перестроечном уровне, ещё доступном для малоимущих и инженеров. Правда, эта «заботливая» попытка остаться островком эдакого исламского социализма среди моря своих же новых чечено-ингушских капиталистов была обречена на провал. Сразу же стали исчезать с прилавков магазинов мука и сахар. Законы экономики приказами не отменишь!

Новоявленный президент Дудаев после своего избрания выпустил из тюрем республики всех уголовников и убийц. Впечатляющее начало работы президента, согласитесь. Начались нападения на воинские части для захвата оружия. На окраинах и в центре города, днём и ночью началась канонада – переклички автоматных и пулемётных очередей. По республике прокатился уголовно-интернациональный террор против всего населения, включая чеченцев и ингушей. Но больше всего страдали русские, украинцы, армяне. Ограбления и убийства в квартирах, на улице, в подъездах домов или транспорте стали типичным явлением для того лихолетья. Люди за бесценок продавали квартиры или дома, а после нотариального заверения сделки в ту же ночь к ним приходили «новые хозяева республики» и изымали деньги.

Владельцы машин под прицелом оружия «добровольно» дарили машины бандитам и тут же заверяли «подарок» нотариально (нотариус предусмотрительно приезжал), чтобы всё было «по закону» и чтобы новым хозяевам, упаси Аллах, не было потом хлопот с перепродажей машины. Затем «новые хозяева» грузили в машину всё, что только можно было увезти. Если жертва не брыкалась и не сопротивлялась, то утюгом не пытали и в лесу не убивали. Обходились «гуманными» методами убеждения – с оружием наперевес.

С 1993 года чеченцы перестали покупать дома и квартиры у русских. «Нам и так всё даром достанется», – считали они. Заводы и организации ещё работали, но зарплату им не платили по пять-семь месяцев. Потом выдавали по номиналу, обесцененную уже раз в десять!

Преступления по отношению к русскоязычному населению не только приветствовались, но и были возведены в ранг новой государственной политики самопровозглашённого государства.

В 1992 году ВЦИОМ провёл обследование миграционных процессов в ряде союзных и автономных республик. Оказалось, что доля желающих выехать за пределы Чечни выше, чем в любой другой части бывшего СССР. Из республики собирались уехать 37 % русских, в то время даже больше, чем из охваченного гражданской войной Таджикистана.

Утвердившийся в Грозном политический режим открыто попирал права граждан. Проводилась, по существу, политика геноцида. Но тогда, да и сейчас ещё об этом не принято говорить открыто. Как, впрочем, и о депортации чеченцев в советское время.

Председатель комиссии Государственной думы по расследованию преступлений в Чеченской республике известный кинорежиссёр С. Говорухин прямо говорил: «Это действительно был разгул уголовщины… Кровь и слёзы лились в Чечне все эти годы… А уж как издевались и унижали, и говорить не приходится. Одно слово применимо к этому – геноцид». Но его никто не услышал.

Почему такое могло произойти, не пойму до сих пор. Хотя хорошо известны причины, приведшие к двум чеченским войнам. Этот конфликт, по всей видимости, имеет свою надводную, видимую часть и подводную, которая ещё долго будет скрыта плотной пеленой тайны. И эту подводную часть в полной мере, учитывая её специфику, вряд ли удастся узнать в ближайшее время.

Ясно одно: когда центральная власть не способна в полной мере контролировать регионы, весьма специфические, возникают жестокие, кровавые конфликты. Так было в период революции, Гражданской и Великой Отечественной войн. Это произошло, к большому сожалению, и в годы распада СССР.

Через десять лет я вновь оказался в Грозном. Весной 1995 года. Я не узнал город, а вернее, то, что от него осталось!

Между разрушенными домами, старательно обходя воронки от снарядов, бродили люди, в основном старики и женщины, какие-то неживые и неестественные. В грязных, поношенных обносках, хмурые и молчаливые. В одном из дворов многоэтажки в центре города сидят старик и старуха. Сидят на пустом ящике из-под боеприпасов. Кроме них, в полуразрушенном доме живут ещё несколько семей, русские и чеченцы. Ладят между собой. Совместно пекут лепешки из муки да ютятся в подвалах.

Подъезжаем на броне к президентскому дворцу (бывшее здание обкома партии). Чёрные, покрывшиеся копотью окна, разрушенные стены, проёмы от артиллерийских и танковых снарядов. На уцелевших стенах – надписи: «Здесь был полк морской пехоты! Если надо – будем ещё!», «Смоленский ОМОН увиденным удовлетворён!», «Ломаем хребты волкам! Спецназ ГРУ!».

Площадь Минутка напомнила мне Сталинград времён Великой Отечественной. Впрочем, как и вся центральная часть города. Почти ни одного уцелевшего здания. Сохранились частные дома, правда, не все, в районах Черноречье, Катаямы и Старых Промыслах.

Долго искал дом, где жил, где прошла моя счастливая офицерская юность. Нашёл. Почти разрушенный, но подъезд сохранился. Не стал подниматься на пятый этаж: его просто не было. Одни зияющие пустоты, проёмы, куски арматуры и осевшая пыль. Мало что осталось от больничного комплекса, где появился на свет мой сын. Во время штурма Грозного там находился штаб генерала Рохлина. Сюда свозили раненых.

В Грозном много лет прожил и мой шеф – генерал Геннадий Трошев, в первую войну он командовал Объединённой группировкой войск Министерства обороны. Жил на улице Коммунистической, в частном доме. Пролетая на вертолёте над русским кладбищем, крылатая машина получила пробоину. Замаскированная «зэушка» или крупнокалиберный пулемёт били почти в упор. В тот раз Бог отвёл беду и позволил генералу побывать на могиле своих родственников. Спустя тринадцать лет не уберёг, под Пермью…

На моей памяти город штурмовали несколько раз. И каждый раз рушились дома, уничтожались скверы и парки, стирались улицы и проспекты. Люди старались спасать всё, что ещё оставалось. До сих пор в памяти остался примечательный эпизод. Во время очередного штурма города, теперь уже боевиками, в августе 1996 года подразделения 205-й бригады держали оборону в Доме правительства. Здание сгорело, бойцы покинули его, оставив несколько своих «секретов» в виде растяжек и мин-ловушек. А через неделю выяснилось, что в подвалах дома находится большое количество художественных ценностей. Пришлось бойцам возвращаться. Несмотря на продолжающиеся бои, солдаты в течение нескольких дней искали картины (как потом выяснилось), обнаружив их, завернули в целлофан, аккуратно сложили и на армейском КамАЗе вывезли. Руководил эвакуацией комбат майор Михаил Гордиенко. Удалось вывезти 231 картину.

И тогда за зданием штаба Временных объединённых сил в Ханкале наблюдалась потрясающая картина. Полотна известных художников были выставлены для просушки. Военный люд, толпившийся возле полотен, напоминал необычных экскурсантов, жадно приобщающихся к прекрасному. И вот всё это – на фоне войны: в нескольких километрах от «выставки» идёт самый настоящий бой. Через считаные дни война завершится, войска покинут республику.

Но в тот момент это никого не интересовало. Заворожённые работами всемирно известных и неизвестных художников, солдаты подолгу, как прикованные, стояли возле работ известных мастеров, созерцая Айвазовского, портретиста Байкова, баталиста Рубо. Символично, что в тот день было спасено и полотно Рубо 1895 года «Пленение Шамиля».

Эти картины в своё время выставлялись в Эрмитаже, Русском музее, экспонировались в лучших музеях мира. «Пленение Шамиля» пережило аж три войны и две революции. В 1944 году во время депортации чеченцев и ингушей картину вывезли в Москву. Говорят, что висела она в кабинете Лаврентия Берии. А в 1957 году знаменитое полотно возвратилось в Грозненский музей изобразительных искусств имени П. Захарова.

Судьба оказалась благосклонной к шедеврам живописи. А к людям? К моим родственникам и приятелям, знакомым, много лет прожившим в Грозном? По-разному сложилось. Родителям моей жены удалось спешно покинуть город перед самой войной.

Анатолий Журавлёв, похоронив родителей, перебрался в Москву, работал в информагентстве РИА «Новости». Чеченский журналист Саламу Мадаев погиб. Его тело обнаружили в собственном доме. Пережил две войны и выжил Ваха Сайдаев, недавно ему исполнилось 80 лет. А вот известного диктора телевидения Чечено-Ингушетии, женщину потрясающей красоты (к сожалению, запамятовал имя), постигла трагическая участь. Она погибла в декабре 2002 года, когда начинённый тротилом автомобиль взорвался возле здания Дома правительства А. Кадырова. Я до сих пор помню её бархатный, очаровательный голос. Она ещё в советские времена вела программы на русском и чеченском языках. А за неделю до своей гибели передала мне стихи своего сына. Стихи о войне и мире. Мы напечатали их в газете «Военный вестник Юга России».

В начале второй войны скончался в Москве Махмуд Эсамбаев. Его похоронили на малой родине, на родовом кладбище селения Старые Атаги.

…Грозный в нулевые годы быстро восстанавливался из пепла. Чего скрывать, его величие и красота завораживают любого туриста. Однако современный Грозный, кроме названия, имеет мало чего общего с городом, основанным в XIX веке. Это касается как архитектуры, так и населения. Сегодняшняя столица Чечни – город с моноэтническим населением, за короткий срок утративший свой неповторимый интернациональный колорит. Если до войны там проживало порядка двухсот тысяч русских, то сейчас по всей республике едва можно насчитать несколько тысяч.

Надо признаться честно: сегодня ещё трудно предположить, что когда-нибудь в Грозный вернётся утраченный дух дружбы между народами, разрушенной двумя кровопролитными войнами. Будем надеяться и верить.

Но история навсегда сохранит имя русского генерала Алексея Ермолова, основавшего крепость, выросшую в большой город, объединивший в одну большую семью русских, чеченцев, ингушей, представителей других больших и малых народов. Наверняка наступят такие времена, когда по примеру предков мы снова научимся жить вместе, сменив ненависть и недоверие на дружбу и уважение.

К войне готовились наспех. На самом высоком уровне в Москве не рассчитывали, что «наведение конституционного порядка» примет формат широкомасштабных боевых действий и затянется на несколько лет.

Федеральные чиновники, политики, даже военные с большими звёздами на погонах полагали, что вполне достаточно войти в Чечню с разных направлений, окружить Грозный и – дело в шляпе. Другими словами, использовать метод устрашения. Он и лежал в основе спешно утверждённого плана проведения операции. Видимо, так торопились, что даже название забыли придумать.

Уже значительно позднее, когда закончился чеченский конфликт, министр обороны П. С. Грачёв так вспоминал те роковые и драматические дни, когда принималось сложное решение о вводе войск в республику (заседание Совета безопасности в конце ноября 1994 года):

«Доклад о текущем моменте делал министр по национальным вопросам Егоров Николай Дмитриевич. Он говорил, что в Чечне всё нормально: „в результате работы с населением“ мы достигли прогресса – 70 процентов чеченцев ждут, когда войдут российские войска. Остальные тридцать в основном нейтральны. Сопротивление окажут только отщепенцы. Егорова тогда называли не иначе как „вторым Ермоловым“ на Кавказе. На том заседании Совбеза меня просто взбесила его фраза о том, что чеченцы будут посыпать нашим солдатам дорогу мукой».

Правда, Павел Сергеевич оказался тогда в меньшинстве, а точнее сказать, был чуть ли не единственным из участников заседания Совета безопасности, кто убеждал присутствующих в нецелесообразности ввода войск, особенно в декабре. Если уж проводить операцию, то только весной. К его мнению не прислушались. В штабы ушли директивы о подготовке и проведении операции. Но уже довольно скоро П. Грачёв в беседе с журналистами бросил фразу, видимо, не подумавши: «Одним десантным полком возьмём Грозный». Она к нему приклеилась надолго.

Армия была не готова к войне, переживала тяжёлые времена после распада Советского Союза. Активно шло сокращение, резали «по живому». Под волну увольнений попала бо́льшая часть офицерского состава. А это были опытные и проверенные кадры. И никого не волновало, что такие сокращения (только на первый взгляд обоснованные и нужные, заманчивые по экономическим и внутриполитическим причинам) подрывали безопасность региона, где стремительно нарастала напряжённость в межнациональных отношениях, назревала конфликтная ситуация.

В результате таких преобразований, да ещё и на фоне сокращения финансирования армии нарушались основные её устои: страдала плановая боевая подготовка, отсутствовала слаженность и взаимодействие на уровне важнейших штатных звеньев рота – батальон. «Повыдерганные» из разных частей, подразделений и взводов, солдаты и офицеры часто не знали друг друга в лицо.

Но и на более высоком уровне были свои заморочки. Взять, к примеру, этап оперативного планирования первой чеченской кампании. Вся тяжесть и ответственность планирования операции легла на штаб Объединённой группировки войск, созданный на базе штаба СКВО. На помощь прибыли прикомандированные представители Генерального штаба – свыше ста человек. Они в основном выступали в роли консультантов. Но зачастую просто мешали работать штабистам: вместо того чтобы предоставить чёткую и достоверную информацию о противнике, данные о возможном характере боевых действий, ориентировку на главарей бандформирований и их местонахождения консультанты создавали атмосферу «начальственного психоза»: постоянно дёргали, торопили с принятием решений, при этом не несли никакой ответственности за свои «консультации». Об этом мне рассказывали офицеры оперативного управления штаба округа.

Что же говорить, если командиры, начиная от комбата и ниже, которые участвовали в штурме Грозного, не имели при себе даже карты города! А если у кого и были карты, то в лучшем случае образца 1980 года – устаревшие, на которых отсутствовали целые микрорайоны. Такие вот «мелочи» потом очень скажутся в ходе январских боёв. Но тогда в эти детали никто не вникал. План операции был одобрен на самом верху, почти без замечаний.

30 декабря 1994 года войска с боями подошли к Грозному и окружили его с трёх сторон. К этому времени были созданы группировки войск нескольких направлений: Север, Северо-Восток, Запад и Восток. Командовали ими генералы К. Пуликовский, Л. Рохлин, В. Петрук и Н. Стаськов. Учитывая реальность обстановки, стало ясно – лёгкой «прогулки» не будет. Победным маршем в город просто не войти. Боевики уже продемонстрировали свою мощь и прыть в ходе кровопролитных декабрьских боёв. Но основные свои силы сосредоточили в Грозном.

Город превратили в мощные оборонительные рубежи: внутренний, средний и внешний. Создали сплошные узлы сопротивления вокруг президентского дворца, монолитных административных и жилых зданий. Вдоль главных улиц и проспектов заранее подготовили огневые позиции для стрельбы по танкам, машинам прямой наводкой. В районах перекрёстков и мостов оборудовали опорные пункты с запасами оружия и боеприпасов. Хорошо организованная разведка, доскональное знание города, использование летучих отрядов на легковых машинах позволяло им маневрировать на узких улицах и в районах жилого сектора.

В бой были брошены самые боеспособные подразделения дудаевской армии. По оперативным данным, в городе сосредоточились порядка 10 тысяч хорошо вооружённых боевиков. На вооружении они имели порядка 25 танков, 30 боевых машин пехоты (БМП) и бронетранспортёров (БТР), до 80 артиллерийских орудий (в основном 122-миллиметровые гаубицы Д-30) и миномётов. Кстати, руководил обороной А. Масхадов, бывший кадровый офицер Советской армии.

В город смогли прорваться лишь группировки «Север» и «Северо-Восток». Они вели бои в окружении превосходящих сил дудаевцев. Катастрофическое положение сложилось в районе железнодорожного вокзала. Несколько дней сводный отряд 131-й бригады и батальон 81-го мотострелкового полка отражали яростные атаки боевиков.

Командир мотострелковой роты старший лейтенант Рустем Клупов действовал в составе сводного отряда Майкопской бригады. Будучи назначенным комбатом (сменил раненого командира), вырвался из окружения, получил ранение, но поставленную задачу выполнил. Удостоился высокого звания Героя России. Вот его рассказ о тех драматических днях:

«От бригады и полка в Грозный вошли по два батальона, укомплектованные по штату мирного времени. Штат военного времени предполагает иметь в мотострелковой роте 120 человек, штат мирного времени – 81 человека, но с учётом текущего некомплекта и доукомплектования моей 3-й мотострелковой роты (МСР) личным составом за счёт других подразделений бригады в Чечню отправилось 69 человек. Из них в штурме Грозного принимало участие 56 солдат и офицеров (в Грозный не входила одна БМП по техническим причинам. Отстала с личным составом, старшина с водителем „Урала“ остались собирать лагерь, который мы оставили утром 31-го, двое раненых в предыдущих боях. А замполит Кучеренко сбежал после первого боя). За счёт такого усечения мы имели полнокровные отделения по 8 бойцов на БМП, однако назвать полнокровным батальон, укомплектованный на 50 %, не приходится, тем более что в штурме не принимали участие миномётная батарея, противотанковый взвод, взвод материального и технического обеспечения. Перед убытием нам не выдали подствольные гранатомёты и пистолеты, мол, подрастеряете. Насколько они могли бы быть полезны, каждый может оценить сам. Однако батальон (сводный отряд) был усилен танковой ротой и зенитной батареей на „Тунгусках“. Итого: около 250 штыков, БМП-2-22 ед. танков – 10 ед., ЗСУ – 6 ед., КШМ – 3 ед. Так же было и в других подразделениях, вошедших в город в последний день 1994 года. Таким образом, мы представляли собой броневой ударный кулак, предназначенный для прорыва обороны в городе, а за нами должны были пойти на зачистку внутренние войска и десантники (такой план нам озвучивали на совещании за сутки до штурма). Только случилось всё так, как случилось. Десантники начали действовать только через двое суток, а вэвэшников я вообще не видел. И при этом Боже упаси усомниться в их отваге и готовности к выполнению боевой задачи. Здесь нужна была организация и железная воля командующего к победе. Именно в таких условиях из генералов рождаются гении полководческого искусства или военные преступники. Хотелось бы отдать должное генералам А. Квашнину, К. Пуликовскому, И. Бабичеву. В трудных условиях первых неудач не бросили войска и не убежали домой. Чего, к сожалению, не скажешь о некоторых других генералах.

Во второй половине дня 31 декабря комбриг полковник И. Савин вызвал меня к себе. Обстановка к этому времени суток складывалась боевая и даже несколько пессимистично-удручающая. Боевики давили со всех сторон и по всем флангам. Война в полном её проявлении с отдельно выраженными эпизодами отваги, трусости, верности долгу и шальной браваде растеклась по всему городу. Все танцевали одну кровавую кадриль под аккомпанемент оркестров из больших и малых духовых инструментов. Кто-то отплясывал в центре зала, кто-то курил у окошка, а кто-то скромно жался у стеночки. Именно в этом эпизоде хотелось бы рассказать о моём близком боевом друге и однокашнике по Ташкентскому ВОКУ на тот день командире взвода старшем лейтенанте Дмитрии Аденине. Я благодарю Бога и провидение за то, что этот офицер был тогда рядом. На него всегда можно было положиться, и этим он неведомо для самого себя мобилизовывал во мне такие силы духа, о существовании которых я до этого боя не догадывался.

Приглашение командира бригады настораживало, обычно в мирной жизни к командиру вызывали, чтобы получить „на орехи“. Для поддержки на случай „если что“ я позвал с собой Аденина. Димка сразу сообразил, что дело может пахнуть керосином, и прихватил с собой бутылку шампанского и банку консервированных овощей „Глобус“. Пояснил, что в канун Нового года без подарков к начальству не ходят. Продукт был натуральный из соседнего привокзального киоска, развороченного огнём противника.

Группа управления штурмовыми отрядами бригады во главе с полковником И. Савиным располагалась на привокзальной площади, укрытая от шквального огня боевиков за бронёй своей командно-штабной машины.

– Пригнись! Ложись! – кричали они нам и махали руками, когда мы подходили к этому месту. Пригнувшись, подошёл к комбригу, опустился на колено перед ним.

– По вашему приказанию прибыл!

– Как обстановка?

– Давят, товарищ полковник! Больше со стороны почтамта и вдоль улиц простреливают конкретно. В роте один погибший, четыре раненых. Держимся.

Подошёл начальник штаба батальона Юра Чмирев, присел рядом.

– Приказываю Клупову принять командование батальоном вместо раненого Хмелевского, – слегка осипшим голосом громко проговорил Савин, – и не вздумайте власть делить! С этого момента комбат Клупов. Разберёшься с обстановкой, доложишь решение. Всё, идите.

– Есть! – кратко ответили мы с Юрой и отошли в сторону обсудить детали. Затем начался выход Аденина. Этот большой во всех отношениях человек вытянулся во весь свой гигантский рост и громко прокричал:

– С Новым годом, товарищ полковник! С Новым годом, товарищи офицеры! – и, нагнувшись, поставил у ног комбрига шампанское и банку с маринованными овощами. Первым от лёгкого шока отошёл замполит В. Конопацкий.

– Откуда дровишки? – прищурившись, спросил он. Аденин на секунду замялся, он-то ожидал благодарность и всё такое, а тут допрос и опять палёным пахнет за мародёрство.

– Да тут за углом универмаг работает, бойцов послали, – стал выкручиваться Димка.

– Что?! – возбужденно протянул Конопацкий. – Никаких магазинов, никуда солдат не отпускать! – Все посмотрели на Аденина укоризненно. Мол, ай-ай-ай, нерадивый какой. Солдат отправил!

Что это было? Это был пример абсолютной неперестройки психики замполита бригады с мира на войну. Какой, к чёрту, магазин, когда мы в окружении боевиков? Как воевать, если держать солдат возле себя, как курица цыплят? Аденин нашёл неподходящее время для шутки. Такие казусы ещё встречались, но к ночи все прочувствовали на себе все тяготы боя в окружении.

Кстати, та бутылка ещё долго лежала нераскупоренной у БТРа – почти всю новогоднюю ночь. А под утро в неё то ли пуля, то ли осколок попал. Так и остались там лежать стеклянные осколки бутылки вперемежку с осколками гранат и снарядов.

Так я стал комбатом.

Во второй половине следующего дня комбриг поставил задачу на выход из окружения. Я попросил оставить меня с группой добровольцев продолжать удерживать вокзал, но Савин и слушать не стал. Приказ есть приказ.

Направление выхода – вокзал, парк им. Ленина (там заняли позиции десантники генерала И. Бабичева).

Боевой порядок: отряд обеспечения прорыва на случай встречи с противником (авангард – моя рота), группа управления с комбригом, группа выноса раненых (вторая рота), группа прикрытия и предотвращения преследования (арьергард – первая рота). Параллельно, под командой начальника оперативного отделения подполковника Ю. Клапцова должны были выдвинуться две БМП и танк, загруженные ранеными. Эти боевые машины должны были соединиться с основными силами через пару кварталов. По перрону они проехать не могли из-за плотной застройки. Танк согнали с перрона, и он уже грузился на рельсах. Две БМП загружались во дворе соседнего недостроенного здания под постоянным обстрелом боевиков. На всех машинах боеприпасы были израсходованы, топлива оставалось совсем немного.

К этому времени нам стало ясно, где дудаевцы сосредотачивали свои основные силы. И я оставил на прикрытие этого направления самую полнокровную 1-ю роту под командованием Е. Пащенко. Перед ним стояла задача удерживать вокзал до того момента, пока основные силы не отойдут на безопасное расстояние. Затем отходить самому.

К началу прорыва часть вокзала уже была захвачена боевиками. Нас отделяла глухая стенка, разделяющая вокзал на зону дальнего следования и пригородную. Когда из здания вокзала вынесли последнего раненого, перестрелка шла в зале ресторана. Боевики находились на кухне, а мы в зале ожидания. В ход пошли гранаты.

Всё шло по плану до тех пор, пока Пащенко со своей ротой не рванул с вокзала. Это произошло ещё до того, как мы отправили танк. Эти „олени“ бежали так энергично, что обогнали группу управления и смешались с авангардом. Это стало для меня полной неожиданностью. Когда Пащенко перепрыгнул через меня (я лежал недалеко от выхода и прикрывал погрузку танка, со мной остался последний резерв – сержант Майоров с двумя огнемётами), я окликнул его уже в спину:

– Стой, Женя, куда бежишь?!

Он, чуть притормозив, прокричал мне в ответ:

– Всё! Я задачу выполнил! – и притопил дальше.

Я от отчаяния и бессилия, что не могу побежать за ним, остановить, вернуть, вскинул автомат и прицелился в спину. Никто бы не узнал, кто прикончил труса. Да и особо никто не разбирался бы. Всё тогда списали бы на боевиков. Например, ранение Аденина, которое он получил от солдата, выбегающего из вокзала с круглыми от ужаса глазами. Димку спас бронежилет. Две пули срикошетили от бронепластин. Одна прошла по ребру навылет, четвёртая перебила тазобедренную кость. Бегство арьергарда заставило меня остаться прикрывать отход бригады вместо того, чтобы продолжать командовать батальоном. Я надеялся, что комбриг сделает всё, чтобы сохранить вокруг себя костяк бригады.

Но всё пошло наперекосяк. Я вернулся на вокзал, хотел лично убедиться, что не остались раненые. Там несколько смельчаков ещё вели бой с боевиками, проникшими в кухню ресторана.

– Эй, русский! Держи подарок! – кричали дудаевцы, и мы слышали, как срабатывает запал гранаты.

– Граната!!! – орали мы и прятались за угол. Взрыв оглушал до резкой боли в ушах, мозги переворачивались, но осколки нас не доставали. Потом мы бросали свои подарки боевикам. Слышались взрывы и крики, отчаянная стрельба вперемежку с руганью и „Аллах акбаром“, усиленной эхом стен. Бойцы, расстреляв последние патроны, выбегали на улицу.

Я, перезарядив последний магазин, кинул гранату Ф1, дав длинную очередь в сторону ресторана, рванул к выходу. Кажется, я попал: страшные крики и громкие хрипы раненого зверя послышались из темноты.

На перроне опять залёг у основания железобетонного забора. Был уверен, что раненых на вокзале не осталось. Там, возле входа в камеру хранения, остались лежать только одиннадцать тел погибших наших товарищей. Мы смогли их забрать позже, через несколько недель, когда окончательно отбили район вокзала.

Из темноты со стороны двора, где грузились БМП, в полный рост вышел командир второй роты Валера Николаев с пулемётом. Он был немного не в себе после контузии. Увидев меня, невообразимо обрадовался.

– Вот гады, пулемёт бросили, с полным коробом, – пожаловался он мне.

Его люди тем временем выносили и грузили раненых на бронемашины. Ротный руководил погрузкой.

А Димку Аденина грузили долго, и надо отдать должное этому мужественному офицеру. Превозмогая боль, смог занять место на подкрылке танка. Сам перетянул жгутом рану, привязал раненую ногу своей портупеей к здоровой, вколол себе промедол и, ухватившись руками за ствол зенитного пулемёта, ехал на броне. Пока у танка не кончилось топливо. Потом его, весом 90 кг, несли ещё полдня на руках. Его спасли врачи выездной хирургической бригады Центрального военного госпиталя им. Бурденко, сделав первую операцию там, в походной операционной.

Мы отходили вдоль железнодорожных путей. Впереди, в темноте ночи, угадывались строения товарной станции. За спиной догорала цистерна с нефтью и хорошо освещала район вокзала со стороны перрона.

С дальней стороны вокзала вдруг стал бить пулемёт. Какой-то местный Рембо выскакивал из-за угла и от бедра пускал очереди в темноту. Выпущенные им пули дырявили ночь, но не более…

Я приказал ответный огонь не открывать, чтобы не обнаружить себя. Обнадёживало то, что боевики ещё не опомнились, а потому и не стали нас преследовать. Даже к выходу из вокзала, через который мы покидали здание, они опасались приближаться.

– Стой, кто идёт? – остановил нас окрик из темноты. – Я рядовой 81-го Самарского полка! А вы кто такие?

Это оказалось настолько внезапно, что мы и спрятаться бы не успели.

– 131-я бригада! – ответили мы.

За новенькими деревянными шпалами, пахнувшими дёгтем, мы обнаружили солдата в укрытии с бойницами под длинной черепичной крышей товарного перрона.

– Молодец, солдат, зови командира, а мы здесь подежурим.

Минут через десять пришёл капитан Д. Архангелов. Мы познакомились. Я поинтересовался, получил ли он команду на отход. Он подтвердил.

– Вот только БМП заведу.

Это было приятной неожиданностью. Капитан смог сохранить три боевые машины пехоты.

– Слушай, заведёшь машины, грузи на них раненых. Остальные пусть идут пешком впереди и по сторонам. Пройдём, подтянем машины, встретим духов, расхерачим из пушек, пойдём дальше, понял?

– Хорошо, – ответил он мне и скрылся в темноте.

Через какое-то время из ворот управления товарной станции выехала первая машина.

– Товарищ капитан, – прошептал мне на ухо Майоров, – духи идут.

Он шептал так тихо, будто думал, что его может услышать кто-то ещё. Но этот шёпот оборвал сердце. Я прильнул к амбразуре. В двух сотнях метров от нас по путям медленно двигался отряд в двадцать – двадцать пять штыков. Они хорошо просматривались на фоне горящей цистерны.

– К бою! Валера, ты где?

– Здесь я, – откликнулся Николаев из темноты.

– Патроны к автомату есть? – спросил я, вспомнив, что у самого осталось меньше магазина.

Мне передали полный магазин. Я обернулся, из ворот уже выходила вторая БМП.

– Бьём кинжальным с 30 метров, чтоб никто не ушёл.

Мы изготовились к стрельбе.

– Сначала очередями, потом одиночными. Патронов мало, – добавил Николаев.

– Понятно, товарищ капитан, – послышался из темноты голос сержанта.

Но когда группа людей, которую мы готовы были уничтожить, подошла ближе, мы услышали русский мат и рассмотрели, что это несут раненых…

– Не стрелять! – громко сказал я. – Кажется, наши.

Это действительно были наши раненые. Я не мог поверить своим глазам. Откуда? Я же сам проверил вокзал и комнату матери и ребёнка, где был полевой лазарет и другие закоулки. Вынесли всех.

Тогда разбираться было некогда, мы просто помогли поднять на перрон раненых и одного умершего от ран. А потом уже разобрался и понял, что это были раненые со второй БМП, уходившей от вокзала. Она была подбита, но завелась, правда, долго не проработала: из-за перебитых дюритов двигатель быстро вышел из строя.

Другая БМП, что шла впереди, остановилась. На броню взять смогли только двух человек. Грузить там было некуда, раненые буквально свешивались с бортов в разные стороны и держали друг друга. Ничего не оставалось, как выбираться пешком. Тогда раненые подняли раненых и понесли по железнодорожным путям. Так они и вышли на нас. Это хорошо, что мы не поторопились стрелять, подумал в тот момент я.

Тем временем вышла третья БМП, и раненых посадили на неё. Машины ждали меня, пришёл посыльный позвать нас, и у меня было огромное желание сесть и умчаться на полном ходу из этого ада… Но ещё большее желание зрело во мне вернуться и ещё раз проверить вокзал, посмотреть вокруг – может, ещё кого найдём. Тем более что боевики продолжали с кем-то воевать, посылая длинные очереди в разные стороны. А может, они праздновали победу?

– Передай ротному, мы остаёмся, – решил я вслух и добавил: – Передай командиру, что там впереди идёт группа управления бригады с комбригом, надо будет взять её на борт, понял?

Солдат побежал к машинам, а я вернулся к своим товарищам, устроившимся в шпалах. Я был уверен, что комбриг сделает всё правильно и они скоро будут в относительной безопасности. Однако судьба распорядилась иначе.

– Надо возвращаться на вокзал, мы там могли оставить раненых.

– Ты же сам проверил всё перед отходом, – возразил Николаев.

– Проверил. Но эти-то откуда?

– Нет смысла возвращаться. Нас мало, боеприпасы на исходе.

Голос Валеры оборвал свист падающих снарядов и несколько разрывов в сотне метров от нас. Это била артиллерия десантников, обеспечивая выход своей разведки. Каждый последующий залп посылал снаряды всё ближе к нашему укрытию. Не сговариваясь, мы стали накидывать шпалы над головой, успели положить три, когда ударили по нам. Снаряды рванули дружным хором вокруг, прожужжали осколки, но только один, чуть запоздалый, шмякнулся рядом между рельсами в лужу и громко зашипел. Мы его не видели, но он был так близко, что я просто ощущал его всем нутром. Снаряд не взорвался.

– Что это было? – спросил Валера.

– Это был наш снаряд, – двусмысленно ответил я.

– А чё он того, не взорвался? – неуверенно произнёс Майоров.

– Значит, наше время ещё не подошло, – ответил Валера.

За истекшие двое суток это был уже третий случай, когда смерть заглянула мне в глаза. Имитация огневого вала прошла вперёд к вокзалу.

Надо было уходить. „Если духи не грохнули, могут свои же и завалить“. Мы пошли в сторону парка им. Ленина и через некоторое время встретили разведку десантников. Запрыгнув к ним на броню, мы через некоторое время оказались в парке. Там были наши.

На следующий день я собрал остатки бригады и вывел их из города в район восстановления боеспособности. Кстати, ещё одну БМП с капитаном Архангеловым и нашими ранеными встретил уже в парке.

Все, кто выходил на БМП с командиром бригады и с Клапцовым, имели более трагический конец. Кольцо окружения севернее парка Ленина в районе Дома печати замыкал полк спецназа боевиков „Борз“ Р. Гелаева. В этом месте были подбиты три боевые машины. Раненых, которые не могли самостоятельно передвигаться, боевики расстреляли на месте. Остальных захватили в плен. Тело командира бригады также нашли в этом районе.

В парк Ленина вышла только машина Архангелова и несколько человек пешком».

Участвуют: генерал К. Пуликовский, командующий группировкой «Север» (командный пункт), полковник И. Савин, командир 131-й бригады (железнодорожный вокзал), офицеры (с различными позывными), находившиеся в колонне, шедшей на помощь окружённым сводным отрядам.

Ниже приводятся переговоры со «104-м». Вероятно, кто-то отставший от колонны помощи. Переговоры ведутся параллельно с «Леска-12».

…3 января 1995 года началось новое наступление. Город брали поквартально, с предварительными ударами авиации и артподготовкой. 18 января был захвачен президентский дворец.

21 января войска северной и восточной группировок встретились в центре Грозного.

В середине февраля организованное сопротивление боевиков прекратилось. Остатки боеспособных отрядов ушли в предгорье и горы на южном направлении.

Общие потери наших войск в ходе новогоднего штурма составили более 1500 погибших и пропавших без вести. В плен попали более 100 российских военнослужащих. По данным федеральной стороны, на начало февраля 1995 года число уничтоженных боевиков превысило 5000 человек.

Потери среди мирных жителей не подсчитаны до сих пор.

Необъявленная война продолжалась.

Восемь месяцев восстанавливалась 131-я бригада после тяжелейших новогодних боёв в Грозном. Но по-прежнему оставалась боеспособной. И доказывала свою боеспособность не раз в ходе боёв в горах Чечни.

Солдаты и офицеры не сломились и не пали духом. А ведь сколько критики, во многом необоснованной, пришлось им пережить! Поганая и грязная штука – война. В прямом смысле слова!

Командир роты, а затем – батальона Рустем Клупов через полтора года после январских событий был удостоен звания Героя России. Служил на различных должностях. Уволившись в запас в звании полковника, стал военным экспертом и аналитиком, проводит большую работу по военно-патриотическому воспитанию молодёжи. Но память вновь возвращает его к тем драматическим событиям.

Наш разговор состоялся накануне памятной даты – 25-летия со дня начала первой чеченской войны.

– Рустем Максович, вспоминая ту войну, сразу заходит разговор о новогоднем штурме Грозного и «гибели» 131-й бригады. До сих пор сочиняют всевозможные мифы. То генералов обвиняют, то журналистов. А правда, наверное, где-то посередине?

– Только кропотливо и точно спланированная операция, поддержанная всеми видами обеспечения (информационным в том числе), могла обеспечить выполнение боевой задачи с минимальными потерями и максимально эффективно. Однако поставленная задача была выполнена ценой жизней солдат и местных жителей, которые страдали от голода, обезвоживания, умирали от ран и болезней.

Любую войну начинают и заканчивают политики. Как всё происходило на самом деле, вы знаете не хуже меня. Об этом теперь все знают. Грубые политические ошибки руководства страны в лихие девяностые сказываются до сих пор. Что касается генералов, то чеченская война стала для них настоящим испытанием. Многие из них выдержали, несмотря на колоссальные трудности и трагические ошибки, некоторые – нет.

Главный миф о гибели 131-й бригады сочинила дудаевская пропаганда, а репортёры подхватили её и растиражировали как настоящую сенсацию. Караул! «Мирные крестьяне» бьют кадровую армию! Много наделавший шума тогда фильм «60 часов майкопской бригады» пользовался большим успехом у обывателей и только подпитывал это мнение.

Однако из всей группировки российских войск только наша бригада и 81-й самарский полк выполнили поставленные командованием задачи в период новогоднего штурма Грозного. Да, конечно, в эти «праздничные» дни на помощь к нам могли пробиться только ангелы, и то только для того, чтобы успеть забрать души наших погибших воинов. Но рассказы о том, как мужественно держался батальон в полном окружении, как стойко сражались и геройски погибали солдаты и офицеры, не пользовались спросом у большинства представителей СМИ.

К концу 1 января 1995 года, когда стала ощущаться нехватка боеприпасов, а раненые умирали из-за того, что кончились бинты, жгуты и другие медикаменты, командование предложило комбригу Ивану Савину своими силами прорываться к десантникам в парк Ленина. К нам прорваться никто так и не смог. Бригада понесла потери до 25 % в живой силе. Была уничтожена техника двух мотострелковых батальонов и двух танковых рот, а также зенитного дивизиона. Однако многим удалось выйти из окружения.

– Вы побывали в настоящем аду. Какие чувства овладевали вами в те новогодние дни?

– В целом воспоминания, конечно, удручающие. Сегодня я понимаю, что мы переломали хребет и перемолотили основные кадровые и наиболее боеспособные бандформирования Дудаева. Но что-то было сделано неправильно. Особенно переживаю за погибших. Смерти на войне разные, есть и совсем глупые, но они не становятся от этого менее трагичными. Жаль, что ничего уже не поправишь.

Я не помню никаких чувств, которые я испытывал там. Только работа, не было времени прислушиваться к своим ощущениям. Был не страх, была постоянная ноющая тревога в душе. Не было сожаления к погибшим тогда, это пришло позже, когда хоронили. И с годами становится нестерпимой мысль о том, что каждого можно было спасти, уберечь, но всё не успеешь.

Не было ненависти и жалости к противнику, а только желание выследить и поразить. Без чувств, без эмоций, без гнева, без страха. Хотя на уровне моторики приучить себя не кланяться пулям и снарядам я так и не научился. А от близкого разрыва падаешь непроизвольно.

– Во время прорыва из окружения погиб комбриг…

– Иван Алексеевич Савин – один из лучших командиров, каких мне пришлось встретить в своей жизни. Не каждому дано оказаться сильнее обстоятельств. Особенно если ты отвечаешь за жизни подчинённых и за выполнение боевой задачи одновременно. К сожалению, полковник Савин не успел стать гением полководческого искусства. Однако он был честным солдатом и командиром. Принял смерть в бою, рядом со своими солдатами. Я горд, что знал его лично и воевал под его руководством. Долгое время его пытались сделать козлом отпущения, навесили всевозможные ярлыки. Уже позже, после многочисленных ходатайств и представлений, ему посмертно было присвоено звание Героя России. Золотую Звезду вручили супруге и дочери погибшего комбрига.

– В ходе боёв в районе железнодорожного вокзала вы получили ранение и контузию, но продолжали командовать своими подчинёнными?

– У меня не было другого выбора. Я сражался за свою жизнь и жизнь своих товарищей. Я понимал, что мою работу лучше меня не выполнит никто. А ранения были лёгкие, осколочные. Правда, под утро получил контузию. Её последствия сказываются и сегодня.

– Поподробнее, пожалуйста.

– Обходил позиции роты. Нас опять начали обстреливать. Самые опасные участки были там, где улицы примыкали к привокзальной площади. В этих местах боевой порядок батальона простреливался насквозь, и мы стали нести первые потери. Там я и схлопотал осколки в ногу.

Под утро нас стал беспокоить танк противника. Подкрадывался по частному сектору от здания ДГБ, делал выстрел по вокзалу и уходил в темноту. От каждого такого попадания мы несли потери, а здание вокзала гудело, как колокол. Заметив в ночной бинокль, где он может находиться, я решил с ним поквитаться. Для выполнения своей миссии взял огнемёт РПО. Оружие что надо! Любое попадание выводит из строя любой танк и прицельная дальность больше, чем у ручного противотанкового гранатомёта. Стал выбираться из вокзала через вход, направленный к ближайшей пятиэтажке. Стал осторожно продвигаться к окну, когда, как мне показалось, над головой взорвался очередной снаряд. На меня обрушилась крыша, и завалило так, что над кучей строительного мусора остались только ноги. Сколько был без сознания, не знаю. Я пришёл в себя оттого, что задыхаюсь. Открываю глаза – темно. Умер? Нет, голова болит, а если что-то болит, значит, живой.

Останавливаю пробегавшего мимо бойца, прошу его позвать ко мне командира 1-го взвода Костю Михеева. У него есть водка, сам приказал сохранить для санитарных нужд. Вот и нужда обрисовалась. Сделал несколько глотков, прямо на виду у командования, и опять в отключку. Очнулся в следующий раз уже, когда светало, но дальше до вечера я не помню, только по рассказам моих товарищей. Они говорят, что поднялся и продолжал командовать, воевал как обычно, но своя память включилась только к вечеру, кода стали готовиться к прорыву.

– Ещё вопрос, весьма немаловажный, особенно для тех, кто побывал на войне – награды. Вы свою Звезду получили только спустя полтора года, а комбриг полковник И. Савин несколько лет спустя. Почему?

– Мне лично не на что обижаться! Мои заслуги в итоге оценены самой высокой наградой государства и народа. Однако любая награда может оцениваться по-разному, и в целом система награждения, на мой взгляд, несовершенна по разным причинам.

Первая причина заключается в том, что оценивают-то смертные люди с их фобиями, собственными понятиями о добре и зле. То есть оценка подвига – это человеческий фактор. А какая оценка будет дана этому подвигу на суде божьем, нам пока неизвестно.

Вторая причина кроется в заведомо корыстном подходе государства к награждению как созданию мотивации граждан к подвигу при защите правящей элиты и по совместительству государства, так как без государства не будет элиты. Здесь очень важно иметь представление и понимание о том, что есть Отечество, Родина, государство и его институты. Например, лозунг императорской России «За веру, царя и Отечество!» объединял народ сражаться за патриархальное государство. Лозунг бойцов Красной армии в Великую Отечественную «За Сталина! За Родину!» отвечал принципам советского периода. За преданность и награждали.

В Чечне нас называли не русской и не российской армией, а федералами. Они (боевики) воевали с именем бога «Аллах акбар», а мы с именем какой-то матери. Скажу больше, мы даже «Ура!» разучились кричать. И лозунгов у нас тогда не было. Только воинский долг и представление о кодексе чести русского воина, солдата, который, кстати, каждый был волен трактовать по-своему.

Третья причина в том, что делалось это всё по-свински. И награждения проводились так же. Сначала полупьяный полковник с дипломатом орденов Мужества шарахался по аэропорту Северный в поиске, кого бы наградить, и выписывал наградные там же без представлений и других правил.

Потом отняли орден Мужества у Д. Аденина – после наезда начальника отделения кадров подполковника Куквы, по трактовке «ошибочка вышла».

После этого произошли награждения ряда начальников ни за что. Среди них полковник (на то время) Ларин – начальник штаба бригады, генерал Дорофеев, бывший командир дивизии и другие получили ордена. Многим вручали ордена втихаря, чтобы никто не знал. Один нормальный офицер (фамилию умолчу), получив орден «За военные заслуги», честно сказал в присутствии своих товарищей: «А за что меня наградили, я не знаю». И не «волосатый» был, и не воевал, и денег не было на взятку. Ещё большая вакханалия была среди награждённых солдат.

В нарушение распоряжения Б. Ельцина, что все участники первой чеченской кампании должны быть награждены, многие солдаты срочной службы не имеют наград. Даже мои бывшие подчинённые.

Например, рядовой Селантьев. В июне 1996 года под Ца-Ведено, в первые минуты боя, получил сквозное пулевое ранение в грудную клетку. Чтобы его не добили на броне, товарищи стащили его на землю. Бой был жёсткий, но кратковременный. Всё это время Селантьев, истекая и харкая кровью, перегрызал телефонный кабель управляемого минного поля, который обнаружил на земле. Фугасы не взорвались из-за другой неисправности, но солдату это было неведомо, и он рвал зубами кабель из стальной проволоки. Слава богу, он выжил! Я лично писал наградное представление к ордену Мужества, а пришла медаль «За отвагу». Это очень достойная награда, но статусом ниже. Но самое обидное то, что вручали ему эту награду вместе с прапорщиком, начальником вещевого склада, который нигде и никогда не участвовал в боях. Мы тогда поправили эту несправедливость, как могли.

Есть старая афганская традиция. Если кто-то получал незаслуженную награду, товарищи ему настоятельно предлагали рубануть по ней топором. Оставался хорошо заметный рубец. Некоторые потом рассказывали, что, мол, медалька эта меня от пули уберегла, но мы-то знаем, откуда этот рубец.

Можно привести много других примеров несправедливого распределения наград, но лучше потратить это время на героев.

Пятая причина. Представление на награждение составляет и отправляет командир. А если совершивший подвиг военнослужащий ему чем-то не угодил, то и наград не будет.

Про себя скажу одно. Было несколько представлений к званию Героя России:

1. За то, что моё подразделение первым вышло к окраине Грозного 28.01.94 г.

2. Наградной лист опубликован в интернете.

3. За Ведено.

4. За Бамут. Есть у меня официальный ответ из управления кадрами СКВО на депутатский запрос, где чёрным по белому написано, что наградной материал утрачен в аэропорту Северный г. Грозного, где их, материалов, никогда не было.

Были ещё представления к орденам. Пару раз сам диктовал описание подвига машинистке в 1996 году. На мой вопрос начальнику отделения кадров бригады, а куда оно делось из личного дела, услышал ответ: «Ты получил своего Героя? Тебе чё, мало?»

– Часто встречаетесь со своими сослуживцами по бригаде, которым удалось выжить в той мясорубке? Как сложилась их судьба?

– Полковник В. Конопацкий – по природе замечательный человек. Это он предложил генералу И. Бабичеву мою кандидатуру к награждению Звездой Героя (второе представление). Выходил из окружения с командиром бригады полковником И. Савиным. После того как подбили БМП у Дома печати, принял бой, прикрывал раненого командира. Получил контузию от взрыва. Очнулся под листом шифера. Видимо, кто-то прикрыл, как погибшего. Вышел к своим через несколько дней.

Подполковник Ю. Клапцов – начальник оперативного отделения бригады. Боевую машину, где он находился с ранеными, подбили на Старопромысловском шоссе. Был в плену. Обменяли по программе Красного Креста в феврале 95-го.

Его БМП управлял рядовой Сергей Ильгов. Отважный парень и отличный механик-водитель! Когда их подбили, мотор заглох. И они остановились. Их стали расстреливать со всех сторон. Потом всех, кто мог идти, отвели в соседний двор, а тех, кто идти не мог, расстреляли на месте. Ильгова приняли за убитого, а он был без сознания. По рассказу Клапцова, они услышали, что двигатель их БМП завёлся. Сначала пошла задним ходом, наехала на дерево, заглохла. Потом завелась заново и стала уходить. Тут боевики опомнились, выскочили на улицу и стали стрелять вдогонку. Одна из противотанковых гранат попала в проём открытой двери и взорвалась внутри машины, прямо за спиной Сергея Ильгова. Хоронили обугленный скелет солдата.

Старший лейтенант Д. Аденин долго лечился, перенёс шесть сложнейших операций, полтора года провёл в гипсе. Завершил службу подполковником МЧС. Воспитывает двух дочерей.

Капитан Валера Николаев дослужился до полковника.

Постоянно на связи ещё со многими, кто выжил. Война нас породнила. А разлучит только смерть.

На войне у каждого своё место и предназначение. Но на сапёров спрос особый: без них не обходятся нигде. И в обороне, и в наступлении, и на марше они находятся впереди. «Чистят» маршрут или, наоборот, минируют подходы перед позициями, выполняют множество других задач по боевому обеспечению.

Сапёры в Чечне были особенно востребованы, ведь там велась практически партизанская война, а это в значительной степени война минная. Смерть смотрит в лицо или дышит в затылок. Ошибаться нельзя. А касательно «железных» гарантий, так это только в сказке бывает!

А ещё сапёры гордятся своим «Змеем Горынычем». Это УР-77 (установка разминирования). Реже и строго между собой называют её проще – уркой, от аббревиатуры. Предназначена она для разминирования проходов в минном поле. На базе МТ-ЛБ – две ракеты, то есть можно сделать два запуска и обеспечить два коридора прохода. Благодаря принципу действия и прозвали Змеем Горынычем. Действительно, похоже. Выстреливается ракета, раскручивая за собой, грубо говоря, длинный «рукав», наполненный пластитом. Всё это змеёй падает на землю. Потом подрывается. В результате получается сплошная полоса разрывов, все мины под ней и рядом уничтожаются. Образуется коридор, по которому спокойно может пройти подразделение. Но это прямое назначение УР-77, больше ориентированное на широкомасштабную войну.

В чеченской войне бесценные, уникальные качества установки разминирования использовали и по-другому. Например, при взятии укреплённых пунктов боевиков или при подрыве стратегически важных мостов…

В первых числах января 1995 года в Грозном сложилась критическая ситуация. С ходу взять город не удавалось. Понадобилось перегруппироваться. Возникла острая необходимость в подрыве двух автодорожных мостов в районе Аргуна. Мосты прикрывались прочными опорными пунктами боевиков и были нашпигованы артиллерией и бронетехникой. Десантура пыталась захватить мосты – неудача. Даже спецназовцы не сумели выполнить поставленную задачу. Бывает и такое.

Начальник инженерной службы Объединённой группировки войск получил задачу на уничтожение мостов. Давалось четыре дня! Решили послать проверенного и опытного специалиста, инженера, полковника Анатолия Литовченко. Быстро подготовили специальный отряд из 30 человек, получили две установки УР-77 и выдвинулись в район Аргуна.

Уже на месте Литовченко разобрался, что реальная обстановка в этом районе сложилась совсем не такая, как рисовалась в штабе группировки. Тут мог выручить только «Змей Горыныч». Доложил наверх. Замысел Анатолия Фёдоровича состоял в том, чтобы провести ночную атаку позиций боевиков, прикрывающих мосты. Попытаться подорвать мосты установками разминирования. А утром, за час до рассвета захватить подступы к мостам. В случае неудачи попытаться подорвать пролётные строения группами подрывников.

Расчёт строился и на внезапности и нестандартном подходе. Ведь с начала боевых действий подразделения федеральных войск выполняли задачи преимущественно в дневное время. Никогда ещё данный способ не применялся для уничтожения объектов. К тому же не стоит сбрасывать со счетов мощное морально-психологическое воздействие «Змея Горыныча». Анатолий Фёдорович попросил выделить для прикрытия «у́рок» три боевые машины десанта. В штабе замысел одобрили.

Выдвинулись поздно вечером. Темнота, густой туман. Двигались на малой скорости с выключенными фарами. Светились лишь габаритные огни, которые просматривались на расстоянии не более 5-10 метров. Но шум двигателей предательски выдавал их. И боевики их всё же заметили. Началась стрельба. Во многом спасли мощные деревья вдоль дороги. Обстрел прекратился сразу же после подрыва первого заряда. Пуски проводили последовательно, как по позициям боевиков, так и по обходному автодорожному металлическому мосту.

Результатов ночной атаки установками разминирования сапёры ещё не знали. А на рассвете началась основная операция по захвату подступов к мостам. И затянулась она до 10 часов по нескольким причинам. Не сработали химики: не смогли задымить местность. Местность была открытой и хорошо просматривалась. С противоположного берега реки боевики давили плотным огнём. Десантникам удалось закрепиться на удалении от мостов на 300 метров.

Тем временем две подрывные команды на автомобилях «Урал» устремились к мостам. На максимальной скорости, до 100 км/час. Литовченко возглавил первую подрывную команду, подполковник Е. Киселёв – вторую. Уже при подъезде к основному железобетонному мосту Анатолий Литовченко понял, что десантники далеко сзади, что-то корректировать было уже поздно и бесполезно, дорога каждая секунда. Сапёры мчались к мосту, как камикадзе.

Полковник А. Литовченко вспоминает это так: «Первое, что я увидел – был металлический мост. Он должен был уничтожаться подрывной группой Киселёва. „Ночной“ заряд попал точно в пролётное строение и вдребезги разнёс его. Тормозной канат заряда провисал над искорёженными металлическими перекрытиями. Это был первый в истории войн и локальных конфликтов подрыв моста установкой разминирования. К сожалению, заряд на второй мост чуть-чуть не дотянул. Он взорвался примерно в пяти метрах от третьего пролёта (по тормозному канату), но частично разрушающее воздействие всё же оказал. Часть пролётного строения была выбита, и мы воспользовались этим. Скорость была большая, длина моста – 154 метра, и важно не проскочить. Практически сразу закричал водителю: „Тормози!“ А дальше всё отработали как по нотам. Разгрузили и уложили заряд примерно за 5–7 минут. Думаю, боевики приняли нас за своих и не решились открыть огонь. Им и в голову не могло прийти, что так авантюрно можно действовать. Когда приступили к укладке заряда, работали по-пластунски. Да и десантники усилили давление на боевиков. Они вели бой недалеко от нас. Подправив удлинённый заряд, состоящий из 40 ящиков тротила и 24 стандартных кумулятивных зарядов (практически по ширине проезжей части моста), воспламенил зажигательную трубку и отполз. На всё про всё оставалась всего минута времени. Успел даже отбежать.

Прогремел взрыв. Град осколков полетел сверху. Меня спасли стальной шлем и бронежилет. Выползали из опасной зоны около часа. Тащили на себе раненого сапёра Романа Маслюка. Полностью выдохлись. К счастью, обошлось без потерь. И с поставленной задачей справились».

Кстати, значительно позже полковнику Литовченко не раз приходилось слышать мнение «знатоков» минно-взрывного дела. Мол, зачем так рисковать. Проще было бы направить машину на мост с воспламенённой зажигательной трубкой. Все эти специалисты не только не знали теории взрыва, но и не имели практических навыков по подрыву железобетонных изделий. А спустя восемь лет в газете «Красная звезда» ещё и появилась статья под заголовком «Аргунский полёт „Шмеля“». В ней майор-химик Рим Магасумов рассказывал, что именно он подорвал первым выстрелом из «Шмеля» грузовик со взрывчаткой. Не зная ни теории, ни практики взрывов, даже не владея обстановкой, майор решил создать красивую сказку…

В течение двух суток сапёры выполнили две боевые задачи. Первая – по уничтожению опорного пункта боевиков. В оборудованных окопах были обнаружены четыре сгоревших бронетранспортёра, шесть деформированных и разбросанных на позициях противотанковых пушек. Уничтожен металлический мост. Вторая задача – уничтожен мощный железобетонный мост в непосредственной близости опорного пункта.

Ранены два сапёра – рядовые Роман Маслюк и Евгений Давыдов. Врач, оказывающий первую медицинскую помощь, выразил надежду, что Маслюк будет жить. Оказалось, наоборот. Выжил Давыдов. А Маслюк умер в госпитале спустя три недели.

Командование группировки войск и лично министр обороны РФ генерал П. Грачёв высоко оценили действия сапёров. Всех участников операции представили к высоким государственным наградам, а полковника Литовченко – к званию Героя России. Однако представление к Герою странным образом затерялось в кабинетах Минобороны. Литовченко получил орден и место слушателя в академии Генштаба.

Анатолий Фёдорович уверен: в первую чеченскую войну можно было (и нужно!) использовать УР-77 по полной программе. Но этого не сделали. Например, при штурме Грозного в январе 1995 года комбриг 131-й бригады почему-то решил обойтись без инженерно-сапёрной роты, оставив её в тылу. В 81-м мотострелковом полку группы разграждения почему-то находились в середине колонны. Чётких и конкретных задач не имели. А ведь установка разминирования группы лейтенанта Курманова находилась в зоне, позволяющей нанести удар по президентскому дворцу Дудаева, основательно нарушить систему управления и вызвать панику среди боевиков. Но установка не произвела ни одного пуска! Более того, была подбита. Всего таких установок в ходе боёв в городе было десять. Ни одна не применялась!

Мы беседуем с Литовченко на его малой родине, в Светлогорске (Калининградская область). В этих местах он родился и вырос. Отсюда поступил в военное училище. Старается регулярно навещать родину. Знает каждую улицу и тропу. Даже обзорную экскурсию устроил мне по памятным местам. Но разговор вновь возвращается к тем событиям. «Все крупные здания Грозного, особенно в центральной его части, были превращены в мощные узлы сопротивления, – рассказывает Анатолий Фёдорович. – Монолитное здание Совмина, гостиница „Кавказ“. Они служили прикрытием для президентского дворца. Опыт уличных боёв в городе показал, что применение авиации на переднем крае неэффективно. Артиллерию можно использовать ограниченно. В основном применялись миномёты и орудия для стрельбы прямой наводкой. А ведь решение подобных задач было по силам именно нашим установкам УР-77».

После выполнения боевых задач в районе Аргуна полковник Литовченко действовал со своим спецотрядом в районе больничного комплекса, в направлении Дома правительства и гостиницы «Кавказ». В течение десяти дней там шли жестокие бои. Наши подразделения несли потери, продвижение застопорилось. И тут вновь сработали «Змеи Горынычи». Ситуация заметно изменилась. Здания были взяты под контроль. В действиях подразделений федеральных войск наступил перелом.

Литовченко вспоминает: «Перед тем как пускать заряды по зданию Совмина, заряды перебрасывали через пятиэтажное здание нефтяного института. И я по-прежнему считаю: начни грамотно применять установки разминирования с самого начала операции, потерь было бы значительно меньше! В чём состоял секрет неприменения УР? Боялись рисковать. Недостаточная дальность пуска, 500 метров – это опасно не только в чистом поле, но и в городе, где нет чёткой границы переднего края, где всё насыщено снайперами и гранатомётчиками. Мне пришлось провести восемь пусков зарядов. Скажу прямо: опасное мероприятие. Ведь на войне, хотим мы этого или нет, действует старый принцип: „никто не хотел умирать“. Кстати, после Аргуна я уже не надеялся на химиков, а возил с собой и применял дымовые средства самостоятельно. Как ни странно, но „помогала“ в этом и дудаевская артиллерия. В районе библиотеки имени А. Чехова, где находились позиции пуска, стоял плотный смог от кирпичной пыли, как производной от взрывов мин и снарядов. Ну и самое главное – это тщательная подготовка экипажей, руководителей пусков, разведка объектов поражения, организация управления, взаимодействия и обеспечения. Этим должны заниматься профессионалы… Любое отклонение от перечисленных мной требований может привести к трагическим последствиям. 24 февраля 1995 года установка разминирования морпехов Тихоокеанского флота произвела пуск заряда по зданию, в котором находился штаб Кемеровского ОМОНа»…

Анатолий Литовченко успешно воевал и во вторую чеченскую кампанию. Командовал всей инженерной службой Западной группировки и 58-й армией. Тогда и мне удалось самому наблюдать за «Змеем Горынычем». Зрелище, скажу вам, незабываемое. При выстреле установки раздаётся дикий рёв ракетного двигателя, и в небо со всё возрастающей скоростью начинает подниматься короткая ракета, за которой тянется что-то белое. Потом ракета улетает вперёд (сработал заряд отцепки), и на землю падает змеистая, длиннющая колбаса. Короткая пауза, и тяжёлый взрыв сотрясает землю и небеса, а на широкой полосе разлетаются куски земли, перемешанные с полосой чёрного дыма.

И страшно, и красиво одновременно. Как и на войне…

Благодаря художественным фильмам о Великой Отечественной войне в нашем восприятии образовался некий штамп, касающийся военных медиков. Чаще всего нам представляется или врач-хирург в белом халате, склонившийся над раненым в госпитале, или героическая девушка-санинструктор, вытаскивающая на себе с поля боя пострадавшего бойца. Однако в реальной жизни всё бывает значительно сложнее. Даже полевые госпитали весьма отдалённо напоминают помещения, где лежат раненые и проводятся операции. В этом могли убедиться и сами военные медики, принимавшие участие в чеченской войне.

Для капитана Вилли Курбанова, терапевта отдельного медицинского батальона 19-й мотострелковой дивизии, война началась 28 ноября 1994 года. В этот день поступила команда о выдвижении на полигон Тарское, что вблизи административной границы Северной Осетии и Ингушетии. Прибыло высокое начальство из Москвы, из Главного военно-медицинского управления. Возглавлял его генерал Савин. Он изложил основную задачу – врачи медико-санитарного батальона усиливают 693-й полк дивизии. В каждую роту, каждый дивизион откомандировать по одному врачу. В числе «усилителей» оказались хирург майор М. Муталибов, терапевт В. Курбанов, военврачи капитаны С. Сапрыкин, О. Соболев, М. Рамазанов, старшие лейтенанты Ш. Бадавиев, А. Хохоев, И. Вятскин, А. Аликперов, А. Леонидов, М. Тобоев, лейтенанты К. Зайцев и А. Нигкоев.

Подготовили санитарные автомобили, автоперевязочные. Совместно с медицинскими снабженцами сделали расчёты необходимого медицинского оборудования, медикаментов, кровозамещающих растворов, транспортных и других необходимых средств. Не на прогулку отправляются, на войну. Правда, тогда толком никто не представлял, с кем и чем придётся столкнуться всего через несколько дней. Медицинское руководство из Москвы объяснило своё решение тем, что всё делается для того, чтобы избежать больших санитарных потерь. А ещё ссылались на опыт войны в Афганистане.

Муталибов и Курбанов, уже побывавшие «за речкой», с таким мнением не согласились. Они считали, что в отдельных специальных операциях это разумно, а в крупномасштабной войне приведёт к печальным последствиям. Но кто тогда думал, что война затянется! Ведь даже министр обороны обещал справиться с Чечнёй силами двух десантно-штурмовых полков.

Надо сказать, что до войны в Афганистане курсантов-медиков на военно-медицинских факультетах и в Военно-медицинской академии практически не готовили к реальным боевым условиям. Курбанов рассказывал мне, сколько смеха и ядрёного сарказма вызывали у военной публики в Афганистане манипуляции новичков-врачей с оружием, радиостанциями. Приходилось самостоятельно учиться у обстрелянных солдат и офицеров не только элементарным вещам на поле боя, но и учиться подавлять в себе усталость, страх, чувство голода. У войны свои законы.

Самых добрых слов заслуживают и медсёстры. Для многих из них боевые действия начались за несколько лет до чеченских событий. Во время осетино-ингушского конфликта они выполняли свои обязанности на административной границе Чечни и Ингушетии. Татьяна Горюн, Ирина Корниенко, Виктория Лазарева, Наталья Кожевникова, Лариса Дубовенко, Залина Гогичаева, Валентина Мельникова, Надежда Алиева и другие.

Солдаты называли полевой медпункт «лучом света в тёмном царстве». Женщины в белых халатах трудились сутками, сменяя друг друга. Оказывали медицинскую помощь не только военным, но и местному населению. Ночные вызовы, обстрелы стали для них обыденным явлением.

А ведь у многих из них были дети. К примеру, Татьяна Горюн. Долгое время проработала в Орджоникидзевском военном училище. Когда его расформировали, осталась одна в списанной военной поликлинике, боялась, что разворуют всё оставшееся имущество. Несколько месяцев оказывала медицинскую помощь военнослужащим и членам их семей, прибывающим к новому месту службы. На базе бывшего училища формировался 503-й мотострелковый полк. Работала добровольно, без приказа и денежного довольствия.

Когда высокое армейское начальство прибыло в полк, все удивились такому благородному поступку Горюн. За один день Татьяну призвали на военную службу. В 39 лет, с тремя маленькими детьми на руках. Кстати, её дети пошли по стопам своей матери. Служили в армии, выполняли боевые задачи на Северном Кавказе.

11 декабря 1994 года на нескольких направлениях войска стали выдвигаться в сторону Чечни. На Владикавказском направлении действовал сводный отряд из подразделений армейского корпуса. Им руководил генерал В. Петрук. В составе 693-го полка – военные медики. Двигались через Ингушетию.

Военных встречали, мягко говоря, недружелюбно. Из-за живого щита, составленного из стариков, женщин и детей, выскакивали молодые мужчины с заточенными металлическими штырями и протыкали колёса, специальными крючьями обрывали трубки бензопроводов и тормозов.

Уже на следующий день в районе населённого пункта Ассиновская колонна попала под обстрел. Пошли первые потери. Было ранено 13 человек. После оказания первой медицинской помощи вертолётом отправляли во Владикавказский военный госпиталь. Войска остановились.

14 декабря боевики сбили военно-транспортный вертолёт. Об этом сообщил прибывший парламентёр. Курбанов с водителем рядовым В. Романовым выдвинулись к месту падения вертолёта. А их уже ждали. Внушительная группа людей в форме афганских моджахедов с оружием. Настроены агрессивно. Постоянно выкрикивали, провоцировали, угрожали. Они плотным кольцом окружили «таблетку» (санитарный автомобиль).

– Где лётчики? – Курбанов старался сохранять хладнокровие и не поддаваться на провокации.

– В овраге.

Погода стояла мерзкая: шёл снег с дождём. Спустились в овраг. Лётчики находились там, на расстоянии ста метров друг от друга. Оба были мертвы. Видно было, что боролись за жизнь до конца. Один из них наложил на бедро жгут и был слегка перебинтован индивидуальным перевязочным пакетом.

Сверху начали кричать: мол, будете забирать или нет. Что за вопрос! Курбанов, не задумываясь, решил забирать трупы. Первого лётчика с трудом на носилках подняли из оврага и загрузили в санитарный автомобиль. Второго еле-еле вынесли. Он оказался очень тяжёлым. А третьего лётчика не нашли. Парламентёр пояснил, что он находится в больнице Ачхой-Мартана. А это уже территория Чечни. Времени на раздумья не было. Решили сначала отвезти убитых в расположение дивизии, а затем ехать за раненым лётчиком.

В больницу приехали вдвоём: Курбанов и Сапрыкин (хирург). Там их снова ждали. Но на этот раз толпа местных жителей: старики, женщины, дети. Вновь крики и стоны, недовольство и попытки спровоцировать военных.

Лётчик оказался нетранспортабельным. Единственный вариант: надо несколько дней подождать. Этим воспользовались боевики, они старались затянуть переговоры по освобождению лётчика.

Так вот, вся эта ситуация с «мирными протестами» местного населения, бесконечными обстрелами, потерями солдат и офицеров, которые трудно было считать не боевыми, на офицерский состав действовала угнетающе. В таких случаях появляются панические настроения и так называемое состояние брожения. Несколько раз командование Объединённой группировки войск заставляло командира дивизии полковника Кандалина продолжить движение и наступать. Но ни уговоры, ни просьбы не помогали. Кандалин написал рапорт об увольнении. Его примеру последовали некоторые начальники служб. Однако ни один военный медик рапорта об увольнении не писал!

Затем произошла смена командования. Вилли Алиевич в эти дни стал вести дневник, куда записывал эпизоды, хронику событий и свои выводы. А обнародовал свои записи много позже, спустя двадцать пять лет. Вот некоторые выдержки:

Кстати, надо отметить, что подземный госпиталь бесперебойно существовал целый месяц, в период тяжелейших и кровопролитных боёв в Грозном. Военные медики работали по 16–18 часов в сутки. Операции шли одна за другой, без перерыва. Тяжелораненые ежедневно эвакуировались и отправлялись в МОСН, на большую землю. А Курбанов занимался, кроме всего прочего, организацией питания, снабжения, взаимодействия. Сотни солдат и офицеров получали первичную квалифицированную медицинскую помощь. А это спасённые жизни. За них и боролись ежедневно: днём и ночью. Под непрекращающуюся канонаду. Совсем рядом шли тяжёлые бои.

Весной 1995 года началась ротация. Военные медики, прошедшие суровые испытания первых месяцев чеченской войны, убывали к новым местам дислокации. Майор Муталибов и капитан Сапрыкин отправились на учёбу в Военно-медицинскую академию имени С. Кирова в Санкт-Петербург. Капитан Курбанов стал ординатором Владикавказского военного госпиталя. Для него война продолжилась. Правда, уже без разрывов снарядов. Но в госпиталь постоянно поступали раненые. И их надо было спасать…

В официальных кругах чеченский конфликт назывался «наведением конституционного порядка», а в войсках группировки его иронично прозвали «пластилиновой войной» (из-за непролазной грязи, особенно в осенне-зимний период).

Погода на Северном Кавказе – мягкая. Ударит лёгкий мороз, затем сорвётся дождь, а с вершин гор вдруг спустится густой туман. Вот и получается на земле – месиво, грязь, «пластилин», а в небе – не видно ни зги.

Вертолётчики называли весь этот пейзаж туманной войной. Сложные погодные условия, когда видимость становилась нулевой, для боевиков превращались в подарок судьбы: мол, с воздуха не накроют. И полной неожиданностью становилось то, что винтокрылые машины зависали над местом боя, практически на ощупь опускались на землю, высаживая группу спецназовцев или десантников.

Боевики боялись вертолётов как черт ладана. Винтокрылые Ми-24 (огневой поддержки) и Ми-8 (военно-транспортные) доставали их везде: в горных пещерах, густых лесах и укреплённых опорных пунктах. За любую информацию о вертолётчиках чеченские боевики готовы были заплатить немалые деньги. Даже существовал своего рода прейскурант, согласно которому за сбитый вертолёт любому боевику полагалось вознаграждение – от 20 до 50 тысяч долларов (в зависимости от типа вертолёта).

«Дёшево они нас оценивают. Но ничего, мы заставим их поднять ставки», – шутили вертолётчики.

Одним из тех, за кем шла настоящая охота на чеченской войне, был полковник Александр Дзюба. Летал в Афганистане, прошёл все горячие точки на постсоветском пространстве, участвовал в двух чеченских кампаниях. Совершил более 2700 боевых вылетов! Многократно возил (выражение вертолётчиков) представителей миссии ООН и ОБСЕ, политиков, журналистов – наших и зарубежных. А уж о наших генералах, которые в разное время командовали группировками войск на Северном Кавказе, и говорить не приходится. На такие боевые вылеты, как правило, назначался А. Дзюба.

Поэтому легендарный вертолётчик и находился на особом контроле у боевиков. Конечно, на войне каждый как-то пытается оградить себя от беды. Найти источник поддержки, защиты. Поэтому верили в приметы, обереги.

Верили и вертолётчики: кто-то в кабину брал иконку или крестик, кто-то перед вылетом традиционно плевал через плечо. Или ещё такой вариант: бросить монету, пролетая над ущельем, чтобы потом обязательно вернуться.

Вообще пилоты, чтобы хоть как-то обезопасить себя, бортовые номера краской замазывали. Противник же знал, кто и на какой машине летает. Был случай, когда в распоряжение Дзюбы доставили два вертолёта. Сам он передислоцировался на другой аэродром. Перед отъездом Александр Иванович строго-настрого предупредил сменщиков: «Ребята, не забудьте номера стереть». Они не послушались. В течение недели оба вертолёта сбили.

По мнению самого Дзюбы, в этом деле немалую роль играет случай. В приметы Александр Иванович не верил. Всегда полагался на своё мастерство и интуицию. Вот о таком случае (типичном, между прочим, – таких было множество во время войны) и рассказал как-то Александр Дзюба: «Послали нас с напарником забрать пассажиров высокого ранга в одной точке и доставить их в другую. Всё происходило вечером, когда уже сумерки сгустились и видимость была очень плохой. Зависли мы над селением, а оно как будто вымерло, вокруг ни души. Раздались позывные авианаводчика, который предупредил о том, что вокруг ходят боевики, поэтому садиться следовало там, откуда будет выпущена зелёная ракета. В небе появились зелёные огни, и мы уже полетели в ту сторону, как вдруг совсем с противоположного края кто-то выпустил ещё одну точно такую же ракету. Вот тогда мне какое-то шестое чувство подсказало, что это ловушка. И это оказалось правдой: в этот момент раздалась пулемётная очередь. Тогда мы с большим трудом вышли из-под обстрела. Оказалось, что боевики заранее всё подготовили, окружили нас с разных сторон, разузнали, что для опознавания своих используется именно зелёный цвет. В этом не было ничего удивительного, поскольку бандиты часто ловили наши частоты и прослушивали все разговоры. А меня узнавали по голосу. Поэтому я точно знаю, что в тот вылет только опыт и помог избежать смерти».

Мы познакомились в начале первой чеченской войны. За плечами тогда ещё майора Александра Дзюбы уже был Афганистан, грузино-абхазский и осетино-ингушский конфликты, противостояние в Южной Осетии. Сослуживцы считали его вертолётчиком от Бога. Во время вылетов на боевое задание знали, что он не подведёт, всегда прикроет.

В тот раз пришлось выручать спецназовцев. Во время ночного рейда они столкнулись с группой боевиков. Бой был жёсткий и скоротечный. Никто из боевиков не смог уйти. Но и у наших случилось двое раненых. Надо было срочно уходить, чтобы не «засветиться» и не попасть под удар крупной банды. Вызвали вертолёты.

Сигнал руководителя полётов о срочном вылете экипажа Дзюбы был обычным делом, даже будничным. К этому уже привыкли. Смущало другое – погода. Аэродром Моздока плотно укрыла сплошная пелена дождя. В горах, где ждали спецназовцы, даже не просматривались вершины, окутанные густым туманом. В авиации решение принимает командир экипажа. Дзюба решил взлетать. Быстрый отрыв от взлётки, набор высоты сквозь низкую облачность. Через полчаса полёта в кромешной тьме вертолёт уже зависал над одним из хребтов Аргунского ущелья.

Началась ювелирная работа. Мастерство полёта в таких условиях шлифовалось годами. Казалось, что шансов на точное приземление нет. Винты натужно, со свистом рубили туман, лопасти раскачивали из стороны в сторону трясущийся вертолёт. Винтокрылую машину глиссадили буквально по сантиметрам. На земле старались спецназовцы. Как могли, корректировали посадку. Дзюба филигранно «притёр» вертолёт. Никто даже не заметил, как шасси коснулись грунта. Загрузились в считаные минуты. Сначала раненые, затем остальные. Пока двигатель набирал обороты, командир экипажа успел накоротке переговорить со старшим группы. На помощь уничтоженным боевикам ринулся основной отряд, находившийся поблизости от места боя. Едва вертолёт взмыл вверх, началась стрельба. Дзюба скорее почувствовал хлопки выстрелов, чем услышал. Туман, смертельно шутивший с вертолётчиками при посадке, на этот раз сыграл им на руку.

К аэродрому подходили так же, вслепую, по приборам. Дзюба сажал вертолёт по-самолётному, пройдя сигналы дальнего и ближнего привода. Наизусть изученная глиссада снижения вывела машину точно на взлётно-посадочную полосу. Вот такой обычный день «туманной» войны. Правда, с приключениями.

А один рядовой вылет Александр Иванович запомнил на всю жизнь. С командиром вертолётного полка полковником Николаем Майдановым они крепко дружили. В Чечне часто работали парой. Майданов на своём вертолёте был ведущим, Дзюба – за ним. И вот – очередное сложное боевое задание в горах. Как часто случается, подвела погода. Вертолётчики должны были высадить десантников на склоне ущелья. Поначалу всё шло в обычном режиме. Но вдруг их стали обстреливать из крупнокалиберных пулемётов. Через несколько минут Дзюба услышал в наушнике: «Первый ранен». Стал прикрывать вертолёт Майданова, чтобы он ушёл от обстрела. Огонь был плотным. Командир получил тяжёлое ранение. Пули пробили кабину, срикошетили от приборной доски и попали прямо в грудь и в шею. Майданову нечеловеческими усилиями удалось удержать штурвал и почти довести вертолёт со спасённым десантом на аэродром. От большой потери крови смерть наступила за несколько секунд до приземления. Посадку завершал второй пилот капитан Деревянко.

Когда Николая Майданова выносили из вертолёта, на суровых лицах боевых офицеров были слёзы. Через несколько дней полк прощался со своим командиром, единственным из вертолётчиков, который был удостоен званий Героя Советского Союза (за Афганистан) и Героя России (посмертно, за Чечню). Звучала траурная музыка, в небе кружили вертолёты, распушив фейерверк салюта тепловыми ракетами. Так по традиции пилоты прощаются с павшими в бою героями.

– Это был идеальный тип офицера, – рассказывал А. Дзюба. – Он умел в каждом человеке разглядеть лучшее и это лучшее вытащить наружу. Скромность, мужество и храбрость: таких офицеров сейчас единицы остались, а может, и нет вовсе! Майданов сделал свой полк одним из лучших в России. Жил с нами в простой палатке, ел замёрзшую, в комках, тушёнку. Удивительно, но бестолковых людей около него не было, он из каждого подчинённого смог сделать настоящего специалиста. Николай Майданов – это величина. Для нас он был как Гагарин.

Едва доставив тело своего командира и друга в Моздок, Александр Дзюба снова оказался в небе. Доставлял грузы, боеприпасы, разведчиков и спецназовцев в горы. Таков непреложный закон войны. И снова в условиях непогоды. Часто под обстрелами. Теперь он летал за двоих. За себя и за своего командира.

Не один раз мне довелось летать на Ми-8, которым управлял Александр Иванович. Запомнил я его приветливый взгляд и улыбку. Особенно в конце полёта. Мы высаживались из салона винтокрылой машины, а Дзюба приоткрывал кабину и поднимал палец вверх – его фирменный знак и пожелание удачи.

Целые дни порой проводили в воздухе и генералы, руководившие войсками группировки. Особенно в период активных боевых действий. И это не преувеличение. Часто за штурвалом вертолёта находился Дзюба. В один из таких полётов над Грозным со стороны русского кладбища ударил крупнокалиберный пулемёт. Огонь вели метров с двухсот. Вертолёт продырявили, как решето. Дзюба мастерски сумел посадить вертолёт. Уже на земле насчитали свыше двадцати пробоин. В салоне находился генерал Г. Трошев и группа офицеров штаба.

В другой раз Дзюба посадил машину в привычной для себя, но непривычной для других нелётной погоде. Могли просто рухнуть на склоне ущелья. К тому же попали под обледенение. Лопасти почти не работали, двигатель «чихал и захлёбывался». Но сесть удалось. И снова – фирменный знак Дзюбы с приподнятым пальцем вверх.

Журналисты, находившиеся на борту, с тех пор стали считать Александра Ивановича своим талисманом, а генерал В. Казанцев крепко пожал ему руку и по-мужски обнял.

За время службы в Чечне полковника Дзюбу не раз представляли к высокому званию Героя Российской Федерации. Однако присвоили только с четвёртой попытки. И то уже после войны. В 2002-м. За мужество и героизм, проявленные при проведении спасательной операции. На юге страны произошло сильнейшее наводнение, из зоны бедствия спешно эвакуировали жителей Карачаево-Черкесии и Ставрополья. Вертолётчики зависали над селевыми потоками, буквально вытаскивая детей и стариков из затопленных домов. Школьный лагерь «Дамхурц» мощные селевые потоки отрезали от дорог, дети и вожатые оказались в сложных условиях. Вывезти школьников автотранспортом спасатели не могли. На выручку пришёл легендарный Ми-8 и экипаж Дзюбы. Несмотря на то что положение казалось безвыходным из-за сгущавшейся темноты и того, что топливо было на пределе, Дзюба решил рискнуть, хотя по законам гражданской авиации ночью в горах летать нельзя. Но ведь он не раз рисковал подобным образом в боевой обстановке в Чечне.

Его расчёт оказался верным, а риск – оправданным. Когда вертолётчики прибыли на место, воды в лагере было по колено. Дети и вожатые сразу бросились к своим спасителям. Пассажиров оказалось слишком много, порядка двадцати пяти человек. Взлететь не получилось. А вода тем временем стремительно прибывала. Пришлось снять топливо, которого и так оставалось мизер. Наконец удалось подняться в воздух. А через каких-то полчаса лагерь затопило. Дети были спасены.

Пятнадцать лет Александр Иванович находится на пенсии. Дома не сидит. Передаёт свой опыт молодым ребятам.

Кстати, профессию военного лётчика выбрал он ещё в юные годы, когда был расцвет авиации. Тогда все мечтали быть или лётчиками, или космонавтами. Его дядя летал на кукурузнике, опрыскивал поля. Несколько раз брал племянника с собой в кабину. Даже разрешал сесть за штурвал. Дзюба один раз ощутил волшебное чувство полёта и понял, что его уже никогда не забыть…

Мы разговаривали с ним по телефону в феврале 2019 года. Владимир Владимирович чувствовал себя неважно: перенёс инсульт. Замедленная речь, впрочем, не мешала ему вспоминать события 25-летней давности детально и основательно. Кто бы мог подумать, что это будет наш последний разговор? Через месяц его не стало.

Ушёл из жизни легендарный Щербаков – начальник известной всему миру 124-й Центральной лаборатории медико-криминалистических исследований тел погибших военнослужащих. Через него прошли тысячи неопознанных солдат и офицеров двух чеченских войн. И большинству из них он вернул имена! Именно благодаря Владимиру Щербакову и его подчинённым удалось опознать почти 100 % военных и гражданских, предать их прах земле.

Полковник медицинской службы в отставке В. Щербаков много лет прослужил на Тихоокеанском флоте: два года – на миноносцах, затем – экспертом-криминалистом. В 1992 году перевёлся в Ростов-на-Дону, на свою малую родину. К тому времени он уже имел хороший практический опыт.

Лабораторию возглавил в начале первой чеченской кампании. Была поставлена задача – идентифицировать остатки неопознанных трупов военнослужащих. Кто-то погиб при кровавом штурме Грозного, а кто-то сгорел в танке, подорвался на мине или фугасе или разбился на земле после попадания в вертолёт ракеты. А других доставляли из обнаруженных в Чечне мест массового захоронения, в основном гражданских жителей.

Судмедэксперты начинали всю работу практически с нуля, на коленке. Но у них было огромное желание выполнить святую обязанность: вернуть имена погибших солдатским матерям и родственникам. В те первые месяцы войны (да и потом!) небольшое здание 124-й лаборатории буквально осаждали толпы людей. Тут уж хочешь не хочешь, а приходилось делать, порой через не могу. Причём без права на ошибку. Иначе как ты потом будешь смотреть в глаза убитым горем матерям, отцам, сестрам и братьям?

Давила на плечи сотрудников лаборатории и политическая составляющая. Тут уж постарались средства массовой информации, которые регулярно подбрасывали поленья в огонь. Какие только страшилки не сходили со страниц газет и экранов телевидения! И о многочисленных «эшелонах смерти», стоящих в железнодорожных тупиках, и о рефрижераторах с останками погибших, которые никто не собирается разгружать для идентификации.

Можно было поступить в подобной ситуации тупо: взять и зарыть тело с табличкой «неизвестный солдат», а можно решить эту задачу по-человечески: вернуть матерям своих сыновей и достойно похоронить их на родине.

По второму пути и пошёл Щербаков. Работал днём и ночью, часто без сна и отдыха. Разрабатывал новые методы идентификации. Среди них, к примеру, дерматоглифика признаков кровного родства по строению гребешковой кожи. Проще говоря, установление родства по признакам сходства отпечатков пальцев. На основе этого метода была разработана компьютерная программа.

Щербаков не раз рассказывал мне о том, как происходила обычная, дотошная, скрупулезная работа по опознанию. Привозят тело, вернее, его останки. Начинается обследование: какую идентификационно-значимую информацию тело (или останки) собой представляет? Есть ли ориентирующие признаки (одежда, воинский шеврон)? Есть ли на шевроне самодельные надписи, маркировка полевой формы, номер военного билета? Уже по этим признакам можно выйти на конкретного человека. Хотя и не факт! Обмундированием могли поменяться. Важны также личные вещи. Например, письма. Солдаты, как правило, хранили их в нагрудном кармане. Письма – это уже почерковый и установочный материал, там и адреса указывались. Это всё педантично учитывалось, проводилась фото– и видеофиксация.

Затем приступали к исследованию тела. Тела классифицировали по трём категориям: пригодные, условно пригодные и непригодные для опознания. Акцент делали на условно пригодных и непригодных (первую категорию тел и так смогут опознать). Большое значение играл и фактор времени. Тщательно фиксировались все признаки внешности. В обязательном порядке производили видеосъёмку в пяти ракурсах. Детально. Особыми приметами служат татуировки, рубчики, родинки. Использовалось всё: знаки отличия, документы (если они сохранились), письма, фотографии. На первом этапе удавалось идентифицировать сразу половину пострадавших. Трупы, помеченные белой биркой («белые»), отправлялись на родину.

К ещё одной трети тел, «жёлтым», применяли традиционные методики: обследовались следы прошлых травм, операций, рубцы, строение зубов. Если есть медицинские документы, рентгенограммы, записи, выписки. В некоторых случаях для идентификации «жёлтых» приглашали родных и сослуживцев. Они были субъектами опознания. Текстуальные данные медицинских исследований присылали военкоматы. Прижизненная база данных заполнялась при использовании таких источников информации.

Оставалась третья группа, «красная». В неё, как вы понимаете, попадали тела, которые невозможно было опознать без специальных методик. Щербаков работал по уже разработанным методам опознания, внедрял и свои наработки, которые появились и апробировались им в годы чеченских войн.

Помнится, был один случай – уникальный и драматический одновременно. Один из солдат после гибели от подрыва фугаса был захоронен аж в пяти могилах. По ошибке (или, мягко скажем, халатности) военкоматчиков или командиров. Но тщательные обследования по новым методикам, проводимые экспертами лаборатории, сделали своё дело. Одним словом, тело парня ростовские судмедэксперты собирали по частям, но в конце концов передали его родителям для достойного погребения на родной земле.

Щербаков пытался создать общую «антимортальную» базу данных военнослужащих именно для опознания. Однако по тем временам это сделать не удалось. Тогда ещё не было соответствующей законодательной базы. Внесённый в Госдуму проект закона идентификации и регистрации дошёл только до первого чтения. Затем его завернули. «Слуги народа» ограничились законом о дактилоскопической регистрации, с подтекстом: потом напишем ещё один закон – о геномной регистрации. И в этом правовом поле решили действовать.

Так вот и «действовали» многие годы. В итоге геномную регистрацию одобрили и приняли закон. Но он затрагивал только осуждённых за тяжкие преступления. А в военкоматах по-прежнему проводили лишь дактилоскопию пальцев рук.

Надо отдать должное: В. Щербаков упорно добивался своего. Сама жизнь и практическая работа в лаборатории подсказывала другие подходы к решению этой тонкой, наисложнейшей проблемы. Начальника 124-й всё время подгоняли и требовали скорейшего результата.

Думаю, что чиновникам высокого уровня просто надоело само звучание этой темы в средствах массовой информации. Щербаков же настаивал на своём. Настойчиво предлагал подсказанную опытом и практикой модель работы в этом направлении: да, надо захоронить неопознанных солдат, но при обязательном условии, что с каждого погибшего будет взята необходимая информация. Только потом их можно предать земле, а судмедэксперты продолжат свою работу, с применением разных технологий для последующего установления личности.

К сожалению, мнение сторонников лишь визуального опознания преобладало. «А что вы с ними возитесь? Зачем? Есть же акт опознания», – просто читалось в глазах некоторых чиновников, в том числе из Министерства обороны. Но как быть, если произошла ошибка? А они случались!

Щербаков рассказывал об одном довольно типичном случае. В Центр обработки и отправки погибших, находившийся в Ростове-на-Дону, поступило тело погибшего в Чечне Сергея Клочкова. О том, что это был именно рядовой Клочков, свидетельствовали акт опознания сослуживцами и военный билет. Но у экспертов лаборатории по ряду причин возникли сомнения. И они не развеялись, когда старший лейтенант Р. Азадьянц, хорошо знавший Клочкова, подтвердил первоначальные сведения. Следуя положениям приказа министра обороны РФ № 500, можно было поступить просто – отправить тело солдата для захоронения.

Но Щербаков решил провести повторное опознание. Проведённые лабораторные исследования достоверно установили, что на самом деле тело принадлежало рядовому Алексею Кокутину, а под его именем ошибочно проходил Клочков.

Чудовищная ошибка! Ещё бы! А ведь таких ошибок в первую чеченскую войну было допущено семь! Пришлось проводить эксгумацию. Хорошо, что эксперты заранее зафиксировали на видео и взяли идентификационную информацию. Таким образом, были предотвращены ошибки. Можно себе представить, что бы случилось, когда тела погибших, якобы опознанные в воинских частях, отправляются к местам захоронений, минуя 124-ю лабораторию! Страшно, когда трагедия сменяется зыбкой надеждой, а потом переходит в бесконечное ожидание, а потом – в тягостное, когда родителям вернут хотя бы тело погибшего сына.

Владимир Владимирович предлагал использовать хорватский опыт. По окончании войны на национальном кладбище Загреба построили мемориал. Он представлял собой обыкновенный пантеон. Но это только видимая часть. А под ним – бункер, где в контейнерах сохраняются тела. С ними можно работать, проводить исследования при получении новой информации. С одной стороны, хорваты всех погибших разместили на кладбище, с другой – ни одного не бросили и не закопали неопознанным. Как только идентификация будет закончена, можно и хоронить. Вот это наглядный пример того, как нужно обращаться с погибшими.

Кстати, о вышеупомянутом приказе министра обороны РФ № 500, в котором за основу был взят визуальный метод опознания. В то время в оборонном ведомстве, точнее, в Главном военном медицинском управлении преобладали противники генетики. Щербаков не раз писал докладные записки, объяснял, доказывал, спорил. Думаю, что вряд ли его выводы и обращения доходили до министра. Чиновники стали в глухую защиту и отгородились высоким забором непонимания. Полковника, пожалуй, лучшего эксперта в этой области, даже не пригласили на заседание Комитета обороны Госдумы, где рассматривался этот вопрос!

Знаете, в армии есть поговорка: «Дадут приказ – начнём рассказ». В какой-то момент руководитель 124-й лаборатории решил высказаться публично – через прессу. Другого выхода у него не оставалось! Уж слишком значимый и волнующий вопрос, затрагивающий судьбы многих людей. Как живых, так и мёртвых. Получил он за это два строгих выговора и представление о неполном служебном соответствии.

А вот фрагмент беседы Щербакова с журналисткой газеты «Известия» Е. Строителевой:

«Работы по розыску без вести пропавших, эксгумации наших солдат, погибших в первую чеченскую войну, практически заморожены (в Чечне захоронены около 250 неопознанных тел, и это только те, о которых известно). Хотя эксгумация и идентификация погибших в ходе военных действий – это средство умиротворения. Если беженцу дать „гуманитарку“, то он сегодня её съест, а завтра о ней забудет. А если помочь ему найти и похоронить своего Ваху, этого он никогда не забудет, и одним условием для наступления мирной жизни станет больше. Но ведь сейчас никто не ищет ни Ваху, ни Ивана! Спроси любого генерала: „Ты против того, чтобы мать получила тело своего погибшего сына?“ Ни один не скажет, что против! Но генерал генералу – рознь. Один воюет, а другой сидит в уютном кресле. Отсюда и предложения Минобороны о превращении специализированной 124-й лаборатории в Межрегиональный центр судебных экспертиз Северо-Кавказского военного округа. Но ведь войну в Чечне ведёт не округ, а значит, округ не сможет обеспечить системное решение проблемы. Пойдут сбои в работе, упрощенчество, как следствие – ложные захоронения, социальная напряжённость.

Этот приказ будет иметь негативные социальные последствия. Не раз говорил об этом и сейчас повторюсь. В аналитических записках, которые я направлял в Москву, был и список из 101 военнослужащего, которых могли бы в результате планируемой реорганизации похоронить по ошибке под другими фамилиями!

– Разве сама идея о необходимости идентификации тел погибших не даёт гарантии, что все погибшие будут опознаны?

– Нужна система, которая бы работала на эту идею. А эта система слагается из нескольких составляющих: духовность, политика, законодательство и организационная структура. И последнее, но не по значению – профессионалы, специалисты (как инструмент решения задачи). Жаль, что планка духовности страны далека от уровня твёрдого принципа: „Мы не допустим, чтобы наш гражданин потерял имя после смерти“. Есть, например, законопроект медико-криминалистической регистрации и идентификации в Вооружённых силах РФ, который предусматривает создание национальной службы идентификации, как это принято в армиях цивилизованных стран. Но у нас решили: не надо никакого закона, можно ограничиться опознанием погибших, то есть достаточно показаний свидетелей о том, что, к примеру, этот человек – Иванов. И при этом никого не волнует, что в первую чеченскую войну в результате таких „опознаний“ было 7 % ошибок, во вторую – около 5 %».

Вскоре полковник Щербаков уволился в запас. Официальная версия – по достижении предельного возраста пребывания на военной службе. Но парадокс этой детективной истории в другом: через несколько лет этот пресловутый приказ № 500 отменили. Преобразованный Центр судебно-медицинских экспертиз СКВО (ныне – Южный военный округ) продолжил свою работу. Эксперты трудятся над слепками черепов и ДНК-профилями неопознанных солдат и офицеров.

Миссия остаётся прежней – вернуть погибшим имена. Цель, которой посвятил Владимир Владимирович Щербаков всю свою жизнь. Кстати, перед ним даже не извинились!

На подмосковном Ново-Богородском кладбище в местах захоронения уже установлены личности 136 военнослужащих. По желанию родственников многие из них захоронены по месту их жительства.

Работа продолжается. А значит, жива и память о настоящем профессионале, достойном офицере, герое нашего времени – Владимире Щербакове.

Не каждому суждено стать генералом, заслужить золотистые звёзды, вышитые на погонах, и красные лампасы на брюках. Во все времена этого высшего офицерского звания удостаивались лучшие из лучших. За их плечами, как правило, лежал трудный и тернистый путь, начиная от курсанта военного училища.

Но момент истины для многих настал во время чеченских кампаний. Надо признать: не всем генералам удалось пройти этот путь до конца и в полной мере оправдать высокое доверие, огромную ответственность за судьбу своих подчинённых, достойно разделить судьбу всей армии, переживавшей тяжелейшие времена. Наконец, сохранить воинскую честь и человеческое достоинство.

Первые отказники появились ещё до выдвижения войсковых колонн в сторону Чечни. Боевой генерал, прошедший Афганистан, Б. Громов открыто выступил против ввода наших войск. Генерал Г. Кондратьев, заместитель министра обороны по чрезвычайным ситуациям, сослался на события октября 1993 года. Объяснил просто: мол, с него уже хватит, сердце может не выдержать – он больной.

Когда полным ходом шла войсковая операция и войска с нескольких сторон подошли к Грозному, резко «заболел» командующий войсками СКВО генерал А. Митюхин. Предложили возглавить группировку заместителю главнокомандующего Сухопутными войсками генералу Э. Воробьёву. Тот наотрез отказался, а причину отказа объяснил неготовностью войск к подобным военным операциям. Хотя сам на всевозможных совещаниях говорил недавно обратное.

Этих умудрённых опытом людей можно попытаться понять. Армию тогда настойчиво втягивали в грязные политические игры. Ещё не улеглись страсти вокруг событий у Белого дома, когда армейские подразделения вошли в Москву и расстреливали из танков здание Верховного Совета.

Другой вопрос, как сказался отказ генералов принять на себя ответственность (пусть в самых сложных лично для них условиях) на общее состояние частей и подразделений, их морально-психологический дух. Не лучше ли было всё-таки принять тяжёлую ношу управления частями, ведущими бои? Да, быть может, пришлось бы заплатить не только должностями. Но это был бы выбор честных и мужественных людей.

Чётко и лаконично ответил на эти вопросы генерал Г. Трошев, прошедший две чеченские кампании, в своей книге «Моя война»: «Не хотелось бы осуждать, критиковать тех или иных политиков, многозвёздных генералов за просчёты, ошибки, но некоторых оценок и характеристик не избежать. Ибо, как человек военный, не могу, например, смириться с таким явлением, когда некоторые военачальники отказывались под любым предлогом выполнять приказ. Горько признавать это, но далеко не все показали на той войне высокий профессионализм, командирские качества, не все генералы смогли (или захотели) взвалить на себя бремя ответственности. И за всё это пришлось дорого расплачиваться».

На протяжении столетий Россия, слава Богу, никогда не испытывала недостатка в истинных патриотах, в лихую годину сумевших показать свои лучшие командирские и человеческие качества. И пусть не все стали Суворовыми и Жуковыми, но даже в условиях, когда война велась не по классическим схемам, как чеченская, сумели проявить выдержку и хладнокровие, научились действовать нестандартно.

В полной мере это относится к генералам Анатолию Квашнину, Геннадию Трошеву, Виктору Казанцеву, Владимиру Булгакову, Владимиру Шаманову, Александру Отраковскому, Валерию Баранову, Владимиру Молтенскому, Константину Пуликовскому и многим-многим другим. Они не искали никаких оправданий или веских доводов, чтобы избежать участия в боевых действиях. И не пытались упрятать своих сыновей от войны. Наоборот, считали делом чести в тяжелейшие для всей страны годы быть рядом со своими подчинёнными, офицерами и солдатами воюющей группировки. Поэтому хочу уделить им внимание в книге.

Объединённую группировку федеральных войск в Чеченской республике Анатолий Квашнин возглавил 20 декабря 1994 года. В самый трудный момент. Уже пошли первые потери, войска действовали шаблонно, не имея чётких и внятных задач, понимания ситуации. В тот момент, когда некоторые командиры высокого ранга запаниковали и даже отказывались выполнять приказы.

Квашнин первым делом освободился от отказников, навёл порядок и перестроил работу штаба группировки, изменил тактику ведения боевых действий. Упор сделал на манёвренные действия.

К слову сказать, до своего нового назначения генерал А. Квашнин занимал должность заместителя начальника Главного оперативного управления Генштаба. Пожалуй, лучше других он знал о допущенных просчётах в планировании операции, недооценки сил противника. Старался детально анализировать каждую ситуацию и выправлять положение. Требовал от командующих только правдивых докладов и полноты картины.

Один из генералов, в своих докладах регулярно сообщавший об успехах, попал «под каток» дотошности и скрупулёзности Анатолия Квашнина.

– Объясни, где твои войска и где ты сам находишься? – запрашивал по радиосвязи Квашнин.

– Там-то и там-то, – бойко рапортовал генерал, называя точку на карте, вблизи передовой.

Квашнин тут же сел в вертолёт и вылетел в названный пункт. Приземлился, а там – ни души: ни командного пункта, ни войск.

– Генерал, я нахожусь на том месте, которое ты мне указал! Немедленно прибыть ко мне, – зло выпалил он в эфир.

По прибытии этот генерал тут же был отстранён от руководства, а позже уволен из Вооружённых сил РФ. Об этом мне рассказывал генерал Геннадий Трошев.

Тяжелейшим испытанием для командующего Объединённой группировкой войск, для всех генералов, участвующих в операции, стал штурм Грозного.

Великий Суворов перед взятием Измаила, который считался неприступным, два дня вёл артиллерийскую подготовку. 500 пушек имела русская армия у стен турецкой крепости. Накануне штурма Кёнигсберга Маршал Советского Союза А. Василевский приказал четыре дня разрушать долговременные укрепления противника и только потом двинул войска. В операции по взятию города-крепости принимали участие полторы тысячи самолётов.

Но ничего этого не было при штурме Грозного и быть не могло. Авиация не применялась, тяжёлая артиллерия тоже. Причина? В центре города находились местные жители, в основном, кстати, русские. Поэтому с разных сторон в город заходили штурмовые отряды. Война, как известно, имеет свои законы и правила, когда используются классические схемы её ведения. Отступление от них приводит к потерям. А смертей первая чеченская война принесла немало. Особенно при взятии Грозного.

Генерал А. Квашнин делал всё возможное и невозможное. Он не запаниковал, не струсил, не переложил на плечи своих подчинённых неудачи и просчёты, но и требования предъявлял самые жёсткие. Что говорить, в те трагические дни ему не мог позавидовать никто, включая генералов. Мне не раз доводилось беседовать с некоторыми генералами, которые участвовали в первой чеченской кампании. И все без исключения мысленно ставили себя на место Квашнина в той ситуации и задавали вопрос: «Мог ли справиться я?» И не находили ответа.

Квашнин смог! И выправить, казалось бы, безвыходную ситуацию, в ходе упорных боёв вытеснить боевиков в горы, грамотно и чётко руководить войсками в дальнейшем.

Переживал, конечно, вне всякого сомнения! За гибель солдат и офицеров, за ошибки и просчёты своих подчинённых. Вспоминается один эпизод, на мой взгляд, очень характерный. Это было уже во время второй чеченской войны. Я прибыл на доклад к командующему Объединённой группировкой войск генералу Г. Трошеву. В небольшой комнате ЦБУ (центр боевого управления) находился начальник Генштаба генерал А. Квашнин. «Не вовремя», – промелькнула у меня мысль. Но услышал:

– Заходи, чего мнёшься, – махнул рукой Квашнин.

Я приготовился уже докладывать об информационной обстановке самому начальнику Генштаба (в то время я возглавлял пресс-центр), но Анатолий Васильевич заговорил о другом: о новогоднем штурме Грозного.

– Сводный отряд 131-й бригады потерял ориентировку, проскочил нужный перекрёсток и вышел к железнодорожному вокзалу, посчитал, что там нет противника. По маршруту движения колонны бронетехники внутренние войска обязаны были выставить блокпосты. Такая задача им ставилась. Они её не выполнили. А Масхадов воспользовался этим «подарком». Перебросил в район вокзала «абхазский» и «мусульманский» батальоны. Комбриг Савин держался, как мог. Хотя, позаботься он об организации обороны, проведи надлежащую разведку вдоль маршрута, – потери были бы меньше…

Нет, генерал не оправдывался. Он вновь и вновь анализировал ситуацию трёхлетней давности. Словно пытался в очередной раз найти ответы на наболевшие, терзающие душу вопросы военного журналиста. Впрочем, никаких вопросов я не задавал, а просто слушал монолог начальника Генштаба. Ещё тогда подумал: какой же глубокой занозой сидит в душе военачальника первая чеченская война.

Позднее я понял причину откровений Анатолия Васильевича. Ему стало известно, что Трошев собирается писать книгу. Геннадий Николаевич сам сказал Квашнину об этом. Назвал и меня, мол, Алёхин будет помогать. Знаю, что Трошев советовался с Квашниным, даже спорил по некоторым моментам. Нужно отметить, что в генеральской среде (и не только) Анатолий Квашнин пользовался непререкаемым авторитетом, считался военной косточкой.

Уже находясь на высокой должности начальника Генерального штаба, держал руку на пульсе всех подчинённых ему силовых структур, вплоть до батальона, роты. Ещё в зоне боевых действий лично контролировал, как оборудован обычный опорный пункт, как организован подвоз боеприпасов и продовольствие. Вникал в любые, казалось бы, мелочи. Заботился о своих подчинённых, способных и достойных продвигал на вышестоящие должности, в первую очередь тех, кто проявил себя в ходе чеченских войн.

Благодаря Квашнину действующие полковники становились генералами прямо на войне. Например, Василий Приземлин, командир полка. Стал командовать дивизией в тяжёлый период, когда войска вели бои за Грозный. Конечно, Анатолий Васильевич рисковал, назначая его на эту должность. Поэтому всячески старался помочь ему, по-отечески опекая. Ежедневно звонил на командный пункт в полуразрушенный дом, почти на передовой, где расположился штаб Приземлина. Он не ошибся в своём выборе. Подразделения дивизии свою задачу выполнили. И Приземлин не стушевался, стараясь действовать хладнокровно и грамотно, как того настоятельно требовал Квашнин. Вскоре В. Приземлин вполне заслуженно получил генеральские погоны. Сослуживцы даже по-доброму шутили: «Зашёл наш вновь назначенный комдив в полуразрушенный дом полковником, а вышел настоящим генералом».

И ещё один пример, который дополняет образ генерала Квашнина. В 1998 году при загадочных обстоятельствах на своей даче в Подмосковье был убит глава Комитета Госдумы по обороне Лев Рохлин. Личность довольно известная ещё по первой войне. Он командовал войсками группировки «Северо-Восток». Имел хороший афганский опыт. Воевал смело и отчаянно. Квашнин всегда мог опереться на него, знал, что Рохлин выполнит поставленную задачу.

После войны Лев Яковлевич попал в опалу. Публично выступал против прежнего руководства страны. С высокой трибуны Госдумы не переставал твердить о бедственном положении армии. Всегда выступал в её поддержку. Говорил открыто о том, что не решались сказать руководители оборонного ведомства. Даже попытался организовать «поход на Москву» силами Волгоградского корпуса, которым он недавно командовал.

Надо сказать, не все пришли на похороны. Боялись, как бы чего не вышло, как отреагируют на это в кремлёвских кабинетах. Анатолий Васильевич не побоялся. Он пришёл проститься со своим боевым товарищем. Этот по тем временам смелый поступок оценили в войсках. И прежде всего те, кто воевал под руководством Квашнина и Рохлина.

Новейшая история страны за неполные тридцать лет уже пережила не одно испытание. А сколько таких испытаний впереди – одному Богу известно. Однако и тогда, и сейчас имя генерала Анатолия Квашнина остаётся нравственным ориентиром для многих.

Армейская (фронтовая) газета «Защитник России» первая опубликовала материал о заместителе командира воздушно-десантной дивизии, тогда ещё полковнике Владимире Шаманове, весной 95-го. Десантники в составе Южной группировки войск штурмовали цементный завод, запиравший вход в Аргунское ущелье. Боевики держались за завод зубами. Подготовили мощное оборонительное сооружение, все подступы тщательно заминировали. Чтобы избежать кровопролития, командующий группировкой генерал Г. Трошев выдвинул боевикам ультиматум: «Сопротивление бесполезно – или сдача в плен, или полное уничтожение».

В свою очередь, на рацию десантников вышел полевой командир с позывным – Хозяин. Бывший выпускник Московского командного общевойскового училища успел рассказать о том, как Дудаев щедро наградил его за благородный труд в отстаивании независимости Ичкерии. Он имеет, мол, огромный дом, шикарную дачу, свой личный счёт в одном из крупнейших банков Европы. Сулил десантникам такие же блага, если они согласятся перейти на сторону боевиков. Кстати, к подобным уловкам полевые командиры прибегали не раз.

Шаманов, выслушав главаря бандитов, ответил «вежливым отказом» с набором непечатных выражений. А затем был бой, и длился он три дня. С артиллерийской подготовкой, разведывательными рейдами, блокированием завода с разных сторон. Ночную атаку возглавил сам Шаманов. С высотных строений полуразрушенных цехов мела свинцовая метель, яркие вспышки разорвавшихся снарядов и осветительные ракеты то и дело прорезали ночную мглу.

К утру завод взяли. В том бою Владимир Шаманов получил ранение. После непродолжительного лечения в госпитале вернулся в строй. Воевал решительно и смело, в решении боевых задач применял и нестандартные подходы. Особенно в горах.

Например, операцию по взятию Бамута сейчас детально изучают курсанты военных университетов и слушатели академий. Неудивительно – это образец военного искусства в условиях локальной войны. Неприступную крепость пытались захватить несколько раз. Очередным штурмом руководил к тому времени уже генерал Шаманов. В лоб войска не повёл, а только сымитировал атаку. Десантники и разведчики обогнули Бамут лесом и зашли с тыла. Артиллерия молчала. Шаманов сделал всё, чтобы нападение стало неожиданным. Пехота тем временем скрытно заняла господствующие высоты над селением. Утром над Бамутом зависли вертолёты огневой поддержки. Ракеты пускали точно в цель, заранее скорректированные авианаводчиками. Одновременно двинулись основные силы группировки. Казавшаяся многим неприступной «Брестская крепость» пала. Её успешно взяли генерал Шаманов и подразделения 131-й и 166-й бригад, 324-го полка.

Через месяц Шаманов столкнулся с автором репортажа в газете «Защитник России» старшим лейтенантом В. Алимичевым. Вот как рассказывает об этом забавном случае репортёр «Вестей» Александр Сладков: «Тут у нас на ЦБУ (центр боевого управления) чуть не случилась стрельба. Полковник Канчуков, начальник разведки группировки, бегал по штабу с пистолетом, искал Алимичева, корреспондента газеты „Защитник России“. Тот, понимаешь, опубликовал его фотографию, да ещё фамилию подписал. Нехорошо получилось. Канчуков поймал Алимичева у кабинета Шаманова. И приготовился „убивать“. Шум, визг. Выскочил сам генерал.

– Что за бедлам?!

Разведчик спрятал пистолет в кобуру и ушёл. Остался только вжавшийся в стену Алимичев.

– Ты кто?

– „Защитник России“.

– Иди.

Потом Шаманов поглядел ему вслед и тихо произнёс:

– Странно. А я тогда кто?»…

Владимир Анатольевич потом рассказывал мне, что читал репортаж о взятии цементного завода, подготовленный Славой Алимичевым, и видел снимок в газете. Так мы тогда «засекретили» Шаманова: не указали его фамилию. А вот с Канчуковым вышла промашка, конечно. Я как редактор недоглядел тогда.

Впрочем, Шаманов, другие генералы и офицеры группировки читали нашу газету. И именно с подачи военных журналистов и телевизионщиков генерал Владимир Шаманов приобрёл широкую известность. Пресса писала о «новом генерале Ермолове». О нём уже в первую чеченскую войну ходили легенды.

Обе чеченские кампании Владимир Шаманов считал своим Сталинградом. О заслугах предпочитал умалчивать. Больше говорил о солдатах, на чьи плечи взвалился основной груз войны. «Мы, наверное, ещё и сами не поняли, какой подвиг совершил русский солдат, спасая Родину от раздробления. Это великий и непобедимый солдат!»

Подчиненные его любили. Особенно солдаты и младший офицерский состав. С теми, кто постарше – подполковники и полковники, – Шаманов был порой резок и даже крут. Но своих офицеров в беде никогда не бросал. Когда начался судебный процесс над полковником Ю. Будановым, первым примчался в Ростов-на-Дону и встал на защиту своего подчинённого. Хотя ему не раз советовали в Москве занять «правильную позицию».

Генерал Владимир Шаманов – до мозга костей десантник, командовал в нулевые годы Воздушно-десантными войсками, затем возглавил Комитет Госдумы по обороне.

Он по-прежнему востребован.

Ещё в далёком 1985 году на академических курсах при Академии бронетанковых войск встретились три танкиста. Жили в одном гостиничном номере, подружились. Выпускник Казанского танкового училища Геннадий Трошев служил в Молдавии, выпускники Ульяновского и Ташкентского танковых училищ Константин Пуликовский и Владимир Булгаков проходили службу в Прибалтике и Белоруссии. Через десять лет довелось ещё раз встретиться, уже на войне и уже в звании генералов. О Трошеве и Пуликовском рассказываю в других главах. Сейчас речь пойдёт о Владимире Васильевиче Булгакове.

Он по праву считался непревзойденным мастером ведения горной войны. Терпеть не мог шаблонов и всегда, как говорится, проявлял оригинальность мышления. Эти качества подмечали за ним опытные преподаватели ещё на академических курсах.

Булгаков мог удивлять. Например, как-то поставил в боевое охранение своих войск обыкновенных гусей. Те, как известно, бурно реагируют на появление чужих, чуют их издалека лучше, чем человек. И на этот раз гуси спасли не Рим, как в древние времена, а помогли нашим подразделениям отбить атаку боевиков в окрестностях Грозного.

В другой раз Булгаков попросил у МВД следовых собак. Собрал внушительную свору. Поднялся невообразимый лай. Растянувшись с проводниками в цепь, четвероногие друзья устремились вдоль лесных троп, где, предположительно, прятались боевики. Разъярённое, многоголосое эхо металось по лесу, между склонами гор, создавая ощущение конца света. Боевики не выдержали, побросали свои «лёжки» и устремились наутёк. В работу включились снайперы и стрелки. Отряд боевиков окружили и уничтожили.

Владимир Булгаков был начисто лишён напыщенности, генеральского парадного лоска. В боевой обстановке носил обычную брезентовую штормовку без знаков различий. Только бинокль на груди и деревянная кобура пистолета Стечкина на боку отличали его от солдата. Да ещё возраст. Вьющийся седой чуб и густые бакенбарды на загорелом лице. Настоящий окопный пахарь войны.

Упорные бои завязались в горах, в районе Ведено и Шатоя. По Аргунскому ущелью, то есть в лоб, войска не пошли. Там одна дорога. Причём заминированная. Маневрировать негде. Булгаков нашёл на карте лесную дорогу, вместе с разведчиками сумел пролезть туда. А затем доложил замысел вышестоящему руководству. Дорогу скрытно расширили и перетащили по ней технику. Об этом подробно рассказываю в других главах. Успех был стопроцентный. И большая заслуга в этом принадлежала именно генералу Булгакову.

Когда в самый разгар горной войны в Северо-Кавказском военном округе ввели должность заместителя командующего по боевым действиям, генерал А. Квашнин сразу рекомендовал на неё проверенного в боях Владимира Булгакова. Документы уже согласовали и отправили на подпись президенту Б. Ельцину. Даже СМИ объявили об этом. На командном пункте группировки Булгакова стали поздравлять с новым назначением. И вдруг звонок по ЗАС (закрытая автоматическая связь). Булгаков вспоминал: «Звонил министр обороны П. Грачёв:

– Знаешь, получился казус: кто-то сказал Ельцину, что эту должность может занять только тот, у кого за плечами академия Генерального штаба, а у тебя её нет. Поэтому Борис Николаевич представление на тебя не подписал. Давай-ка подумаем, может, ты пойдёшь учиться в академию?

– Старый я для академии, – отвечаю, – мои одногодки давно её закончили. И потом, рапорта я не писал, медкомиссию не проходил.

Грачёв завёлся с пол-оборота:

– Значит, воевать ты здоров, а учиться – не здоров?! Отдельным приказом будешь зачислен в академию. Подумай до завтра».

На следующее утро Булгаков, Квашнин и Куликов летели на вертолёте в освобожденный Шатой. По неписаной традиции тогда водружали российский триколор. На борту Квашнин вновь поинтересовался мнением Булгакова насчёт академии. Конечно, Владимир Васильевич горел желанием добить бандитов в горах. Но уже тогда понял, что на высшем уровне принимаются довольно странные решения. Генералов, кто проявил себя в боях, отодвигают от воюющей армии, пусть и временно. Времена были такие, ничего не поделаешь. Слава богу, руки не выкручивали во время второй чеченской войны. Там и Квашнин, и Трошев, и Шаманов с Булгаковым смогли в полной мере продемонстрировать свои безусловные воинские таланты.

Владимир Васильевич занимал в дальнейшем ответственные должности, был начальником штаба СКВО, руководил Дальневосточным военным округом. Но так и не стал «паркетным» генералом. Постоянно находился в войсках, на учениях, передавал богатейший опыт, приобретённый в Афганистане и на Северном Кавказе.

…Генералы кавказской войны конца минувшего столетия, чтобы там ни говорили всякие «эксперты» и «великие специалисты» в военном деле, испытали и лавину критики, и всяческих унижений. Их не раз подставляли и попросту предавали, как в первую чеченскую. Но большинство из них выдержали, не сломались и не запятнали честь мундира.

Выполнили сложнейшие задачи, главная из которых – не допустить развала страны.

Россия испокон веков славилась своими традициями самоотверженности и беззаветного служения Родине. Особое место в военной истории занимают династии, в том числе генеральские. Семейные династии и преемственность поколений, в хорошем смысле этого слова, были делом обычным и уж никак не зазорным. Вспомнить хотя бы славных сынов Отечества из династий Суворовых, Скобелевых, Нахимовых, Тучковых.

Герой Отечественной войны 1812 года генерал Н. Раевский отправился в боевой поход вместе с двумя своими сыновьями – Александром и Николаем. Старший сын Александр храбро сражался в самых жарких битвах против армии Наполеона, участвовал в Заграничном походе императора Александра I. Особо отличился вместе с отцом при обороне Курганной высоты на Бородинском поле… Военными были и предки прославленного полководца. Дед Николая Николаевича, Семён Артемьевич Раевский, будучи 19 лет от роду сражался в Полтавской битве. Отец получил смертельное ранение в ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов…

В годы Великой Отечественной войны геройски дрались с фашистами дети генералов и высокопоставленных партийных деятелей, а также самого верховного главнокомандующего И. Сталина. Яков ушёл на фронт в первые дни войны. Затем попал в плен. Но не сломался. Погиб. Василий сражался в небе, на его счету – несколько сбитых немецких самолётов. Степан Микоян прошёл всю войну, будучи лётчиком-истребителем, воевал в небе Сталинграда. Не вернулся из боя и Леонид Хрущёв, прикрыв своего ведущего собственным самолётом.

Достойно выполняли боевые задачи в Афганистане сыновья генерала В. Варенникова. И должности у них были самые боевые. Оба командовали батальонами. Не раз ходили в рейды и по праву награждены боевыми орденами.

В девяностые годы страна переживала тяжёлые времена. В сознании общества медленно и уверенно размывались такие понятия, как воинский долг, честь и совесть. Им на смену активно подыскивались новые, которые отражали какие-то сиюминутные ценности. В этот период под прицел СМИ попало высшее генеральское руководство страны. Надо признать, обоснованно. Достаточно вспомнить вывод наших войск из Германии, когда некоторые высшие офицеры просто сказочно обогатились. Я уже не говорю о массовом строительстве генеральских дач.

Однако надо сказать и другое: подобные желания – получить личные выгоды от своего высокого звания – не имели массового характера. Когда вспыхнули события на Северном Кавказе, большинство генералов честно выполняли свой воинский долг и далеко не все пытались отмазать своих сыновей.

А вот чиновники высокого ранга повели себя в той обстановке совсем иначе. Не припомню случая, чтобы представители четвёртой власти писали о подвигах сыновей гражданских министров или депутатов Госдумы. Более того, многие из детей наших законодателей, в своё время окончившие военные училища, сейчас занимаются бизнесом или пристроены на хлебные места в коммерческих и государственных структурах. Не думаю, что здесь обошлось без поддержки родителей.

И всё-таки, несмотря на разлад во многих сферах жизни развалившейся на кусочки страны, славные традиции верного служения Отчизне, самопожертвование ради её интересов не канули в прошлое, не затерялись. В годы первой чеченской кампании на Северном Кавказе погибло 55 сыновей старших офицеров, в том числе – восьми генералов. Один – во второй чеченской войне.

Генерал Геннадий Аношин командовал армейским корпусом на Сахалине. Близко к сердцу воспринимал нелёгкие времена после распада СССР. Но особенно подкосила генерала гибель в Чечне сына Александра. Взвод под командованием старшего лейтенанта А. Аношина оборонял железнодорожный вокзал Грозного. В ту новогоднюю ночь там было настоящее пекло. Взводный погиб 1 января. Его танк прикрывал боевые машины пехоты, прорывавшиеся для эвакуации раненых. Тело танкиста нашли только 4 февраля, и целый месяц Аношин-старший и его жена жили надеждой, что их Сашка жив… Похоронили его в Самаре, поэтому Аношины решили осесть на берегу Волги сразу после увольнения в запас.

Сам Геннадий Яковлевич умер в самолёте. Летел в Самару посмотреть новую квартиру. Потом должен был сразу отправиться в госпиталь, где его ждала операция. А встретил смерть. Сердце не выдержало. Теперь рядом с могилой сына на Рубежном кладбище покоится и прах отца.

В новогодних боях за Грозный погибли ещё двое ребят – сыновья генералов А. Чигашова и Ю. Щепина.

Командир танкового взвода Сергей Чигашов во время ожесточённого боя на привокзальной площади сменил два танка. Башню первого танка, где он находился, заклинило от попадания из ручного противотанкового гранатомёта. Офицер покинул боевую машину и, заняв место механика-водителя в другой, продолжил бой. Однако боевикам удалось подбить и этот танк. Тогда он приказал наводчику орудия покинуть машину и стал пробиваться к своим. Не успели. Наводчик и лейтенант погибли от пуль снайперов. Их тела обнаружили на площади С. Орджоникидзе. Похоронили Чигашова в Ульяновске.

Совсем рядом отбивался от яростных атак боевиков и командир танковой роты 131-й бригады капитан Юрий Щепин. Выпускник Дальневосточного высшего военного танкового училища никогда не прятался за спиной отца. Во время боя умело руководил действиями своих подчинённых. Старался их беречь и как можно быстрее вывезти из-под плотного огня. Но при эвакуации раненых погиб сам.

Настоящий подвиг совершил сын генерала Виктора Соломатина, офицер в пятом (ещё с царских времён) поколении Александр Соломатин. Его прапрадед брал Шипку в 1877 году, другой прадед участвовал в Русско-японской войне, ещё один – в Первой мировой. Оба деда воевали на фронтах Великой Отечественной войны. Отец стал генералом. И Александр старался во всём походить на своих предков. Для него такие понятия, как долг, честь, совесть, стали не пустым звуком, а частью жизни.

Лейтенант Соломатин командовал разведгруппой. На пути следования в районе села Первомайское обнаружили боевиков. Разведчики приняли неравный бой с большим отрядом боевиков. Прикрывая отход группы, Александр заменил раненого пулемётчика. Сам получил ранение в руку, но продолжал отстреливаться до последнего патрона. А потом, когда его окружили боевики, намереваясь взять живым, подорвал себя и боевиков гранатой. Посмертно ему присвоено звание Героя России.

Лейтенант Евгений Филипенок окончил вертолётное военное училище незадолго до начала чеченской войны. Сам попросился в Чечню. Его отец, генерал А. Филипенок, не стал отговаривать сына.

В январе 1995 года был боевой вылет – их на войне немало, но каждый таит смертельную опасность. Филипенок сидел за штурвалом вертолёта огневой поддержки Ми-24. Вертушку стерегли бандиты. Двумя выстрелами из ПЗРК (переносной зенитный ракетный комплекс. – Прим. ред.) подбили винтокрылую машину. Вертолёт загорелся и взорвался. Говорят, что лётчики не погибают, а просто не возвращаются с небес… Евгений похоронен на Северном кладбище Санкт-Петербурга. Орден Мужества получила вдова лейтенанта Наталья.

В декабре 1994 года не стало лейтенанта Александра Налетова. Тогда колонна федеральных войск попала в засаду у села Гехи-Чу. После попадания снаряда в машину, в которой находился Налетов, детонировал и взорвался боекомплект. Офицер долгое время числился пропавшим без вести.

Не вернулся с войны и сын бывшего заместителя начальника Главного штаба Сухопутных войск генерала Вячеслава Суслова.

Лейтенант Олег Шпак в январе 1995 года лежал в госпитале Бурденко, лечил язву желудка и разорванные связки на ноге. Узнав о том, что его сослуживцы отправляются на Северный Кавказ, покинул больничную палату.

29 марта сопровождал колонну боевых машин и находился на броне БМД (боевая машина десанта. – Прим. ред.). Впереди была небольшая река. Переправившись на тот берег, нарвались на противотанковые мины. Прогремел мощный взрыв, сдетонировал боезапас в машине. Олегу оторвало обе ноги. Скончался на месте от большой потери крови.

Генерал Георгий Шпак, в то время начальник штаба Приволжского военного округа, отправился забирать тело сына в Чечню. С ним хотела поехать его супруга Алла Григорьевна. Муж сказал короткое: «Нет». Боялся, что не выдержит, увидев останки сына… Похоронили лейтенанта Шпака в Самаре, там в то время проживала вся семья. Родная сестра Олега Елена вместе с родителями тяжело переживала смерть брата. А затем твёрдо решила перевестись из медицинского института в военный вуз. Это в характере детей Георгия Шпака. По её собственным словам, от отца она унаследовала настойчивость и дисциплинированное отношение к жизни. В 39 лет стала полковником медицинской службы. Сейчас Елена трудится военным хирургом, воспитывает троих детей. Сын Олег носит фамилию деда.

Весьма примечателен ещё один факт. Незадолго до чеченской войны сын генерала Шпака Олег находился в составе миротворческого контингента в Югославии. Спас своего подчинённого: вытащил его с минного поля с оторванной ногой. Врачи тогда совершили чудо. Смогли приживить оторванную ногу, даже протез не понадобился! А вот сам спустя полгода не спасся…

Константин Борисович Пуликовский уже год находился на войне. 14 декабря 1995 года был подписан указ президента РФ о присвоении ему очередного воинского звания – генерал-лейтенант. Но именно в тот день в его жизнь постучалась страшная беда, которая преследует его до сих пор, как незаживающая рана.

В тот день его сын старший лейтенант Алексей Пуликовский возглавил штурмовой отряд. Командир полка поставил задачу Пуликовскому разобраться на месте и доложить, что случилось с заставой в горах, связь с которой пропала. О том, что её захватили бандиты, ещё никто не знал. На заставе отряд Пуликовского ждала засада. Первую БМП подбили сразу. Нашим ребятам удалось захватить дом и там забаррикадироваться. Дом окружили боевики. Пуликовский с подчинёнными держались почти сутки. Но силы были не равны. Когда пришла помощь, из группы Алексея Пуликовского в живых осталось только семь человек. Командир погиб от разрыва гранаты. Смерть наступила мгновенно.

Старший лейтенант Алексей Пуликовский был посмертно награждён орденом Мужества и со всеми воинскими почестями похоронен в Краснодаре. Позже генерал Пуликовский беседовал с ранеными солдатами, подчинёнными его сына. Они и рассказали подробности того боя. Были единодушны во мнении: «Наш командир сражался до последнего дыхания!»

Тяжёлые ранения и увечья получили в ходе чеченской войны сыновья генералов В. Казанцева, А. Тартышева, В. Александрова. Слава богу, остались живы. Достойно выполняли свой офицерский и воинский долг сыновья генералов А. Куликова, М. Лабунца, Е. Скобелева, А. Рогова, А. Отраковского.

Как поётся в известной песне «Комбат» в исполнении Н. Расторгуева: «Ты сердце не прятал за спины ребят», так и дети вышеназванных генералов не прятались за широкие спины отцов с большими звёздами на погонах. Наоборот, фамильная честь обязывала их не только беречь своих подчинённых, но и первыми идти в бой.

Нет, не перевелись ещё настоящие, мужественные защитники Отечества, крепкие офицерские династии! В очередной раз в этом убедила чеченская война, кровавая и беспощадная. Правда, двадцать пять лет назад об этом предпочитали не говорить. Или не хотели.

Знаю точно: в разные годы сыновья многих генералов доказали, что воинская честь, долг и крепость офицерских династий существуют не только в книгах. Отнюдь. Генеральские сыны утвердили право служить Отечеству на основе старого петровского завета: «В службе – честь». Многие – ценой собственной жизни.

Есть прописная истина: физическая подготовка наряду с боевой является залогом успеха в бою. Сегодня авторы многочисленных пособий, методических наставлений, опираясь на боевой опыт различных подразделений, наперебой дают свои рекомендации по развитию силы и выносливости военнослужащих. Но часто эти рекомендации похожи на кинематографический вымысел. В реальности недостатки в физической подготовке солдат и офицеров можно выявить лишь тогда, когда обладаешь специальными знаниями и реальным опытом боевых действий.

Начальник физической подготовки и спорта Северо-Кавказского военного округа полковник Н. Могилинец побывал на двух чеченских войнах. Отправляясь в длительные командировки в зону боевых действий, усвоил для себя ещё одну прописную истину: лучше один раз увидеть и сделать выводы, чем сто раз услышать и сделать предложения. Ему не раз доводилось участвовать в рейдах боевых групп, совершать марши с колоннами военной техники в горах. Наблюдал, как молодые солдаты в условиях высокогорья, обессилев, сбрасывали с себя груз. В результате сильного перенапряжения и отсутствия выносливости буквально валились с ног, засыпали в окопах, теряли бдительность при несении службы.

Могилинец решил испытать нагрузки на себе. На протяжении трёх месяцев он не снимал тяжёлый армейский бронежилет. Хотел понять, какую нагрузку испытывает солдат, как он себя чувствует. А весил бронежилет около пуда! Ежедневно проходил в бронике порядка 25 километров, проверяя боевые посты и дозоры в районе узловой железнодорожной станции Червлённая.

Николай Николаевич испытал на себе все прелести обычных фронтовых будней и бронежилета в частности. Металлические пластины бронежилета в зимний период, кстати сказать, остывают. Кажется, что тело обложено льдом. Не каждый может выдержать подобное испытание. Только физически выносливый человек.

Его откомандировали на войну в январе 1995 года, заместителем руководителя оперативной группы. Бои шли в Грозном. Наши войска нуждались в материально-техническом подкреплении. На станции Червлённая разгружались эшелоны с боеприпасами, боевой техникой, горюче-смазочными материалами. Каждый день прибывали железнодорожные составы с военнослужащими из разных уголков страны. Проводили боевое слаживание и отправлялись в зону боевых действий. Впрочем, сама узловая станция и небольшой посёлок не находились в глубоком тылу, далеко от передовой. И боевики быстро вычислили, откуда идёт помощь войскам группировки. Совершали ночные вылазки, регулярно вели обстрел наших блокпостов, пытались несколько раз штурмовать «тыловую» базу.

Так, главный спортсмен военного округа полковник Николай Могилинец быстро освоил новые функции – коменданта, штабиста и ответственного за оборону объектов. Известная русская пословица «и швец, и жнец…» как раз подходила к его случаю.

В Червлённую прибыл только что назначенный на должность командующего войсками СКВО генерал А. Квашнин. Могилинец чётко доложил обстановку, рассказал о трудностях и проблемах. Они состояли в том, что не хватало сил для охраны прибывающих эшелонов. Грузовые составы прибывали ночью, как раз в то время, когда начинались обстрелы. Могилинец принял решение транспортировать эшелоны подальше от станции, чтобы сберечь людей и технику. Об этом и доложил командующему.

– Разумно, – согласился А. Квашнин, выслушав доклад начфиза. – А какую должность вы занимаете в округе?

– Отвечаю за спорт и физподготовку.

Командующий очень удивился и поблагодарил. О разговоре не забыл: через несколько дней в Червлённую прибыли два отряда ОМОНа и 11 боевых машин для усиления обороны станции. Но вернёмся к физической подготовке и спорту.

Уже в то время разработанная программа в недрах Министерства обороны по физподготовке личного состава армии не учитывала фактора боевой деятельности в горячих точках. Война в Чечне показала, что уровень физической закалки не всегда соответствовал требованиям реального боя. И касалось это в первую очередь пехоты (мотострелков), которые наряду с десантниками, спецназовцами, разведчиками активно участвовали в боевых операциях. К примеру, для успешных действий в горах пехотинцу нужны были специальные навыки: умение преодолевать различные препятствия, владение приёмами рукопашного боя и ориентации на местности (особенно ночью, в сложных метеоусловиях).

Могилинец предложил рекомендованные 6 часов на отработку приёмов рукопашного боя увеличить до 40! Гимнастическую составляющую отодвинуть на второй план. Сделать акцент на развитие выносливости и отработку уверенной стрельбы из штатного оружия. По его мнению, эти пункты в системе физической подготовки бойца должны были стать основополагающими при реформировании.

Начфиз округа выступил с инициативой использовать опыт профессиональных спортсменов-стрелков в подготовке военнослужащих, которым предстояло отправиться в зону боевых действий.

На Северный Кавказ направили старшего тренера сборной округа и четырёхкратного чемпиона мира по пулевой стрельбе. Они оказывали помощь в обучении наших стрелков. Могилинец предложил сформировать и команду снайперов, состоящую из профессиональных спортсменов. Вскоре в войсках группировки появились снайперы со своими позывными.

Кстати, о снайперах. Прибалтийки, украинки, уралочки, москвички и, конечно же, сами чеченки – нет конца жутким рассказам о безжалостных снайпершах-наёмницах, воевавших на стороне боевиков. Подобные байки с мельчайшими подробностями кочевали в те годы по окопам, госпиталям и газетным страницам. И сейчас вспоминают, особенно в соцсетях. Самый устойчивый миф о «белых колготках», якобы биатлонистках из Прибалтики.

Если собрать воедино все рассказы о белокурых красавицах, говоривших по-русски с приятным лёгким акцентом и стрелявших в наших солдат, то получится, что ни одной спортсменки, хоть когда-либо державшей в руках оружие, в большом спорте уже давно не осталось – или уже убита, или ещё воюет. Впрочем, в первую чеченскую войну наши правоохранительные органы всё же попытались проверить одну леденящую душу историю о прибалтийской снайперше, сброшенной десантниками с вертолёта.

Звали некую наёмницу-биатлонистку Милита Транкаутене. По легенде она была известна тем, что с особым цинизмом кастрировала мелкими очередями молодых российских офицеров. Но вот одна проблема: трупа её так и не обнаружили. Не нашли также и следов спортсменки в Прибалтийских странах. Не было таких биатлонисток по фамилии Транкаутене.

Примечательно, что само это прозвище наёмниц «белыми колготками» произошло от белого трико, облегающего бедра, в которых биатлонистки выступают на соревнованиях.

До событий в Чечне истории о снайпершах, так или иначе, мелькали практически во всех горячих точках бывшего Союза – от Приднестровья до Нагорного Карабаха. Тогда истории о наёмницах вызывали у военных удивление и сомнения. Самих снайперш можно было по пальцам пересчитать. Да и были ли они вообще? Судить не берусь.

Но другое дело – Чечня. Тут случай особый. Снайперши были. И глупо это отрицать. Конечно, никакие не «белые колготки», а обыкновенные наёмницы в камуфляжной форме, даже из российских регионов. От безысходности, сложного материального положения (может, ещё по каким причинам) вербовались на войну. Вербовались за деньги, причём немалые. По словам пленных боевиков, снайпершам обещали значительную сумму в долларовом эквиваленте. Впрочем, такими гонорарами скорее заманивали новых наёмниц, чем выплачивали деньги на самом деле – то доллары окажутся фальшивыми, то полевой командир посчитает, что дамочка слишком многого хочет и её дешевле просто убить.

Мне довелось беседовать с одной снайпершей, захваченной в плен нашими разведчиками. Родом она была из Центрального Черноземья. К стрелковому делу приобщилась в школе. Вышла замуж. Муж, выходец с Северного Кавказа, предложил ей подзаработать. Согласилась. Отправилась на войну. Надо сказать, что ей ещё повезло: оказалась в плену. Переправили в Чернокозово, где находился следственный изолятор. А затем последовал приговор суда. Но вот другим наёмникам и наёмницам, как правило, везло меньше. Или не везло совсем.

«Фатима, Оксана, Елена. И указанная сумма гонорара за убитых солдат и офицеров» – такой «расчётный листок» нашли в кармане убитой снайперши неподалёку от чеченского села Бечик… С наёмниками, особенно, снайперами, в бою не церемонились. Но это тема отдельного разговора.

Вернусь к Николаю Могилинцу. Ещё во время боевых действий в Чечне Николай Николаевич уже сам подготовил ряд проектов и рекомендаций по совершенствованию физической подготовки и спортивно-массовой работы в войсках. Исходил прежде всего из реального опыта, полученного в ходе военных действий. Даже выступил с докладом на совещании в Москве. Его выслушали. Молча покивали головами, на этом и успокоились. Ничего не стали менять! Мол, пусть полковник Н. Могилинец организует и проводит в жизнь работу по выполнению директив и инструкций спортивного комитета Министерства обороны, а не предлагает свои. Приблизительно так реагировали высокие должностные лица в Москве. До настоящих реформ было ещё далеко.

Тем не менее в период развала Вооружённых сил, когда чеченская война истощала в прямом смысле этого слова военный округ и армию в целом, удалось создать систему подготовки спортсменов высокого класса.

Армейский спорт в Северо-Кавказском военном округе вышел на принципиально новый, высокий уровень. В регионах на договорной основе создавались армейские спортивные клубы по вольной борьбе, рукопашному бою, дзюдо, самбо, боксу.

В 1997 году обладателями Кубка мира среди военнослужащих по дзюдо стала наша команда. В хорватском Дубровнике на пьедестал почёта взошли военнослужащие – мастера спорта Анзор Гаунов, Муса Настуев, Аслан Анаев, Пилял Байчоров, Хасанби Таов, Мурат Озов, Тимур Букчури. А сборная СКВО по самбо стала чемпионом Европы на турнире в Стамбуле.

Спортивные состязания помогали выполнять и миротворческую миссию. Так, в ноябре 1998 года – по инициативе командующего войсками СКВО генерала В. Казанцева – в ростовском Дворце спорта прошло уникальное и знаковое по тем временам мероприятие – Игры доброй воли народов Северного Кавказа. В них приняли участие спортсмены всех областей, краёв и республик региона. Приехали даже представители из Чечни. Различные виды борьбы традиционно популярны на Северном Кавказе. Турнир прошёл под девизом: «Нужно выяснять отношения не в окопах, а на спортивных аренах». На ковёр вышли борцы греко-римского и вольного стилей, а также самбисты.

Турнир превзошёл все ожидания (хотя скептики не верили в возможность его проведения) и выполнил свою главную задачу – способствовать укреплению мира и добрососедства на Северном Кавказе. Кстати, стал традиционным.

Немалая заслуга в его организации и проведения принадлежит и Николаю Могилинцу. Окружная газета СКВО «Военный вестник Юга России», которую я возглавлял в то время, выступила информационным спонсором. Николай Николаевич меня буквально задёргал своими звонками. В шутку я ему ответил на очередной звонок: «Николай, наша газета не является филиалом „Спорт-экспресса“. Всё сделаем в лучшем виде, не волнуйся».

Мы подготовили специальный выпуск, широко осветили турнир на страницах газеты. Николай Николаевич остался доволен, а мы получили ещё одного верного друга и помощника в нашем деле. Хотя дружбу с журналистами Могилинец водил давно: ещё с советских времён. Мы познакомились больше тридцати лет назад. Оба проходили службу в Забайкалье. Николай Николаевич частенько забегал в редакцию, приносил свежие новости о буднях воинов мотострелковой дивизии, естественно, со спортивным уклоном.

Уволившись в запас, продолжил своё дело, которому посвятил многие годы – популяризировать активный, здоровый образ жизни. Находясь на различных должностях (министра спорта и физкультуры Ставропольского края, руководителя института физического воспитания и спорта Южно-Российского политехнического университета, а ныне возглавляет образовательный центр ДОСААФ), активно привлекает к работе бывших военных, прошедших горячие точки.

А когда проводятся спортивные турниры памяти солдат и офицеров, погибших в годы чеченского конфликта, с участием всех силовых структур региона, полковник в отставке Николай Могилинец – самый активный участник среди организаторов.

Опыт в отставку не уходит!

Когда-то в центре Грозного стояла небольшая, но очень уютная, красивая русская православная церковь. В начале 1995 года лишь обгоревшие каменные стены, полуразрушенная колокольня, да одно чудом уцелевшее помещение ризницы напоминали о том, что всего несколько месяцев назад здесь находился храм Божий – храм Михаила Архангела.

Тем не менее и в дни жесточайших боёв в Грозном, и потом, несмотря на все ужасы чеченской кровавой мясорубки, в церкви Архистратига Божьего Михаила служба не прекращалась.

К тому времени церкви перевалило слегка за сто лет, ведь построена она была в 1892 году. Её позолоченные купола и колокол Благовест многое помнили из истории государства Российского. Помнили и первых прихожан – вольных казаков, селившихся на берегу реки Сунжи, и большевиков северного Кавказа, провозгласивших здесь советскую власть и неоднократно закрывавших эту святую обитель. Справедливости ради отмечу, что в восьмидесятые годы храм не закрывали. Я не раз посещал его, когда проходил офицерскую службу в Грозном.

А потом церковь предстала передо мной израненная, истерзанная войной. Ещё до декабрьских событий 94-го года какой-то злоумышленник бросил гранату в окно здания. Вдребезги разлетелись стекла, но иконы не пострадали. Наверное, тогда это было первое предупреждение от боевиков. В разгар январских боёв в городе бандиты укрывались во дворе храма. Стало ясно: разрушений не избежать. И мне трудно передать словами всё увиденное в церкви в те дни, вернее, то, что осталось от неё. Основное здание храма было почти полностью разрушено, колокол Благовест упал с колокольни и застрял в перекрытии. Лишь часть икон удалось спасти. Остальные сгорели. А ведь это святые реликвии XVIII века. Такая тяжёлая картина предстала перед моими глазами летом 1995 года, когда я вошёл во двор храма.

Мы привезли продукты ещё оставшимся прихожанам. Русским, украинцам, армянам. Отец Анатолий, священник и настоятель храма, коротко поприветствовав, посоветовал мне сфотографировать икону спасителя – Иисуса Христа, простреленную пулей. Русская 13-летняя девочка Света указала на след от пули.

– Это какое-то знамение нам, – сказал тогда отец Анатолий. – Какое-то предзнаменование, может быть. Вы представляете себе: те, кто был в этой церкви – ни убит, ни ранен не был! Все уцелели. Ранило одну прихожанку, когда она домой к себе ходила…

Во время боевых действий в Грозном в церкви находились 20 прихожан. Одна из них, Валентина Михайловна Рудакова, проживала в ризнице. Она не спала по ночам, перед её глазами – взрывы, стрельба, охваченные пламенем жилые дома, трупы людей на улице. Но, несмотря на все ужасы и кошмары войны, простые русские женщины помогали отцу Анатолию проводить службу. В городе шли бои, а в разрушенной церкви люди молились и обращались к Всевышнему только с одной просьбой, чтобы наступил мир и люди остались в живых, образумились, перестали бы убивать друг друга.

Первыми оказали помощь прихожанам воины российской армии. Помогали, чем могли. В первую очередь продуктами питания. Привозили тушёнку, рис, гречку, горох и другие продукты. А когда в городе наступило относительное затишье, в церкви появились первые военнослужащие. Они приходили сюда целыми взводами, принимали обряд крещения, ставили свечки за здравие своих боевых товарищей, поминали погибших.

У войны, как известно, свои законы. Но именно на той войне многие солдаты и офицеры, как ни парадоксально, духовно стали чище, обратились к религиозным истокам. И обычная с виду, но с крепкими духовными корнями церковь в центре Грозного стала для многих из них бесценным источником доброты, умиротворения и покоя. Здесь во время первой войны успели обвенчаться несколько молодожёнов, нашедших своё счастье в то тяжёлое время.

Церковь пытались восстановить ещё в 1996 году. Работы вели армянские строители из «Армпромстроя». Предлагали свои услуги и чеченцы из местных жителей. Пожилой мужчина, просивший не называть своего имени, готов был восстановить разрушенную колокольню. Священнослужители Московского Свято-Даниловского монастыря безвозмездно прислали 280 серебряных крестиков. Не осталось в стороне и российское правительство, выделив на возрождение храма 15 миллиардов рублей. Правда, деньги так и не поступили. Застряли где-то в кабинетах государственных чиновников. А затем федеральные войска были выведены из Чечни. Восстанавливать храм стало некому.

Уже во время второй чеченской войны я вновь оказался в разрушенном храме. Вместе с командующим Объединённой группировкой войск генералом Г. Трошевым мы присутствовали на службе в день Святой Пасхи. Встретился с Валентиной Михайловной Рудаковой. Как и несколько лет назад, она находилась при храме. Узнала меня. Подарила медный крестик, который я не снимал всю войну.

Трагически сложилась судьба настоятеля храма отца Анатолия, в миру Чистоусова, до рукоположения – офицера российской армии. Во время боевых действий его можно было видеть не только в храме, но и в жилых кварталах, где прятались мирные жители. Отец Анатолий, в своём подряснике, пробитом в нескольких местах пулями, смело шёл к людям: женщинам, старикам. Молился об их спасении.

В январе 95-го он оказался в районе железнодорожного вокзала. Его туда силой заставили прийти боевики. Свидетель тех событий, офицер спецназа ВДВ, мой хороший знакомый рассказывал, как они обороняли здание вокзала. Боевики решили воздействовать на десантников психологически. Главная роль в этом деле отводилась тогда правозащитнику, а позже депутату Государственной думы С. Ковалёву. При помощи громкоговорителя он призывал десантников сложить оружие, называя их «насильниками и убийцами». За малым те не открыли ответный огонь. Только потому, что увидели священника. Это был отец Анатолий. Его принуждали делать то же самое, что без всякого принуждения делал Ковалёв. Отец Анатолий отказался. Только молча перекрестил наших ребят.

Через год Анатолий Чистоусов был похищен боевиками и переправлен в Ачхой-Мартановский район. Там его держали в зиндане вместе с другим священнослужителем отцом Сергием. 14 февраля отец Анатолий принял мученическую смерть. Его расстреляли. Останки были эксгумированы лишь в июле 2003 года. В горах, недалеко от Старого Ачхоя, со всеми почестями захоронены они на его малой родине в Ставрополе, при часовне городского кладбища.

Благодаря таким людям, как отец Анатолий, мы, современники, имеем ещё одно твёрдое доказательство истинности православной веры, беззаветной преданности и служения Богу. На войне это проявлялось по-разному. В трудную минуту обращались к Всевышнему: открыто или молча, веря в него или нет. Не важно. Но именно здесь, в период боёв у многих возникло осознанное желание соприкоснуться с Богом.

Недавно я познакомился с обычным русским мужиком Сергеем Тихомировым. В первую чеченскую он честно и добросовестно воевал в легендарной 166-й бригаде, старшиной мотострелковой роты. Он мне поведал свою историю:

«После Чечни год не мог спать. В каких только госпиталях и больницах не лежал, не помогало. Ночи напролёт читал книги, даже техническую литературу. Впрочем, тяга к литературе помогла потом поступить на бюджетное отделение в университет и успешно его окончить. Так бы и сошёл с ума, но на жизненном пути появился батюшка. Видать, так настрадалась душа, что Господь смиловался и послал мне духовного наставника. Мы долго с ним разговаривали. Батюшка рассказал мне, как пришёл в храм. Дочь его сильно болела. Её привезли уже домой как безнадежную. Пять дней молился о выздоровлении. А на шестой проснулся под утро, кто-то дёргает его за рукав. Обернувшись, увидел дочь. Она стояла возле него и держала в руках стакан воды.

На следующий день поехал в город к митрополиту за благословением. Так и стал батюшкой. И дочь, повзрослев, ушла в монастырь. Как-то проникновенны были слова митрополита, и со временем что-то начало во мне меняться. Стал приходить на службу в храм. Стал помогать священнослужителям»…

Да, у каждого своя дорога к храму. У Сергея Тихомирова, у бывшего офицера Анатолия Чистоусова, у десятков и сотен тысяч молодых ребят, прошедших суровое испытание чеченской войной. Прошли через горнило войны многие служители церкви. Их часто можно было видеть в горах и предгорьях Чечни, в окопах и блиндажах. Командиры, как правило, не препятствовали этому. Наоборот, искренне благодарили священников, которые, рискуя жизнью, приезжали на передовую, крестили солдат и офицеров, успокаивали их ожесточившиеся души.

Жизнь складывается по-разному. Но все или многие так или иначе приходят к Богу. Особенно после войны, кто выжил. Истерзанные души тянутся к Богу. Вольно или невольно. И не важно, какой ты веры – православный, мусульманин, католик или буддист. Любая вера призывает к человеколюбию. В конце концов, войну начинают те, у кого в душе нет Бога, а есть только злоба, зависть, нажива, жажда быстрого обогащения. Но все мы смертны, а у гроба карманов нет.

…Храм Михаила Архангела в Грозном восстановили в начале нулевых годов. Мне неизвестна судьба его прихожан: русской девочки Светы, Валентины Михайловны Рудаковой. Но до сих пор перед глазами стоит икона спасителя Иисуса Христа, пробитая навылет пулей…

В разрушенными войной церкви и городе Грозном. Как и тогда, сюда спустя четверть века приходят люди: русские и армяне, цыгане и чеченцы. Чтобы поставить свечи, помянуть погибших и умерших, в том числе и невинно убиенного отца Анатолия. Помолиться за мир и благополучие в наших домах и семьях. Так было и пусть так будет!

В 1996 году полковник Виталий Бенчарский пытался вести дневниковые записи. В тот период он уже состоял во временной рабочей группе Комиссии при Президенте РФ по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести. Главной задачей этой комиссии было оперативное решение вопросов, связанных с выяснением судеб, а в ряде случаев возвращением на родину военнопленных и пропавших без вести. Вести дневник не всегда удавалось: работы навалилось много, выспаться толком и то не получалось. Поэтому и писать регулярно не хватало ни сил, ни времени. Однако кое-что удалось засвидетельствовать.

Как-то заместитель руководителя рабочей группы Константин Голумбовский предложил написать историю о том, как проходила работа группы, и попросил сдать дневники тех, кто их вёл. Бенчарский сдал. А потом пожалел. При расформировании группы все тетради пропали. Или были уничтожены? Осталась только память.

С тех пор прошло четверть века. Какие-то события и эпизоды (в те годы казалось – будничные) со временем обрели значимость и вес. Но обо всём по порядку.

Виталий Иванович Бенчарский в состав временной рабочей группы был включён в мае 96-го. До этого как представитель Минобороны искал пленных солдат и офицеров, живых и мёртвых. Общими усилиями удалось разыскать и освободить 353 человека. Не удалось бы этого тогда, пленники наверняка погибли бы. К сожалению, это часто случалось с теми, кого вызволить из чеченского плена своевременно не получалось.

Пропавших ребят искали с самого начала войны, когда появились первые пленные. Искали командиры всех степеней и рангов. Это была их обязанность не только по уставу, но и по совести, по-человечески. Конечно, если командир болел за своих подчинённых душой. Но нельзя забывать и о том, что командирам на войне приходилось решать и другие задачи. Особенно в бою. Поэтому, увы, розыск без вести пропавших, освобождение пленных нередко отодвигались на второй план и считались как бы сопутствующей задачей. Бывало, и просто сходили на нет.

В работу включались родители пленников. В первую очередь матери. Впервые я увидел их во Владикавказе, в расположении 503-го мотострелкового полка. Они жили в офицерском общежитии. Когда формировалась военная колонна в Чечню, с собой брали солдатских матерей. Нерадостная картина, скажу я вам. Печальная, а порой просто душераздирающая. Получалось, что государство послало их сыновей на войну, а когда они попали в беду, от них отвернулось. По ряду обстоятельств выходило, что их бросили на произвол судьбы.

С этим не могли смириться матери, жёны и близкие родственники. Продав всё ценное, что у них оставалось (квартиры, машины, дачи), они мчались в Чечню искать своих детей, мужей, братьев.

Ездили по республике. Как правило, за свои деньги. Ходили по населённым пунктам, общались с местными жителями. Случалось, получали от них информацию, а иногда и помощь. Мир не без добрых людей. Они лазили по горам, порой попадали под обстрелы, получали ранения, некоторые – смертельные. Встречались с боевиками и полевыми командирами. Подобные встречи ничего хорошего им не сулили. Чаще всего они заканчивались безрезультатно. А сколько было случаев, когда русская женщина, которой едва исполнилось сорок лет, слышала в свой адрес лишь пошлости и оскорбления, не получая ничего, кроме бесконечных обещаний и обмана. Им приходилось терпеть разного рода унижения, надругательства. И ради спасения близких они проходили все эти круги ада. Упорно шли снова и снова, добивались встреч с боевиками, которые удерживали заложников и пленных.

Я их встречал потом в Ханкале. Понурые, молчаливые, поседевшие, но не сломленные женщины. Не всем из них повезло. Кто-то находил своих сыновей живыми (в результате обмена или освобождения), кто-то получал печальную весть о гибели и искал уже место захоронения. Бывало, отчаявшись на мгновение после бесконечных и безрезультатных поисков, кто-то покидал Чечню, так и не узнав ничего стоящего о судьбе своего сына или мужа. Но затем снова возвращался.

Так вот, с Виталием Бенчарским мы познакомились как раз в Ханкале. Прилетели мы туда с Сергеем Говорухиным, который снимал документальный фильм о Чечне и потому его очень интересовала судьба матерей и пропавших солдат. Но об этом разговор впереди.

Весной 1996 года число попавших в плен и без вести пропавших увеличилось. В состав временной рабочей группы по их розыску добавились новые люди, среди которых был и полковник Бенчарский. Трудностей в их работе хватало с лихвой! Во-первых, нигде, ни в каких учебниках и методических пособиях не сказано, где искать и как освобождать пленных, а тем более заложников. Их предшественники накопленный опыт передавать просто не успевали. В день прибытия новичков в группу у них, как правило, заканчивалась командировка. Тут уже не до опыта, скорее бы домой! Что успевали рассказать на словах до вылета в Моздок, и то хорошо!

Бенчарский – опытный, бывалый офицер. За его плечами – ответственные, командные ступени. Он научился общаться с людьми в разных, очень сложных обстоятельствах. А начинал свою офицерскую службу в Чеченской республике (в советское время она называлась Чечено-Ингушская АССР), в 42-й гвардейской мотострелковой дивизии. Восемь лет прослужил в этих местах. Сначала в Шали, затем в Грозном. Знал обычаи и менталитет местных. Всё это очень помогло потом в работе.

– Хотя, – как сам признавался потом Бенчарский, – учиться приходилось методом проб и ошибок. Только наука эта уж больно горькая. Зато в другой жизни, если она будет, конечно, станем уже опытными.

Офицеры временной рабочей группы находились не в окопах. На военной базе в Ханкале им была выделена специальная комната в штабе, даже с примитивной оргтехникой. В атаку ходить не надо. «Но уж лучше бы ходить», – так считали офицеры. Не каждый может выдержать морально и психологически. Но выдерживали, понимая, что солдатским матерям и родственникам погибших и пленённых в тысячу раз тяжелее. Много добрых слов говорил мне Виталий Иванович о других офицерах группы поиска – В. Пилипенко, А. Черепахе, В. Скобцове, В. Шкляре. Большую помощь оказывал майор В. Измайлов. С его помощью удалось вызволить из плена 200 человек, включая детей.

Предоставим слово полковнику Бенчарскому, который лучше всего расскажет об этой работе. Каждодневной, кропотливой, изнуряющей.

«На Ханкале была оборудована импровизированная гауптвахта. Она размещалась в подвале бывшего солдатского клуба части, а точнее, в тех развалинах, что от него остались. В советские времена здесь дислоцировались лётчики. Она служила не только для содержания провинившихся военнослужащих. Сейчас там находилось пять боевиков. Хотя из них реальными боевиками можно было считать только троих. А это был, как бы цинично ни звучало, „материал“ для обмена. Для спасения жизней наших солдат. Одного из них по решению командующего группировкой генерала Тихомирова отдали кому-то из руководства населенного пункта Шали. Это был его родственник. Оставались четверо. Я решил сходить посмотреть на них и поговорить с каждым. Зашёл туда, а там холоднее, чем на улице. Одеты они кое-как. Как там выживали, одному богу известно. Кормили их по остаточному принципу, т. е. кое-как. Курящим сигарет не давали. Тогда я взял несколько банок тушёнки, пару блоков „термоядерных“ сигарет, спичек и пошёл их проведать.

Кроме военнослужащих, там находились и местные жители. Среди них Айса Азиев – мужчина лет сорока, отец четырёх дочек. Он проживал с семьёй в Шатое. А когда его дом разбомбили и было уничтожено всё имущество, он с семьёй переехал жить к матери жены в село Гехи. На своих „Жигулях“ проезжал по дороге, ведущей из Гехи в Старые Атаги. Его остановили военные, обыскали машину и нашли несколько граммов наркотиков, которые он вёз на продажу. Его взяли и вместо того, чтобы передать правоохранительным органам, отправили на известную гауптвахту на Ханкалу.

Второй был молодой боевик. Звали его Резван, а вот фамилию не помню. Он приехал из Казахстана воевать за свободу Ичкерии. Его взяли в плен в бою под Шатоем. С ним так „поработали“ наши военные, что у него еле держалась душа в теле. Допрашивали с пристрастием. А что мог знать рядовой боевик? Находясь на гауптвахте, он, к сожалению, никакой медицинской помощи не получал. Я с ним поговорил. Он сообщил, что у него в Казахстане осталась маленькая дочка, и заплакал. Я его успокоил, как мог. Сказал, что скоро его обменяют (так потом и случилось), но тогда у меня никакой уверенности в этом не было, а сказал так, чтобы его успокоить.

Остальные двое никакого интереса не представляли и в памяти моей не остались.

После посещения гауптвахты я доложил командующему и попросил его дать распоряжение поставить хотя бы печку. Хоть они и пленные, но люди ведь. Такое распоряжение он, видимо, кому-то дал. Чем это обернулось, расскажу ниже.

В двадцатых числах января 1996 года через сотрудников ФСБ прошла информация о том, что Резвана хотят обменять на военнослужащих блокпоста 245-го полка, которых они захватили 14 декабря 1995 года под Шатоем.

Вопрос обмена решал подполковник Цыганенко Сергей Васильевич. В то время он был заместителем командира полка по воспитательной работе. Цыганенко приходилось налаживать взаимодействие с администрацией Шатоя, с религиозными деятелями. По своим каналам он выходил на боевиков и, в частности, на небезызвестного в округе Тауса Багураева. Через Цыганенко Таус запросил на обмен этого пленного. Но информация почему-то исходила от сотрудников ФСБ. Сергей Васильевич начал договариваться на 15 человек, но Багураев больше пяти отдавать не согласился. Потому что этот боевик особой ценности не представлял. А командующим была поставлена задача обменять его не менее чем на десять солдат.

Мы прилетели в Шатой 20 января. В полку провели совещание. Доложили генералу В. Шаманову, что обмен может состояться только на пять человек. Он сказал: не менять. Возвращаться обратно. Но, оценив риски, мы решили менять на пять человек. Я сказал, что даже на одного мы бы всё равно поменяли.

Обмен договорились произвести 21 января. Договорились, что при обмене будут присутствовать по пять человек с каждой стороны. Утром мы на МТ-ЛБ (отечественная боевая машина, многоцелевой транспортёр-тягач лёгкий бронированный. – Прим. ред.) выехали к месту обмена. Как только мы подъехали, с горы, как снежный ком, на нас посыпалась орава боевиков. Наш МТ-ЛБ гранатомётчик взял на прицел.

Подошёл Багураев. Он меня не знал. А у них каждое новое лицо вызывало настороженность и агрессию. Сначала он с нами разговаривал очень агрессивно. Заявил, что „вы не будете ходить по нашей земле. Мы воюем с вами за свободу Ичкерии“. Он напирал и выкрикивал всё новые обвинения. Так незаметно оттеснил нас с Сергеем к краю оврага. Мы терпеливо слушали. Деваться было некуда. Ситуация была явно против нас. И тут с горы к нам начал спускаться задним ходом УАЗ. Мы подумали, что везут пленных. УАЗ подъехал к нам на расстояние десяти метров. Они отбросили задний тент, а там пулемётчик прицеливается и выбирает удобное положение, чтобы открыть огонь.

Стало не по себе. До конца я не осознавал тогда всей степени опасности. Да и сделать уже ничего было нельзя. Оружия у нас не было, да если бы и было, то мы вряд ли бы смогли им воспользоваться в той ситуации. Правда у меня была граната Ф-1. Но граната в одном кармане, а запал в другом. У Сергея Цыганенко из оружия – только трость (он накануне ногу подвернул). Умирать, конечно же, не хотелось, но такого патологического страха сначала не было. Просто не верилось во всё происходящее. Вокруг было всё так красиво. Солнечный день. Сказочной белизны искрится снег в горах, яркое солнце, тишина. Слышно, как внизу журчит ручей.

Не верилось, что через секунду-другую всё оборвётся. Было какое-то дурацкое любопытство: успею ли увидеть, как пуля вылетит из ствола, или не успею. Как будто это не со мной происходит. Наверное, только ненормальный мог так подумать. Сергей Васильевич, обращаясь к Багураеву, сказал: „Таус, ты же обещал, что провокаций не будет“. На что Таус ответил: „А провокаций и не будет“.

Потом напряжение спало, и начался обмен. Вместе с Таусом был ещё один командир, который в отличие от Тауса по-русски разговаривать не мог (или не хотел). Они переговорили между собой и с кем-то ещё по телефонам спутниковой связи. Мы таких и не видели ещё. Когда Резван вылез из МТ-ЛБ, то сразу же ослеп от яркого солнца и снега. Таус посмотрел на него и сказал мне: „Полковник, зачем вы его привезли, лучше бы вы его у себя расстреляли. Как я его сейчас такого повезу и покажу людям?“ Правда, через неделю он там и умер. А до этого он сказал, что я меняю одного на одного, а четырёх вам отдаю за так.

С нами были родители. После обмена мы подписали бумаги. О том, что претензий у нас нет. У них были, а у нас нет. Но в той ситуации диктовать мы не могли. Если бы мы отказались от обмена или попытались что-то диктовать, могли и этих не получить и сами там остаться. А те ребята, как и остальные, могли погибнуть.

После обмена Таус в приказном порядке потребовал записать фамилии ещё 15 человек. Они просили любую информацию о них. Я когда услышал, то сказал, что они у меня записаны в тетради. Открыл, а там на листе перед этими фамилиями написано „ду́хи“ и перечислены фамилии. Они когда это увидели (по моей глупости), на нас снова начался наезд. Еле успокоились. Я сказал, что обязательно займусь, и мы уехали в расположение полка.

Страх пришёл позже. Я как-то первоначально не хотел об этом рассказывать, но потом, уже значительно позже, встретил в публикации у журналиста Владимира Снегирёва такое же его ощущение. Только он пережил это значительно раньше в Афганистане, когда его тоже чуть не расстреляли. Афганцы хотели расстрелять его только потому, что он русский. Спас его британский коллега. В „Российской газете“ от 18 мая 2017 № 106 в статье „Три товарища“ он написал: „Сказать, что тогда было страшно, я не могу. Страшно бывает, когда всё закончится и ты возвращаешься домой. Накрывает тебя потом“. Вот так „потом“ накрыло и меня. Когда я реально осознал, чем это могло закончиться, меня накрыло по полной. Конечно, не дай Бог кому-то ещё пережить такое. Лучше бы уж сразу.

Как позднее вспоминал полковник (теперь уже запаса) Сергей Цыганенко, тогда Таус нас бы расстрелял. После обмена Цыганенко ещё несколько раз с ним встречался, и Таус говорил ему прямо: „Я колебался тогда: кончить вас на месте или отпустить“. Хотел взять в плен. Сдерживало то, что возле населённого пункта Асланбек-Шерипов стоял танк на прямой наводке. Таус понимал, чем это могло закончиться для него и его отряда. Но он не знал, что командир 245-го полка ещё поставил на прямую наводку и артдивизион. Конечно, там бы и от нас ничего не осталось. Но это война. А ещё Багураев признался Цыганенко, что Дудаев посадил его на две недели в зиндан за то, что отдал им людей.

На 21 января в плену было 52 человека и 6 контрактников, многих из них осенью 1996 года расстрелял некто Константин Лимонов, бывший военнослужащий внутренних войск. Он перешёл на сторону боевиков, принял ислам и даже имя Казбек получил. Пытал и мучил своих же, тех, кто попадал в плен к боевикам. Впоследствии его передали российским органам правосудия. Нашлись и выжившие свидетели его активной деятельности на стороне бандитов. Был осуждён.

Цыганенко просил Тауса отдать остальных. За них потребовали продать 50 гранатомётов „Муха“. Цыганенко отказался. Потом этих пленных разбросали по разным лагерям, и многие из них погибли.

После обмена я вернулся на Ханкалу. Решил проверить, как обстоят дела с пленными на гауптвахте. Поставили печку или нет. Пригласил с собой сотрудника ФСБ. Приходим, а там ни печки, ни пленных. Спрашиваю старшего лейтенанта – начальника гауптвахты: „А где же пленные?“ Он ответил, что якобы их передали в ГУОШ. Я решил разобраться и попросил показать акт передачи. Старший лейтенант сказал: „Товарищ полковник, вы часто ездите в город, а пули летают с разных сторон“. Представитель ФСБ мне тут же сказал: „Пошли отсюда. Не связывайтесь с ними“. Старший лейтенант служил в части, подчиняющейся ГРУ. Как потом оказалось, чтобы не ставить печку, оставшихся пленных просто расстреляли.

Расскажу ещё об одном эпизоде. В населённом пункте Чири-Юрт была импровизированная тюрьма для наших пленных. Мы узнали о её существовании от командования 324-го мотострелкового полка, дислоцировавшегося в поле, недалеко от населённого пункта Старые Атаги. Нам сказали, что с начальником этой тюрьмы есть договорённость и её можно посетить. Там содержались 9 наших военнослужащих. И вот в один из дней я на вертолёте прилетел в полк. В Чири-Юрт мы поехали с заместителем командира полка по работе с личным составом (с ним, кстати, служила и его жена, единственная женщина в полку). Он накануне договорился с местной администрацией, чтобы нас пропустили. На въезде стоял блокпост, где без предварительного согласования не пускали ни наших, ни боевиков. Так якобы соблюдали нейтралитет. Мы были без оружия, нас досмотрели на блокпосте.

Зашли в эту тюрьму. Руководил там местный житель Иса Мадаев. Он во время боевых действий возглавлял отряд боевиков или, как они сами себя называли, партизан из жителей Чири-Юрта. Активно не воевали. Соблюдали нейтралитет. Так он и остался командиром партизан. На то время.

Тюрьмой это здание можно было назвать весьма условно. Раньше там был детский сад. Потом его обнесли колючей проволокой, выставили охрану и разместили пленных российских солдат. С ними находились и матери, прибывшие для вызволения своих сыновей. Относительно приличные условия. Им были отведены две комнаты. Это были детские спальни. В одной комнате находились солдаты, а в другой – матери. В комнатах чисто. Женщины убирались. В углу в солдатской комнате стоял цветной телевизор советского производства. В другом углу лежали мешки с рисом и макаронами, готовили сами. Солдат использовали для хозяйственных работ. Солдаты и их матери были ограничены в свободном передвижении. Был там и участник штурма Грозного, но об этом стало известно после их освобождения.

Я обратился к Мадаеву: „Зачем вы их держите? Ещё и кормить приходится, когда у чеченцев самих есть нечего“. Он мне ответил, что без разрешения Масхадова отпустить их не может.

После возвращения в Ханкалу я обо всём доложил командующему группировкой войск генералу Тихомирову. От себя добавил, что пленников и их матерей можно освободить только силой. После моего доклада генерал Тихомиров поставил задачу командующему группировкой войск Министерства обороны, тогда ещё полковнику Владимиру Шаманову: любой ценой пленных освободить. Шаманов утром прилетел в расположение 324-го полка и выставил на прямую наводку орудия артиллерийского дивизиона полка (восемнадцать 122-мм орудий) и танки (около сорока Т-72). Вызвал старейшин и главу администрации и в ультимативной форме потребовал через два часа представить пленных и их родителей, иначе он даст команду на открытие огня. И через два часа пленные солдаты и их родители были доставлены в расположение 324-го полка, откуда на вертолёте перелетели на Ханкалу…

А в Старом Ачхое, в подвале местной школы также была оборудована тюрьма (так называемый следственный изолятор ДГБ Ичкерии), в которой содержались наши офицеры, прапорщики, солдаты. Были там и военнослужащие 131-й Майкопской мотострелковой бригады, взятые в плен в ходе боя в районе железнодорожного вокзала г. Грозного. Содержались военнослужащие 245-го мотострелкового полка. Там же находились священники отец Сергий (в миру Жигулин) и отец Анатолий (в миру Чистоусов), а также строители и энергетики. Мы пытались освободить и их, но ничего не получилось. Пленных увезли в горы. Война шаблонов не приемлет».

Вот только два примера разных, диаметрально противоположных путей освобождения и несколько зарисовок из жизни тех лет… Надо отметить, что в большинстве случаев попытки обмена и освобождения происходили с помощью переговоров. Долгих и мучительных. Увы, они не всегда приносили желаемый результат.

Кстати, договариваться приходилось с помощью нашего великого и могучего русского языка. Что и неудивительно: многие боевики в своё время служили в рядах Советской армии, в том числе и на территории Чечено-Ингушетии, как и сам Бенчарский. На тот момент язык, на котором велись переговоры, стал единственным звеном, что объединяло все стороны. В остальном приходилось мучительно искать точки соприкосновения и взаимопонимания, учиться договариваться с чеченцами. Бенчарский старался видеть в них не просто бывших сослуживцев или бандитов, а людей с другими взглядами. С этой позиции он и разговаривал с ними.

Свои плоды приносила и работа с государственной комиссией по освобождению насильственно удерживаемых военнослужащих, гражданских лиц и розыску без вести пропавших, которая была создана в своё время при правительстве Чеченской республики. Много времени, а ещё больше душевных сил отбирала работа с родителями, остававшимися в неведении о судьбе своих сыновей, у которых нервы были на пределе.

Словом, шаблонов в освобождении пленных не было. Одних освободили силовым методом, другие бежали (кого-то из них отлавливали и расстреливали), кого-то освобождали путём переговоров или обмена, кого-то уже тогда выкупали (но как потом выяснилось, за минимальные деньги), кому-то помогли бежать местные жители, а некоторые вырвались из лагеря ДГБ Чечни самостоятельно.

Был и такой случай в одном из лагерей, находившемся в чеченском тейпе Аллерое. Охранники лагеря отвлеклись для совершения намаза. Оружие на это время оставили в стороне. Они даже мысли не допускали, что пленные русские солдаты смогут на что-то подобное решиться. А солдаты моментом воспользовались: захватили оружие, перестреляли охранников и убежали. За ночь прошли от Аллероя с десяток километров (притом нагруженные оружием боевиков). Вышли на наш блокпост. Таким образом и спаслись. Потом, уже на переговорах, бывший министр МВД Ичкерии Казбек Махашев возмущался. Мол, как же это можно было во время молитвы совершить такое, на их взгляд, преступление.

Бенчарскому есть что рассказать и вспомнить! Через него прошли десятки, сотни человеческих судеб. Казалось бы, пора и остановиться. Передохнуть. Тем более что в 2001 году, после окончания службы, такая возможность появилась. Но после увольнения в запас Виталий Иванович без дела сидеть не стал.

Живо откликнулся на предложение Сергея Станиславовича Говорухина продолжить начатое дело в качестве его заместителя в Фонде ветеранов и инвалидов вооружённых конфликтов (а фактически это был фонд ветеранов, воевавших в Чечне). Фонд «Рокада», который Сергей Говорухин создал и возглавлял вплоть до своего ухода из жизни 27 октября 2011 года, стал и для Бенчарского делом жизни. Как и четверть века назад, он продолжает общаться и контактировать с участниками тех событий. В том числе с матерями, которые часто присутствуют на вечерах памяти солдат и офицеров, погибших в Чечне.

Он, как никто, понимает: убитые горем матери, постаревшие жёны и сёстры, которым до сих пор неизвестна судьба родных и близких, не теряют надежды узнать хоть что-то… Хотя бы место захоронения…

Семь с половиной десятилетий отдаляют нас от самой кровопролитной в истории человечества войны – Великой Отечественной. Люди, воевавшие за свободу и независимость Родины, надеялись, что эта война последняя. Свято верили в то, что жить в мире лучше.

Однако вторая половина XX века прошла отнюдь не безоблачно, напротив, мир и покой гражданского населения приходилось защищать с оружием в руках. На территории бывших союзных республик то тут, то там вспыхивали новые военные конфликты. Не избежала этой участи и Россия. Началась эпоха локальных войн, оставившая много незаживающих ран и болевых точек.

Одна из них – первая чеченская. Правда, эта тема считается у нас непопулярной, даже подзабытой. О ней всё реже говорят в публичном пространстве. А между тем она прочно вошла в нашу жизнь, опалив многие семьи своим огнём. Сегодня в России, пожалуй, нет города, района, села, куда бы она ни заглянула, оставив свою отметину.

Эта война вовлекла в свой опасный водоворот и искалечила жизни огромного количества людей, как гражданских, так и военных.

Президент России Б. Ельцин в день начала чеченской войны в своём обращении отметил: «Воины России! Знайте, что, выполняя свой долг, защищая целостность нашей страны и спокойствие её граждан, вы находитесь под защитой Российского государства, его Конституции и законов». К большому сожалению, никто из тех, к кому обращался президент в декабре 1994 года, так до сегодняшнего дня и не ощутил себя в полной мере защищёнными государством, его Конституцией и законами… Оставаясь со своими проблемами один на один, они по-прежнему ждут поддержки и внимания.

Те, кому удалось уцелеть в этой войне, выполнив свой долг, вернулись в мирную жизнь. Но, кроме родных и близких, их никто не ждал. От безденежья и безысходности многие стали доступным материалом для криминального мира, наркоманами или алкоголиками. Большинство из ветеранов, уцелевших в этой войне, и многие семьи погибших заслуживают иного отношения.

Возвращаясь с войны, солдат ожидает от государства того же, чего оно требовало от него: полной отдачи. И дело чести государства обеспечить пострадавшим на войне достойную жизнь. Однако у чиновников, видимо, иное представление о чести, которое покрывается мизерной пенсией. На этом государство свои отношения с инвалидами войны прекращает. По злой традиции те, кто отдаёт родине молодость и здоровье, становятся для неё обузой.

Если раньше слово «ветеран» прочно ассоциировалось с Великой Отечественной, то сегодня эта категория граждан помолодела. Тем, кто прошёл Чечню в январе 95-го солдатом и дожил до сегодняшнего дня, сейчас уже 45–50 лет.

Эти люди составляют отдельный (и далеко не самый маленький) пласт нашего общества. Со своими традициями, памятью, датами и проблемами. Это те, кто поставлен на грань выживания.

В стране проходят перемены, меняется политическая ситуация, появляются новые течения и интересы. Только в их жизни не меняется ничего.

Так назывался документальный фильм Сергея Говорухина. Он работал над ним несколько лет. Вернувшись после своей первой горячей точки (Таджикистан), решил завершить работу над фильмом. Сценарий был готов. Исходного материала хватало вполне. Но тут грянул чеченский конфликт, круто изменивший судьбу Говорухина-младшего. Уже в феврале 1995 года он находился в Грозном. Ехал с десантниками в кузове армейского «Урала», когда снайперская пуля прострелила ногу. Перенёс несколько операций, но неудачно. Пришлось ампутировать ногу до колена.

Он учился заново ходить: сначала с помощью костылей, а затем с протезом. Передвигаться помогала инвалидная трость. Но он снова вернулся в Чечню. Как раз там мы и познакомились. Сергей, как и я, родился в Харькове. В этом городе похоронен его дед. Но мы мало вспоминали малую родину, больше говорили о людях, пострадавших на войне. Как мне показалось, Сергея Говорухина больше интересовала не столько сама война с её бесконечными взрывами и бомбёжками, сколько её последствия в самом широком смысле этого слова. Живо интересовался судьбой родителей молодых ребят, оказавшихся в плену у боевиков и пропавших без вести солдат и офицеров.

Когда мы оказались в Ханкале, он попросил отвести его к солдатским матерям, которые жили на территории военной базы, в обыкновенной солдатской казарме. С ними Сергей провёл несколько дней. Долго беседовал с отчаявшимися от горя ещё довольно молодыми женщинами, матерями, женами, сёстрами. Позже я узнал, что Говорухин привёз им довольно приличную сумму денег, попросил разделить всем поровну.

Мне неизвестно, помогали ли материально этим людям многочисленные чиновники, часто прилетавшие в Ханкалу. Не берусь судить. Только все почему-то вспоминали Говорухина с его внушительным конвертом. А главное – никто не забыл его чуткое и внимательное отношение к каждой солдатской матери.

На мой взгляд, именно в те дни у него возникла идея написать новый сценарий своего будущего фильма, объединив Таджикистан и Чечню, поднять глубокий социальный подтекст, показав изнанку войны. И ему это удалось в полной мере.

В конце 1997 года фильм «Прокляты и забыты» на первом кинофестивале «Ника» удостоился главного приза. Уже само название говорит о том, как страна, её руководители «заботились» о молодых ребятах, которые получили пулю в горах, искалеченные морально и физически, вмиг забытые и брошенные на произвол судьбы.

Принять непосредственное участие в судьбе погибших и раненых, помогать инвалидам и ветеранам боевых действий стало для него важнейшим, знаковым делом. Делом жизни. Слишком короткой, к сожалению.

Незадолго до своего ухода Говорухин дал большое интервью. Он много говорил о войне. Вот выдержки из него, которые, на мой взгляд, проливают свет на ряд вопросов, которые в своё время волновали и меня, и многих других:

– Зачем вы-то пошли на войну?

– Странный вопрос. Я не понимаю, почему многие коллеги не сделали того же самого. Ведь кто, как не мы, должны были повлиять на происходящее мракобесие?..

– А если ваш сын завтра захочет сделать то же самое?

– Мой сын уже трижды побывал на войне, в зоне боевых действий. В третий раз мы были вместе. 20 лет мальчику – сам вправе принимать решения. Он был там как военный корреспондент, оператор. Я человек уязвимый, но в некоторых местах у меня есть надёжная броня – вот как с сыном.

– Главное впечатление, главный урок войны?

– Очень простой. Я ушёл в первый раз на войну в 30 лет – мальчиком, а вернулся мужчиной. А ещё… Я нигде так не смеялся. Это маршрутизирование на грани жизни и смерти обостряет чувство юмора. И потом, война так ужасно выглядит усилиями нашего брата-кинематографиста. Там не каждый день свистят пули… Это просто другая грань бытия. Она как лакмусовая бумажка выявляет в человеке всё лучшее и худшее. Но это не панацея. Потому что война камуфлирует на некоторое время что-то негативное в человеке, но не избавляет его от пороков навсегда. В мирной жизни, где приходится существовать по другим законам, всё возвращается…

Самое дорогое у человека – это жизнь. И когда она требуется государству, её забирают не задумываясь. Правда, не всегда понятно, для каких целей. Если с этим ещё можно как-то смириться, то смириться с тем, что, вернувшись с войны, бывший солдат обречён на нищету и страдания, на мой взгляд, нельзя! Государство обязано позаботиться о своих гражданах, которые честно исполнили свой долг. Отвоевал парень – так дайте ему квартиру, машину, деньги на обучение и безбедное существование, ведь всё это есть, причём в неограниченных количествах. Вот только до простого ветерана ничего не доходит. Даже элементарные слова сочувствия и поддержки… До какой же степени нужно ненавидеть свой народ, чтобы так поступать с его защитниками?

– Сергей Станиславович, вы писали, что разочаровались в Советской армии ещё будучи солдатом-срочником. Но после этого в качестве военного корреспондента прошли несколько горячих точек. Почему?

– Как ни парадоксально, российская армия нравится мне больше, чем советская. Когда я служил, началась война в Афганистане. Ребята писали рапорты, просили послать туда, но посылали тех, кто рапортов не писал. А в российской армии, если бы я написал заявление, меня бы отправили. И потом, война и армия – совершенно разные вещи. Война – это другой событийный ряд, другие эмоции. Существование в пограничной ситуации. Там я чувствовал себя вполне комфортно. На войне меня мало что раздражало. Вот изумляло и потрясало многое. Например, сговоры наверху, в руководящих эшелонах…

– Но война определила ваш путь как режиссёра…

– Да, в 97-м году я снял документальный фильм «Прокляты и забыты», который получил «Нику». Ныне на него наложено табу, и при этой власти, я думаю, он никогда не будет показан. Потом я снял ещё одну документальную картину и две игровых. В игровом кино для меня важна абсолютная достоверность военных сцен. Я ругал фильм Лёши Учителя, потому что у него бойцы носят автоматы стволом вверх. На самом деле автомат носят только стволом вниз, потому что так его на две секунды быстрее можно привести в боевую готовность. А две секунды на войне – это жизнь.

Жизнь Сергея Говорухина оборвалась осенью 2011 года. Ему едва исполнилось пятьдесят лет…

В 1998 году был создан благотворительный фонд инвалидов и ветеранов вооружённых конфликтов «Единство», переименованный в 2003 году в фонд ветеранов и инвалидов вооружённых конфликтов «Рокада». Добровольная, некоммерческая организация стала своего рода связующим звеном между пострадавшими на войне и государственными органами и является одной из немногих организаций, которая оказывает реальную помощь инвалидам, ветеранам боевых действий и семьям погибших военнослужащих.

Учредителями выступили Сергей Говорухин, Виталий Бенчарский, Евгений Ляпин. Всю работу фонда возглавил С. Говорухин. Он стал своеобразным локомотивом и инициатором всех добрых дел и начинаний, первым председателем. После его смерти эстафету подхватил Константин Кавыршин.

За эти годы фонд оказал практическую помощь многим инвалидам и ветеранам боевых действий, семьям погибших в решении социальных, материальных и медицинских проблем. Помогает адаптироваться к стремительно меняющимся условиям жизни. Одним это даёт возможность встать на протезы, другим – вернуть утраченное здоровье, третьим – решить свои неотложные, жизненно важные проблемы. Не было случая, чтобы обратившейся за помощью не встретил поддержки и участия. Приведу несколько примеров.

Казаков Игорь из Курской области участник боевых действий на территории Северо-Кавказского региона. В сентябре 2009 г. в возрасте 23 лет при зачистке населённого пункта Баксан на территории Кабардино-Балкарской республики получил ранение, вследствие которого у него нарушилась двигательная функция нижних конечностей. Все годы после ранения проходил лечение в различных медицинских учреждениях, но безрезультатно. В мае 2018-го фонд по договорённости с руководством Центральной клинической больницы определил парня на лечение. Здоровье заметно улучшилось.

Горбунов Андрей из населённого пункта Кукуй Сретенского р-на Читинской области. При выполнении боевой задачи получил тяжёлые черепно-мозговую и позвоночно-спинальную травмы. Инвалид I группы. 10.01.2012 г. оказана финансовая помощь в размере 20 000 руб. По инициативе фонда прикреплён к 321-му окружному военному госпиталю в г. Чите. В марте 2012 г. по ходатайству фонда через ООО «Звезда энергетика» оказана финансовая помощь в размере 100 000 руб. По представлению фонда 14.02.2014 г. награждён медалью «За ратную доблесть».

Матвеева (Рубанова) Дарья, г. Москва. Службу проходила в 15-м мотострелковом полку Таманской дивизии с августа 1999 по 2002 г. При выполнении боевой задачи в составе маневренной группы в районе Курчалой в январе 2000 г. получила тяжёлое ранение, приведшее к ампутации конечности. Дважды оказана помощь в лечении в Главном клиническом госпитале. По инициативе фонда представлена и награждена орденом Мужества.

Ежегодно проходят вечера памяти в Москве. Они включают в себя театрализованное представление с участием известных артистов театра и кино, певцов и музыкантов, фронтовой ужин и вручение подарков ветеранам и семьям погибших. Такие мероприятия стали настоящим событием не только для участников войны, но и для многих представителей российского общества. Эта акция обрела всероссийское значение. Ежегодно на вечера памяти приглашаются около 1,5 тыс. ветеранов, инвалидов, вдов и матерей погибших и пропавших без вести военнослужащих с вручением подарков, а также действующих военнослужащих и членов их семей, учащихся общеобразовательных школ и кадетских корпусов.

Вечера памяти не преследуют политических задач. А всё-таки стали заметным событием. Такие мероприятия, где на первый план выходят мужество и героизм российских воинов, с честью выполнивших свой долг перед Отечеством, помогают привлечь общественное внимание к судьбам многих людей, потерявших на войне здоровье или своих близких. А ещё дают возможность оказать реальную финансовую помощь и психологическую поддержку. Для ветеранов локальных войн это единственный на сегодняшний день счастливый шанс раз в году увидеться, чтобы помянуть погибших боевых друзей и воздать должное живым, услышать слова общественного признания их воинской доблести во имя сохранения целостности России и мирной жизни. Для многих участников войны это настоящая отдушина в их теперешней нелёгкой жизни.

Жаль, конечно, что обстоятельства складываются зачастую не так, как планировалось. Раньше приглашали ветеранов, инвалидов, вдов и матерей погибших и пропавших без вести военнослужащих из всех регионов России. Им оплачивались проезд и проживание. А поскольку фонд государством не финансируется, то в настоящее время такой возможности больше нет. Сметная стоимость каждого вечера памяти около 3 млн рублей. Казалось бы, небольшая сумма для такого важного дела. Но госчиновники всё только обещаниями и кормят. В поисках средств сотрудникам и руководству фонда приходится обивать пороги в различных структурах.

Есть и ещё один сложный момент, о котором нельзя не сказать. Сегодня остаётся большая группа ветеранов, геройски проявивших себя в боевых действиях. Но по разным причинам, не зависящим от них, они обделены государственными наградами. В связи с этим совместно с силовыми структурами РФ фондом координируется работа по награждению инвалидов и ветеранов боевых действий государственными, ведомственными и общественными наградами. Это значительный пласт работы, который имеет благую миссию: повысить социальный статус участника боевых действий. Вручение наград происходит в торжественной обстановке. Как правило, в дни государственных праздников.

Фондом разработаны и учреждены медали «За боевые заслуги» и памятная медаль Сергея Говорухина «Жертвенное сердце». Кроме того, «Рокада» является инициатором, разработчиком и организатором финансовой базы медали Всероссийского общественного движения ветеранов «Боевое братство» – «За ратную доблесть», которой в настоящее время удостоены свыше 7000 ветеранов и инвалидов.

По ходатайству «Рокады» многие ветераны были удостоены наград:

– ордена Мужества;

– медали ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени;

– медали «За отвагу»;

– медали «Патриот России»;

– медали Министерства обороны РФ «За воинскую доблесть» и другими.

В деятельности фонда «Рокада» особое место занимают люди, чей ратный подвиг на фронтах Великой Отечественной войны для всех послевоенных поколений стал образцом беспримерного мужества и героизма. По давно заведённой и неукоснительно соблюдаемой традиции много лет подряд при поддержке Министерства культуры, Комитета общественных связей Москвы, представителей отечественного бизнеса 9 Мая в Центральном парке культуры и отдыха им. Горького фонд организует и проводит для ветеранов Великой Отечественной войны празднование Дня Победы.

Создан и активно действует поисковый отряд «Рокада-поиск». Отряд работает на территории Калужской, Смоленской, Тверской и Московской областей. В процессе поиска на территории Калужской области отрядом обнаружены и перезахоронены останки и фрагменты 108 красноармейцев, погибших в годы войны. Из них 22 красноармейцам, считавшимся пропавшими без вести, установлены фамилии.

«Рокада» принимает участие в военно-патриотическом воспитании подрастающего поколения. Активно оказывается помощь в организации музеев современных войн в средних общеобразовательных школах. Ветераны проводят встречи с учащимися школ Москвы.

Ежегодно на вечера памяти приглашаются учащиеся суворовских училищ и образовательных школ Москвы, курсанты кадетских корпусов и военных училищ, студенты московских вузов. Фонд помогает Музею памяти погибших воинов в Афганистане, Чечне и других горячих точках. При участии фонда снят художественный фильм «Никто, кроме нас…»о малоизвестной, длившейся шесть лет войне в Таджикистане.

Это фильм о людях, не дрогнувших в условиях тяжелейших испытаний, проявивших верность Родине, присяге, долгу и приказу, о человеческих взаимоотношениях, о любви и нравственном выборе, которого так недостаёт нашему прагматичному времени.

Налажено взаимодействие с Министерством обороны, Федеральной службой войск национальной гвардии, Министерством культуры, Комитетом общественных связей г. Москвы, префектурой Зеленограда.

Быстро меняющаяся экономическая ситуация в стране влечёт значительное сокращение рабочих мест, рост тарифов ЖКХ, рост цен на продовольствие и предметы первой необходимости. К сожалению, это обостряет проблемы ветеранов, инвалидов боевых действий и семей погибших и пропавших без вести. А финансовые возможности фонда слишком малы, государственного финансирования нет и не предвидится, что лишает возможности в полном объёме оказывать поддержку инвалидам, ветеранам и членам семей погибших и пропавших без вести.

– Но мы не теряем надежду на лучшее, – признаётся один из руководителей фонда, полковник в отставке Виталий Бенчарский. – Сегодня у нас обратной дороги нет. За нами – ветераны, инвалиды, вдовы и матери погибших, которые на нас надеются. Это накладывает на нас повышенные обязательства, и мы не имеем морального права снизить темп работы или свернуть свои программы. А пока приходится ходить с протянутой шапкой по кругу.

Как бы ни сложилась финансовая ситуация, в «Рокаде» будет сделано всё возможное, чтобы инвалидам, ветеранам, семьям погибших и другим категориям населения, за которых фонд в ответе, жилось легче, чтобы ветераны вооружённых конфликтов не списывались со счетов и были не в меньшей степени почитаемы обществом и государством, чем ветераны Великой Отечественной войны.

Недавно встречался в Москве с боевыми товарищами, коллегами – военными журналистами. Говорили не только о футболе и женщинах. Коснулись и вопросов, не менее значимых. Например, о льготах для ветеранов боевых действий. Среди нас был и участник двух чеченских кампаний, ныне работающий в одной из госструктур. Он поделился с нами своей подборкой ныне действующих нормативных актов, касающихся нас, ветеранов боевых действий.

Вот его короткий рассказ: «Льготы у нас в настоящее время носят не ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ, а УВЕДОМИТЕЛЬНЫЙ характер. Другими словами, наши чиновники теперь не обязаны предоставлять нам эти льготы, а мы сами должны отслеживать изменения в законодательстве. И сами должны обращаться в соответствующие органы за этими льготами».

Такие вот дела! Понимаю, что многим из нас не слишком нравится читать эти многочисленные документы. За разъяснениями можно обратиться в свои ветеранские организации. В них наверняка есть люди, которые помогут разобраться в этих вопросах.

Кстати, в данной подборке довольно много документов, касающихся не только ветеранов Москвы и Московской области или свода законов, действующих на всей территории страны. Здесь также приведены выдержки из федеральных законов и Соглашение СНГ «О ВЗАИМНОМ ПРИЗНАНИИ ЛЬГОТ И ГАРАНТИЙ ДЛЯ УЧАСТНИКОВ И ИНВАЛИДОВ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ, УЧАСТНИКОВ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ТЕРРИТОРИИ ДРУГИХ ГОСУДАРСТВ, СЕМЕЙ ПОГИБШИХ ВОЕННОСЛУЖАЩИХ». Это действующие законы и соглашения. Но не везде работающие. Тем не менее добиваться их исполнения необходимо! Жаль, что добиваться придётся нам самим. Остаётся сожалеть и по поводу того, что наше ветеранское движение в настоящее время разделено на разные «братства» и «союзики», которые решают некие личные задачи, разделив ветеранов на своих и чужих. А по большому счёту, предали тех и других. И ещё. Наши замечательные чиновники, которые больше не отвечают за наши льготы, очень активно добиваются своих. И даже придумали для себя специальные знаки отличия. Такие, как орден «За заслуги перед Отечеством» (четырёх степеней). Как вы понимаете, за эти ордена полагаются и ежемесячные денежные выплаты (от 330 до 415 % размера базовой части трудовой пенсии по старости, в зависимости от степени ордена). А вот за орден Красного Знамени или Красной Звезды, за орден Мужества никаких выплат, разумеется, не полагается. Разве что кукиш с маслом (точнее, без масла).

Примечательно, что награждают этими орденами тех, кто уже был награждён медалями «За заслуги перед Отечеством» (двух степеней). В порядке исключения (!) могут представить тех, кто был награждён орденом Мужества.

Кавалеры же орденов Красного Знамени и Красной Звезды, оказывается, соответствующих заслуг перед нынешним Отечеством не имеют. А потому недостойны представления к этим «замечательным» наградам.

Если интересно, в Википедии можно посмотреть имена тех, кто награждён орденом «За заслуги перед Отечеством». Среди самых «заслуженных» (орден I степени) – Борис Ельцин, Юрий Лужков, Виктор Черномырдин, Виктор Зубков и другие… Как говорится, без комментариев.

Ребята, которые воевали на Северном Кавказе, часто обижаются, что их льготы имеют ценность гораздо меньшую, чем льготы у афганцев. Но у тех и других – льготы, по сути, остались лишь на бумаге. На деле – копеечные выплаты… Но какие красивые слова звучали с высоких трибун! При этом на данном примере хорошо видно, как даже в таких мелочах нас пытаются столкнуть лбами, разделив ветеранов по разным войнам и сорту. А ведь, по большому счёту, солдаты Великой Отечественной войны, афганской и чеченских войн – одинаково проливали на них свою кровь и отдавали свои жизни. Но нашим вождям выгодно разделять и властвовать.

А нам самим? Вместо бесплатного медицинского обеспечения у нас теперь – обслуживание вне очереди (платное). Многие наши льготы действуют лишь по достижении пенсионного возраста (60 лет для мужчин, 55 лет – для женщин), а многие ли из нас доживут до этого возраста? Товариществам собственников жилья представлять льготы ветеранам стало слишком хлопотно.

Страна не знает точно, сколько в ней проживает ветеранов. У нас нет ЕДИНОГО союза ветеранов, который занимался бы нашими делами и проблемами, не разделяя на своих и чужих. Который мог бы вернуть в законодательство «пропавшую» статью о бесплатном выделении земельных участков ветеранам военной службы и участникам боевых действий под индивидуальное жилищное строительство. И выступить с реальными инициативами по улучшению жизни тех, кто честно служил нашей стране, воевал и проливал за неё свою кровь.

Эту увесистую подборку я не взял. Не знаю почему. Получаю ежемесячную пенсию для ветеранов боевых действий. Мизерную, конечно. Прикреплён к госпиталю ветеранов войн. Они есть в каждом областном центре. Местные власти выплачивают мне 50 %-ную скидку за коммунальные услуги. Казалось бы, живи и радуйся. Шучу, конечно. Я о другом. О бездушии и черствости чиновников по отношению к ветеранам боевых действий. Вот тому пример.

Несколько месяцев назад мне позвонил мой старый товарищ Влад Шурыгин, известный журналист, военный эксперт.

– Геннадий, надо помочь одному достойному мужику, ветерану боевых действий. В Старом Осколе чиновники беспредельничают. Выкинули его из очереди на получение квартиры. Разберись! Если надо, напиши материал в газету.

Я разобрался и выяснил следующую ситуацию. Александр Летиков, проживающий в Старом Осколе, выполнял воинский долг в Афганистане, а в начале 90-х воевал в Таджикистане. Это была первая война на постсоветском пространстве, кстати, так же, как и первая чеченская, порядком подзабытая. Она была ожесточённой и кровавой. Люди гибли тысячами. И первой жертвой междоусобиц стали русские. В один из дней в Душанбе был сформирован железнодорожный состав из 11 пассажирских вагонов. В них разместились более пятисот русскоязычных беженцев. Боевики захватили поезд и выставили на своих позициях живым щитом стариков, женщин, детей. Летиков тогда командовал отрядом добровольцев, бывших афганцев. Бойцам отряда удалось освободить заложников и без потерь переправить их в соседний Узбекистан.

В истории современных локальных конфликтов не было другого такого случая, чтобы удавалось отбить и спасти поезд с таким количеством беженцев. И участвовали в операции люди разных национальностей: русские, белорусы, украинцы и таджики. Все они входили в отряд Александра Летикова.

Тогда его называли героем – и в Таджикистане, и в России. Обещали представить к самой высокой награде, но представление к званию Героя России снова затерялось в бюрократических недрах. А когда Летиков решил с семьёй перебраться на свою историческую родину, долго мурыжили с получением гражданства, а затем и с квартирой. Потом и вовсе выкинули из очереди.

Газета «Завтра», где трудится звонивший мне Шурыгин, опубликовала материал под заголовком «В плену равнодушия». В нём рассказывалось, как ветеран двух войн несколько лет ведёт бой, теперь незримый, и, как выяснилось, самый тяжёлый – с чиновниками.

За последние годы у него подорвалось здоровье. Сейчас передвигается в инвалидной коляске, едва сводит концы с концами. Летикову, правда, оформили инвалидность. Да только дали третью группу, хотя по всем параметрам ему положена первая. Вот вам и отношение к нашему брату – ветерану боевых действий. И таких примеров, как с Летиковым, довольно много.

Я позвонил своему боевому товарищу Виталию Бенчарскому. Обещал всяческое содействие и помощь. Ему я верю. А вот чиновникам с Белгородчины, отвечающим за социальные проблемы инвалидов и ветеранов локальных войн, доверия у меня нет.

Да, нельзя безапелляционно заявлять, что государство бросило на произвол судьбы ветеранов, как когда-то молодых мальчишек на войну в Чечню. Что-то делается. Например, в 2004–2005 годах приняли Федеральный закон «О ветеранах», где участников боевых действий фактически приравняли к ветеранам Великой Отечественной войны.

Однако многое изменилось с тех пор, да и прошло почти двадцать лет. За это время многое поменялось в политике государства и социальных стандартах. Некоторые из мер социальной поддержки устарели, не соответствуют реалиям сегодняшнего дня.

Не поменялись только чиновники. А пора бы!

Двадцать пять лет. Четверть века. Как быстро летит время! Кажется, всё было только вчера. Я уже стал забывать лица некоторых моих одноклассников и сослуживцев по Забайкалью. Зато хорошо запомнил вертолётную площадку Шалхи во Владикавказе.

Мы ждали борт. Но прилетел санитарный. Спешно выгрузили раненого офицера. Молоденькая медсестра держала над телом почти бездыханного офицера капельницу. Носилки быстро загрузили в санитарную машину и помчали в госпиталь. Через несколько дней я узнал, что от полученных ранений офицер скончался.

Так началась моя война. Многие солдаты, офицеры и генералы, пожалуй, абсолютное большинство из них помнят эту войну до мельчайших подробностей. До оттенков синего на горных вершинах, до долей градуса удушливой летней жары, что прижимала к земле и заставляла жадно глотать воду из фляги, до запахов и аромата тушёнки из вещмешка.

Численность Объединённой группировки федеральных войск достигала временами до ста тысяч человек. За время войны через эту мясорубку прошли сотни тысяч военнослужащих. Те, кто вернулся, принесли в мирную жизнь свою философию. Философию войны. Те, кто получил пулю на вздохе, остались в нашей памяти навсегда. Мы их помним. За них и поднимаем третий тост!

У каждого, кто воевал в Чечне, есть своеобразный скорбный список погибших боевых товарищей, командиров и случайных знакомых. Есть такой список и у меня.

Полковника Станислава Марзоева я знал с осени 1992 года. Мы сошлись во время осетино-ингушского конфликта. Потом пересеклись в годы первой чеченской войны. Станислав был заместителем военкома Северной Осетии – Алании. Много помогал нам в становлении фронтовой газеты «Защитник России». И советом, и делом. За его плечами был Афганистан. Наверное, поэтому он всё время рвался на войну.

Он был настоящим офицером и навстречу трудностям шагал первым. В личном дневнике Станислава Васильевича есть такие слова: «Пусть и впредь святой Георгий покровительствует солдатам России. Буду всё делать для мира, добра и счастья в России. Клянусь…»

Этот дневник мне показывал как-то его сын, тоже кадровый офицер Олег Марзоев. Хочу сразу оговориться, что эти пафосные на первый взгляд строчки, написанные каллиграфическим почерком, таковыми не являлись. Отнюдь. Доказательство тому – жизненный путь Станислава Марзоева.

Выпускник Новосибирского высшего военного командного училища выполнял боевые задачи в составе подразделения 56-й отдельной десантно-штурмовой бригады. «За речкой» – в Афганистане, за что и получил свою первую боевую награду – медаль «За отвагу».

Станислав всегда подчёркивал, что осетины издревле служили России, среди них было много блестящих и отважных генералов и офицеров. И мечтал возродить эту замечательную традицию в республике. На моих глазах он боролся за воссоздание во Владикавказе суворовского военного училища. Часто обращался за помощью к военным журналистам. И мы всегда откликались.

Вскоре Марзоев добился своего. А потом его назначили на ответственную должность заместителя командующего самой воюющей, 58-й армией. В кабинете он не засиживался. Постоянно находился в зоне боевых действий. В тот памятный день вертолёт с группой офицеров летел в расположение 42-й мотострелковой дивизии.

Стреляли из переносного зенитно-ракетного комплекса «Игла». Ракета угодила в борт Ми-8. Спастись шансов не было. И всё же они попытались. Полковник Марзоев с трудом распахнул дверь подбитого вертолёта, вытолкнул одного из солдат и прыгнул сам. А через несколько секунд вертолёт взорвался. Все члены экипажа и пассажиры погибли мгновенно. Отчаянные смельчаки – рядовой и полковник, успевшие до взрыва покинуть вертушку, этого уже не увидели. Высота была запредельной и выжить им было не суждено…

Полковник Александр Стыцина перед войной был назначен начальником разведки 42-го армейского корпуса, затем – 58-й армии. Штаб дислоцировался во Владикавказе. В этом городе Александр Михайлович родился и вырос. Отсюда убыл на войну. Во время боёв за Грозный был ранен. В госпитале пробыл недолго. Ещё не зажила левая рука. Но Стыцина врачей не послушался.

Высокий, статный, густая шевелюра волос, прокуренные усы и пронзительный взгляд, какой бывает у разведчиков. Добродушный, спокойный, с юмором. Обычно не светился. Но с военными журналистами общался охотно. Правда, просил не называть его фамилию.

В январе 1996 года боевики под командованием полевого командира Салмана Радуева захватили местную больницу в дагестанском Кизляре. Прихватив с собой заложников, женщин, стариков, детей, укрепились в селении Первомайском. В ночь с 17 на 18 января основная часть боевиков сконцентрировалась на наиболее уязвимом участке, пытаясь прорваться сквозь позиции отряда 22-й бригады спецназа. Этот стык удерживал взвод армейского спецназа (32 бойца-срочника) и несколько младших офицеров. Туда и направился Стыцина. Чутьё опытного разведчика его не подвело. Террористы пошли аккуратно встык между подразделениями, которые окружили село. Александр Михайлович оценил обстановку и принял единственно верное решение – прикрыть собой необстрелянных мальчишек. Времени на согласование и усиление у него не оставалось.

Бой длился более двух часов. Стыцина получил ранение в бедро. Остался на поле боя, расстреливая в упор наседавших боевиков. Получил второе ранение в шею. Одновременно руководил действиями спецназовцев. К тому времени младшие офицеры были убиты. Затем приказал оставшимся бойцам отходить, чтобы не оказаться в окружении, а сам прикрывал отход. Фактически вызвал огонь на себя. Погиб от прямого попадания вражеского гранатомёта вместе с лейтенантом-медиком, который в это время его перевязывал.

Вспоминает репортёр программы «Вести» Александр Сладков, который находился в тот момент в Первомайском:

А через два дня состоялись похороны разведчика во Владикавказе. Я сделал сюжет в информационный выпуск «Вестей». Затем кассету отдал вдове. Руки у меня дрожали…

Благодаря мужественным и смелым действиям полковника Стыцины в результате того ночного боя на участке прорыва было уничтожено около 70 боевиков. Указом президента РФ А. М. Стыцина посмертно был удостоен звания Героя России. Вечная ему память!

Весной 1995 года, вручая мне подполковничьи погоны, генерал Евгений Скобелев тепло поздравил, по-мужски приобнял и сказал мне фразу, которую я хорошо запомнил: «Геннадий, на твой век ещё хватит: и войны, и мира». Прав был дядя Женя, как мы называли его. Жаль, что век самого Евгения Константиновича оказался недолгим. Через год он погибнет в автомобильной катастрофе. Вместе со своим боевым товарищем, заместителем командующего 58-й армией генералом Александром Роговым. Вместе они и упокоились на аллее Славы во Владикавказе. А о таинственной гибели генералов ещё долго ходили всевозможные слухи…

Нельзя не вспомнить, что с войной Скобелев был связан с самого своего появления на свет. Так распорядилась судьба. Он родился в сентябре 1941 года, через несколько месяцев после начала Великой Отечественной. Как раз в тот период, когда враг рвался к Ленинграду. Его отец сражался на фронте и так не вернулся оттуда. Вместе с матерью Евгений оказался в условиях блокады Ленинграда. А когда мама умерла от голода, попал в детский дом. Затем были суворовское училище и Ленинградское военное. Служба в различных гарнизонах, Афганистане и Закавказье.

В трагический период осетино-ингушского конфликта боевой офицер делал всё от него зависящее, чтобы предотвратить расползание межнационального конфликта. Принимал участие в событиях в Абхазии и Южной Осетии. А затем началась первая чеченская война.

Есть в боевой биографии генерала весьма примечательный факт. Мало, кто помнит об этом.

В феврале 1996 года по приказу командующего войсками СКВО на базе 135-й мотострелковой бригады, в самый разгар чеченских событий, была создана необычная и по-своему уникальная воинская часть. Это был 694-й отдельный мотострелковый батальон имени генерала Ермолова. Личный состав подразделения сформировали из казаков-добровольцев. С ними заключили соответствующие контракты.

Собирал батальон, занимался его комплектованием и обучением как раз генерал Евгений Скобелев, к тому времени ставший заместителем начальника штаба округа. Многие казаки – уже солидные мужики по 35–40 лет – имели за плечами Приднестровье, Абхазию и Югославию. В батальоне царили строгие порядки, всё строго по уставу. Этого неустанно добивался Скобелев.

Так вот боевое крещение ермоловцы приняли уже 8 марта 96-го, когда им была поставлена задача войти и закрепиться в Заводском районе Грозного. В тот день боевики предприняли попытку овладеть городом. И батальон попал в засаду. Боевики подбили две машины и бронетранспортёр, отрезав пути отхода. Казаки не дрогнули, оказавшись в каменном мешке. Продержались два часа. А ночью вышли из окружения, ещё и успели вывести чеченских женщин и детей.

Надо сказать, что не всем пришлись по душе успехи ермоловского батальона. Ни дудаевцам, ни завгаевцам они были ни к чему. Не сговариваясь, они твердили в один голос: «Над Ичкерией нависла чёрная туча казачьего нашествия». И снова вмешалась политика. Летом 96-го батальон имени Ермолова вывели из Чечни. А вскоре погиб и сам генерал Скобелев. Вопрос о дальнейшей судьбе батальона отпал. Через месяц казаков-добровольцев построили и зачитали приказ о расформировании.

Но мы помним, что даже за короткий срок бойцы батальона проявили себя геройски. 262 казака были ранены и контужены, 27 погибли. 96 военнослужащих подразделения удостоились государственных наград…

К слову сказать, с дядей Женей мы виделись ещё раз незадолго до его гибели. Бывая во Владикавказе, он традиционно старался выкроить минутку, чтобы заглянуть к нам, в редакцию военной газеты «Защитник России». Затронули мы как-то тему казачества. У Евгения Константиновича загорелись глаза: «Мне бы таких, как ермоловский, батальонов десять. Быстрее закончили бы войну!»

Как-то корреспондент газеты «Защитник России» Александр Антонюк принёс в редакцию уникальный документ – записки заместителя командира мотострелкового батальона 205-й бригады Сергея Гинтнера. В составе штурмового отряда они в течение десяти дней держали оборону в Доме правительства. На его глазах гибли боевые товарищи. Не зная, выживет ли сам, стал писать дневник, в короткие передышки между боями. Выдержки из него не могу не привести.

В этих скупых, но ёмких строчках – вся война как на ладони. Офицер остался жив. После деблокирования смог выбраться в Ханкалу за пополнением, боеприпасами и продовольствием. Смог вывезти и раненых бойцов. Не знаю, приходят ли во снах Сергею Гинтнеру погибшие товарищи, или он старается забыть те ужасы войны. Мне то неведомо. Но знаю точно: в кругу друзей и близких он всегда поднимает третий тост. Негласная, святая армейская традиция. За ребят, не вернувшихся с той войны…

Всегда удивлялся чести, совести и терпению солдат-срочников, молодых офицеров, бывалых и опытных командиров и генералов! Особенно в тот период, когда убивали нашу страну. А теперь не удивляюсь. Они остались ещё в том поколении, советской эпохи. И многие из них остались навечно.

Увы, до сих пор никто точно не может назвать число солдат, прапорщиков и офицеров, погибших в первой чеченской войне. Уж точно никто не подсчитывал умерших от ран, болезней, кого война догнала в мирное время. Никто не считал потери мирного населения. Знаю, что, по официальным данным, в первой чеченской кампании (1994–1996) погибли 5042 человека, пропали без вести 690. Ранено, контужено, травмировано – 17 892 человека.

Знаю, что есть у историков такое негласное правило: прежде чем дать оценку тем или иным событиям, должно пройти не менее 15–20 лет. Пора бы дать оценку первой чеченской. Но в этом вопросе всё сложнее. Чем больше времени проходит с начала тех кровавых событий, тем меньше стараются о них вспоминать. Особенно политики и чиновники. Видимо, есть что скрывать. Помнят об этом те, кому сегодня исполнилось пятьдесят-шестьдесят лет, да отцы и матери тех молодых ребят, которые навечно остались двадцатилетними. Но и мы обязаны помнить!

О нём по сей день слагают легенды. Уже слегка поседевшие мужики, которым не перевалило ещё за пятьдесят, рассказывают своим детям, как их командир лихо воевал двадцать пять лет назад, а потом никого не бросил и помог устроиться в мирной жизни.

Алексей Ефентьев, командир отдельной роты специального назначения, больше известный по радиопозывному Гюрза. Военный до мозга костей, профессионал высшей пробы. Воевал в Афганистане, прошёл почти все горячие точки бывшего Советского Союза. В ходе первой чеченской войны совершил со своей ротой десятки рейдов по тылам дудаевцев. Первым ворвался и захватил Бамут – неприступную крепость, как считали боевики. Деблокировал окружённый в центре Грозного комплекс зданий Координационного центра. Четыре представления на Героя России, которые почему-то затерялись.

После захвата Ножай-Юрта, Ведено и Шатоя в первой половине июня 1995 года Бамут и небольшая часть Итум-Калинского района оставались единственным участком территории Чечни, который контролировали боевики. Они держались за него зубами, превратив в настоящую крепость. Боевики все продумали до мелочей. Все подступы к селу тщательно заминировали противопехотными и противотанковыми минами. Свои огневые позиции укрыли железобетонными балками и бревнами в шесть накатов, замаскировали. Вся местность хорошо простреливалась со всех сторон, где располагались опорные пункты.

На оборону Бамута Дудаев бросил свои отборные силы: абхазский батальон Басаева, галанчожский полк, специальный отряд «Асса» под руководством полевых командиров Хачукаева и Хайхороева. Плюс к ним – афганские наёмники. Все они понимали толк в партизанской войне, хорошо знали горы и лесистую местность.

Федеральные войска пытались взять Бамут несколько раз. Весной 1995 года с ходу захватить не удалось. При второй попытке, войдя в посёлок, не смогли закрепиться и отошли на исходные позиции. Во время штурма высоты Лысая гора в окрестностях Бамута в засаду попала группа спецназа «Росич». Потеряли 10 человек убитыми и 17 ранеными.

Успех затяжной обороны объяснялся и тем обстоятельством, что боевики умело воспользовались подземными коммуникациями бывшей ракетной части стратегического назначения, которая дислоцировалась здесь в советское время.

Неудачи федеральных войск активно использовал главный пропагандист Ичкерии М. Удугов. «Бамут никогда не возьмут! Бамут – твердыня! Бамут – символ!» Эту скороговорку, словно какое-то заклинание, твердили чеченцы и повторяли иностранные СМИ. Да разве только иностранные? Наши, отечественные тоже вторили, вовсю старались. Всё это «удобрялось» многочисленными фейками о лучших и отборных подразделениях спецназа, которые не в силах одолеть «гордых защитников неприступной твердыни».

Спустя год, когда после чехарды мораториев и переговоров активные боевые действия возобновились, Бамут нисколько не потерял, а, наоборот, приобрёл ключевое, стратегическое значение в горной войне.

Командующий группировкой войск в то время генерал В. Шаманов решил уйти от шаблона и действовать нестандартно. Войска развернулись перед фронтом обороны противника, отвлекая и обманывая «своей тупостью», не подставляясь, впрочем, под огонь боевиков. А через горы, по лесам в обход Бамута, пошли ударные штурмовые группы мотострелковых бригад, усиленные разведчиками и спецназовцами.

Боевики, которые жили здесь вольготно и спокойно, поскольку горы и леса были им родными, не подумали о том, чтобы прикрыть Бамут со стороны гор. Они и предположить не могли такой тактики со стороны федеральных войск. Гюрза со своими ребятами действовали скрытно, бесшумно и внезапно. Многие боевики так и не поняли, что произошло. Среди них началась паника. Немногие воины Аллаха, уцелевшие после засад и огненных мешков, бросались обратно в Бамут, принося вести одну страшнее другой: «Русские полчища идут через лес».

Не зря боевики прозвали роту Гюрзы бешеной! Чтобы их не путали с пехотой, спецназовцы повязывали на головы чёрные повязки. Они постоянно шли первыми, вступали в бой даже тогда, когда перевес был на стороне противника.

И фронт боевиков рухнул. В панике бросая технику и амуницию, «доблестные» защитники крепости разбегались по лесам, пытаясь просочиться сквозь заслоны и засады федеральных сил. Немногим это удалось.

Над Бамутом разведчики 166-й бригады водрузили красное знамя. Произошло это на четвёртые сутки после начала операции. Одним из настоящих героев этого штурма стал невысокий, крепко сбитый майор – начальник разведки 166-й бригады Алексей Ефентьев. Именно он шёл во главе отряда, обходившего боевиков с тыла. И это его подчинённые первыми вошли в селение.

Ещё на подходе передовой дозор разведчиков столкнулся с отрядом боевиков, который тоже шёл к Бамуту. Завязался бой, в ходе которого убито 12 боевиков (тела остались брошенными). Но и разведчики потеряли сослуживца: погиб рядовой Павел Нарышкин. Пожертвовал собой, спасая раненого товарища. Отстрелял ленту пулемёта по боевикам в упор и, взвалив на себя раненого, под плотным огнём рванул к своим. Пуля попала в горло, но он добежал. Умирал мучительно, два часа. Увы, спасти его не удалось. Но больше потерь у разведчиков не было.

Один из немногих журналистов, кому в те дни удалось побывать в отряде Гюрзы, был мой старый товарищ Влад Шурыгин. Он несколько дней провёл с разведчиками, снимал их боевые будни. Потом эти редкие кадры смотрела вся страна в популярной еженедельной программе А. Невзорова «Дни», выходившей в эфире в 1996 году на телеканале ОРТ.

Влад и познакомил меня с Ефентьевым. Мы несколько раз встречались. До сих пор созваниваемся по телефону. Алексей оказался прекрасным рассказчиком, тонким и, я бы сказал, ироничным. Хотя о прошлой войне вспоминает крайне неохотно. Скромность – ещё одна отличительная черта боевого офицера.

А вот один из эпизодов в повествовании Влада Шурыгина о Ефентьеве. Не каждый журналист может уловить такие детали, как сумел Влад. Хотя из них, вот таких деталей, и складывается картина необъявленной войны. Где есть место и подвигу, и милосердию.

«…В тот день задача была обычная – к утру прибыть в населённый пункт Турты-хутор, чтобы, как бы точнее выразиться, „укрепить установленный порядок“.

Задача обычная, цель конкретная, но поневоле заставляешь себя сосредоточиться. Ведь в этих кавказских джунглях, несмотря на все договоры и перемирия, идёт война. Сколько бы я ни ходил в горы, но всякий раз сердце начинает учащённо биться. От страха нет лекарств ни для рядового, ни для майора.

Отряд небольшой – человек тридцать, „механы“ и наводчики не в счёт, их задача катить по „ниточкам“, да когда нужно – прикрыть. Разведка любит пеших, как тысячу лет назад, как сто, как десять. Это специфика. Отряд вытянулся в цепочку и за мгновение до начала движения издал общий, почти слившийся в один, щелчок досылаемого в патронник патрона. А уже через минуту цепочка серо-зелёной змеей неспешно втянулась в сырой после дождя лес.

Прошли всего километра два – и тут началось. Два духа что-то рыли на липкой серо-бурой обочине дороги. Начали окружать – те бегом. Лес густой, стрелять бесполезно. Да чёрт с ними, в следующий раз не уйдут. Верно, не последняя встреча. Благо их сюрприз, управляемый фугас, тут же „вскрыли“ сапёры. Их у нас двое. Парни хоть куда. Одного прозвали Старый – тридцать восемь лет набежало, уж сын взрослый. Кстати, тоже в сапёрах ходит, в нашей же бригаде. Батёк, как узнал, что сын на контракт пошёл, дома дела завязал – и к нему. Вместе ходят редко, чтоб наверняка кто-то живым остался. Мерзко, конечно, так думать, но на войне всякое бывает.

Другой – „сапёр-инвест“ (так его прозвали, и с тех пор прилипло) Андрюха. Образование высшее, учитель. Дочь и жена дома, на Брянщине. Ростом невелик, но уважением пользуется – за мастерство и душевность.

Взял я как-то раз Андрея взамен раненого Лиса (другой сапёр) – ему понравилось в рейды ходить, хоть и стонал поначалу. То раненая нога болит, то сердце покалывает, но сам втянулся, да ещё Старого за собой притянул. Пара получилась что надо: возраст да рассудительность плюс опыт и мастерство – сапёрам без этого никуда.

Вышли из ущелья. Перед нами – долина. Узкая, лесистая, обрамлённая со всех сторон вершинами – словно гигантская вытянутая чаша. На дне её – кишлак, а господствовала над долиной гора.

Там, по данным агентуры, – база чехов. Быстренько установили „самовар“ (миномёт) и давай вершину обрабатывать. Звон плыл в ушах, упруго содрогалась земля и были хорошо видны ярко-синие разрывы мин в сгущающихся сумерках.

– Ладно. Хватит. Утром почистим склоны.

Легли спать. Одна треть отдыхает, две – бодрствуют. Таков порядок. Костров не жжём, курим в кулачок. Снайперы и у чехов работают неплохо.

Подъём… К пяти утра на месте. Удача! Здесь действительно совсем недавно были духи, и мы их выкурили. Два блиндажа, окопчик, ёмкость для воды, три забытые радиостанции, брошенные 12 цинков патронов к стрелковому оружию да ящик 82-миллиметровых мин. В блиндаже – стол, макароны в кастрюле, заправленные томатной пастой, поломанная лепёшка, вилки и ложки на семь человек. А на улице, у входа в блиндаж, три засыхающие лужи крови. В одной – „сало“ мозгов.

– Накормили чехов до самых мозгов, – ухмыльнулся Андрей.

– Ладно, хорош болтать, они из-за обстрела ушли, но скоро обратно подползут. Будем ждать гостей.

Мы отошли в глубь леса. Наткнулись на тропу, сделали засаду. И вновь повезло: не прошло и 20 минут, как услышали хруст ветки, затем быстрые шаги человека. В просвет между деревьями вышел молодой чеченец, смуглый, в чёрной робе, автомат беспечно болтается за спиной, в левой руке – портативная радиостанция. Шёл не таясь. Вероятнее всего, уповал на ошибочное мнение, что „федералы“ в лесу ходить боятся, держатся ближе к населённым пунктам и дорогам, тем более ближайший гарнизон в трёх десятках километров отсюда.

Его подпустили на расстояние пяти метров, и двенадцать автоматов с разных сторон уставились в его грудь. Чеченец вздрогнул, остановился как вкопанный, рука поползла было по ремню автомата вверх.

– Стоять! – шёпотом скомандовал я. – Руки!

Парень посерел и медленно вытянул к небу руки. Его тут же разоружили… Этот чеченец, скорее всего, не по своей воле в банде, ему бы с девкой целоваться. Глаза у пленного воспалённо краснели: наверное, не спал пару суток. Он даже сгорбился под недобрым взглядом разведчиков. Почему-то стало жаль его.

…Вдруг что-то мелькнуло в лиловом просвете между двух огромных грабов.

– Всем лечь! – Я почувствовал знакомый холодок приближающейся опасности. Группа рассыпалась по кустам. Заняла боевые позиции.

Вскоре стали отчётливо слышны шаги нескольких человек. Они то и дело переходили на бег. Это были боевики, продвигающиеся по узкой, чуть заметной в молодой поросли тропе.

Их пока только трое. Быть может, это „головняк“ – головной дозор, а основной отряд идёт за ними? Но узнать этого мы не успели.

Они вышли прямо на нас. Деваться некуда, будет схватка. Сержант, лежавший метрах в пяти от меня, достал нож, протёр потную ладонь о штанину. Вдруг первый чеченец резко остановился, его взгляд упал на пень дерева, за которым притаился сержант. Видимо, что-то заметил. Уловив его движение, сержант приподнялся и, рассчитывая на эффект внезапности, поманил рукой маячившего метрах в семи перед ним чеченца. Тот какое-то мгновение стоял не шевелясь, а затем как ошпаренный, одним прыжком метнулся за дерево. Прямо на стволы засады. Огонь открыли без команды, почти одновременно.

Двое духов, опрокинутые пулями в упор, рухнули в траву, третий бросился наутёк. Вслед ему полетели сотни пуль.

– Береги патроны! Мы в духовской зоне. Снайпер, ко мне! Дай ствол.

Я взял винтовку и, как учил меня когда-то мой ротный в Афгане, навернул ремень на руку, сложив винтовку и руки в жёсткую конструкцию. Прикинул направление бега, прицелился. Дух бежал, немного отклоняясь вправо, забыв от страха обо всём, не петляя и не уворачиваясь. Поймал его спину в перекрестье и мягко надавил на курок. Ахнул выстрел, дернулась от отдачи панорама в прицеле. Голова чеха лопнула, как спелый помидор, полетели во все стороны кровавые брызги. Тело подлетело вверх и затем грузно шлёпнулось в куст ежевики.

– Готов! – услышал я над ухом азартный крик кого-то из своих.

Забрав оружие, документы и амуницию убитых, группа поспешно возвращалась. „Есть результат“, – торжествовали все. Но надо спешно уходить. Война беспечности не прощает. Чехи наверняка оправились от шока и идут по нашим следам.

Пленный, нагруженный двумя мешками трофеев, со связанными за спиной руками, бежал босой в середине группы. Разведчик, приставленный к нему, то и дело подталкивал его стволом автомата. Чех ослабел, всхлипывал, но останавливаться не рисковал.

В лагерь пришли к вечеру. Красное расплывчатое пламя костра мерцало в темноте, бойцы разогревали ужин. Оставшиеся в лагере расспрашивали о стычке в лесу и о захваченном пленнике. Совсем стемнело.

…Прошло трое суток, мы по-прежнему выполняли задачу в горах. Совершили ещё пару дерзких налётов, захватили девятнадцать единиц стрелкового оружия и множество боеприпасов к нему. С пленным не расставались, таскали всюду его за собой. Народ даже как-то привык к нему. Перестали связывать руки, ел он со всеми, и вообще внёс какой-то странный колорит в рейд. Он тащил на себе трофеи и боеприпасы, за что его беззлобно прозвали „верблюдом“. Он и сам отзывался на эту кличку. Заискивающе улыбался, был предупредителен и услужлив.

В свободные минуты бойцы проводили „агитацию“, объясняя ему наивно, по-солдатски, своё „понятие“ войны, её правды. Но настала пора уходить, был получен приказ вернуться в бригаду.

Надо было решать судьбу пленного. Я не хотел его смерти и обдумывал слова в его защиту перед подчинёнными. Так уж заведено, что в разведке каждый имеет право голоса, но приказ командира не обсуждают. Однако хотелось, чтобы судьбу пленника „по-хорошему“ решила вся разведрота.

Вечером ко мне подошёл Андрей, мой заместитель. Он мял в руках косынку, и весь его вид говорил, что он хочет что-то сказать с глазу на глаз.

– Говори.

Андрей вытащил пачку сигарет, ловким щелчком вытолкнул до половины две сигареты.

– Закурим, командир? – предложил он.

Затянулись, сизый дым растаял в сумерках.

– Говори, чего тянешь?

– Я сразу к главному, хорошо? Командир, может, отпустим чеха? Что он нам за добро? Пусть дышит.

– Ты о ком? – словно не понимая, спросил я, „додавливая“ Андрея на столь милое моему сердцу решение.

– О чеченце. Пусть нас всю жизнь вспоминает. Да и мужики не против. Свою жизнь он отработал. Скольких духов нам сдал. Такие люди нам нужны. Пусть живёт.

– Согласен. Отпустите утром.

…Чеченец всем улыбался: блестя чернотой зрачков, что-то бормотал на своём языке, и слёзы катились по покрытому слоем пыли лицу.

Взревели двигатели боевых машин, лязгнули гусеницы. „Бээмпэшки“ тронулись в путь.

– Скорость давай! – крикнул я „меху“. В зелени леса растворилась одинокая фигурка чеченца.

Я лежал на броне, облокотившись спиной на башню. Вспоминал события последних дней и словно впервые осознавал, казалось бы, давно услышанное и известное понятие – русский характер. А как ещё назвать эту отходчивость, душевную жалость к безоружному противнику, столь свойственную русскому человеку?

Андрей в полудрёме откинулся на плечо одного из разведчиков. О чём он думал, что ему грезилось?

На душе у меня было светло, потому что мои солдаты, несмотря на горечь потерь, ужасы войны, способны вот так просто дать свободу пленному, простить врага, проникнуться к нему жалостью, принять как своего…

Рейд заканчивался. Война продолжалась».

…Удивительный человек Гюрза. Побывавший на многих войнах, он не озлобился и не ожесточился. Наоборот, всегда приветливый, с чувством юмора. После войны помог многим из своей роты. Кого-то вытащил из глубокого хмельного штопора, кого-то в буквальном смысле подобрал на улице и устроил на работу. Ведь для него родная рота по-прежнему считается близкой. Своей, как отчий дом.

Разведчики сами установили памятник погибшим в Чечне боевым товарищам. В конце 1997 года на телеэкраны вышел фильм «Чистилище», правдивый и страшный. Прототипами героев кинокартины стали Гюрза, Костя Питерский, Лис и другие ребята из подразделения Ефентьева. А в начале нулевых они собрались в студии программы «Забытый полк» Евгения Кириченко. Тёплая и душевная получилась встреча. До сих пор помню.

Жаль, что программу потом закрыли, а подобные встречи стали редкостью, и то, как правило, ко Дню защитника Отечества.

Пенсионерство не к лицу Алексею Ефентьеву. Он весь в делах и заботах. Занимается новым для себя делом – сельским хозяйством под Воронежем. Звал в гости.

Боевики сдали коньячный завод почти без боя. Говорят, что специально. Ведь не секрет, что спиртное использовалось ими как своеобразное оружие против российских войск. Об этом свидетельствовали и материалы радиоперехвата, например от 12.12.1994 года, уже во второй день войны. «В Науре захвачены ёмкости со спиртом. Их по распоряжению префектуры раздают населению для спаивания русских солдат».

Позже, по распоряжению Дудаева, был налажен выпуск палёной и дешёвой, а потому популярной водки «На троих». В ней содержались яды, имеющие свойство накапливаться в организме. Её бойко продавали на импровизированных и стихийных рынках Грозного.

Уже в начале февраля 1995 года перед открытыми настежь воротами коньячного завода стоял бронетранспортёр охраны. На нём восседал полупьяный прапорщик с сигаретой в зубах и нехотя сообщал прибывающим военным: «Коньяк – направо, вино – налево».

В течение нескольких дней сюда тянулась вереница жаждущих, кто с бидонами, кто с канистрами. Сотни этих бочек, наполненные «огненной жидкостью», стали для наших войск лёгким трофеем, который потом вмиг разошёлся по всей группировке. Потом завод взял под охрану спецназ. И сразу установили сухой закон. Разве что позволяли солдатам мыть руки коньяком – воды в округе не хватало.

Безусловно, хорошая вещь – традиции. Особенно в армии, где ими пронизана не только вся служебно-боевая деятельность, но и сама жизнь. Их свято соблюдают. От принятия присяги и вручения погон молодым лейтенантам до присвоения очередного воинского звания, от получения государственных наград и до увольнения в запас. Такие события всегда сопровождаются питием и многочисленными тостами, большинство из которых считаются контрольными. Это тоже традиция.

И на войне существуют традиции, особенно в офицерской среде. Третий тост – за погибших товарищей, день рождения на передовой, смена караула на блокпостах. Поводов хватает! Нередко пили для храбрости. Бывало, чтобы заглушить страх и тоску. К сожалению, не всегда это заканчивалось мирно и спокойно. Словом, не все знали свою норму, как легендарный шахтёр-стахановец Засядько.

Во время первого чеченского конфликта пили много, чего уж скрывать! Нередко это приводило к трагическим последствиям. Подполковника Ли, бравого и боевого офицера, застрелил одуревший от водки капитан. А когда наутро протрезвел – повесился от содеянного. Это произошло весной 1996 года в горах Чечни. На моих глазах в фольге грузили в вертолёт тела подполковника и капитана, отправляли на родину. Кадровики списывали всё на боевые потери. И такие примеры были отнюдь не единичными.

Кстати, если посчитать, сколько таких «боевых» потерь понесла Советская, а затем и Российская армия во время локальных конфликтов, то водка могла занять далеко не последнее место.

Многие хмельные разборки происходили довольно буднично. Но, к счастью, без трагического финала. Как-то мы с подполковником Н. Гаджиметовым ночевали в расположении 205-й мотострелковой бригады. Только улеглись, как ночную тишину казармы разорвал пьяный, душераздирающий вопль: «Рота, подъём!» Едва державшийся на ногах комбат устраивал своему батальону проверку на выносливость: подъём – отбой. А его подчинённые недавно вышли из боя, устали смертельно.

Эту картину Гаджиметов не смог наблюдать молча. Достал из кобуры пистолет и направил его на озверевшего комбата.

– Если не прекратишь самодурство, пристрелю как щенка!

Грозный окрик подействовал на комбата. Он поспешно покинул расположение казармы, а утром пришёл извиняться. Видимо, не зря к двести пятой бригаде приклеился ярлык – двести пьяная.

Когда такие случаи выходили наружу, для «сторонников чистого ислама» и «непьющих истинных защитников чеченского народа» (из числа журналистов некоторых демократических изданий) наступал настоящий праздник. Прямо бальзам на душу. Что тут начиналось! Они тут же обвиняли «русских оккупантов» во многих смертных грехах, в том числе в безверии, пьянстве, бездуховности и развращённости. Хотя сами были отнюдь не против заложить за воротник. С многодневным похмельем и капельницами. Это не в укор моим коллегам по ремеслу, а ради справедливости, и только.

Так почему пьют на войне? Однозначно ответить на этот вопрос не берусь. Причин множество: смертельный риск в зоне боевых действий, тоска по дому, снятие стресса после боя… Понять можно всех. А оправдать? О вреде пьянства среди офицеров и солдат говорилось во многих приказах и директивах. Наказывали, выявляли, вплоть до увольнения из армии.

На многих такие меры действовали. Но не на всех. У некоторых военных стремление пообщаться с зелёным змием преобладает над страхом наказания, добавляются какие-то свои, более глубокие и сильные мотивы, толкающие, вопреки здравому смыслу, к трагическим действиям.

Поскольку пьянство – явление в первую очередь всё-таки психологическое, душевное, а потом уже медицинское и социальное (каждый пьяница становится таковым добровольно, делая свой личный выбор в душе – пить или не пить – самостоятельно), то и разрешаться оно должно в первую очередь усилиями души. Чаще всего силой воли – безусловно, одним из главных душевных качеств.

Я никогда не относил себя к поборникам трезвости, но всегда помню слова моей бабушки, которая однажды сказала: «Внучек, ты её (водку) никогда не перепьёшь». Тем не менее на войне, бывало, перебирал норму. Правда, вдали от передовой. Но хватало только одного взгляда моего начальника, командующего Объединённой группировкой войск генерала Г. Трошева и простых слов: «Я же тебе доверяю!» Тогда, как в песне у Высоцкого: «С меня… в момент слетает хмель…»

Кстати, Трошев мог воздействовать на подчинённых. По-разному. Помнится случай, когда группу контрактников, изрядно выпивших, доставили на командный пункт. Командующий был вне себя от ярости. Контрактники не выполнили боевую задачу, подвели своих командиров и сослуживцев.

– Арестовать и немедленно расстрелять! Здесь война, а не кабак!

Эффект от сказанного был ошеломляющим. Старший лейтенант, который фактически и приволок контрактников, на мгновение оцепенел от ужаса. А здоровые, тридцатилетние мужики, услышав «приговор», мгновенно протрезвели и стали просить пощады.

Выдержав долгую паузу, генерал отменил свой приказ. Успел левым глазом подмигнуть ротному. Тот всё понял и вышел из клинча.

– Хотя бы диким страхом нужно выбить из них эту пьяную вольницу. Иначе таких бед натворят, – объяснил Трошев потом офицерам на служебном совещании.

И ведь помогло! Через месяц я встретил того старшего лейтенанта, командира роты. Поинтересовался судьбой «расстрелянных» контрактников.

– А что, воюют нормально. Не пьют, – улыбнулся офицер.

Волевой человек в состоянии подчинить свои желания ради главной цели. И быть примером для более слабых людей. В войсках группировки были целые подразделения (как правило, спецназа и разведки), в которых реально соблюдался сухой закон. И не потому, что там собрались сплошь трезвенники. Так определяли своим решением командир и сами солдаты и офицеры. И потери в таких подразделениях были минимальные, а о небоевых потерях и речи не могло быть. И это тоже своего рода традиции.

И всё же надо признать, традиции пития в армии имеют глубокие корни и преобладают над традициями сухого закона. В русской армии пили всегда. И в Отечественную войну 1812–1814 годов. Да так, что забывали даже поздравить царя-батюшку с днём рождения. «Ваше величество, третий день пьём Ваше здоровье!..» – писал в запоздалом послании один русский генерал. «Пора бы уж и перестать», – ответил Александр I.

Пили и во время Великой Отечественной войны. На самом высоком уровне было принято решение о наркомовских ста граммах. В тяжелейший период войны. Но пили с умом. Фронтовики рассказывали, что это был тот случай, когда умеренное употребление водки даже помогало. Иначе не одолеть бы фрицев. Суждение весьма спорное, но имеет полное право на существование.

Свой первый опыт употребления спиртных напитков в зоне боевых действий мне довелось получить во время осетино-ингушского конфликта в 1993 году. Заметил, что кадровые военные как-то соблюдали рамки приличия, включая автопилот, а вот, наблюдая за гражданскими чиновниками из министерств и ведомств, заполнивших штаб временной администрации в зоне чрезвычайного положения, пришёл к выводу, что те могут пить иногда до потери пульса, теряя весь свой лоск. Что пить – всегда найдётся. Запущенная в те годы машина нелегального производства спирта работала на полных оборотах. Водку поглощали декалитрами, считая её почему-то заводской, а значит, не палёной.

Характерная деталь. Чтобы основательно похмелиться, снаряжали пожарную машину из Назрани во Владикавказ. В тот момент «пожарка» служила не столько транспортным средством, сколько подходящей ёмкостью для заполнения пенного напитка. А пиво в Осетии всегда славилось своими отменными качествами. Прикомандированные военные и чиновники моментально опорожняли машину.

Пили от тоски и безысходности. Армия гнила в окопах на границе с Чечнёй. Предательство чиновников, не разбирающихся в хитросплетениях кавказской проблемы. Появляющиеся как грибы после дождя незаконные вооружённые формирования. И вечно пьяный президент страны. А почему и нам не пить? Смутное было, тяжёлое время.

А затем этот хмельной ужас повторился спустя несколько лет, во время первой чеченской войны. И опять же, если кадровые офицеры чувствовали себя нормально, сказывалась закалка, то гражданский люд (чиновники, строители, журналисты) порой теряли человеческий облик. Только капельницы помогали привести их в рабочее состояние.

Меньше всего хочется сделать печальный и даже гадостный вывод, мол, у нас самая пьющая армия или войны без водки не бывает. Отнюдь. Пьянство на войне не носило массового характера. Но приводило нередко к печальным последствиям. Не стану отрицать этого. Есть, к счастью, и другие примеры.

Вторая чеченская война, события в Дагестане в 1999 году. Боевой дух российской армии не нуждался в спиртовом подогреве. Воевали на трезвую голову. А третий тост поднимали за погибших товарищей уже вдали от передовой.

Никто, думаю, не станет отрицать, что пьянство – безусловное зло и победить его своими силами удаётся далеко не каждому. Но, как известно, дорогу осилит идущий. Уместно здесь вспомнить крестителя Руси святого равноапостольного князя Владимира Святославовича, который, ещё будучи язычником, выбирал веру и отказался от ислама по той причине, что «вино – есть веселие на Руси и не можем без него бытии». Но уже гораздо позже, став христианином и лёжа на смертном одре, молился уже так: «Господи, Боже мой! Не знал я тебя, был как лютый зверь, но ты меня помиловал и святым крещением просветил и дал мне познать Себя». Князь Владимир, таким образом, признавал в Боге силу, способную возродить человека, преодолеть человеческие пороки, немощи и страсти.

Об этом не стоит забывать и помнить. Даже людям, умеренно пьющим. Особенно на войне.

Они стали знаковыми, ключевыми фигурами во время событий на Северном Кавказе на рубеже веков. Их имена прогремели не только в России, но и во всём мире. Редкие информационные выпуски на телевидении или газетные материалы того периода обходились без упоминания или подробного анализа их политической и военной деятельности.

Бурный водоворот политических страстей, сепаратистских настроений и националистических вихрей, унёсших тысячи жизней, – вот результат той самой деятельности, которая подрывала суверенитет и единство России.

Уже в то время по юридическим нормам всем четверым светили большие уголовные статьи. Хотя бы за активное разжигание межнациональной вражды. Но… С ними встречались высшие руководители российского государства. С ними пытались заигрывать и договориться о мирном разрешении возникших проблем… А беда, как снежный ком, надвигалась всё стремительнее.

Итак, три президента самопровозглашённой республики Ичкерии. Генерал и полковник Советской армии Д. Дудаев и А. Масхадов, член Союза писателей СССР З. Яндарбиев и несостоявшийся журналист, сумевший, однако, чуть ли не в одиночку переиграть весь идеологический аппарат России в первую чеченскую войну – М. Удугов. Мне довелось пересекаться с каждым из них (пусть и накоротке) и плотно общаться с людьми, хорошо знавшими этих вождей Ичкерии.

Они испытали триумф и славу. Но и падение было таким же триумфальным и к тому же позорным. А затем пришло полное забвение.

Но помнить об этом надо всегда, хотя бы для объективного анализа тех трагических событий, которые привели к гибели тысяч людей, к десяткам тысяч искалеченных судеб и, в конце концов, могли привести к распаду России.

Единственный чеченец, который стал генералом в советское время. Родился в 1943 году в селении Ялхорой Галанчожского района Чечено-Ингушетии. По некоторым данным, появился на свет годом позже. В личном деле будущего генерала значится дата рождения – 15 мая 1944 года, через три месяца после депортации чеченцев. Он окончил Тамбовское военное лётное училище имени Марины Расковой. Учился старательно и прилежно. О чём свидетельствует диплом с отличием. Женился на русской (кстати, для чеченцев подобные браки можно считать редкостью) Алевтине Кулаковой, дочери кадрового офицера. Познакомились на вечере танцев в клубе училища. С тех пор не расставались, вырастили троих детей.

Член КПСС с 1968 года. В партийной характеристике отмечалось активное участие военного лётчика в партийно-политической работе. Морально устойчив, идеологически выдержан. Прошёл многие ступени карьерной лестницы. Дослужился до командира дивизии тяжёлых бомбардировщиков в эстонском городе Тарту. Принимал участие в боевых действиях в Афганистане, обеспечивал вывод советских войск. Награждён двумя боевыми орденами Красного Знамени и Красной Звезды, многими медалями. Представление к генеральскому званию подписывал П. Дейнекин, командующий Дальней авиацией, затем заместитель главкома ВВС. Дудаев служил в его подчинении. Пётр Степанович не скрывал, что хорошо знал Дудаева, отмечал в нём много положительных качеств, в первую очередь профессиональных, считая его классным лётчиком.

В начале девяностых П. Дейнекин несколько раз встречался с Дудаевым в Грозном, уже не по служебным делам, а по политическим. К тому времени Дудаев уволился в запас, окунулся в водоворот политических страстей, успел возглавить исполнительный комитет Общенационального конгресса чеченского народа. Так началась борьба нового лидера «демократии» в Чечне сначала против партократии, а затем и против России.

…Самолёт Ту-134 приземлился в аэропорту Северный города Грозный. Своего бывшего командира лично приехал встречать Д. Дудаев. По-мужски обнялись. Охрану оставили на взлётной полосе. Их сопровождали по одному человеку с каждой стороны, в лётных кожаных куртках. В доме Дудаева накрыли большой кавказский стол. Затем Дейнекин с Дудаевым уединились в одной из комнат. Говорили с глазу на глаз, часа два. Надо сказать, Пётр Степанович неохотно любил говорить на эту тему. Это и понятно, тема беседы была весьма деликатная, но очень важная. Тем не менее Дейнекин рассказал мне кое-какие детали спустя 15 лет.

Мне часто доводилось встречаться с ним в середине нулевых, в здании администрации президента РФ на Старой площади. Пётр Степанович часто наведывался к советнику президента генералу Г. Трошеву, который сменил его на этом посту. У них сложились хорошие, доверительные отношения. Но вернусь к встрече командира и его бывшего подчинённого.

Имея определённые полномочия от имени высшего руководства страны, генерал Дейнекин стал уговаривать Дудаева вернуться в армию. На высокую должность в штабе главкомата ВВС. Джохар Дудаев внимательно выслушал Дейнекина и в дружелюбной форме объяснил (он с большим уважением относился к своему командиру), что его кандидатура на пост президента республики уже одобрена конгрессом чеченского народа. А он, Дудаев, является верным сыном своего народа. Поэтому «воля народа» для него, мол, выше всяких собственных и карьерных амбиций.

В конце беседы Дудаев добавил:

– Пётр Степанович, ты меня знаешь – я не способен на дезертирство. Если я сейчас соглашусь и покину родину, то после моей смерти чеченцы не захотят меня даже похоронить в этой земле!

Конечно, Дудаев лукавил. Ещё как! В Чечню он прибыл в конце 1990 года. А до этого многие годы скитался по гарнизонам и редко наведывался в родной дом. А если и наведывался, то, как правило, раз в году. В отпуск.

Казалось, разговор закончен и говорить было больше не о чем. Но Пётр Степанович не торопил Дудаева с окончательным ответом, посоветовал ещё раз хорошо подумать. «Если после моего отъезда сюда прилетят другие „кремлёвские звёзды“ и ты всё-таки согласишься снять свою кандидатуру, то, по крайней мере, не говори мне сейчас решительное „нет“. Или дай слово офицера, что уже ни при каких обстоятельствах не пойдёшь на попятную», – сказал тогда Дейнекин. Больше они не встречались.

А «кремлёвские звёзды» действительно прилетали. И не раз. Например, А. Руцкой и П. Грачёв. Решали вопросы о выводе мотострелковой дивизии за пределы республики. И не только. Передача оружия, боевой техники и вооружения дудаевскому режиму так и осталась тайной за семью печатями.

Даже накануне войны министр обороны имел разговор с президентом Чечни. Да и сам Дудаев искал встречи, но только с самим президентом России. Поговаривают, что даже сшил по этому поводу новый генеральский мундир. Думаю, что это всего лишь красивая легенда. Но Б. Ельцин решительно отказался с ним встречаться. Маховик войны был уже запущен.

Я видел Джохара Дудаева во время инаугурации другого президента, Руслана Аушева. Она проходила весной 1993 года в Назрани в Доме культуры. Глава Ингушетии давал клятву на верность ингушскому народу. По ходу церемонии он то и дело подзывал к себе помощника и что-то шептал ему на ухо. Ждали высокого гостя.

Неожиданно послышался шум, распахнулась большая дверь, и в зал стремительно вошёл Джохар Дудаев в сопровождении внушительной охраны с автоматами и снайперскими винтовками. Они были одеты в лётные кожаные куртки. Все встали, включая делегацию из федерального центра. Разразилась овация. Даже очередной выступающий спешно ретировался с трибуны.

Его место занял Дудаев. Выступал долго, говорил эмоционально, на чеченском языке. Пламенная его речь неоднократно прерывалась бурными и продолжительными аплодисментами. А затем бывшие генералы Советской армии крепко обнялись.

Президента Ичкерии плотным кольцом окружили журналисты. Импровизированная пресс-конференция состоялась прямо в зале. Мне удалось задать вопрос. Он касался формирования вооружённых сил Ичкерии. Дудаев внимательно посмотрел на меня и скороговоркой выпалил насчёт важности защищать свою землю от внешних врагов. Он, конечно, имел в виду Россию. Подчеркнул, что если РФ попытается «снова покорить Чечню», то получит достойный отпор. Говорил он прямо и открыто. Я заметил, как у него заблестели глаза. До начала активных боевых действий оставалось два года.

В начале декабря 1994 года главком ВВС генерал П. Дейнекин получил приказ по уничтожению учебно-боевых самолётов Л-39 и нескольких десятков транспортных и пассажирских крылатых машин. Операция прошла ювелирно и быстро. Взлётно-посадочные полосы аэродромов в Грозном и Ханкале не пострадали. А самолёты превратились в груду металлолома. Их останки ещё долго лежали недалеко от разбитых ангаров.

Дудаев тогда прислал Дейнекину телеграмму следующего содержания: «ПОЗДРАВЛЯЮ ЗАВОЕВАНИЕМ ГОСПОДСТВА В ВОЗДУХЕ ТЧК НО ВСТРЕТИМСЯ МЫ НА ЗЕМЛЕ ТЧК ДУДАЕВ».

Встретиться на земле им было не суждено. 21 апреля 1996 года Дудаев и его автомобиль накрыла высокоточная ракета, выпущенная с борта военного самолёта. Работали военные лётчики-снайперы, служившие, как и Дудаев, в советских ВВС.

Вот уж действительно пути Господни неисповедимы…

Родился 21 сентября 1951 года в Казахстане, в селе Шокай Карагандинской области. В эти места депортировали когда-то родителей Масхадова.

В школу пошёл уже в Чечено-Ингушетии, в горном ауле Зебир-Юрт. Его родные и близкие строго соблюдали обычаи горцев. Поэтому, когда пришло время определяться с дальнейшей судьбой, пригласили старейшин села. Они решили – быть Аслану военным человеком и одобрили его решение поступать в Тбилисское высшее военное артиллерийское училище. По окончании его в 1972 году он служил на различных должностях. В том же году вступил в ряды Коммунистической партии. Продолжил обучение в Военной артиллерийской академии имени М. И. Калинина. Полученные знания и опыт умело использовал в дальнейшей офицерской службе.

Рассказывает генерал В. Боковиков, Герой России: «В сентябре 1981 года меня назначили командиром самоходного артиллерийского полка 19-й танковой дивизии, дислоцировавшейся в Южной группе войск. Майор Аслан Масхадов командовал первым самоходным артиллерийским дивизионом. В профессиональном отношении равных ему в части не было. Дисциплинированный, он во всём показывал пример. Дела у него в подразделении шли превосходно. Те задачи, которые я как командир полка ставил ему, он выполнял безукоризненно и в установленные сроки. Масхадов очень любил воинские ритуалы. У нас, как и положено по уставу, периодически проводились общеполковые вечерние поверки, в конце которых звучал государственный гимн. Так вот, первый артдивизион во главе с его командиром лучше всех исполнял гимн Советского Союза. Полк являлся гвардейским, поэтому на всей боевой технике, то есть самоходных орудиях, красовались гвардейские знаки, что тоже поднимало боевой дух у личного состава, воспитывало патриотизм. Самым обидным наказанием для солдата было лишение звания гвардейца…

Потом, уже на новом месте службы, я продолжал отслеживать рост офицеров своего полка. Не скрою, мне было приятно, когда Аслан Масхадов сначала стал начальником штаба, а в 1983 году – командиром артиллерийского полка мотострелковой дивизии в Южной группе войск, затем начальником ракетных войск и артиллерии мотострелковой дивизии, которая дислоцировалась в Прибалтике. Он считался, причём по праву, честным и добросовестным офицером, активно участвовал в общественной жизни. Может, в этом есть часть и моей заслуги. Во всяком случае, во мне он не видел человека, который тащит всё к себе. Наоборот, мы всегда стремились отдать солдату всё, что положено, иной раз даже из дома несли магнитофон или телевизор в казарму.

Впервые после долгой разлуки я встретился с Асланом в марте 1995 года. В ту пору я был заместителем командующего ракетными войсками и артиллерией Сухопутных войск России. Чуть раньше, в феврале, генерал Квашнин, в тот момент командующий Объединённой группировкой войск в Чечне, начал вести переговоры с Масхадовым – начальником штаба сепаратистов.

Почему именно с ним? На мой взгляд, на Масхадова сделали ставку как на наиболее лояльного и здравомыслящего человека среди других руководителей незаконных вооружённых формирований. Когда Квашнин первый раз встретился с Масхадовым в феврале 95-го, он как бы невзначай обронил фразу: мол, вы помните Боковикова, своего командира полка в Южной группе войск? Лицо Масхадова тотчас просияло: „А где сейчас Владимир Николаевич?“ Между прочим, до этого в разговоре со мной Квашнин усомнился: „Вряд ли Масхадов помнит тебя“. Оказалось, помнит. На следующую встречу в станицу Слепцовскую я полетел уже вместе с Квашниным. Аслан, увидев меня, подошёл первым, и мы крепко обнялись. Я попросил у Квашнина разрешения поговорить с Масхадовым с глазу на глаз. Разговор у нас длился минут тридцать. Я сказал, что генерал Квашнин попросил меня участвовать в переговорах, и предложил совместными усилиями продвигаться к миру: чем больше мирных дней, тем меньше смертей.

– Аслан, – по-дружески говорю ему, – пора заканчивать сопротивление, давай поставим жирную черту, и ты будешь расти уже выше неё, а то, что было ниже, – что ж, пусть останется в истории, тут уже ничего не изменишь, то, что случилось, никуда не выбросишь.

Масхадов ничего не отвечал, о чём-то размышляя. Мне показалось, что он вот-вот согласится со мной, но Аслан продолжал хранить молчание. А затем внезапно сказал:

– Владимир Николаевич, приглашаю вас в гости, там и закончим разговор.

Я попросил генерала Квашнина разрешить мне посетить дом Масхадова, тот дал добро. Когда все наши уехали, я остался один с Асланом Масхадовым, Шамилем Басаевым, Русланом Гелаевым и ещё некоторыми высшими полевыми командирами. Домой к Масхадову, конечно, не попали – его семья жила в Назрани, – а приехали в Самашки, где были накрыты столы. После сытного застолья все вышли из-за стола, чтобы перекурить. Я подошёл к Шамилю Басаеву, который произвёл на меня вполне нормальное впечатление, и попросил его отойти в сторонку. Мы закурили: я – сигарету „Ява“, он – „Кэмэл“. Я говорю ему:

– Шамиль, ты что, такой богатый, что куришь такие дорогие сигареты?

Он промолчал, глядя в сторону.

Я спрашиваю:

– Шамиль, почему ты молчишь?

Он как-то исподлобья глянул на меня и говорит:

– Владимир Николаевич, учтите, если вы попытаетесь меня убить, вам это не удастся – у каждого из моих телохранителей граната на боевом взводе, так что одно неосторожное движение может стоить вам жизни.

Я сказал ему, что убивать его вовсе не собираюсь. Затем говорю:

– Шамиль, пора заканчивать сопротивление.

Он ответил:

– Владимир Николаевич, если бы те деньги, которые вы израсходовали на войну, отдали бы нам, конфликт бы давно закончился.

Не знаю, был ли искренен в тот момент Басаев или, как обычно, блефовал. Во всяком случае, тогда, весной 95-го, на мой взгляд, ещё существовала возможность вести переговоры с полевыми командирами, со старейшинами сел, договариваться о мире и согласии. Но, к сожалению, возможность эту упустили…

И ещё хочу сказать об одном. Когда в 1997 году меня назначали на должность начальника ракетных войск и артиллерии Северо-Кавказского военного округа, руководитель одного из подразделений администрации президента РФ Савостьянов, отвечавший за кадровые вопросы, показал мне книгу Масхадова, в которой автор посвятил мне несколько страниц, и спросил:

– Владимир Николаевич, он был вашим подчинённым?

– Да, – отвечаю.

– Как вы его охарактеризуете?

Я не стал кривить душой, рассказал, как оно есть.

К сожалению, вся беда в том, что в начале 1990-х годов у нас в стране вообще отсутствовала какая-либо кадровая политика. А ведь согласитесь, если бы в своё время Масхадову, офицеру с блестящими командирскими задатками, предложили более высокую должность или направили на учёбу в академию Генерального штаба, окончив которую он пошёл бы выше по служебной лестнице, используя по назначению приобретенные в армии знания и опыт, тогда, глядишь, и в Чечне всё было бы по-другому. Но, став начальником ракетных войск и артиллерии мотострелковой дивизии, он понял, что достиг потолка, выше которого не прыгнешь: дальше либо спецкомандировка в одну из стран Ближнего Востока, либо преподавательская деятельность, а ведь он – прирождённый командир…»

Аслан Масхадов выбрал другой путь. Боевые действия встретил уже начальником главного штаба новой армии, ичкерийской. Дудаеву нужны были опытные офицеры. И Масхадов старался не подводить своего главнокомандующего. Он руководил обороной во время штурма Грозного федеральными силами в январе 1995 года, организовывал защиту важного стратегического пункта – Бамут, который несколько раз пытались захватить наши войска. В горах потерпел серьёзное поражение летом 1995 года. В то же время выходил на переговоры с генералами А. Квашниным, Г. Трошевым (об этом разговор впереди).

Звёздный час наступил для него в августе 1996 года. В Чечне долгое время считали, что именно Аслану Масхадову принадлежит огромная заслуга по установлению мира. Именно он, по мнению многих, сумел заставить российскую армию покинуть пределы республики. Что из этого получилось, знают теперь все.

Избранный в 1997 году новый президент Чечни А. Масхадов не сделал ничего, чтобы предотвратить новую кровавую бойню. Через два года вспыхнула вторая чеченская.

Ещё один штрих к характеристике очередного вождя Ичкерии. В январе 1991 года дивизия, в которой служил полковник Масхадов, была брошена на подавление мятежа сепаратистов, провозгласивших независимость Литвы. В тот же год Масхадов приезжал на встречу однокурсников в Петербург. Отмечали десять лет со дня окончания академии. За праздничным столом говорили и о событиях вокруг Вильнюсского телецентра. Масхадов, поднимая очередной бокал, говорил: «Что ещё надо этим литовцам? Зачем им отделяться?»

Как потом вспоминали сослуживцы, был поднят тост одним из однокурсников: «Ребята, давайте выпьем за то, чтобы мы никогда не смотрели друг на друга в прицел». Масхадов даже возмутился: «Ты о чём говоришь? Этого не будет ни за что в жизни!»

Жизнь распорядилась иначе. Она развела бывших сослуживцев и даже друзей по разные стороны баррикад. Такое тоже случается. Зарекаться бесполезно.

А смерть настигла Масхадова весной 2005 года в глубоком подвале одного из домов в обыкновенном чеченском селении.

Будущий борец за независимость Чечни Зелимхан Яндарбиев родился в Казахстане. В 1957 году вернулся на историческую родину с родителями, где и поселились в родовом селении Старые Атаги.

После окончания средней школы поработал каменщиком, затем служил в рядах Советской армии. После демобилизации поступил на заочное отделение филологического факультета Чечено-Ингушского государственного университета по специальности «чеченский язык и литература». В период учёбы любил проводить время в сквере, недалеко от альма-матер. Расположившись на скамейке под тенистыми деревьями, сочинял стихи. Тяга к литературному творчеству проявилась у молодого человека с раннего возраста. Скоро из-под пера начинающего поэта вышли первые поэтические сборники.

В начале восьмидесятых годов стал членом Союза писателей СССР, одним из самых молодых в республике. Писал прозу, занимался драматургией. В местном драмтеатре ставилась его пьеса «Не приведи Господь». В различных литературных журналах публикуются повесть «Время расплаты» и стихи из поэтических сборников «Сажайте, люди, деревца» и «Знаки зодиака». Руководил молодёжным литературным кружком «Прометей». Затем стал главным редактором детского журнала «Радуга». Словом, творческая жизнь молодого писателя, поэта и драматурга била, что называется, ключом.

Мы познакомились во время проведения очередного съезда журналистов Чечено-Ингушской АССР. Меня там и принимали в Союз журналистов. В перерыве заседания Яндарбиев подошёл ко мне. Видимо, он не ожидал появления человека в офицерской форме. Я вкратце рассказал о себе, мол, работаю в военной газете, сотрудничаю с местными изданиями. Он меня поздравил, похлопал по плечу и пожелал творческих удач. Оставил свой телефон. До сих пор сохранился в моей старой записной книжке.

Ещё до распада Советского Союза З. Яндарбиев успел окончить писательские курсы в Литературном институте в Москве. Часто наведывался в Ростов-на-Дону. В очередной приезд предложил редакции журнала «Дон» свои стихи. «Стихи были неплохие, – вспоминал бывший заведующий отделом поэзии журнала Даниил Долинский, – чувствовалась рука мастера».

Яндарбиев произвёл на него благоприятное впечатление и показался фигурой весьма неординарной. Долинский отметил яркий момент этой встречи. Когда гость ушёл, остался полиэтиленовый пакет, в котором лежала плоская канистра. Сотрудник журнала догнал Яндарбиева со словами: «Если уж даёте взятку, так лучше коньяком». – «В другой раз обязательно привезу коньяк», – улыбаясь, ответил поэт. И своё обещание выполнил. Через месяц Яндарбиев привёз канистру с отборным чеченским коньяком. Правда, стихи в тот раз главный редактор забраковал. В них было больше подражательности, чем оригинальности…

Любил член Союза писателей СССР и пенный напиток – пиво. В знаменитой пивной, недалеко от центрального Аракеловского гастронома он частенько читал свои стихи завсегдатаям заведения. Мне об этом рассказывал Ахмат Кадыров. Творческие люди – они такие.

А затем словно бес попутал, Яндарбиев целиком погружается в политическую борьбу. Он чётко уловил ветер перемен и собирался половить свою рыбу в мутной воде.

Ему это удалось. В 1989 году он основал партию «Барт» («Союз») – светскую общественную организацию, которая призывала к объединению кавказских этнических групп в борьбе против «русского империализма». Но и этого ему показалось мало. На следующий год Яндарбиев учреждает Вайнахскую демократическую партию (ВПД), целью которой являлось создание «независимого демократического государства». Позже сами чеченцы назовут её «партией вайнахского несчастья». Людей часто хватали на улицах Грозного и за пять рублей вручали им зелёное удостоверение члена партии, обещая золотые горы и кисельные берега после прихода партии к власти.

Восхождение на политический олимп литератора был стремительным и внезапным, как прыжок волка. По свидетельствам очевидцев, Яндарбиев был главным зачинщиком всей этой смуты, по сути, возглавив националистическое движение в республике. Сначала боролся с партийной номенклатурой.

19 августа он организовал в центре Грозного массовый митинг против ГКЧП. Сторонники Дудаева и Яндарбиева сгоняли на площадь Ленина тысячи людей, на машинах и автобусах приезжали со всех районов, даже горных.

А после прихода к власти Дудаева главной целью для бывшего поэта и писателя стало отделение Чечни от России.

Впрочем, Яндарбиев написал ещё одну книгу: «Чечня – битва за свободу». Издана в 1996 году во Львове. Она весьма отдалённо напоминала литературу, а больше походила на документальное повествование об истории борьбы чеченского народа за «свободу и независимость». Естественно, в понимании самого Яндарбиева. В ней литератор снова вспомнил о поэзии. Одно из стихотворений называлось «Россия». Там есть такие строки:

Вот так подающий большие надежды в литературе, любитель фольклора и детского творчества пропитался лютой ненавистью сначала к русскому, а затем ко всему, что было связано с его малой родиной, которую он так спешно покинул.

13 февраля 2004 года, возвращаясь с пятничной молитвы в одной из мечетей столицы Катара Дохи, Яндарбиев был взорван в салоне собственного автомобиля и от полученных ранений скончался на месте. Виновников покушения не нашли.

Недюжинные организаторские способности информационного менеджера признавали его друзья и коллеги и даже недруги. Уже во время первой чеченской войны его называли не иначе как чеченский Геббельс. Большая доля правды в этом есть. Он чётко и быстро уловил и учёл стратегические ошибки российского командования на полях информационных сражений.

До сих пор распространено мнение о том, что Удугов начисто переиграл идеологический аппарат Министерства обороны, отвечающий за информационное сопровождение боевых действий в Чечне.

Родился Мовлади Удугов (настоящая фамилия – Темишев) 9 февраля 1962 года в Грозном. По другим сведениям – в чеченском селении Герменчук. Он считался «нагулянным ребёнком», и кто его отец, было неизвестно. По чеченским обычаям – это большой грех. Говорят, что именно по этой причине родной тейп не признавал его как равного.

Тягу к журналистскому ремеслу будущий идеолог Ичкерии почувствовал ещё в юности. Со школьных лет активно сотрудничал с молодёжной республиканской газетой «Комсомольское племя».

В 1979 году пытался поступать на факультет журналистики в самый престижный вуз страны – МГУ. Правда, не прошёл по конкурсу.

Обучался на экономическом факультете университета в Грозном. Часто появлялся в Доме печати, где располагались все газеты Чечено-Ингушетии.

Там мы и встретились. Я часто бывал в отделе информации республиканской газеты «Грозненский рабочий». Как правило, по пятницам, в конце рабочего дня сюда стекались журналисты из других изданий. Мы имели много общих тем и часто говорили не только о творчестве, но и о футболе, делились новостями. Бывало, эти душевные разговоры проходили за «рюмкой чая». Появлялся там и Удугов. Выпивал мало, был немногословен. Больше слушал.

В те годы за ним прочно утвердилось прозвище «несостоявшийся журналист». Не знаю почему. В штате он не состоял. Да и сами журналисты считали его каким-то «мутным». Словом, не пришёлся он ко двору.

Зато пришёлся в годы перестройки, когда Советский Союз затрещал по швам, а затем и вовсе развалился. В те годы его заметил Дудаев. «Несостоявшийся журналист» активно выступал на митингах. Он, как и другой идеолог – З. Яндарбиев, сразу уловил моду на сепаратизм. Поэтому смело говорил обо всём: о превосходстве чеченцев над остальными народами (особенно над русскими), призывал бороться с иноверцами, всячески пропихивал идеи реакционного течения ислама – ваххабизма.

Дудаев назначил его министром информации Чеченской республики Ичкерия, сделав, по сути, своим пресс-секретарём. Он не ошибся! Параллельно Удугов руководил чеченским новостным каналом «Кавказ». А когда в воздухе запахло войной, выложил на стол президента продуманный и развёрнутый план идеологических диверсий против российской армии. Основным стержнем плана был тезис об особой роли газет, радио и телевидения в информационной войне. Упрощённо говоря, как подрывать авторитет противника, сознательно запуская дезинформацию или, как принято сейчас говорить, фейки.

Удугов мгновенно уловил, как надо действовать в сложившихся условиях. Понимая, что отечественная и зарубежная пресса нуждается в горячих фактах и новостях, он сливал направо и налево жареную информацию, приправленную сводками с полей сражений и подробностями о «зверствах федералов». И пока наши генералы прятались от журналистов, замалчивая те или иные события, чеченский идеолог действовал с точностью до наоборот: регулярно снабжал пишущую и снимающую братию самыми последними новостями с передовой. Естественно, в выгодном для себя свете и в нужной интерпретации.

На импровизированных брифингах Удугов охотно рассказывал о «концлагерях федералов в Моздоке». Без тени смущения отрицал факты присутствия иностранных наёмников, воевавших на стороне Дудаева (ну, кроме двух украинцев-добровольцев). Снова и снова смаковал «издевательства» российской армии над мирным населением.

Он наладил тесную связь с иностранными журналистами ведущих мировых изданий, приехавших на войну. А затем и с российскими СМИ. Кстати, ещё в декабре 1994 года наши журналисты буквально штурмовали ворота КПП в Моздоке, где располагался штаб Объединённой группировки войск, в надежде получить нужную информацию.

Московские идеологические чиновники и пресс-служба Минобороны избегая прямых контактов, отделывались дежурными пресс-релизами. Поэтому неудивительно, что многие журналисты направились в Грозный. Ведь там была информация, там их ждал и кормил «последними новостями» Удугов. Отношения часто строились на материальной основе. Кто-то за репортаж в «поддержку Ичкерии» мог получить от министра солидное денежное вознаграждение. А кто-то – эксклюзивное интервью с самим Джохаром Дудаевым! В погоне за рейтингами многих журналистов это устраивало. Удугов и сам регулярно мелькал на федеральных каналах. На этом фоне большой редкостью были синхроны с пресс-секретарём министра обороны или комментарий представителя силового ведомства.

В те золотые времена своей бешеной популярности и востребованности М. Удугов водил дружбу с небезызвестным Б. Березовским, который всячески содействовал ему и представлял эфир на главном канале страны – ОРТ. Тесно взаимодействовал ичкерийский идеолог и с некоторыми руководителями других ведущих СМИ страны. Правда, это никогда не афишировалось тогда. А сейчас предпочитают об этом не вспоминать.

Активно участвовал Удугов и в переговорном процессе. Во время одной из встреч генерала Г. Трошева с А. Масхадовым он узнал меня. Молча кивнул и отошёл в сторону. Честно признаюсь, хотел поговорить с ним. Но не решился. Да и он всем своим видом показал, что разговор не состоится.

После первой чеченской войны, набрав большой политический вес, Мовлади Удугов пытался избираться в президенты Чечни. Но потерпел сокрушительное фиаско, набрав лишь один процент голосов избирателей. Всё же чеченцы больше любят воинов, а не болтунов.

Во второй чеченской кампании, в которой информационная война велась уже под диктовку федеральных сил, Удугов остался не у дел. Хотя всячески пытался что-то предпринимать. Но тщетно. В России научились воевать, в том числе в информационном плане. В известной мере это обстоятельство и сохранило ему жизнь. Он незаметно покинул пределы Чечни ещё в 2000 году. С тех пор обитает, по одним сведениям, в Турции, по другим, в странах Ближнего Востока. Его местонахождение доподлинно неизвестно.

…Человек – не робот, который запрограммирован на одну-единственную цель и шагает всю жизнь в одном направлении. У каждого есть право выбора. Нам предложены разные варианты, а мы сами определяем свою судьбу выбором.

Полтора века назад свой выбор сделал имам Шамиль, в середине прошлого столетия – тысячи добровольцев Чечено-Ингушской республики, воевавших против гитлеровцев, наконец, весной 2003 года народ единодушно поддержал Ахмата Кадырова, горячего борца за подлинные идеалы добра, доблести и чести. Недаром чеченская пословица гласит: «Где есть согласие – там благодать, где нет согласия – зло».

В своё время и перечисленные мной вожди Ичкерии сделали свой выбор. Трагичный и роковой. К чему это привело? Всем известно.

7 декабря 1993 года президент Д. Дудаев издал приказ «Об установлении воинских и специальных званий военнослужащим вооружённых сил Чеченской республики Ичкерии». Не мудрствуя лукаво, поступили просто: позаимствовали из законов о воинской обязанности и военной службе в Советской армии, в которой Дудаев долгое время служил, пройдя все ступеньки – от курсанта военного училища до генерала. Правда, появились и новые звания, например бригадный генерал и поручик.

Есть свидетельства очевидцев, что Джохар Дудаев в своё время увлекался чтением великих русских поэтов М. Лермонтова и А. Пушкина. Они не раз бывали на Кавказе, а Михаил Юрьевич воевал с горцами, будучи поручиком Тенгинского пехотного полка. Наверняка бывший генерал Советской армии запомнил такие строки великого поэта из восточной повести «Измаил-Бей»:

Кто знает, возможно, любовь к поэзии и к Лермонтову в частности стали побудительным мотивом и подтолкнули его таким образом увековечить звание поручика в новой структуре зарождающейся армии Ичкерии?

В одночасье бывшие сотрудники ДПС, обыкновенные участковые милиционеры или простые механизаторы колхозов и совхозов становились полковниками и бригадными генералами. За какие заслуги, спросите. Они во всём поддерживали Джохара Дудаева, особенно в его стремлении в борьбе за «независимость и свободу», чтобы побыстрее отделиться от России.

Набирали в новое войско и бывших воинов-афганцев, и всех, кто вообще служил в армии советских времён. Особое внимание обращали на офицеров. Так, начальником главного штаба новоявленной республики стал В. Шахабов (бывший полковник ВВС СССР). Его сменил командир артиллерийского полка А. Масхадов.

Внушительную же часть, костяк вооружённых формирований составили бывшие уголовники и рецидивисты. Многих из них Дудаев выпустил из тюрем в начале 90-х.

Российская и зарубежная пресса почему-то больше писала о бригадных генералах. Ни разу (во всяком случае, на моей памяти) не говорилось о поручиках. В царские времена это звание приравнивалось к званию старшего лейтенанта. Но когда вспыхнул первый чеченский конфликт, твердили о так называемых бригадных генералах. Их узнала вся Россия.

Взять, к примеру, бывшего рядового Советской армии С. Радуева. В начале первой чеченской войны этот бригадный генерал командовал северо-восточным фронтом. Особых успехов в боевых делах не достиг. Во время бесславного террористического рейда на Кизляр в январе 1996 года получил кличку Гинеколог. Полевые командиры были единодушны: операцию Радуев провёл бездарно! Правда, «за беспредельное мужество и героизм» президент Дудаев наградил его орденом. А вот родственники погибших под Первомайским боевиков дали ему иную награду, изрешетив пулями. Тогда Радуев чудом выжил. Смерть его настигнет позже, в российской тюрьме, где террорист скончается от полученных ранений.

Бывший старшина ГАИ А. Бараев за несколько лет продвинулся по карьерной лестнице до бригадного генерала. Причём столь стремительным восхождением 27-летний чеченец обязан не блистательному уму и военному таланту, а дикому беспределу, замешенному на человеческой крови. С января 1995 года он самолично замучил более двухсот человек! Среди них не только русские солдаты и офицеры, оказавшиеся в плену, но и ингушские милиционеры, строители из Дагестана, и даже поданные её величества королевы Великобритании.

А террорист № 1 Ш. Басаев ещё во время кровавых событий в Абхазии командовал экспедиционным корпусом. Отличался дерзостью и жестокостью. Во время чеченской войны бригадный генерал (хотя носил полевую форму с погонами полковника) командовал центральным фронтом. После рейда на Будённовск стал чуть ли не национальным героем в Чечне. Руководил захватом Грозного в августе 1996 года. Но в горной войне годом раньше потерпел сокрушительное поражение в Ведено и Ножай-Юрте.

Довольно неожиданно для многих чеченцев стал бригадным генералом и А. Закаев. До развала Советского Союза он успешно работал актёром в Республиканском театре имени Х. Нурадилова, стал даже председателем Союза театральных деятелей Чечено-Ингушской АССР. Но с приходом к власти Дудаева переквалифицировался в полевые командиры, войдя в штаб юго-западного фронта. За какие военные заслуги ему был пожалован генеральский чин, если бывший актёр не участвовал ни в одном бою и не провёл ни одной боевой операции, остаётся тайной. Впрочем, многие считают, что воина из него слепили. Что и говорить, военная полевая форма, благообразная борода, чёрная повязка с арабской вязью были ему к лицу. Образ был схвачен верно. Именно таким российский зритель запомнил Закаева, когда транслировались репортажи с места боевых действий в Чечне. Хорошее знание русского языка, манеры культурного человека пригодились ему во время переговоров с генералом Лебедем в августе 1996 года. За ним закрепилась репутация «лучшего чеченского переговорщика».

Сейчас Ахмед Закаев спокойно проживает на берегах Туманного Альбиона. Ему повезло, в отличие от других полевых командиров и бригадных генералов. Многие из них были уничтожены в ходе двух чеченских кампаний. В том числе те, у кого руки были по локоть в крови.

Так или иначе, но я уверен, что одиозные фигуры из числа новоиспечённых полковников, дивизионных и бригадных генералов запомнились во многом благодаря стараниям российских средств массовой информации. Из них старательно лепили образы смелых борцов за свободу. Жаль, что непростительно редко упоминалось о похищениях людей, постоянных грабежах железнодорожных составов (особенно перед войной), напоминающих махновские набеги времён Гражданской войны в России. Крайне редко поднималась тема торговли наркотиками и нефтью. А ведь этот бизнес приобрёл огромные, просто невиданные размеры.

Смею утверждать, что внешний вид этих воинов Аллаха ничего, кроме усмешек и, мягко говоря, улыбок, не представлял. К 1994 году лишь подразделения национальной гвардии Дудаева имели однотипные тёмно-зелёные береты и камуфляж. Остальные формирования одевались по-разному, а точнее, кто во что горазд.

В начальный период войны чеченцы часто носили форму Советской армии образца восьмидесятых годов. Встречались гражданские папахи, панамы и даже кепки различных цветов: зелёные, чёрные, малиновые. Широко распространённым элементом их обмундирования стали головные повязки зелёного цвета, на которые белой или чёрной краской наносились арабской вязью сура из Корана («во имя Аллаха Милостивого Милосердного») или слова «Аллах Акбар» (часто на русском языке). Большой популярностью среди боевиков пользовалось изображение волка. Дело доходило до анекдотических ситуаций: один из полевых командиров А. Абдулхаджиев носил на берете нарукавную нашивку американской 104-й дивизии, так как на ней была изображена волчья морда. А бравые воины, перепоясанные пулемётными лентами, как когда-то герой Гражданской войны матрос Железняк, да ещё с двумя-тремя автоматами наперевес, вызывали смех среди местного населения.

К слову сказать, и само звание бригадного генерала по всем канонам военной науки предполагает как минимум командование бригадой, численность которой несколько тысяч человек. На самом деле это были обыкновенные бандитские отряды численностью от 100 до 500 человек. Не говоря уже о таких громких названиях, как фронт, экспедиционный корпус и прочее! Тем не менее, по самым общим подсчётам, численность вооружённых формирований Дудаева насчитывала несколько десятков тысяч человек, со своим оружием, танками и артиллерией. К тому же в ряды бандформирований регулярно вливались наёмники из разных стран. Следует признать, что, несмотря на громкие названия и внешний комедийный лоск, армия Дудаева представляла собой грозную силу, и не считаться с этим было нельзя. Но именно Дудаев справедливо считается одним из виновников трагедии на постсоветском пространстве.

Кстати, о наемниках. Как потом выяснилось, в составе незаконных вооруженных формирований находились граждане Ирана, Турции, Украины, Грузии, Азербайджана, Абхазии. Были боевики из Дагестана, Ингушетии, Кабардино-Балкарии. Всего, по некоторым данным, боевики прибыли из 14 стран ближнего и дальнего зарубежья. К концу 1994 года число наемников возросло до пяти тысяч человек. Почти половина из них были выходцами из Грузии, Абхазии и Дагестана. Около 700 человек – из Афганистана, около 200 – из стран Балтии и до 150 человек – с Украины.

Но об этом как-то умалчивали. Только украинские националисты во главе с небезызвестным Сашко Билым попали в кадр телевизионщиков. А ведь тема международных террористов и наемников была одной из главных во вторую войну. В ходе первого конфликта о них почти не упоминалось в СМИ. А ведь одиозная фигура в стане бандитов Хаттаб, выходец из Иордании, снискал себе «славу» расстрелом колонны 245-го полка у селения Ярышмарды, и не только. Он мог вполне претендовать на «титул» минимум бригадного генерала.

Много лет назад в последнем, декабрьском выпуске «Российской газеты» в ознаменование 10-летия прихода федеральных войск в Грозный опубликовали интервью действующего тогда президента Чечни Алу Алханова, где он чётко высказал оценку событий тех дней, в том числе деятельности Дудаева.

Надо сказать, что Алханов в первой чеченской войне активно боролся против Дудаева и его сторонников. Вот что он рассказал о том смутном времени: «Чеченцы – народ, с одной стороны, воинственный, а с другой стороны, очень наивный. Эти два обстоятельства сыграли огромную роль в тот момент. Чеченцы поверили пропагандистским заявлениям Дудаева, что „из кранов будет течь верблюжье молоко, а золота будет валяться под ногами столько, что лень будет за ним нагибаться“. Это же его слова. А воинственные настроения и злобу подогревали удуговские проповеди про выселение, про вечные войны на Кавказе, про коварство Москвы.

Не хотел бы сейчас обсуждать ошибки кремлёвских политиков, но как сам Дудаев мог допустить такое, совершенно непонятно. Военный человек, советский генерал, он должен был понимать, против какой мощи, какой державы и какой военной машины выступает. Он не мог не знать, что Россия никогда не смирится с его постоянными кичливыми, оскорбительными выпадами и угрозами в адрес федерального центра и сделает всё, чтобы ликвидировать очаг напряжённости. Дудаев полностью виновен в том, что вверг свой народ в опустошительную войну.

– Обещания про „верблюжье молоко“ тогда казались почти реальными, ведь Чечня была процветающей республикой.

– Это верно. Чечня занимала тогда второе место на Северном Кавказе после Ростовской области по всем показателям, по уровню промышленного и сельскохозяйственного развития. А, например, запасы нефти оценивались на уровне „второго Кувейта“. Уже в то время нашими нефтяниками были разработаны технологии обнаружения нефти в пластах на глубинах от 5,5 до 7 тысяч метров. Это были неслыханные по тем временам успехи отечественной науки.

Но тогда на процветание Чечни работали люди десятков национальностей, ведь республика была многонациональной. Когда же усилились сепаратистские тенденции, мы остались одни: кого убили, кого выгнали, кто сам убежал. На место нефтяников, директоров колхозов, строителей пришли арабские наёмники, специалисты-взрывотехники, сотрудники иностранных спецслужб. И мы постепенно сами с их помощью полностью разрушили нашу научную, промышленную и культурную базы. Трудно об этом говорить, но, к сожалению, многого из этого уже никогда не вернёшь.

– Как говорится, бес попутал?

– Не надо всё на нечистую силу списывать. И тогда были в республике люди, которые понимали всю губительную перспективу развития событий. Причины того, что произошло 31 декабря 1994 года, были заложены в 1991 году, когда разогнали Верховный совет Чечено-Ингушской автономной республики, когда стали убивать и изгонять русскоязычное население края. Доку Завгаев, прежний руководитель республики, много раз сообщал обо всём в Москву и в 1991, и в 1992, и в 1993 годах, слал обращения в парламент и тогдашнему президенту страны. К сожалению, те же силы, которые разрушили СССР, сделали всё, чтобы разум не торжествовал и на чеченской земле. По-моему, я более чем ясно выразился. Нашим противникам не нужен был как сильный Советский Союз, так и сильная Россия».

«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие», – писал когда-то Александр Сергеевич Пушкин. Чеченцам есть кем гордиться. Во время Великой Отечественной войны тысячи юношей республики были мобилизованы на фронт, половина из них – добровольцы. Пятеро удостоены звания Героев Советского Союза и ещё четверо – в восьмидесятых годах. На счету снайпера Хунпаши Нурадилова – сотни уничтоженных гитлеровцев. Ещё один сын чеченского народа Магомед Мирзоев Хаваджи одним из первых переправился на плоту на правый берег Днепра, тем самым обеспечив форсирование реки бойцами 60-го гвардейского полка. Обычный директор школы, он понимал, что такое воинская честь, и не посрамил гордое имя чеченца перед врагом. Ирбайхан Бейбулатов командовал стрелковым батальоном при освобождении Мелитополя. В тех боях участвовали и три его родных брата. Удостоен высокого звания Героя Советского Союза посмертно.

Были среди чеченцев и такие, кого сначала награждали, потом репрессировали, лишали всех наград, которые потом снова возвращали. Так произошло с младшим лейтенантом Дачиевым Хансултаном Чапаевичем. Переправившись через Днепр в конце сентября 1943 года, он добыл ценные сведения о дислокации немецких войск, позволившие дивизии успешно форсировать реку через два дня. Репрессировали героя за письмо Лаврентию Берии с просьбой о реабилитации чеченского народа. Осуждён Дачиев был на 20 лет якобы за растрату, но вышел на свободу благодаря ходатайству другого Героя Советского Союза – Мовлади Висаитова.

В 1985 году Дачиев написал письмо Михаилу Горбачеву, после чего ему вернули все награды и восстановили в звании Героя СССР. Просьбу Мовлади Висаитова проигнорировать не могли по одной простой причине – он был слишком заметной личностью: первым советским офицером, лично пожавшим руку генералу Боллингу при знаменитой встрече на Эльбе, кавалером ордена Легионеров.

Сегодня в средних и высших учебных заведениях Чеченской республики изучают яркие подвиги своих земляков не только в годы минувшей войны, но и тех, кто противостоял дудаевскому режиму, международному терроризму совсем недавно, на рубеже столетий. Наверняка вспоминают и поручика М. Лермонтова, других поэтов и общественных деятелей XIX века, кто с чувством большого уважения относился к горским народам, хорошо знал их обычаи и культуру. А вот времена бригадных генералов в Чечне канули в прошлое. Окончательно и бесповоротно.

Эта трагедия имела большой общественный резонанс. И по сей день окружена массой сплетен и недомолвок, неким ореолом таинственности и всевозможных спекуляций, имевших явный политический аспект. Командир 160-го гвардейского танкового полка полковник Юрий Буданов прошел две чеченские кампании. Воевал отчаянно и смело, редко терял своих подчинённых. Уже весной 2000-го в войсках группировки об отважном офицере-танкисте ходили настоящие легенды.

На исходе 1999 года войска Западной группировки вели бои в горных районах республики. В Дуба-Юрте спецназовцы и разведчики одного из подразделений попали в огненную ловушку боевиков. Как вспоминали позже участники многочасового боя у Волчьих ворот, без Буданова и его танков всё сложилось бы совсем иначе. У окружённых не было бы ни единого шанса на спасение, а те, кто прорывал кольцо засады, полегли бы на подступах к селу, из последних сил стараясь спасти товарищей. Нужна была огневая мощь. Только огнём из танковых пушек удалось бы прорвать кольцо окружения и спасти разведчиков. Но приказа о применении танков не было. Полковник Юрий Буданов взял инициативу на себя и лично руководил действиями трёх танковых экипажей. Путь для отступления попавшего в засаду отряда с помощью танковых пушек удалось пробить…

По оперативным данным, полевой командир Хаттаб так и не смог смириться с поражением у Волчьих ворот. Он приказал начать настоящую охоту за танкистами полка. А за поимку Буданова – живого или мёртвого – обещал солидное вознаграждение.

Вскоре к Буданову проявили интерес и журналисты, работавшие в зоне боевых действий. В дни рождественских праздников несколько телевизионных групп побывали в расположении танкового полка. Интервьюировали Буданова. Всем запомнилась хлёсткая фраза, брошенная полковником прямо на огневых позициях танковой роты: «С Рождеством Христовым», – в тот момент, когда танкисты загружали боеприпасы и вели огонь по расположению боевиков в горах. Не в то ли мгновение произошёл психологический надлом человека, не вылезавшего из боёв последние несколько месяцев?..

Получив информацию о снайперской точке в селе Танги, Юрий Буданов привёз для допроса в расположение полка предполагаемого снайпера – чеченскую девушку Эльзу Кунгаеву. В ходе допроса она погибла в результате удушения. То, что это глубочайшая трагедия и чудовищное стечение обстоятельств – нет никаких сомнений. Трагедия для семьи Кунгаевых. Горе для семьи Будановых. Жестокий удар по отношениям русского и чеченского народов. Подлинная драма для всех людей, кто не хочет ненависти и войны, а ждёт мира и согласия. Потрясение для всех. Кроме тех, конечно, кто сеет зло и вражду, делает личный пиар и политический капитал на человеческой трагедии. «Если бы я знал, что там произойдёт в этот вечер, я бы в тот же день уехал, уплыл, ушёл бы пешком через горы оттуда…» – горько признавался потом Буданов. Но было уже поздно. В это дело вмешалась политика. А где политика, там и грязь рекой. И был суд, приговор и многолетний тюремный срок.

Я не был близко знаком с Юрием Будановым. Лишь несколько раз доводилось общаться с ним в ходе боевых действий на Северном Кавказе. Помню, как с особой теплотой он отзывался о курсантских годах, проведённых в стенах Харьковского высшего командного танкового училища. О своей службе в далёком Забайкалье.

Убеждён: Буданов – яркий представитель советской ещё военной школы, для которого такие понятия, как честь, совесть, верное служение Отечеству, имели конкретный смысл. Смею утверждать, что на таких офицерах, как Буданов, и держалась наша армия в лихие девяностые. Напомню, после распада Советского Союза он отказался служить в Белоруссии и не написал рапорт с просьбой перевести в благополучную на тот период Украину, где проживали его родственники. Офицерскую службу продолжил в забайкальском гарнизоне. Во время событий на Северном Кавказе проявил смелость и решительность. А главное – всегда берёг своих подчинённых.

После трагедии в селении Танги во многих средствах массовой информации в нашей стране (не говоря уже о зарубежных!) полковника Буданова окрестили насильником, пьяницей, убийцей чеченского народа. Без всякой доказательной базы! Мало кто вспомнил о том, как Буданов находил общий язык с простыми жителями горных селений Чечни. А ведь когда-то командующий Западной группировкой войск генерал В. Шаманов в шутку назвал Буданова «водовозом». За то, что тот регулярно выделял для жителей Танги полковую машину с питьевой водой. Многократно встречался со старейшинами селений. Получил изрядный нагоняй от командования, когда под селением Дуба-Юрт взял на себя ответственность и открыл КПП для прохода сотен беженцев. Об этом мне рассказывали сами чеченцы.

Когда начался процесс по делу Буданова, официальные лица в Москве как в рот воды набрали, и в первую очередь руководство Министерства обороны. Не постеснялись высказать тогда своё мнение два боевых генерала: Геннадий Трошев и Владимир Шаманов. Оба они признали, что Буданов виновен в произошедшем и должен понести наказание за содеянное. В то же время не побоялись охарактеризовать командира танкового полка как достойного и мужественного офицера, смелого и решительного командира. Не могу не согласиться с мнением военачальников. И уверен, что так думает абсолютное большинство людей, кому довелось пересекаться с ним и участвовать в боевых действиях.

Буданов испил свою чашу до дна. Хотя трудно представить, какой силой воли нужно обладать, чтобы пережить всё это и не сломаться. Находиться под прессом огульного кликушества со стороны СМИ и ярых правозащитников, испытывать сильнейшее психологическое давление и переживать болезненный душевный надлом. Не каждый сможет выдержать такое. Буданов смог. Несмотря на потоки лжи и откровенной клеветы в свой адрес со стороны всевозможных либеральных политологов и экспертов, ни разу не побывавших на войне, не сломался, не предал память погибших сослуживцев и подчинённых, не поливал грязью тех, кто отвернулся от него. Три года, пока длился судебный процесс, обществу навязывали образ боевого офицера, полковника, сидящего, как зверь, в клетке.

Надо отдать должное, были и другие примеры освещения событий в СМИ. Известный военный журналист Евгений Кириченко одним из первых познакомился с полковником Будановым. Это произошло 5 октября 1999 года в станице Ищёрская (в равнинной части Чеченской республики).

– Довольно редко встречал таких искренних и эмоциональных командиров, – рассказывал мне Евгений. – Потом видел его во время боёв в Аргунском ущелье. Пользовался непререкаемым авторитетом среди подчинённых, берёг своих солдат. За время боёв у Буданова почти не было потерь. А в марте снайперы стали щёлкать танкистов, как куропаток! Вот и не сдержался мужик.

В начале 2003-го, накануне вынесения приговора, один из выпусков своей авторской программы «Забытый полк» Кириченко посвятил этому резонансному делу. Выступали как сторонники, так и противники Буданова. Ведущий затронул такой важный и тонкий аспект современных локальных конфликтов, как правовой. На любой войне, к сожалению, далеко не все воюют, соблюдая юридические нормы. Причём по обе стороны конфликта. Эксперты и правоведы в студии признали, что Буданов стал просто жертвой конфликта. Кстати, на следующий день Кириченко позвонил сам Буданов. Из следственного изолятора Ростова-на-Дону. Поблагодарил за моральную поддержку и попытку объективно оценить трагические события того мартовского вечера в селении Танги.

Буданова приговорили к длительному сроку лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Лишили воинского звания полковника и боевых наград. В начале 2009-го вышел на свободу, а спустя три года был застрелен в центре Москвы из проезжающего автомобиля.

Убийство спровоцировало новую волну ажиотажа вокруг имени порядком подзабытого полковника. И снова закрутился маховик информационной войны, где главные фигуранты – знаковые фигуры, такие как полковник Юрий Буданов. На его костях лихо отплясывали и зарабатывали себе пошлые рейтинги ура-патриоты всех мастей и чеченские правозащитники, оправдывающие убийцу Буданова, прикрывающиеся надуманными законами кровной мести.

Давайте скажем прямо: для одних он – настоящий полковник и герой. Для других – убийца. Где истина? На мой взгляд, она не посередине, а где-то сбоку, а может, и побоку. Нельзя оценивать ситуацию, примеряя её к сегодняшнему дню. Невозможно оценить поступок, приведший к трагедии, не оценив обстоятельства, в которых он совершён.

Десятки, если не сотни российских матерей и отцов, сыновья которых служили под командованием Буданова, будут ему благодарны всю жизнь. Многие чеченские матери не простят Буданову гибель молодой девушки Эльзы Кунгаевой. Просто на любой войне у каждого свой выбор. И задавая вполне конкретные и логичные вопросы в поисках настоящих преступников кровавых событий на Северном Кавказе, не всегда находишь утвердительный ответ. Но практика последних локальных конфликтов убедительно подтверждает: расплачиваются всегда такие солдаты Отечества, как Юрий Буданов.

42-я мотострелковая… Эта крупнейшая российская дивизия уже называется легендарной. Её справедливо считают самой воюющей в России. А ещё – чеченской.

В начале второй чеченской войны было принято решение сформировать и разместить соединение на постоянной основе на территории Чеченской республики. Ещё не был взят Грозный, ещё бандитские отряды хозяйничали в горах и даже на равнине. Но в Генеральном штабе были уверены в успехе антитеррористической операции. Более того, вскоре в состав дивизии вошли рота специального назначения и батальоны «Восток» и «Запад», формировавшиеся из местных жителей, преимущественно чеченцев.

Коренной житель здешних мест командир роты спецназа майор С. Какиев – первым среди чеченцев – удостоился высокого звания Героя России. В ноябре 1994 года, за месяц до начала боевых действий в Чечне, он принимал участие в неудачной попытке со стороны оппозиции взять Грозный. Вместе со своим отрядом ему удалось прорваться к зданию республиканского телецентра и захватить его. Однако удержать важный объект не удалось: помешали несогласованные действия руководителей операцией со стороны офицеров Федеральной службы контрразведки РФ и лидеров оппозиции. Из-за этой несогласованности Какиеву пришлось прорываться обратно. В том бою он потерял 80 своих бойцов…

В дальнейшем, несмотря на полученные ранения, принимал активное участие в боевых действиях во время первой чеченской на стороне федеральных сил. Воевал смело, даже отчаянно. В августе 1996 года вооружённый отряд Какиева в боях за Грозный оборонял здание мэрии. Силы были неравные. Боевики наседали, предложили сдаться. Какиев отказался. Удалось продержаться до прекращения огня. Казалось, должна подойти помощь. Но некоторые высокие начальники из штаба группировки МВД РФ не посчитали отряд Какиева (как и некоторые другие чеченские подразделения милиции, оборонявшие город) своим. Они, мол, не входят в состав российской группировки. И предложили Какиеву самому договариваться с боевиками.

После такого откровенного и без преувеличения подлого предательства часть бойцов прекратила сопротивление. Какиев стоял на своём: надо прорываться к федералам. Но его на этот раз не поддержали. Тогда он в одиночку, ночью выбрался из кольца окружения и покинул здание, а ещё через несколько дней и территорию республики. Бойцы отряда, сдавшиеся в плен, были зверски убиты, а их тела закатали в бетон.

Во время второй чеченской войны отважный офицер снова взял в руки оружие. Был назначен командиром батальона специального назначения «Запад». Как уже писалось выше, это подразделение комплектовали из коренных жителей Чечни. Доступ бывших боевиков в батальон был категорически запрещён. Не случайно поэтому боевики заочно приговорили к смерти весь личный состав батальона.

Какиева и его подчинённых «правозащитники» разных мастей не раз пытались обвинить в похищениях и убийствах местных жителей. Но на поверку всё это оказалось ложью. Батальон Какиева отличился на поле боя. И не раз! На его счету – сотни боевых операций в горных и лесных районах, уничтоженные и захваченные в плен боевики, оружие и боеприпасы.

За мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга в Северо-Кавказском регионе, указом президента РФ от 14 октября 2002 года майору Саиду-Магомеду Шамаевичу Какиеву было присвоено звание Героя Российской Федерации. Золотых звёзд Героев были удостоены также командир батальона «Восток» С. Ямадаев и начальник штаба отдельного мотострелкового батальона В. Посадский. Благодаря таким офицерам героическая летопись 42-й мотострелковой дивизии продолжилась.

А начиналось всё почти восемьдесят лет назад. В конце 1941 года была сформирована 24-я стрелковая гвардейская дивизия в составе второй ударной армии генерала Власова. С тяжёлыми боями удалось вырваться из окружения, по узкому коридору. Счастливчиков оказалось мало. Пришлось несколько раз переформировывать это воинское соединение. Штат сохранился. Дивизия получила новый порядковый номер – сорок второй. Храбро сражалась на Курской дуге, штурмовала Евпаторию и Севастополь, вела тяжёлые бои за Кёнигсберг. Завершила свой боевой путь в городе Пилау (нынешний Балтийск). Получила наименование 42-я гвардейская мотострелковая Евпаторийская. Награждена орденом Красного Знамени.

Тринадцать её бойцов стали Героями Советского Союза. А двое из них – гвардии капитан Пётр Сизов (парторг 71-го полка) и гвардии рядовой Иван Дубинин (пулемётчик 70-го полка) – навечно зачислены в списки личного состава.

В советские времена в дивизии свято чтили память однополчан, хорошо знали и боевой путь своего соединения. Надо сказать, что в те годы партийно-политическая работа проводилась на уровне. Воспитывали правильно, Родину любили и боевое прошлое почитали не из-под палки, а осознанно. И патриотизм был не пустым звуком, а имел конкретный смысл. К примеру, постоянно проводились встречи с ветеранами Великой Отечественной войны, ветеранами дивизии. Часто доводилось встречаться с прапорщиком запаса Иваном Ивановичем Поповым. В годы войны он спас боевое знамя полка. Запомнились и встречи с легендарными лётчиками, воевавшими под командованием сына вождя народов Василия Сталина. Ветераны, как правило, давали волю своим эмоциям. Понимали, что выступают не на партийном собрании, а среди молодёжи. Вот и рубили о той войне правду-матку. Прямо в поле, в перерывах тактических занятий и учений.

Запомнился мне такой интересный случай. В честь 40-летия начала Великой Отечественной войны состоялась встреча с фронтовиками, ветеранами дивизии. Проходила она в гарнизонном Доме офицеров Грозного. Как водится, после торжественной части состоялся банкет. Ещё довольно крепкие мужики (многим едва перевалило за шестьдесят) хорошо выпили и заспорили. Суть вопроса касалась выхода из окружения в суровом 42-м. Конечно, затронули и личность командующего армией генерала Власова. Тут уж бывшие фронтовики дали волю эмоциям! Но, поспорив, единодушно пришли к общему знаменателю: Власов – предатель, а они бились за Родину, не жалея жизни, и никто не сдался в плен. На том и порешили. И снова выпили за Победу.

Мне часто доводилось присутствовать на подобных мероприятиях. Всегда поражали искренность и открытость самих ветеранов, живых участников и свидетелей той войны. Да и молодые с интересом слушали, не стесняясь, задавали вопросы на самые разные темы. Надо отдать должное дивизионной газете «Гвардеец», где я начинал свою офицерскую службу в должности корреспондента-организатора: редакция всегда уделяла военно-патриотическому воспитанию большое внимание. Целые газетные полосы давали о героических подвигах гвардейцев в годы войны.

Прошло уже почти сорок лет, как я по распределению впервые оказался в Грозном, но хорошо запомнились многие офицеры, командиры частей. С некоторыми из них спустя пятнадцать лет мне довелось выполнять боевые задачи (без приставки «учебные»). Когда я представлялся начальнику штаба дивизии полковнику Добротворскому, он, после короткой беседы, направил меня в Музей боевой славы дивизии.

– Обязательно побывай в музее, – напутствовал меня начштаба, обладавший беспрекословным авторитетом среди офицеров.

Причём говорил ведь об этом не политработник, а до мозга костей штабист (в хорошем смысле этого слова). Добротворский меня, по всей видимости, запомнил. Он по-отечески относился к прибывшим в дивизию молодым лейтенантам. Через несколько месяцев, на одном из построений в штабе дивизии, неожиданно проверил строевую выучку лейтенантов. Экзамен держали выпускники пехотных, танковых и политических училищ. Искали знаменосца для строевого смотра на итоговую проверку. Предыдущий убыл к новому месту службы. Добротворский остановил свой выбор на мне. Так вот и сложилось, что выпускник факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища нёс на смотре боевое знамя дивизии с орденом Красного Знамени на красном полотнище, овеянное в боях минувшей войны. Я очень гордился этим!

В сентябре 1949 года 42-я гвардейская Евпаторийская Краснознаменная мотострелковая дивизия передислоцировалась в столицу Чечено-Ингушской АССР. А в конце шестидесятых годов дивизия стала учебной. Здесь готовили мотострелков, танкистов, артиллеристов, сапёров, автомобилистов, связистов и даже медиков. Особое внимание уделяли горной подготовке. В мотострелковых полках специально обучались горные роты, предназначенные для ведения боёв в условиях горной местности. В населённом пункте Шали располагался горный полигон со всем необходимым оборудованием. Днём и ночью там проводились стрельбы и занятия по вождению.

Незадолго до распада Советского Союза дивизию переименовали в окружной учебный Евпаторийский Краснознамённый центр подготовки младших специалистов (мотострелковых войск). А в 1992 году гвардейский окружной учебный центр был расформирован согласно директиве Генерального штаба Вооружённых сил. Чуть позже пришла шифротелеграмма за подписью министра обороны генерала П. Грачёва. В ней предписывалось часть оружия, боевой техники и вооружения оставить Чеченской республике. Фактически самопровозглашённому правительству Д. Дудаева.

К тому времени в республике ситуация накалилась и стала взрывоопасной. К власти пришёл бывший генерал Советской армии, военный лётчик Джохар Дудаев. Высокое воинское звание он получил осенью 1989 года. А на следующий год «пламенного борца за демократию» (как окрестила Дудаева российская пресса) знала уже вся Чечня. Так на волне всеобщего хаоса и беспредела в связи с развалом Союза в Чечне расцвёл могучий национализм. Дудаев решил отделиться от России и принялся создавать свои вооружённые силы.

Как грибы после дождя всплывали всё новые случаи нападений на военнослужащих 42-й дивизии и членов их семей. Толпы митингующих людей стали появляться возле контрольно-пропускных пунктов военных городков. Затем стали захватывать склады с оружием и боеприпасами. Появились первые жертвы. Вот несколько донесений, поступавших в штаб СКВО:

Несмотря на настоятельные требования и просьбы командования учебного центра внести ясность в ситуацию и прекратить беспредел, от власти высшего политического уровня никакой внятной реакции не последовало. С большим трудом удалось вывезти за пределы Чечни военнослужащих и членов их семей. Это произошло летом 1992 года. А до этого в течение года (!) солдаты и офицеры соединения регулярно подвергались унижениям и издевательствам, нередко со смертельным исходом.

Это была самая чёрная страница в славной истории прославленной дивизии. Расформированная, фактически изгнанная с территории собственного государства, она почила бы в бозе. Как и многие другие воинские части страны, в спешном порядке прекратившие своё существование. Ан нет! Через семь лет, в разгар второй чеченской кампании, дивизия возродилась из пепла. 1 мая 2000 года завершилось формирование 42-й мотострелковой дивизии. О чём и доложил министр обороны РФ маршал И. Сергеев президенту России.

Управлению дивизии и полкам были вручены боевые знамена, но без орденов и карточек учёта. Не передан в штаб соединения и исторический формуляр дивизии. Полки и отдельные батальоны с прежними наименованиями и номерными знаками, как и в годы Великой Отечественной, разместились в населённых пунктах Ханкала, Шали, Борзой.

Во время чеченского конфликта 1994–1996 годов многие воспитанники дивизии отличились в боях против дудаевских вооружённых формирований. Сергей Афанасьевич Макаров в своё время командовал Шалинским танковым учебным полком. Хорошо знал горы, проявил себя при проведении различных операций в районах Новогрозненского, Орехово, Старого Ачхоя и Бамута. Тогда были ликвидированы многие опорные пункты и базы боевиков. Отличное знание местности, обычаев и традиций местного населения очень пригодились ему на войне. Командуя 135-й бригадой, а затем, будучи заместителем командующего 58-й армией, генерал С. Макаров проявлял завидное хладнокровие при выполнении сложных боевых задач, стараясь добиться успеха с наименьшими потерями.

Во вторую чеченскую Сергей Афанасьевич командовал Восточной группировкой, затем Объединённой. Позже возглавил Северо-Кавказский военный округ и военную академию Генерального штаба.

В конце семидесятых годов прошлого столетия в Грозном проходил службу молодой, коренастый майор Аслан Аюбович Куадже. Спустя пятнадцать лет – летом 95-го – он узнал меня на командном пункте в горах. Мы крепко обнялись. Аслана Аюбовича уже тогда называли пушкарём от бога. Начальник ракетных войск и артиллерии 42-го армейского корпуса, он выполнял сложные, порой, казалось, просто невыполнимые задачи. Усердно добивался согласованности и тесного взаимодействия между войсками. Ведь у артиллеристов нет собственных целей в бою – их дают им подразделения других родов войск. И, надо сказать, артиллеристы в горах работали ювелирно! Большая заслуга в этом принадлежит Куадже.

Вспоминается мне и бывший командир мотострелкового батальона 70-го полка Александр Степанович Серов. Он застал первую чеченскую, будучи начальником управления службы войск. Караулы, боевое дежурство. Словом, всё, чем живут и дышат военные, находясь на службе в мирных условиях. Характерный, требовательный, а иногда весьма жёсткий Александр Степанович в полной мере проявил себя в новом качестве – заместителя командующего войсками округа по воспитательной работе. Он не давал спуска своим подчинённым, офицерам. Но бережно и даже по-отцовски относился к солдатам. Его любили и уважали прежде всего за чуткое отношение к каждому. И значение информационной войны бывший выпускник командного училища понимал лучше других бывших политработников.

Не простая, а порой и драматическая история 42-й мотострелковой дивизии продолжается. Она – в конкретных делах нынешних офицеров соединения. Многие из них имеют за плечами боевой опыт. Впрочем, как и их подчинённые – солдаты и сержанты. Дивизия практически полностью укомплектована контрактниками. Образно выражаясь, плечом к плечу шагают историческое прошлое и настоящее! А мы, теперь уже ветераны военной службы и боевых действий, в разные годы проходившие службу в дивизии, бывая на мероприятиях в Москве или Ростове, испытываем большую радость, когда встречаемся и вспоминаем былое. И каждый из нас с гордостью в душе произносит знакомую и дорогую фразу: «Мы родом из 42-й!»

В переводе на русский язык это небольшое селение в нескольких километрах от города Грозного, а фактически его пригород, называется «главной горой». На самом деле это две небольшие сопки на подступах к Ханкалинскому ущелью. О нём упоминали «усмирители» Кавказа XIX века русские генералы А. Ермолов и А. Слепцов в своих донесениях царю-батюшке. Ханкала запечатлена в литературных и дневниковых записях и зарисовках поэта М. Лермонтова.

Ровное, почти идеальное плато на северо-востоке от крепости Грозной, казалось, не имело существенной исторической значимости почти столетие. И только в середине минувшего века об этом селении заговорили в полный голос. Сначала в стране под названием СССР, а спустя пятьдесят лет о Ханкале услышал весь мир. Но обо всём по порядку.

В 1942 году танковые армады вермахта рвались на Кавказ – к нефтяным запасам. Нависла смертельная опасность над Грозным и Малгобеком. Было принято решение в срочном порядке разместить посадочные площадки фронтовых авиаполков, наносивших удары по врагу и воевавших в небе с асами люфтваффе. Именно отсюда, с полевого аэродрома Ханкалы, не раз взлетал на самолёте П-2 бомбить танковые колонны врага боевой штурман Николай Трошев, отец будущего командующего Объединённой группировкой войск в Чечне легендарного генерала Геннадия Трошева. А после заката солнца от станицы Ассиновской взмывали в небо лёгкие бомбардировщики, прозванные немцами «ночными ведьмами».

Семьдесят лет назад у подножия сопок почти в авральном порядке была размещена военная база, переброшен авиационный полк дивизии ВВС, впоследствии дивизии ПВО в составе Бакинского округа войск противовоздушной обороны. В этом полку начинал офицерскую службу прославленный лётчик-космонавт дважды Герой Советского Союза В. Комаров. После его трагической гибели 24 апреля 1967 года на одном из домов Ханкалы, где проживали военные лётчики и члены их семей, установили мемориальную доску и рядом памятник. Эти почётные реликвии я видел сам, когда впервые побывал в Ханкале в начале 80-х годов прошлого века. К тому времени на постоянной основе здесь уже размещался учебный полк Ставропольского лётного училища.

У ханкалинцев осталась добрая память об однополчанине. Они чтили священные реликвии прошлого и бережно ухаживали за памятником. Но короткая память оказалась у бывшего генерала-лётчика советских времён Д. Дудаева. С 91-го по 95-й год он собирался разместить здесь авиацию Ичкерии. В эти годы наверняка и памятник убрали, и мемориальную доску выкинули. Потому что, когда я оказался в Ханкале снова (уже в начале 95-го года), эти реликвии исчезли. Остались только двухэтажные дома лётного состава, офицерская столовая да солдатский клуб. Даже бомбёжки и артиллерийские снаряды начавшейся войны не смогли разрушить полностью инфраструктуру лётного военного городка. В советские времена строили основательно, на совесть.

Весной 1995 года в Ханкале разместился штаб Временных объединённых сил федеральных войск в Чечне. Старое, ещё пятидесятых годов, двухэтажное здание (сам штаб), окружённое со всех сторон бетонными блоками, масксетью, металлическими ежами. Перед КПП, по правой стороне – огромный плакат с призывом любить Родину – Россию и до конца выполнять свой воинский долг. Ещё правее, перед выходом на вертолётную площадку – могила неизвестного русскоязычного человека с одной ногой. Примерно так было написано на табличке. С левой стороны – огромное поле, заставленное кунгами и палатками. Здесь расположены штабы различных силовых ведомств. Недалеко от штаба расположены аэродром (в советское время считавшийся одним из лучших в Северо-Кавказском военном округе), садовые заброшенные дачи и железнодорожная станция. А вокруг всего этого хозяйства – хорошо укреплённый район с врытой в землю техникой и минными полями. На въезде – блокпосты и КПП.

В любое время суток Ханкала напоминает растревоженный улей. Тысячи людей в камуфляжной форме снуют по периметру военной базы, натужно урчат моторы тягачей и движки электростанций. По ночам нередко можно услышать артиллерийскую канонаду, так называемый беспокоящий огонь. Ранней весной и в зимний период коптят печки-буржуйки, дикая осенняя распутица сменяется жарким, душным летом.

Ханкала – ещё не война. Так считали солдаты и офицеры, прошедшие фронтовыми дорогами Чечни. Действительно, в этом своеобразном безопасном оазисе можно было спокойно просидеть три или шесть месяцев служебной командировки и ни разу не побывать на передке. Зато вернуться домой, в свою часть с новой звездой на погонах или наградными листами.

Мой хороший приятель из штаба внутренних войск рассказал весьма интересный случай из практики прикомандированных офицеров, преимущественно из Первопрестольной: «Один крупный тыловой начальник в полковничьих погонах всю командировку из Ханкалы носа не высовывал. Ходил с важным видом и ругал всех за грязные берцы и несоблюдение формы одежды. И пришлось ему всё-таки съездить в Грозный: новую форму ребятам отвезти, а заодно воду, еду и боеприпасы. Едем в составе колонны, подъезжаем к „мёртвому“ городу. Надо сказать, что в то время стрельба была обычным явлением. Полковник, услышав выстрелы, приказал всем занять круговую оборону и отражать нападение. Мы посмеялись (про себя, конечно), но оборону заняли и постреляли в воздух от души. Хорошо, хоть свои не накрыли. Но по-настоящему смешно было позже, когда в конце командировки приехал заместитель министра и на общем построении зачитал приказ о награждении полковника именным боевым оружием. В наградном листе было сказано следующее: „В пути следования колонны военнослужащие подверглись нападению со стороны превосходящих сил боевиков. Полковник С. организовал круговую оборону, а затем, рискуя жизнью, личным примером увлёк бойцов в атаку. Часть боевиков была уничтожена, остальные рассеялись“».

Что уж греха таить, такие примеры бывают во время любых локальных конфликтов. Чеченская война не стала исключением. Да и крылатая поговорка: «Кому – война, а кому – мать родна» ещё никем не отменялась. Для абсолютного большинства военнослужащих группировки Ханкала стала лишь местом временного пристанища. Отсюда грунтовые и разбитые асфальтированные дороги вели в Аргун, Шали, Дачу-Борзой и другие населённые пункты республики, где шла настоящая война.

Впрочем, рисковали жизнью и постоянные обитатели военной базы. Ежедневно, в любую погода взлетали вертолёты, унося с собой разведывательные группы, урча моторами, уходили колонны с людьми и продовольствием, вооружением и боеприпасами.

Не все возвращались. Заметной приметой того времени можно считать, что в ханкалинский полевой госпиталь прибывали груз-200 (убитые) и груз-300 (раненые).

Ханкала стала местом временного обитания и для многочисленной журналистской братии. Здесь можно было получить достоверную информацию. Отсюда к местам своих репортажей отправлялись телевизионные группы. Вспоминает постоянный обитатель здешних мест, фронтовой репортёр программы «Вести» Александр Сладков: «Мы всё чаще бываем на Ханкале. Она обрастает войсками. Там штаб. Формируется группировка. Работы – море. Единственная печаль для нас – это КПП. Вечно дежурный лейтенант, мордатый десантник пускает каждый раз чуть не с боем:

– Не положено!

– Вот пропуска у нас.

– Ваши ожидающие должны встретить, сопроводить.

– Кто встретит?! Генерал? Ему сюда бежать?!

С генералом я, конечно, перебарщивал: ведь я даже не знал, кто на базе самый главный. Позже познакомился, даже подружились.

…Батальон Долговидова тоже стоял на Ханкале. Рядом с вертолётной площадкой. Сидим как-то в теньке с лётчиками и медсёстрами. Пьём чай. Вдруг одна говорит:

– Эх, вот бы сейчас вишни попробовать.

Долговидов сразу вызвал разведчиков:

– Ребята, возьмите вон ведро – наберите вишни!

– Ой, у меня и взамен-то ничего нет!

– А вы вальс танцевать умеете? Станцуете со мной?

– Станцую, если музыка будет.

Долговидов подмигнул вертолётчикам:

– Запустите машину!

И вот картинка запомнилась: на бетонной площадке, в мае девяносто пятого, танцевали вальс два человека. Она в туфельках и белом халате, он – в тяжёлых сапогах и выцветшем камуфляже. А вместо музыки им шелестел вертолётный двигатель. Почти в такт. Во всяком случае, им так казалось».

В Ханкалу часто прилетали высокие гости: от чиновников и политиков разных уровней до президента страны. Борис Ельцин прибыл в конце мая 96-го и сразу объявил об окончании войны и победе федеральных войск. Ему не поверили. Через два месяца боевики захватили Грозный. Из Ханкалы двинулись на выручку.

Несколько штурмовых отрядов из состава 205-й мотострелковой бригады пробивались в город под шквальным огнём боевиков. Пробились. Эвакуировали раненых и журналистов из Дома правительства. В том бою погиб командир батальона капитан Станислав Кравцов. А ведь уже готовы были документы для его поступления в академию, да и майорские звезды были на подходе. Я познакомился с ним в первых числах августа. Настоящий, волевой мужик. Был…

Досталось и мотострелкам 136-й бригады. Прорвавшись в центр города, заняли круговую оборону. А в одном из боёв закончились боеприпасы. Примкнули штык-ножи к автоматам и бросились в прорыв. Боевики ошалели. Не ожидали такой дерзости! В панике оставили многоэтажное здание.

В тех боях бригада потеряла четверых. Среди них – командир инженерно-сапёрной роты капитан А. Кулик. Мне довелось познакомиться с ним в мае 96-го, когда брал интервью для будущего материала. Показался мне немногословным и основательным офицером. Подчинённые его уважали. Он берёг каждого. Сам не уберёгся. Тело Кулика и его боевых товарищей доставили в полевой госпиталь на Ханкалу. Оттуда – на малую родину.

Основной поток раненых пришелся на Ханкалинский госпиталь именно в период с 6 по 13 августа, в самый разгар боёв. Сюда поступило 689 человек. За один день доходило до 200 человек! Основная нагрузка выпала на хирургов. Круглые сутки проводились операции. Назову поимённо тех, кто в те тяжёлые дни не отходил от операционных столов, спасая жизни солдат и офицеров. Это полковник Виктор Юркевич, подполковники Валерий Зуев, Эльбрус Фидаров, майоры Валерий Бауэр, Игорь Власенко, Сергей Шаховалов, Николай Сердюков, Сергей Селезнёв, Юрий Мартынюк, капитаны Александр Раутов, Михаил Осипенко, старшие медсестры Виктория Горева, Татьяна Гончарова, Вера Гусейнова, Татьяна Кутей.

Бригада хирургов за три месяца работы госпиталя провела порядка двухсот операций. А майор Бауэр – 300! Напомню, что годовой объём для хирургов в обычных условиях составляет около 150–200 операций. Были и такие, которые выполнили сложнейшие операции, не имеющие в мире аналогов. Например, Зуев и Фидаров оперировали рядового А. Назаренко. Доставлен тот был с пулевым ранением брюшной полости. Множественные повреждения внутренних органов, кишечника и, самое страшное, нижней полувены. Шанс выжить – один из тысячи.

Операция длилась шесть часов. Парня удалось спасти. Он выжил!

Возможно, именно в те августовские дни кто-то из бардовских армейских исполнителей сочинил песню, которая заканчивалась словами: «…Из ада вырвется страна, когда закончится война. Ну, а пока нас ждёт Ханкала».

Этот бывший посёлок и пригород Грозного стал местом переговоров и подписания первых соглашений между А. Лебедем и А. Масхадовым. Так получилось, что как раз из Ханкалы, где принимались важные решения о ходе боевых операций, фактически и начался вывод войск. Последний батальон покинул военную базу 31 декабря 1996 года.

Через три года войска сюда вернутся. Но это уже совсем другая история!

Эх, Ханкала, Ханкала…

Первый номер газеты группировки российских войск в Чечне «Защитник России» вышел 15 февраля 1995 года. Форматом А4, на восьми страницах. По оргштатным структурам газета считалась армейской. В войсках её называли фронтовой.

В первый состав редакции вошли майор Натиф Гаджиметов, капитан Александр Антонюк, старшие лейтенанты Игорь Свинцов, Дмитрий Семёнов, Вячеслав Алимичев, Дмитрий Девятов. Мне доверили стать редактором. Признаться, мало, кто изъявлял желание добровольно отправиться в зону боевых действий. Кадровики просто разыскивали «счастливчиков» по всей стране – от Забайкалья до Калининграда. Кого-то удалось уговорить, от некоторых решили избавиться, мол, «залётчики», лишний балласт. Но в итоге собрали всех вместе и отправили во Владикавказ, где на базе бывшей типографии военного училища готовили первый выпуск газеты. Его предстояло отпечатать на старом оборудовании, оставшемся ещё с советских времён.

В спешном порядке нашли линотиписток, верстальщиков, корректоров. Затем напросился на работу местный фотограф, который болтался за штатом нескольких изданий. Он был самым пожилым среди нас. Его длинная благообразная борода с проблесками седины подчёркивала года и придавала солидность. Глубоко верующий человек, он первым делом напросился в командировку в Грозный, чтобы сделать фоторепортаж о разрушенной русской православной церкви и её прихожанах.

Какой-то боевой опыт имели только двое из нас – редактор и его заместитель. Натиф Гаджиметов прошёл Афганистан, не раз ходил на «караваны». Мне удалось приобрести информационный (в некотором роде) опыт в условиях локальных конфликтов. Начальник пресс-центра в зоне чрезвычайного положения на территории Северной Осетии и Ингушетии Владимир Солодин учил меня нюансам работы журналиста в горячих точках. Кроме того, мы с Гаджиметовым в советское время успели послужить в дивизионной газете в Грозном. Знали в какой-то мере обычаи и нравы горских народов, улавливали их менталитет. Я, конечно, в меньшей степени, а Натиф Надирович родился и вырос на Северном Кавказе.

Но фишка была ещё в другом. Первый состав «Защитника России» составляли выпускники факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Уникальный своего рода военный вуз. Там основательно готовили будущих военных журналистов, в том числе стрелять из всех видов стрелкового оружия, водить танки и боевые машины. Принадлежность к ЛВВПУ как-то сплачивала, объединяла, помогала разобраться в сложных политических интригах того времени. Ведь, по сути, все мы работали в условиях, когда армию, втянув в чеченский конфликт, тут же стали «нести по кочкам», всячески принижая её роль и значение.

В общем – лиха беда начало. Пришло время не просто локальных войн, но и информационных. Правительство страны практически не имело времени подготовить информационное поле для обеспечения народной поддержки использования Вооружённых сил для разрешения чеченского военного конфликта. В средствах массовой информации велась противоречивая полемика, что препятствовало выработке у большинства населения страны твёрдой позиции в отношении войны в Чечне, а также убеждённости в необходимости применения войск для разрешения кризиса.

Развёрнутая в СМИ небывалая кампания, формирующая искажённое представление о роли и месте армии в решении сложной задачи по разоружению незаконных бандформирований, наряду с выступлениями руководителей ряда российских регионов и депутатов Госдумы с критикой действий федеральной власти и силовых структур, протестами комитетов солдатских матерей и некоторых общественных организаций и правозащитников, крайне негативно сказывались на морально-психологическом состоянии воюющей армии.

Я напомню, что многие отечественные издания (например, «Московский комсомолец», «Сегодня») приоритетной темой выбрали ужасы боевых действий, потерь и жертв, нарушений прав человека со стороны армии. Замешенные на эмоциональной подаче общественных акций протеста, шаткого положения экономики, армии и угрозы терактов, эти вопросы будоражили читателей, отвлекали от сути происходящего, навязывали мнение автора. Создавалось ощущение, что эти издания соревнуются в хлёсткости эпитетов, смаковании смертей и мучений, жестокости и разрушений. Стремительно росло число статеек, где армия представала перед читателями только в формате безудержной критики и оценочных суждений без фактов. Авторы возвели в антикумиры людей военных, генералов и офицеров, старались половчее изобразить общую нежизнеспособность федерального правительства и армии, провоцируя в обществе протестные настроения.

Надо признать, что благодаря этим акулам пера цели достигались. Во-первых, человек в погонах перестал восприниматься как защитник своего Отечества. Во-вторых, увеличилось число уклонистов и дезертиров. Даже в офицерской среде. Вереницы солдатских матерей, осаждавших контрольно-пропускные пункты воинских частей с призывами не посылать своих сыновей в Чечню, стали привычным явлением. Первая чеченская война расколола наше общество пополам. Не без участия представителей четвёртой власти.

Справедливости ради стоит отметить, что, например, «Российская газета», регулярно поступавшая в войска группировки, не забывала о своём «официальном» статусе и выражала позицию федеральной власти. Однако в определённой степени дистанцировалась от армии и силовых ведомств. Например, всеми средствами обходила сложнейшую тему поддержки сепаратистов со стороны части мирного населения, участия в боевых действиях иностранных наёмников. Хорошо, что хоть широко освещалась тема предоставления жителям республики гуманитарной помощи. За кадром, правда, осталось то, что «гуманитарка» не всегда доходила по назначению, а часто оставалась у боевиков.

Газеты и журналы Министерства обороны оказались чуть ли не единственными, кто выступал в защиту армии. И не потому, что защищали честь мундира. Просто лучше других изданий понимали и сознавали высокую степень ответственности, которая в одночасье свалилась на плечи военных в то противоречивое время. Эти газетные публикации, как говорится, пахли порохом, вызывая иные зрительские эмоции: сочувствие общества к действиям армии. Рассказывали профессионально, с военной точки зрения о геройских подвигах солдат и офицеров, которые ценой своей жизни исправляли провальные решения некомпетентных политиков.

Назначая меня на должность редактора газеты «Защитник России», никто не инструктировал и не добивался от меня понимания важности сложившейся ситуации. В общем, не было такого, как у В. Высоцкого: «…и инструктора послушал, – что там можно, что нельзя». Правда, в воспитательных структурах округа (бывшее политуправление) постоянно напоминали, что первый номер должен выйти 15 февраля. Почему ни днём раньше ни днём позже, до сих пор не пойму.

Мы выпустили газету в указанный срок. Помогли коллеги из республиканской газеты «Северная Осетия»: изготовили логотип и клише со снимками. Саша Сапронов, корреспондент «Военного вестника Юга России», написал большой материал о десантниках, воюющих в Чечне. Когда печатался тираж, в типографии вдруг погас свет. Крутили ремень плоскопечатной машины вручную. Старались успеть к утру. Под парами стоял военно-транспортный вертолёт Ми-8. Седовласый майор Витя из почтово-фельдъегерской службы нервничал, потому что газету приказали доставить в штаб группировки. Ему сказали, что читать её будет сам министр обороны!

Уж не знаю, читал ли пахнущий типографской краской первый номер «Защитника России» генерал П. Грачёв, но вскоре газету читали в войсках группировки. Солдаты и офицеры на войне, как правило, телевизор не смотрят. Они ждут газеты. В первую очередь их интересовала не общественно-политическая ситуация вокруг Чечни, а то, что напишут о них. О тех, кто находился на передовой. Причём правду. В окопах фальшь видна сразу. Недавно прочитал книгу известного репортёра, прошедшего практически все горячие точки, Александра Сладкова «Обратная стороны войны». В ней есть и глава о нашей фронтовой газете. Приведу выдержку:

«Новую газету назвали бесхитростно – „Защитник России“. И, о чудо, её стали любить. Обычно газеты в группировке сразу сгружали в сортиры, для гигиенических нужд. А эту передавали из рук в руки. Почему? Да там не писали фуфло. Не рассказывали солдатам о генералах, а делали наоборот. Где-то эзоповым языком, где-то напрямую, но говорили правду. А куда редакции отступать, дальше Чечни не пошлют. Репортёры „Защитника“ лазали вдоль всей передовой. И в отчётах везли обратно не мнения, предположения, комментарии, а то, что видели своими глазами. В нашей палатке эти репортёры не жили. Алёхин не давал им покоя, и они всегда были в пути…»

Не скрою, приятно слышать добрые слова от такого маститого журналиста, который в свои пятьдесят с хвостиком продолжает блестяще выполнять сложнейшие редакционные задания в Сирии и на Украине.

А запретных тем для нас не существовало. Старались объективно освещать чеченскую войну, со всеми её плюсами и минусами. Поэтому заслужили доверие у своего главного читателя – солдата и офицера. Да и высокое начальство, надо признать, не вмешивалось в редакционную политику. Только воспитательный отдел замучил всевозможными методичками. Но я уговорил их издавать подобную макулатуру отдельно, вместе с газетой отправлять в войска.

Сменяя друг друга, военные журналисты «Защитника России» постоянно находились в районах боевых действий. В редакции оставалась только дежурная смена (2–3 человека), которая готовила выпуск очередного номера еженедельника. Ребята старались успевать везде: у десантников и морпехов в горах, в цепи блокирующих банду Радуева в Первомайском, на блокпостах мотострелков в пунктах временной дислокации, на всевозможных переговорах по примирению.

Приходилось трудиться в составе временного пресс-центра группировки. Материалы наших корреспондентов охотно печатали ведущие военные газеты, включая «Красную звезду» и ряд других авторитетных изданий. Даже фильм подготовили с помощью Ирины Таболовой, руководителя информационного агентства «Иринформ». Его показал Первый канал (в то время ОРТ).

Помню, как командующий 58-й армией генерал Геннадий Трошев, побывавший на годовщине «Защитника России», назвал сотрудников газеты «нашими, окопными ребятами». Впору было надевать корону на голову. Не надели, не зазвездились, старались всегда оправдывать высокое доверие читателей. А когда молва о существовании такой газеты распространилась далеко за пределами воюющей Чечни, к нам стали подтягиваться журналисты различных газет и телевидения, чтобы узнавать достоверную информацию, подробности и детали того или иного события, боевой операции. Мы делились. И сами приобретали опыт у коллег.

Войну в Чечне назвали не только необъявленной, но и телевизионной. Федеральные каналы широко освещали события. Не всегда, правда, объективно и достоверно. А когда ведущие новостных выпусков, делая словесную подводку к сюжету, с гордостью сообщали о том, что репортаж подготовлен военным (фронтовым) журналистом Петровым или Сидоровым, меня хватал Кондратий. Как так?! Небось и в армии не служил, не говоря уже о ЛВВПУ, а его причисляют к военным.

Термин «военный журналист» относился прежде всего к тем, кто носил офицерские погоны на плечах и находился в штате военных изданий. Первая чеченская война такие различия стёрла. И по праву. Любой журналист, приехавший на войну, причём далеко не в первую командировку, мог считать себя военным репортёром. Одно дело, когда сочиняешь страшилки и небылицы, не покидая пределов Садового кольца. Совсем другое, когда находишься под пулями и разрывами снарядов в боевой обстановке. Да и как, скажите, называть Е. Кириченко, А. Минакова, И. Прокопенко, А. Сладкова, окончивших военные училища, месивших чеченскую грязь в зоне боевых действий? Или Б. Кольцова (бывшего десантника), А. Мамонтова, В. Сварцевича и многих-многих других, прошедших не одну горячую точку? Называю тех, кто хорошо известен в стране и за её пределами.

Журналисты на войне образовали свою, своеобразную касту. Или сообщество? Как угодно можно называть. Не важно, какие издания они представляли: гражданские или военные. Нередко, рискуя жизнью, они (может быть, и не догадываясь об этом!) сохранили и приумножили славные традиции фронтовых корреспондентов и кинооператоров Великой Отечественной войны.

Известные слова песни «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» – это о них. О настоящих. Без бравады.

И я горд, что военные журналисты газеты «Защитник России» заняли в этом списке достойное место.

Его детство прошло в Грозном. В частном доме на улице Коммунистическая. Рядом находилась автобусная остановка с необычным названием «Деловая».

С соседями ладили, ходили друг к другу в гости. Те времена он всегда вспоминал с особой теплотой. Наверное, поэтому Геннадий Николаевич, уже будучи кадровым офицером и постоянно переезжая из одного гарнизона в другой, всегда старался найти возможность заглянуть в родные места, посетить могилы своих родственников. Здесь – на русском кладбище – похоронены его родная сестра Любочка, бабушка, тётя и дядя.

Родом из этих мест и его мама Трошева Надежда Михайловна, терская казачка. Она познакомилась с боевым лётчиком – фронтовиком Николаем Трошевым в Ханкале в 1946 году. Через год на свет появился Геннадий. Родился уже в Берлине, вернее, на подъезде к городу. Родовые схватки начались в поезде. Надежда Михайловна направлялась к новому месту службы мужа.

Спустя шестьдесят один год легендарный генерал погибнет в нелепой авиакатастрофе под Пермью, на малой родине своего отца.

В январе 1995 года в Грозном обстановка была сложной: шли бои. Тем не менее Трошеву удалось выкроить время и побывать в родительском доме. Он располагался недалеко от стадиона «Терек», где как раз располагался командный пункт генерала. Геннадий Николаевич вспоминал: «Подъехали к дому. Всё забито, заколочено досками. Постучал. Дверь открыл молодой парень, лет двадцати семи, чеченец. Он знал мою двоюродную сестру.

– Я слово сдержал, сохранил, что смог, – сказал парень и пригласил в дом. Только в сарай попал снаряд, угол снесло, а всё остальное уцелело.

Пришли пожилые женщины, почему-то все чёрные, худые, заплакали. Одна из них меня узнала. Я когда позже матери это всё рассказал, она тоже не сдержала слёз.

Гвоздём застрял в памяти ещё один эпизод. Молодая беременная женщина с Урала приехала в Грозный к своей матери. А тут война. Рожала она под бомбёжками, в подвале. Роды принимала соседка-старуха. Я помог этой женщине выбраться из города. Её на бронетранспортёре доставили на аэродром Северный, затем переправили в Моздок, а оттуда – на Урал.

– Мы, товарищ генерал, обязательно увидимся, – трогательно пообещала она на прощание.

Не знаю, где она сейчас. Дай бог здоровья ей и её дочери, родившейся под бомбёжками в январский день 95-го».

В феврале-марте войска группировки «Юг» под командованием Трошева успешно действовали в предгорных районах Чечни, на Шалинском направлении. Немаловажной, а лучше сказать, главной особенностью проводимых войсковых операций было то, что, освобождая населённые пункты от боевиков, Трошев неукоснительно требовал от своих подчинённых не допускать разрушений жилых домов, больниц, школ и детских учреждений. Артиллерия вела огонь по выявленным целям в основном на подступах, а в самих селениях действовали штурмовые отряды и манёвренные группы.

Такого принципа Трошев придерживался всегда, в том числе при проведении последующих операций. Где-то в подсознании сверлила мысль о малой родине. Здесь он вырос, часто бывал в пионерских лагерях, расположенных по обе стороны горных рек. Может быть, в те дни пришёл к твёрдому убеждению, что боевиков с оружием надо уничтожать, а с мирным населением проводить кропотливую разъяснительную работу.

К этим мыслям он возвращался не раз, продумывая ход боевых операций. Изменилась и ситуация после затяжных, кровавых боёв в Грозном. Она требовала новых подходов в тактике войны. Взять, к примеру, связь. Связь – это нерв боя. В самом начале войны, особенно во время штурма Грозного в эфире творилась настоящая вакханалия, полная неразбериха. Хуже всего, что боевики частенько хозяйничали на наших частотах.

Трошев утвердил план начальника связи группировки полковника К. Школьникова, состоявший в том, чтобы полностью подавить радиопомехами переговоры дудаевцев. Ввели также чёткие правила радиообмена, особые позывные, которые знали только командиры, закодировали команды и особые сигналы.

Командующий опирался на офицеров, которые в своё время служили в этих местах. Например, полковники А. Куадже и С. Макаров. Они хорошо знали местность, чуть ли не каждую лесную тропу. В советские времена рядом с селением Шали располагался танковый полк мотострелковой дивизии, а также хорошо оборудованный полигон. Всё это помогло при подавлении шалинского узла сопротивления. Село, кстати, считавшееся самым крупным на постсоветском пространстве, осталось целым.

В конце марта 1995 года, когда было принято решение создать Объединённую группировку войск Министерства обороны, Анатолий Квашнин уже возглавлял Северо-Кавказский военный округ, но практически безвылазно находился в Чечне, оказывая помощь генералу А. Куликову. Он был назначен руководителем всех силовых структур, выполнявших боевые задачи в республике.

Трошев на предложение Квашнина стать первым командующим войсками Минобороны в Чечне согласился без колебаний. Затем был представлен Анатолию Куликову. В армии всегда существовала подобная практика при назначении на вышестоящую должность.

При встрече Анатолий Сергеевич Куликов напомнил Трошеву о малой родине. Спросил прямо:

– Геннадий Николаевич, я знаю, что ты родом из этих мест. Не боишься ли, что твоим родным и близким начнут мстить?

– Вы же не боитесь, товарищ генерал, – ответил Трошев. – И я не боюсь… Я пришёл сюда не для того, чтобы чеченский народ уничтожать, который хорошо знаю, а чтобы защитить его от бандитов. Надеюсь, чеченцы поймут, что я им не враг. Это во-первых. А во-вторых, если Вы с Квашниным мне доверяете, то я постараюсь не подвести…

Трошев не подвёл. В апреле начались основные боевые действия в горах Главного Кавказского хребта. Боевики, несмотря на понесённые потери на равнине, основательно готовились к горной войне. Пополнили запасы вооружения и продовольствия (они доставлялись преимущественно из Грузии), в поредевшие отряды влились наёмники и добровольцы, основательно укрепили опорные пункты, тщательно их замаскировав и выставив целую полосу минно-взрывных заграждений.

Войска группировки Министерства обороны также были готовы к действиям в горах. Командующий генерал Трошев лучше многих понимал, что в такой ситуации важен морально-психологический аспект. Чего греха таить – кровопролитные бои в Грозном с немалыми потерями в какой-то момент деморализовали армию. Хотя и не сломили её. И здесь сыграл проверенный и действенный способ – личный пример. Генерал Трошев в те дни постоянно находился на ногах, на броне, в вертолёте и даже в кабине самолёта-штурмовика. Вдоль и поперёк прощупал передний край обороны противника, нередко под самым носом у дудаевцев.

– Я просто обязан был показать личную храбрость. И не потому, что такой смелый и ничего не боюсь, – рассказывал мне Трошев. – Нет. Страх всегда присутствует на войне. Просто стремился к тому, чтобы мои подчинённые, особенно офицеры среднего и младших звеньев, преодолели нерешительность. Ведь многие из них не прошли через штурм Грозного, зато были наслышаны об ужасах тех дней.

Мотострелки и танкисты, десантники и артиллеристы, лётчики и вертолётчики действовали по всем правилам военной науки. Маневрировали, заходили в тыл противника, чётко взаимодействовали друг с другом, обеспечивали скрытность и внезапность, высаживали десант прямо в горах. Благодаря помощи разведчиков безошибочно определяли координаты так называемых кочующих танков и миномётов на автомобилях (эдакое ноу-хау боевиков).

Подробно о горной войне рассказано в других главах… В начале лета 1995 года нашим войскам удалось сломить сопротивление боевиков и захватить важные стратегические районы Чечни.

Пожалуй, это был самый значимый успех федеральных войск в первой чеченской войне, причём с минимальными потерями. Даже полевые командиры бандформирований признавали умение генералов Трошева, Булгакова, Шаманова грамотно и чётко проводить операции в горах.

Уже позднее, особенно во вторую чеченскую кампанию за Трошевым прочно закрепился статус не только окопного генерала, но и своеобразного военного дипломата. Он умел разговаривать с людьми, в частности с местными жителями: старейшинами, простыми сельскими тружениками, молодыми ребятами, чьи мозги затуманила удуговская пропаганда. И ему верили, потому что знали, что генерал сдержит обещанное слово.

Особенно такие моменты возникали во время переговоров при подходе к населённым пунктам во время боевых действий. Жители чеченских сёл и городов знали, что генерал – их земляк, поэтому зачастую находили общий язык.

В результате таких контактов многие населённые пункты освобождались без единого выстрела. Местные жители сами выдавливали бандитов и непримиримых из селений. Да и сами боевики стали переходить на сторону федеральных сил.

Не случайно десять лет назад жители Грозного одобрили решение руководителя Чеченской республики Рамзана Кадырова назвать одну из улиц города в честь своего земляка – Геннадия Николаевича Трошева.

Хочу сказать, что улица в Грозном – не единственная, что носит имя прославленного генерала. В Нальчике, например, в его часть назвали и среднюю школу, в которой Геннадий Николаевич учился с 1958 по 1965 год, и переименовали улицу Школьную, расположенную рядом с учебным заведением. Есть улица генерала Трошева в Краснодаре.

Мне посчастливилось прослужить, а затем и поработать рядом с Геннадием Николаевичем почти десять лет. Пять из них – в боевой обстановке. Коллеги прозвали меня бессменным пресс-секретарём генерала. Хотя такой должности в штатном расписании в то время не существовало.

В начале 2001 года я стал начальником пресс-службы военного округа и выполнял свои прямые обязанности. А до этого руководил двумя военными газетами – армейской и окружной. Мои непосредственные начальники из числа воспитательных структур особо не донимали. Правда, строго следили за тем, чтобы наша типография регулярно печатала всевозможные методички. Не более того.

А генерал Трошев живо интересовался газетой. Старался регулярно читать её. «Какую заметочку напечатали?» – часто полушутя-полусерьёзно спрашивал он меня и моих подчинённых. Слово «заметочка» у него ассоциировалась с любым материалом, опубликованным в газете, будь то репортаж или зарисовка. Потом я понял почему. Как-то Трошев показал мне альбом с фотографиями. Ещё времён своей офицерской молодости. В нём аккуратно были подклеены вырезки из различных дивизионных и окружных военных газет тех мест, где Геннадий Николаевич проходил службу. Он педантично, я бы даже сказал, с гордостью вспоминал события минувших лет, а также безошибочно называл имена военных журналистов, авторов материалов.

Неудивительно поэтому, что генерал Трошев одним из первых понял и осознал силу печатного слова, уловил суть такого понятия, как информационная война в условиях локальных конфликтов.

Первыми ощутили на себе её давление военные, участвовавшие в наведении конституционного порядка. Расхожая фраза «стрелять в спину своим» стала тогда реальностью, если говорить о том, на каком информационном фоне приходилось вести боевые действия. Обиднее всего было активное участие в информационной войне отечественных средств массовой информации. Мировому сообществу было глубоко наплевать на внутрироссийские разборки тех лет.

Сколько негатива в адрес армии выливалось тогда, одному Богу известно. Хотя надо признать, что и сами военные способствовали этому. Вернее, не столько военные, сколько те, кто в высших эшелонах Минобороны отвечал за информационное сопровождение боевых действий. Кроме запретов, а по сути цензуры, ничего не придумали.

Журналистам было трудно, иногда невозможно получить необходимую информацию. Исключение делалось только для подведомственных военных изданий. Включался своеобразный фильтр на благонадёжность, как система «свой-чужой» на боевых самолётах. Необходимо было заполучить кредит доверия. Этот путь прошли многие журналисты, фото– и кинооператоры. К примеру, Александр Сладков, Роман Перевезенцев, Алексей Самолётов, бок о бок с федеральными войсками они старались объективно освещать события. И умело это делали.

Генерал Трошев с уважением относился к таким «окопным» журналистам. Редко, когда отказывал в интервью или в комментарии. Выкраивал минутку, чтобы дать синхрон в острый новостной сюжет. И мог безошибочно отличить «глянцевого» репортёра, ни разу не побывавшего в солдатских окопах, от настоящего, боевого.

Так получилось, что именно с подачи Трошева я втянулся в информационный водоворот. Об этом подробно рассказано в главе «Провокация в Ингушетии». Просто добавлю, что с того момента Геннадий Николаевич всячески поощрял, чтобы редактор армейской газеты делал новостные репортажи на федеральных телеканалах.

В этом вопросе очень помогла, а точнее, подключила меня к этой работе Ирина Алексеевна Таболова. Журналист с богатейшим опытом и настоящий профессионал своего дела.

Ещё в советское время она готовила на Северо-Осетинском телевидении программы для Центрального телевидения СССР, в начале 90-х возглавила информационное агентство «Иринформ». По сути, небольшое помещение на улице Мира во Владикавказе превратилось в своеобразный мобильный пресс-центр по освещению событий первой чеченской войны.

Здесь я монтировал сюжеты для федеральных телеканалов, отсюда передавались материалы на ленты информагентств РИА «Новости» и Интерфакс, подготовленные журналистами В. Гутновым, Л. Гукасяном, А. Казаковым. Боевая деятельность созданной 58-й армии, которую возглавил генерал Трошев, получила широкое освещение в СМИ федерального, общероссийского формата вещания.

Конечно, всей проблемы в объективном освещении чеченской кампании наши инициативы не решали. Но начало было положено. Мы стали первыми ласточками в создании системы качественного информационного обеспечения. Её усовершенствовал и внедрил полковник Яков Фирсов, начальник пресс-центра Северо-Кавказского военного округа (затем один из руководителей пресс-службы Министерства обороны). Эта система, апробированная в первую чеченскую кампанию, уже вовсю использовалась во время второй чеченской войны. И не раз выручала!

А генерала Геннадия Трошева пишущая и снимающая журналистская братия стала называть ни много ни мало – главным ньюсмейкером чеченской войны. Такого признания не удостаивался ни один армейский военачальник.

В разгар боевых действий вертушка командующего постоянно перелетает из одного места в другое, туда, где расположены подразделения группировки наших войск. Короткие совещания с офицерским составом, работа с картами прямо на переднем крае. И, конечно, беседы с обычными солдатами. Такого правила генерал старался придерживаться всегда.

Выйдя из палатки, Геннадий Николаевич обратил внимание на группу солдат. Разгорячённые, чумазые, испачканные непролазной осенней распутицей. Трошев подходит к ним, улыбается, подбадривает. Интересуется бытом в боевых условиях, питанием. Потом традиционное: есть ли личные вопросы. Все молчат. Генерал уже даёт команду вертолётчикам запускать двигатель, как из строя выходит небольшого роста солдат в бронежилете огромного размера. Казалось, ещё немного, и стальные пластины броника вдавят бойца в грязь.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться?

– Обращайся, разрешаю! – Трошев внимательно смотрит на солдата. Еле заметная улыбка на его лице сменяется некоторым удивлением.

– Товарищ генерал, нельзя ли мне выдать бронежилет по размеру? В этом неудобно. Большой он мне.

Стоящие рядом солдаты оживились, заулыбались. Словно из-под земли, точнее, из грязи перед командующим вырастает командир подразделения и спешно докладывает, что на его подчинённом солдате – самый маленький из существующих в армии бронежилет, меньше не бывает.

– Блин, сынок, ты же слышал, да? Где же я тебе меньше найду? В «Детском мире» их не продают!

Все хохочут, включая и маленького солдата.

Уже в вертолёте Трошев сокрушался.

– Ну зачем было призывать такого и отправлять на войну, ты мне объясни, а? – спрашивает он у Александра Абраменко, корреспондента НТВ. И не дождавшись ответа, огорчённо машет рукой.

Трошев был близок к обыкновенному солдату войны. Мог запросто отобедать в походной солдатской столовой, попить крепкого чая из обыкновенной алюминиевой кружки. В редкие минуты отдыха составить компанию не только офицерам, но и солдатам у костра или рядом с печкой-буржуйкой. Бывший старшина роты, участник боевых действий Сергей Чурсин, живущий ныне в Белгородской области, не раз рассказывал мне: «Вы знаете, Тимофеевич, на войне мы видели не только своих командиров, но частенько пересекались с командующим Трошевым. Прилетая к нам на передний край, общался с нами порой больше, чем некоторые подполковники и полковники…»

Март 95-го. Войска Южной группировки ломают «через колено» сопротивление боевиков в предгорьях. Командующий не засиживается в штабе. За один день успевает побывать в разных местах: на огневых позициях артиллеристов, на командном пункте пехотинцев, в развёрнутом полевом госпитале. В тот раз вернулся затемно.

Густой туман спустился с горы Гойтенкорт. Селение Шали, хорошо просматриваемое с этих мест в дневное время, погрузилось во мрак. Заснуло.

В штабе кипела работа. Офицеры оперативного отдела наносили на карте последние штрихи, уточняли донесения разведки.

Начопер полковник В. Кондратенко докладывал бойко, даже весело. Трошев сразу заметил блеск в его глазах, даже уловил игривую интонацию.

– Знаю, что пашете без передыха, – рубанул Трошев. – Претензий у меня к вам нет. Но разрешаю расслабиться только после восьми вечера.

– Так повод есть. И весьма серьёзный!

– Какой?

– Товарищ командующий, с днём рождения!

Геннадий Николаевич даже присел. Внимательно посмотрел на Кондратенко и других офицеров штаба. А затем вновь на Кондратенко. Словно прочитав крылатую фразу одного из героев фильма «Ликвидация»: «Давид Маркович! Так вам наливать?»

– Вот черти, помните! А я подзабыл. – И засмеялся. Пожалуй, впервые за последнее время.

Тут же подсуетились тыловики. Быстро накрыли походный стол с нехитрой закуской. Опрокинули по три небольших рюмки. За здоровье командующего, за успех в предстоящей операции…

Генерал Трошев никогда не злоупотреблял спиртным, но и ярым поборником трезвости не отличался.

Всегда придерживался принципа: где, когда и с кем.

Последний раз я виделся со своим командиром 14 марта 2007 года, в день его 60-летнего юбилея. Отмечали в Москве, в банкетном зале Культурного центра Российской армии.

Геннадий Николаевич уже находился в ранге советника президента РФ. В подобных мероприятиях с участием чиновников высокого уровня частенько присутствуют казённость и официоз. На этот раз подобной помпезности и в помине не было. Вечер напоминал дружескую, непринуждённую встречу старых, добрых друзей.

Генерал не любил помпезности. Взял на себя обязанности тамады. Перед тем как кому-то предоставить слово, подробно рассказывал о тостующем. Шутил, вспоминал весёлые истории. Память у Трошева всегда была цепкая: и на людей, и на фамилии. Особенно о тех, с кем прошагал бок о бок две чеченские войны.

С Александром Сладковым мы также оказались в числе приглашённых. Юбиляр в очередной раз тепло отозвался о журналистах. Вспоминал забавные эпизоды, причём в деталях, о которых и мы уже подзабыли. Напомнил всем присутствующим, что свои книги написал с помощью военных журналистов. Далеко не каждый автор своих мемуаров отважится на такое…

Но больше мы с ним не виделись. Часто созванивались по телефону. Последний раз – за несколько дней до его гибели в небе над Пермью.

В моей памяти он навсегда сохранится нестандартным генералом, без лоска и пафоса, кипящим неукротимой энергией, чутким и заботливым по отношению к своим подчинённым – офицерам и солдатам – без разницы.

Он всегда умел выслушать и принять совет. Поэтому мне легко было решать вопросы по информационной составляющей, да и не только. Ни с одним из руководителей высокого уровня, ни до, ни после Трошева я никогда не добивался полного взаимопонимания по всем вопросам.

Светлая память Геннадию Николаевичу, окопному генералу, настоящему ньюсмейкеру чеченской войны, дипломату в погонах, настоящему человеку!

Горная война весны – начала лета 1995 года велась с безусловным успехом для частей и подразделений Министерства обороны, участвовавших в этих боевых операциях. Наверняка этот опыт потом «по косточкам» разбирали в различных военных академиях и институтах.

Генерал Геннадий Трошев к этому времени уже возглавлял Объединённую группировку войск Министерства обороны в Чечне. Уроженец этих мест, он отлично знал горы. Любопытный разговор состоялся у него с начальником главного штаба боевиков А. Масхадовым в апреле 1995-го, когда они несколько раз встречались. Командование федеральных войск не теряло надежды на то, что боевики сдадут оружие и прекратят сопротивление.

Вспоминал генерал Г. Трошев: «Боевики не думали, что мы сунемся в горы. Ещё во время первой встречи с Масхадовым я говорил ему: „Аслан, в горы я своих солдат не пошлю. Они плохо знают горы в отличие от твоих, которые здесь родились и выросли. Я буду посылать самолёты и доставать вас с воздуха“. Не знаю, поверил ли он моим словам, но, судя по радиоперехватам и оперативной информации, боевики считали, что федеральные войска сделают ставку на авиацию и артиллерию. Однако на нашей последней встрече в апреле речь зашла вновь о горах. Уже прощаясь, Масхадов заметил с нескрываемым лукавством:

– Я знаю, что ты пойдёшь в горы… Ты здесь вырос. Но остальные как? Как технику протянете?

– Найдём способ…

Масхадов усмехнулся. Он не предполагал, что у нас уже всё было готово к проведению горной операции…»

К боевым действиям в горной местности войска тщательно готовились. За несколько месяцев боёв на равнине и в предгорьях необходимо было восстановить повреждённую технику, провести техобслуживание, пополнить материальные запасы. Устали и люди. Командиры хорошо понимали, что предстоящие бои потребуют от каждого солдата и офицера максимум сил и энергии, тщательной подготовки.

Как никогда помогли и меры политического характера (имею в виду переговоры и мораторий на ведение боевых действий). Их было множество. Но в этот раз (пожалуй, единственный за два года войны) кратковременная передышка сыграла на руку не только боевикам, но и федеральным войскам.

В мае было получено добро на проведение операции. Её детали знали только несколько человек: командующий войсками СКВО генерал А. Квашнин, генералы А. Куликов, Г. Трошев и В. Булгаков. Горький опыт боёв за Грозный был учтён.

Созданные для операции три горные группировки войск одновременно выдвинулись в трёх направлениях: генерал Владимир Булгаков – Шатойское направление, полковник Сергей Макаров – Веденское, по центру наступали морские пехотинцы генерал-майора Виталия Холода.

Макаров и Булгаков были знакомы с горами не понаслышке. За плечами первого – афганская война, а второй (ещё в советское время) командовал танковым полком, расположенным в Шали. Там имелся первоклассный горный полигон.

Горные группировки наших войск действовали практически одновременно, чтобы по замыслу дезориентировать противника: у боевиков должно было сложиться впечатление, что федеральные войска станут атаковать их с трёх сторон.

Самые тяжёлые и ожесточённые бои развернулись в районах Ведено и Шатоя. Боевики крепко держались за цементный завод, что располагался недалеко от Шали. Его можно было считать своеобразным замком на входе в Аргунское ущелье. Несколько дней войска наносили удары авиацией и артиллерией, а затем штурмом овладели заводом.

Дудаевцы несли большие потери. Генерал Трошев справедливо отмечал тогда, что в те дни оперативные донесения в штаб Временных объединённых сил в Чечне больше напоминали сводки с другой войны – Великой Отечественной.

На протяжении всей чеченской кампании в той или иной форме возникал вопрос о переговорах между воюющими сторонами. Предпринимались попытки (временами успешные) создать обстановку для их проведения.

В начале первой чеченской войны инициативу проявляли военные. Например, генерал Г. Трошев несколько раз встречался с А. Масхадовым. В то время Геннадий Николаевич командовал группировкой «Юг», а Масхадов являлся начальником главного штаба всех бандформирований Чечни. Оба заранее уведомили своих начальников – П. Грачёва и Д. Дудаева, получив добро на встречу.

Она состоялась весной 1995 года в селении Новые Атаги в большом доме местного авторитета Резвана. А свели переговорщиков начальник штаба мотострелкового полка майор Сергей Чепусов (он был хорошо знаком с Масхадовым по службе в Советской армии) и «сводня» с чеченской стороны по имени Иса.

Рассказывает генерал Г. Трошев: «Меня уполномочили предъявить следующие требования:

1. Незамедлительное прекращение боевых действий.

2. Обмен всеми убитыми и пленными.

3. Сдача оружия.

4. Вывод войск с территории Чечни на административную границу.

Во время переговоров Масхадов всё время смотрел вниз, на свои руки. Было заметно, что они слегка тряслись. Скажет два-три слова и опускает голову. Нервничал. Я сразу довёл до сведения „переговорщиков“, с какой целью прибыл. Масхадов по первому вопросу ответил утвердительно. Мол, прямо сейчас дадим команду: остановить боевые действия. И тут же спросил: „А ты в состоянии дать команду на прекращение огня?“ Я ответил: „Да, в состоянии. У меня такие полномочия есть“. И по второму вопросу договорились без проблем. Что касается третьего пункта, то Масхадов был категорически не согласен. Требовал: вначале вы выведите войска, а потом мы, мол, сами организуем сдачу оружия… Так и не смогли мы тогда обойти этот камень преткновения.

Через несколько дней вновь встретились. Теперь, кроме Масхадова, присутствовали Ширвани Басаев (брат Шамиля) и Мовлади Удугов. Мы друг друга проинформировали об обмене убитыми и ранеными.

Затем Масхадов мне говорит: „Геннадий, мы с тобой военные люди, мы можем договориться не стрелять друг в друга, обменяться пленными и ранеными. Но вывести войска и сдать оружие – нет, это не наш с тобой уровень“…

Последняя встреча с Масхадовым проходила в начале апреля. Сначала обменялись мнениями официально за столом переговоров, затем уединились и часа два беседовали с глазу на глаз.

– Я советский офицер, – говорил Масхадов. – Воспитывался в советских традициях… Но как вы могли в мирное время прийти в Чечню и убивать народ?

– Нет, Аслан, я пришёл не лично с тобой бороться, не с народом и даже не с Дудаевым, а с теми бандитами, которые взялись за оружие. Где ты видел, чтобы в мирной стране вооружённые люди собирались в банды и безнаказанно грабили и убивали других?

Мы долго спорили, потом разговор зашёл о семьях. Аслан рассказал о своей жене, детях…

– А как отреагировал Дудаев на наши с тобой переговоры? – поинтересовался я.

– А никак. Он даже не спросил, о чём мы с тобой говорили… Думаю, ни ему, ни Ельцину не нужен мир…»

26 апреля 1995 года президент Б. Ельцин подписал указ «О дополнительных мерах по нормализации обстановки в Чеченской республике». Военные понимали, что объявление моратория носило чисто политический характер. Страна готовилась к празднованию 50-летия Великой Победы. В Москву прибывали многочисленные зарубежные делегации. Соответствующие приказы о прекращении огня поступили и в войска группировки. Причём ещё за неделю до президентского указа.

Мораторий соблюдали все, кроме боевиков. Гибли наши солдаты и офицеры, гибли лояльные к нам чеченцы из числа мирных жителей. Дудаевцы использовали передышку в своих целях. Они перегруппировывали свои силы, пополняли отряды продовольствием и оружием. Словом, достигнутые успехи федеральных войск в предгорьях и горах таяли прямо на глазах.

Поэтому весь ход войны принимал странный, противоречивый и непоследовательный характер. Политическое руководство страны непрерывно отдавало весьма туманные и даже странные указания военному командованию: использование военной авиации перемежалось с запретами на полёты, продвижение войск не раз внезапно тормозилось согласно устным приказам из Москвы, как правило, телефонным звонкам из администрации президента. Высокие чины всегда ссылались на указания Б. Ельцина или премьера В. Черномырдина.

Военные справедливо требовали свободы действий для уничтожения бандитов, дабы принудить их к миру, как принято сейчас говорить. А политические интриганы в Москве гудели в оба президентских уха о необходимости переговоров. Военные уже чувствовали, что война принимает с каждым днём всё более вязкий, затяжной характер, превращается в подобие партизанской войны, при которой эффективность войск резко падает. А политики – «миротворцы», без конца фабриковавшие различные варианты мирных решений, не могли найти способа обойти камень преткновения: отказ Дудаева от любых переговоров, кроме признания полного суверенитета и независимости Чечни от России. На это даже Б. Ельцин пойти не мог.

Другими словами, говорильня вокруг поиска мирных решений конфликта, зачастую пустая и бессмысленная, превращалась в то, что называется в народном фольклоре: «толочь воду в ступе» или «вить верёвку из песка».

Тем не менее при всей этой чехарде замирений и переговоров войска, когда сверху давали добро, продолжали весьма успешно действовать в горах. В начале лета 1995-го основные населённые пункты и дороги оказались под контролем российской армии. 5 июня был взят районный центр Ведено, а через неделю – Шатой и Ножай-Юрт. Казалось, что бандформирования терпят сокрушительное поражение и война подошла к концу. И тут случился Будённовск. Подробнее об этом речь пойдёт в следующей главе.

Дерзкий рейд Ш. Басаева в Ставропольский край с захватом больницы в Будённовске резко изменил ситуацию. И снова не в пользу военных. Начались бесконечные и, по сути, безрезультатные переговоры при участии прибывшей в Чечню комиссии ОБСЕ под руководством Т. Гульдиманна. Так, 30 июля 1995 года в Грозном делегация правительства РФ и представители боевиков подписали Соглашение по мирному урегулированию. Это была своего рода репетиция Хасавюртовского мира. Впервые российское руководство давало согласие на сотрудничество с Дудаевым в деле создания так называемых отрядов самообороны, которые должны были формироваться на паритетной основе и обеспечивать поддержание порядка и контроля за разоружением незаконных вооружённых формирований и отдельных граждан. Подписали также блок документов, относящихся к военной сфере. Например, механизм добровольной сдачи боевой техники и вооружения боевиками, освобождение пленных, а затем и вывод с территории республики частей и подразделений федеральных войск.

Однако подобные заигрывания с боевиками привели к удручающим результатам, когда все прежние достижения российской армии были сведены практически к нулю: за время действия этого моратория боевикам из разрозненных и деморализованных отрядов удалось сколотить крупные группировки, пополнить их добровольцами. Люди в горах вновь взялись за оружие.

Мне не раз доводилось наблюдать за тем, как происходила сдача оружия в горных районах. Несли в основном что-нибудь старое и неисправное. А позже мы узнавали, что боевики этот процесс сдачи оружия использовали с максимальной выгодой для себя, ведь местные жители за каждый сданный ствол получали деньги. Затем доверенные люди боевиков покупали на рынках новые автоматы.

В дурацком положении (иначе не назовёшь!) находились российские солдаты и офицеры. На время переговоров им строжайше запрещалось реагировать на вооружённых чеченцев. А боевики снова рассредоточивались по всей территории Чечни. Сам наблюдал такую картину в горном селении Шали. Колонны вооружённых людей с радостными криками: «Аллах акбар!» и стрельбой в воздух едут мимо блокпоста федеральных сил. «Какое странное перемирие, – стискивают зубы солдаты, – нас окружают, а мы скалим зубы и пытаемся вежливо улыбаться». Такая картина наблюдалась везде на горных дорогах, где боевики перекочёвывали на равнину.

Длительное пребывания войск в пунктах временной дислокации, пассивность в разоружении бандитов, возросшее число так называемых небоевых потерь на личный состав действовали деморализующим образом. Положение «ни мира, ни войны» рано или поздно скажется на дисциплине. Участились случаи мародёрства, пьянства, особенно из числа контрактников. А были случаи и похлеще. Один прапорщик пытался продать боевикам ни много ни мало, а реактивную установку «Град». «Отличились» и другие тыловики. Слили по предварительной договорённости с боевиками бензин из бензовозов. А затем расстреляли из гранатомётов машины, списав всё на боевые действия. Хорошо, что это дело вовремя раскрутили органы военной прокуратуры!

Одним из трагических аккордов таких вот мирных переговоров стало дерзкое покушение на командующего Объединённой группировкой федеральных войск генерала А. Романова. 6 октября 1995 года почти в центре Грозного при проезде в тоннеле под железнодорожным мостом в районе площади Минутка уазик командующего был взорван радиоуправляемой миной. Сам генерал получил тяжелейшие ранения и навсегда выбыл из строя.

Спустя некоторое время генерал Геннадий Трошев рассказал мне любопытную историю в связи с покушением на своего боевого товарища.

От машины командующего мало что осталось. Мощность взрыва составляла 30 килограммов в тротиловом эквиваленте. В бессознательном состоянии генерала Романова доставили в военный госпиталь Владикавказа.

После покушения на генерала Романова (кстати, одного из немногих генералов, который ратовал за исключительно мирное разрешение чеченского конфликта) переговоры сочетались с активными боевыми действиями.

Этот год вместил в себя успехи федеральных войск в горных районах, взятие неприступной крепости Бамут. С другой стороны, нельзя забывать попытку захвата боевиками Гудермеса и Грозного.

Непонятная война продолжалась. Гибли люди: чеченцы и русские, мирные жители и военные…

В начале июня 1995-го я оказался в Ханкале. Пытался перехватить командующего Объединённой группировкой войск Минобороны генерала Г. Трошева. Генерал проводил боевую операцию в горах, застать его в штабе было трудно. Но всё же удалось. Он сумел выкроить для военной газеты полчаса своего драгоценного времени. В конце интервью похлопал меня по плечу и весело подмигнул:

– Прилетай 14 июня и фотокора с собой прихвати. Будет интересно…

Однако никто из нас и предположить не мог, чем запомнится 14 июня… Тот день вошёл в историю чеченской войны своими трагическими последствиями. Вся страна испытала шок. А её граждане, может быть впервые за многие годы, почувствовали себя уязвимыми и незащищёнными.

Дерзкий, сокрушительной силы рейд боевиков Басаева готовился заранее и имел эффект разорвавшейся бомбы. На двух большегрузных автомобилях КамАЗ и легковой автомашине, миновав с десяток блокпостов в Чечне и за её пределами, проехав по дорогам Ставрополья порядка 150 километров, Басаев со своим отрядом из так называемого абхазского батальона ворвались и захватили Будённовск.

Боевики предусмотрели всё, даже переоделись в камуфляжную форму военнослужащих Российской армии. Имели при себе документы и путевые листы. Естественно, фальшивые. Якобы перевозили груз-200 – тела погибших солдат и офицеров. Это позволило им практически беспрепятственно добраться до Будённовска. А ещё они платили на блокпостах деньги, чтобы у милиционеров не возникало лишних вопросов. Позже, когда Басаев направо и налево раздавал интервью журналистам, он подчёркивал, что, мол, если бы было больше денег, они добрались бы до самой Москвы!

В самой колонне находилось около пятидесяти боевиков во главе с Басаевым. Остальные пробирались в город заранее, мелкими группами и ожидали прибытия основного отряда с оружием и боеприпасами.

На подъезде к Будённовску колонну остановили милиционеры и потребовали досмотреть груз. Получив отказ, решили сопроводить машины в городское управление МВД. При подъезде к зданию боевики открыли огонь, убили часовых, ворвались в помещение и расстреляли сотрудников милиции. Спастись удалось только одному парню. Он находился за пультом и успел закрыться в комнате следственного изолятора, захлопнув за собой металлическую дверь.

Затем бандиты рассыпались по городским улицам и стали врываться в дома, вытаскивать мирных жителей и сгонять их в помещение городской больницы. Особое внимание террористы уделили дороге, ведущей в военный городок вертолётчиков. Он располагался недалеко от города. Именно оттуда пришла первая помощь горожанам. Услышав стрельбу, группа вертолётчиков на небольшом автобусе выехала в город. Однако напоролась на засаду боевиков. Завязался бой. Несколько вертолётчиков погибли, остальные получили ранения. Их захватили боевики в плен и доставили в городскую больницу, где уже находились заложники.

Только к вечеру 14 июня в Будённовск были переброшены войска. Высадившись на вертолётах, спецназ стал проводить зачистку городских кварталов. Подошёл полк внутренних войск из Зеленокумска. На рассвете следующего дня прилетели бойцы группы «Альфа», сводный отряд СОБРа и министры-силовики. Рядом со зданием больницы был организован оперативный штаб.

Шамиль Басаев потребовал к себе журналистов и заявил свои условия: прекратить военные действия в Чечне, вывести оттуда российские войска. В случае невыполнения этих требований угрожал расстрелять всех собранных в больнице заложников: больных, включая рожениц, мирных жителей, захваченных в городе, милиционеров и военнослужащих (всего около тысячи человек). Чтобы показать свою решимость, бандиты демонстративно расстреляли двух пленных милиционеров и четверых раненых вертолётчиков прямо на глазах опешивших журналистов.

В Москве царили лёгкая паника и растерянность. Премьер В. Черномырдин, похоже, не знал, что делать. Он ждал указания от президента. Б. Ельцин находился в эти дни за океаном: там начиналась встреча «большой семёрки». Силовики же, находившиеся на месте трагедии, склонялись к штурму больницы. Она была окружена плотным кольцом армейских подразделений. Под прикрытием бронетехники можно было скрытно подойти к окнам больницы и ворваться внутрь.

Так и сделали. Группе «Альфа» удалось захватить первый этаж здания. Но поступила команда из Москвы – прекратить захват.

А вот сепаратисты в самой Чечне готовились к худшему. Сам А. Масхадов, вспоминая те дни, признавал, что руководство бандформирований, человек восемнадцать, сидели в тот период в секретном бункере Д. Дудаева в ожидании своей смерти. В горах они терпели поражение, и их отряды были почти разгромлены. Будённовский рейд Басаева стал для них счастливым спасением. А затем вся страна, да и весь мир слушали переговоры В. Черномырдина с Ш. Басаевым в прямом эфире: «Доброе утро, Шамиль Басаев! За нашим разговором наблюдают миллионы телезрителей. Я официально вам заявляю сейчас, заявляю перед всеми, что сейчас прекращаются все боевые действия и бомбардировки в Чечне. Организовываем переговорный процесс. Да. Вы меня слышите?»…

Штурм был отменён. Требования боевиков были частично выполнены. Власти предоставили террористам необходимое количество автобусов для переброски обратно в горы Чечни. Весь отход Басаева превратился в триумфальный марш победителей. Сам он стал национальным героем в Ичкерии.

Итог кровавых событий в Будённовске печален: 143 убитых и 415 раненых.

Можно сказать, что с того момента наступила агония российской власти в Чечне. После будённовских событий политика всё чаще вмешивалась в дела военные. Трагедия в ставропольском городе вскрыла давно назревшие нарывы и изъяны в жизни нашего общества в лихие девяностые: от коррумпированных и продажных милиционеров на блокпостах до не менее продажных политиков в Москве. Страна стремительно катилась в пропасть. И казалось, ничто её не остановит.

…Через несколько дней после событий в Будённовске я вновь оказался в Ханкале. На этот раз меня сам вызвал генерал Трошев. Предложил завершить разговор, который мы вели в начале месяца. Ему хотелось высказаться. Он размышлял о роли и месте армии в разрешении конфликта.

Будённовская трагедия его потрясла. Он старался тщательно подбирать слова. В конце разговора подчеркнул, что, несмотря на сложную и противоречивую обстановку, войска выполнят свой долг. Это время обязательно наступит.

Интервью напечатали газеты «Военный вестник Юга России» и «Красная звезда». Правда, сократили ключевые слова генерала: «Это время обязательно наступит».

Тот день, 22 февраля 1996 года, во Владикавказе был с лёгким морозцем. Я коротал свободное время, которое так редко выдавалось, в своей обители холостяка. Именно так называли этот небольшой частный дом, больше напоминающий флигель, мои знакомые журналисты, сослуживцы, приезжавшие в город, чтобы скоротать ночь-другую в ожидании военного борта в Чечню.

Домик располагался почти в центре Владикавказа, рядом с республиканским стадионом «Спартак», в небольшом дворе, где жили не только местные старожилы, но и семьи беженцев из Южной Осетии. Они ко мне и моим многочисленным командированным друзьям относились всегда по-доброму, нередко угощали осетинскими разносолами. Закуски традиционно было много. Да и выпивки всегда хватало с лихвой. Если не хватало, выручал сосед по имени Марлен. Он был запасливым мужиком (к тому же любил поговорить о «текущем моменте» с военными журналистами).

В тот выходной день я был в доме один. Смотрел телевизор. В небольшое окно, выходившее на Армянскую улицу, резко постучали. Я подумал, что это Марлен, который хочет поговорить… Но всё оказалось иначе.

– Тимофеевич, срочно вызывает командующий! Уазик стоит возле дома.

Да, это был не мой сосед, а начальник владикавказского Дома офицеров Саша Коваль. В этот раз почему-то ему доверили выполнять роль посыльного. Уже в машине он сбивчиво рассказал о причине вызова. Суть сводилась к тому, что на нашу военную колонну напали боевики, а случилось это в горах Ингушетии.

Позже, уже официально, картина нападения выглядела следующим образом. «В связи с распоряжением командующего войсками СКВО для замены частей и подразделений, входящих в состав Объединённой группировки войск, из Владикавказа выдвинулись два батальона. Один из них – в направлении чеченского селения Бамут. 22 февраля батальон попал в засаду на территории Ингушетии в районе населённых пунктов Галашки и Аршты. Завязался бой. Российские военнослужащие понесли потери. Погибли 12 человек и 32 ранены. Погиб командир батальона подполковник Э. Тиникашвили».

Командующий 58-й армией генерал Г. Трошев встретил меня настороженно. Мне показалось, что ещё немного, и он сорвётся на крик.

– Ну и где твои хвалёные писаки, – бросил на меня пронзительный взгляд Геннадий Николаевич. – Видишь, какая каша заваривается! Надо что-то делать. Армию опять подставляют. СМИ уже вовсю трубят о нашем вторжении в Ингушетию! Алёхин, поднимай все свои связи (с прессой, разумеется. – Прим. авт.), находи выходы на федеральные каналы. И через два часа встречаемся!

Конечно, я не стал в ту минуту объяснять своему командиру, что никто, кроме нескольких моих подчинённых из газеты «Защитник России», переломить ситуацию информационно просто не в состоянии. Выручить могла только Ирина Таболова – руководитель информационного агентства «Иринформ». Они активно работали с ведущими федеральными телекомпаниями, частенько давали сюжеты в Москву.

К счастью, Ирина Алексеевна оказалась на месте. Она была уже в курсе событий. Рассказала об информационной истерии, которая, как снежный ком, накатывалась со всех ведущих СМИ страны. Естественно, обвиняли во всём армию. Причём с подачи уже подготовленных ингушских и приплаченных журналистов федеральных изданий. Хотя никто из них ещё не успел побывать на месте трагедии. Своеобразными ньюсмейкерами выступали в тот момент президент и вице-президент Ингушетии Р. Аушев и Б. Агапов.

Созвонились с генералом Трошевым. Ирина Алексеевна вкратце рассказала своё видение ситуации, пояснила, как в сложившейся ситуации лучше действовать. Трошев согласился. Обещал всяческую поддержку. Мы с оператором агентства Лёшей Казаковым направились в штаб, чтобы вместе с командующим ехать в Назрань на заседание Совета безопасности республики Ингушетия. Другой оператор Олег Дубинин умчался к месту недавнего боя. Нужна была картинка, а к ней – свидетели, очевидцы и доказательства. Словом, работа закрутилась.

В машине по пути в столицу Ингушетии Геннадий Николаевич кратко пересказал мне состоявшийся у него накануне разговор с вице-президентом Ингушетии Б. Агаповым (в недавнем прошлом – генералом Советской армии): «Звонит мне Борис Агапов и говорит:

– Геннадий Николаевич, части вашей армии в Ингушетии (как будто Ингушетия не является территорией России. – Прим. авт.). Люди обеспокоены. Просим боевые действия не вести. Я вас официально предупредил.

Я ему как можно спокойнее объяснил, что уже несколько часов российский батальон отбивает яростные атаки бандитов, которые оказались на территории Ингушетии и устроили засаду колонне».

Р. Аушев пошёл ещё дальше. Он сообщил журналистам, что 22 февраля (в первый день священного праздника Рамадан) без согласования с властями республики были введены российские войска и, блокировав селения, расстреливают ни в чём не повинных мирных жителей. Для пущей убедительности некоторые медийные ресурсы приплели сюда и скорбную дату в истории чеченцев и ингушей – 23 февраля 1944 года, день депортации. Мол, русские специально подгадали.

Но самое печальное в этой безумной провокации было то, что никто из официальных лиц в Москве, включая Министерство обороны, в течение дня никак не реагировал. Предпочитали отмалчиваться. А может, решали, как поступить. Но никто даже одним комментарием не обмолвился о погибших и раненых солдатах и офицерах, принявших неравный бой с превосходящими силами боевиков.

Первым тревогу забил Трошев. Поэтому и обратился за помощью к журналистам. Один из немногих генералов, кто понимал значение информационной войны. К сожалению, пока мы её проигрывали.

А ведь президент Ингушетии Р. Аушев неслучайно созвал Совет безопасности и пригласил на него Трошева. Едва мы вошли в здание администрации президента Ингушетии, как нас плотным кольцом окружила многочисленная группа журналистов. Я насчитал порядка восьми телекамер. Один из журналистов выкрикнул, что им сейчас покажут тела «убитых» местных жителей.

Трошев отреагировал немедленно:

– Покажите их и мне! А я готов показать тела убитых моих солдатиков. Вопросы есть?

Вопросов не последовало. Журналистов не пустили в зал заседаний, они дожидались в холле. Меня представили как офицера штаба армии, что соответствовало действительности, и я проследовал за Трошевым вместе с другими офицерами штаба. Всего нас было пять человек.

Расширенное заседание Совета проходило в довольно нервной обстановке. То и дело сыпались взаимные упрёки. Не удержался и Геннадий Николаевич:

– Не надо прикрываться сомнительными лозунгами и втягивать нас, военных, в грязные политические игры! Мы выполняем приказ и действуем, между прочим, на своей территории. Это значит, что на своей территории будем уничтожать бандитов.

Я заметил, что лицо Аушева даже побагровело от этих слов. Вполне возможно, что Руслан Султанович вспомнил картину трёхлетней давности, во время другого конфликта (осетино-ингушского). Выбивая ингушских боевиков из сёл Пригородного района на административной границе двух республик, подразделение десантников понесло потери. И тогда уже хорошо известный в стране генерал Александр Чиндаров прямым текстом Аушеву заявил: «Ещё один погибший мой десантник, я всё снесу к чертям собачьим! Мало не покажется!»

В конце заседания сторонам удалось прийти к компромиссному решению. Трошев сказал, что отведёт батальон и тот будет двигаться по другому маршруту. Но сделает это не потому, что его уличили в неправоте, а потому, что не хочет напрасной гибели людей. Одно дело – умереть в открытом бою с бандитами, а другое – вот так: в «мирных» условиях. Вернее – в политически мутных обстоятельствах, при совершении запланированного марша.

Когда закончился традиционный обмен рукопожатиями, ко мне подошёл коренастый седой полковник. Я узнал его. Звали его Дзаур Дзауров. Он занимал пост секретаря Совета безопасности республики в администрации Аушева. В своё время мы вместе проходили службу в гвардейской мотострелковой дивизии, которая располагалась на территории Чечено-Ингушской АССР. Он – замполитом кадрированного полка, а я – корреспондентом дивизионной газеты. Мы обменялись несколькими фразами. Он постоянно опускал глаза, хотя старался быть приветливым.

– Будешь писать о случившемся? – спросил Дзауров.

– И не только писать.

– Поэтому ты здесь, а в машине телекамера?

Я ничего не ответил, только пожелал ему удачи в службе. Больше мы с ним не встречались. Последний раз я видел его по телевидению, во время подписания Хасавюртовских соглашений. Огромная генеральская фуражка с безразмерной тульей полковника Дзаурова даже заслонила камуфляж Масхадова.

По приезде во Владикавказ мы записали синхрон с Трошевым и помчались в агентство монтировать сюжет для ведущих федеральных каналов: ОРТ и «Россия».

Таболова уже договорилась с Москвой. Подоспел и Олег Дубинин. Он заснял оружие, документы убитых боевиков, даже сумел переговорить с участниками боя.

И не успел я дописать текст, в кабинет буквально врывается Зарема Доева, журналистка телекомпании «Алания», и кричит:

– Гена, ты в прямом эфире! Звонят из ОРТ, надо наговорить текст на «хрипушку» (аудиозапись, сделанная по телефону. – Прим. ред.).

А я никогда ранее не наговаривал текст, да и слово «хрипушка» (как синхрон и стендап) для меня были незнакомыми. Я постарался говорить спокойно, даже не запинался. В 21: 00 в информационной программе «Время» страна узнала правду о кровавых событиях у ингушского селения Аршты. В конце монолога я представился сотрудником пресс-центра Объединённой группировки федеральных сил. Хотя, честно признаться, не имел к пресс-центру в то время никакого отношения. Я возглавлял армейскую (фронтовую) газету «Защитник России». Но ведь надо было спасать честь мундира! На следующий день начальник пресс-центра СКВО полковник Я. Фирсов похвалил меня за инициативу.

В течение двух последующих дней новостной эфир ведущих телеканалов был заполнен репортажами журналистов информагентства. Мы организовали и провели пресс-конференцию с участием генерала Трошева. Он в деталях рассказал о нападении на колонну, подробно ответил на многочисленные вопросы журналистов. Словом, в тот раз удалось переломить информационный фон в нашу пользу. Эта была маленькая победа, одна из первых в первой чеченской войне.

…С тех пор генерал Г. Трошев называл меня не по фамилии, а Геннадий с двумя «н» (это было его любимое выражение), а в неофициальной обстановке мы нередко по-мужски обнимались. Я получил большой кредит доверия от командующего и старался его оправдать в дальнейшем.

А доверие и взаимопонимание со стороны высокого начальства в боевой обстановке – дорогого стоит!

Этот месяц стал роковым и знаковым, предопределившим исход всей чеченской кампании. На первый взгляд казалось, мирный город Грозный. В эти дни в столице республики оставались малочисленные подразделения армии и внутренних войск, ФСБ и чеченской милиции. А боевики тем временем приступают к финальной стадии операции под названием «Джихад». С военной точки зрения это была авантюра чистой воды. Но с политической – подобную операцию вполне можно расценить как верный козырь. В те дни, когда намечалась инаугурация избранного президента России Б. Ельцина, вооружённые отряды Масхадова с нескольких направлений входят в город и блокируют подразделения федеральных войск, захватывают комендатуры, КПП, блокпосты и пытаются овладеть комплексом правительственных зданий в центре Грозного.

Их цель проста – утопить Грозный в крови. Показать всему миру, кто в доме хозяин и кто контролирует ситуацию в республике. Хотя за несколько дней до вторжения боевиков в город из управления ФСБ по Чечне не раз приходили шифрограммы о том, что, по оперативным данным, именно 6 августа боевиками намечен штурм города. На эти сообщения силовые структуры, задействованные в Чечне, отреагировали, мягко говоря, странно. Были приняты меры только по дополнительной охране правительственной комиссии, которая прилетела в аэропорт Северный. Подразделения внутренних войск, временно расквартированные в столице республики Чечни, продолжали несение службы на блокпостах в обычном режиме. Это попустительство дорого обошлось российской армии.

В город вели более 130 дорог. И только 33 из них находились под контролем федеральных сил. Этот факт спустя несколько дней вынужден был признать заместитель командующего внутренними войсками МВД РФ генерал С. Кавун. То есть боевики входили в город почти открыто…

В Москве тем временем шла своя кутерьма: Б. Ельцин вступал в должность президента России. В Грозном боевики праздновали свою победу. В то время ещё никто не решался дать окончательную политическую оценку всему произошедшему. Никто не брался прогнозировать будущее. Но минуло всего несколько месяцев – и аналитики, политологи всех мастей просто захлебнулись в яростных комментариях по поводу «неудавшегося чеченского похода». Во всех смертных грехах столичные аналитики стали обвинять и глумиться над памятью тех, кто навсегда остался тем жарким месяцем в кварталах Грозного. И мало кто тогда вспоминал о том, что ключ к решению проблемы, к развязке этого гордиева узла, затянувшего чеченский вопрос и превратившего его в мёртвый, находился вовсе не в предгорьях или горах, а… в самой Москве.

Военным журналистам фронтовой газеты «Защитник России» удалось добыть оперативные донесения штаба Временных объединённых сил в период с 6 по 23 августа 1996 года. Они, на мой взгляд, дополняют яркие и печальные эпизоды тех дней. Беспристрастно фиксируют события горячего августа 96-го.

Накануне августовских событий 1996-го сменился командующий Временными объединёнными силами (ВОС) в Чеченской республике. Им стал боевой генерал Константин Пуликовский. За год до этого он потерял здесь старшего сына, пехотного офицера Алексея Пуликовского, который погиб как настоящий мужчина – в бою. Трудно передать словами, что переживал отец! Одному богу известно. Но не сломался, достойно принял удар судьбы. Хотя ему не раз потом пытались поставить в вину «слишком жёсткие, ультимативные» действия. Мол, мстил за сына.

Ещё один удар судьбы ожидал Пуликовского, едва он принял командование группировкой войск на себя. В это время боевики словно по мановению волшебной палочки стали проникать в Грозный. Шли поодиночке, мелкими группами, пешком и на автомобилях. Представлялись местными жителями, студентами, торговцами. И с паспортами у них было всё в порядке. А ранним утром 6 августа заходили в город уже открыто: в составе больших отрядов, при полном вооружении.

Исходя из ситуации, генерал Пуликовский принял решение оперативно окружить город, постепенно вывести оставшиеся там внутренние войска и милицию, в кратчайшие сроки перебросить к Грозному части и подразделения Министерства обороны, выполнявшие боевые задачи в предгорьях и горах. По замыслу командующего, войска должны были занять господствующие высоты по всему кольцу вокруг города. «Кольцо» – так и называлась операция, которая была разработана в сжатые сроки.

Сделали всё по плану. На возможных путях отхода боевиков подтянули бронетехнику, артиллерию и установки залпового огня. В небе кружили вертолёты огневой поддержки.

Генерал официально обратился к оставшимся в городе жителям (федеральные каналы транслировали по телевидению) с настоятельной просьбой покинуть Грозный. Были подготовлены специальные коридоры для выхода. Столицу республики в течение 48 часов покинули десятки тысяч жителей, в основном женщины, старики и дети.

Но, как часто случалось на первой чеченской войне, поднялась паника, сначала в стане боевиков, затем в Москве, подогреваемая средствами массовой информации. Ещё не началась операция, а на Пуликовского уже навесили все мыслимые и немыслимые ярлыки. Предупреждение о штурме города назвали «ультиматумом», а сам план операции СМИ окрестили «Кольцо Пуликовского». Причём с самыми едкими комментариями, которые только можно было себе представить. Не забыли упомянуть, конечно, «мотивы личной мести» – за погибшего сына.

Кстати, осознав, что оказались в ловушке, боевики напросились на встречу с генералом. Она состоялась. Бандиты, чуть ли не от имени самого Масхадова, предложили дать им коридор для выхода, сулили большие деньги. Они понимали, что генерал выполнит задуманный им план и не пожалеет сил и средств для уничтожения боевиков.

Пуликовский стоял на своём и передал Масхадову, что никакого коридора не будет. Посоветовал сдаться, пока не начались боевые действия. На этом разговор завершился. Истекали и 48 часов, отведённые для мирных жителей. Но тут раздался звонок из Москвы.

Вот как описывает эту ситуацию сам генерал Константин Пуликовский в своей книге «Украденное возмездие»: «Звонит генерал Александр Лебедь. После второго тура президентских выборов он был назначен секретарём Совета безопасности РФ:

– Товарищ генерал, – зычный голос Александра Лебедя буквально переполнял телефонную трубку, – кто вами командует?

– Мною командует президент Российской Федерации.

– Ну, президент вами не командует в каждодневном режиме, тем более он сейчас болен, – возразил Лебедь. – Я понимаю, что вы подчиняетесь президенту. Но кто конкретно утверждает ваши планы, ставит вам задачи?

– Виктор Степанович Черномырдин…

– И что, Черномырдин вами действительно командует? – по-прежнему изумлённо вопрошал Лебедь.

– Нет, конечно, – отвечаю, – но я ежедневно ему докладываю обстановку: что происходит и как разворачиваются события.

– А командующий войсками округа? – не унимается Лебедь, – он вами командует?

– Разумеется. Во-первых, я его заместитель, во-вторых, нахожусь на территории его округа с войсками, привлечёнными из этого округа. Естественно, он тоже даёт необходимые указания.

– Вон сколько у тебя командиров! – В голосе Лебедя даже почудилось некоторое сочувствие. – Тяжело тебе… Я в Приднестровье был, – миролюбиво продолжил Лебедь. – Такое там тоже проходил. Командуют все, а отвечает всё равно один – тот, кто непосредственно управляет войсками… Давай так. – В голосе Лебедя слышатся металлические нотки. – Ты никого больше не слушай, а выполняй только мои приказы. Я буду тобой командовать. Я – секретарь Совета безопасности и имею на это право.

– Александр Иванович, – как можно мягче пытаюсь возразить, – я готов выполнять любые ваши приказы, но сначала должен состояться соответствующий указ президента, которым будет поручено вам мной командовать. А сейчас есть Черномырдин, министры, командующий войсками округа – у них законное, юридически обоснованное право мной командовать. А вы хоть и занимаете такой высокий пост, но нигде ваши полномочия там не прописаны. Поэтому их команды я буду выполнять, а ваши, извините, нет.

– А, ну ладно, – осёкся Лебедь и даже ругнулся в трубку.

Потом коротко бросил:

– Утром жди указ»…

Уже на следующее утро факсом в штаб группировки передали указ. Быстро состряпали! А ведь, по словам Лебедя, президент был болен. Но кто станет разбираться в «кремлёвских тайнах», а тем более там, в Ханкале! Хотя не только генерал Пуликовский, но и все офицеры и генералы группировки ещё были уверены в том, что А. Лебедь разрубит чеченский узел. В глазах многих он слыл решительным и мужественным человеком. Поэтому почти не сомневались в том, что он одобрит план Пуликовского по уничтожению бандитов, после чего можно вести разговор о мире.

Но тот вечерний разговор Лебедя и Пуликовского имел неоднозначные последствия для военных. В первую очередь для тех, кто воевал уже два года и терял своих боевых товарищей, а также для имиджа России. Последствия далеко не радостные и не логичные во всех отношениях.

План Пуликовского под условным названием «Кольцо» был успешно применён. Но произошло это спустя три года, в январе 2000-го, в ходе второй чеченской войны, во время захвата Грозного федеральными войсками. А пока новоиспечённый секретарь Совета безопасности РФ с расширенными полномочиями прилетел в Ханкалу. В окружении внушительной свиты охранников А. Лебедь прибыл на совещание, где его уже ожидали командиры частей и подразделений Объединённой группировки (преимущественно генералы и полковники).

Я прилетел в Ханкалу с командующим 58-й армией генералом Г. Трошевым. При его содействии оказался в зале, на галёрке, среди полковников и таких же подполковников, как и я сам. Хотя в списке № 1 никогда не значился – не по статусу.

Генерал Пуликовский выступил конкретно и лаконично. Вкратце рассказал о текущей ситуации и в общих чертах – о плане «Кольцо». Как правило, на подобных совещаниях конкретику и детали обсуждают в узком кругу. Затем слово взял Лебедь и в буквальном смысле слова ошарашил всех участников совещания, словно ушат ледяной воды вылил. Смысл его выступления сводился к тому, что необходимо немедленно прекратить боевые действия и приступить к переговорам с Масхадовым. Мол, надо снимать кольцо окружения вокруг Грозного и прекращать войну.

Никто из присутствующих не ожидал услышать такие слова. В зале воцарилась гнетущая тишина, были слышны только урчащие движки автономных дизелей и шелест лопастей взлетающих и садящихся вертолётов.

Стараясь сохранить самообладание, слово взял командующий группировкой: «Александр Иванович, вы не правы. Может, я что-то неправильно объяснил. Готов повторить. Предлагаю спланировать дальнейшую работу следующим образом. Сейчас пообедаем, а затем вы пригласите к себе на беседу представителей силовых ведомств от МВД, ФСБ, ГРУ. Поговорите с ними один на один и выслушаете их мнения».

Лебедь утвердительно кивнул, а затем вновь обратился к генералам и офицерам с речью. Видимо, Александр Иванович уже чувствовал себя в роли миротворца. Со слов секретаря Совбеза было понятно, что президент России Б. Ельцин болен и не в состоянии управлять государством. В стране – системный кризис. Скорее всего, будут назначены новые президентские выборы. И он, генерал Лебедь, ни много ни мало эти выборы выиграет! А для этого необходимо в первую очередь закончить эту войну.

Он вспоминал Брестский мир, когда вождь мирового пролетариата, чтобы спасти страну, пошёл на сделку с немцами. Почему-то вспомнил землетрясение на Сахалине и наводнение в Приморье. Короче, «я приехал сюда, чтобы остановить войну». Эти слова стали финальным аккордом совещания. Снова тишина. Аплодисментов не последовало. Занавес…

Признаться, слова Лебедя на меня не произвели никакого впечатления. Другие генералы и офицеры на перекуре были единодушны – снова политические игры, к которым все уже привыкли. Обидно было другое: войну таким, мягко скажем, нелепым образом останавливает боевой в прошлом генерал. И в тот жаркий августовский день я уже не верил никому: ни политикам, ни Лебедю.

Уже ближе к вечеру Лебедь снова собрал генералов и офицеров в узком кругу и акцентировал внимание на действиях командующего генерала Пуликовского. Мол, мстит за сына, «совсем крыша поехала», нельзя доверять ему командование в такое время, когда решается судьба мира в Чечне. Подобные речи звучали из уст Александра Лебедя потом не раз: то в беседе с президентом, то в Государственной думе. Участь генерала Константина Пуликовского фактически была предрешена.

И ещё один примечательный факт. На том совещании в узком составе Лебедь, что называется, вытащил из рукава козырный туз: он зачитал указ президента о своих полномочиях. И, стало быть, кто с ним (с указом) не согласен, может выйти отсюда и написать рапорт об увольнении. Генерал Пуликовский вышел. Остальные, стиснув зубы, остались.

Кстати, ещё до вывода наших войск с территории Чечни, Константин Борисович, оставаясь в должности заместителя командующего войсками СКВО, составил схему отвода (не вывода!) наших войск за Терек. Однако и этот план не был утверждён. В Москве торопили.

Лебедь приступил к подготовке Хасавюртовского мира.

Хасавюртовские мирные соглашения готовились наспех, по-походному, как говорится, на коленке. Торопились и в Москве, и в Грозном. Одному бывшему офицеру Советской армии (Лебедю) не терпелось облачиться в мундир миротворца, а другому бывшему офицеру Советской армии (Масхадову) – выполнить «волю чеченского народа», добившись независимости от России.

В итоге получилось так, как получилось. Генерал Лебедь запомнился народу, не говоря уже о военных, как миротворец, но в кавычках. А бывший полковник Масхадов через полгода после подписания мирных соглашений достиг вершины своей карьеры и стал президентом Чечни. Это он доведёт свой народ, волю которого он якобы исполнял, до ручки, поставив его на грань нищеты и разорения. Но это будет потом. А пока на помощь Александру Лебедю в Чечню спешил серый кардинал российской политики того времени Борис Березовский.

Вот как вспоминал те дни генерал Геннадий Трошев: «Направляясь в Чечню, Б. Березовский (в тот момент официальный представитель федерального центра) сначала поехал к Масхадову, а только потом прилетел в Ханкалу, в штаб Временных объединённых сил (ВОС).

Выслушав обличённого высокой властью Березовского, Пуликовский побледнел, но тут же, собравшись, начал чеканить слова:

– Я, как командующий группировкой, не согласен с такой позицией и считаю, что вы должны были прежде всего встретиться с руководством Объединённой группировки войск. Мы здесь давно собрались и ждём вас. Нам есть что сказать. Неужели перед встречей с Масхадовым вас не интересовало наше мнение, наша оценка ситуации?

– Ты, генерал, можешь считать всё, что угодно, – сверкнул глазами столичный визитёр. – Твоя задача: молчать, слушать и выполнять то, что тебе мы с Лебедем говорим. Понял?

– Вы говорите, не думая о тех людях, которые сейчас в Грозном в полном окружении кровью харкают, – закипал Пуликовский. – Они ждут моей помощи. Я обещал…

– Я тебя, генерал, вместе с твоими людьми, вместе со всей вашей дохлой группировкой сейчас куплю и перепродам! Понял, чего стоят твои обещания и ультиматумы?

Офицеры, невольные свидетели разговора, опустили головы. Пуликовский с трудом сдержал себя. Стиснул кулаки, круто развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной „расстрельный“ взгляд Бориса Абрамовича»…

В марте 1997 года во Владикавказе отмечали 50-летний юбилей Геннадия Николаевича Трошева. Я оказался среди приглашённых, вместе с фронтовым репортёром Сашей Сладковым. Тогда мы увидели Константина Борисовича впервые после августовских событий. Поздравить юбиляра вырвались из Москвы и слушатели Военной академии Генштаба генералы Владимир Шаманов и Сергей Макаров. Как водится среди военных, в праздничном застолье говорили и о службе. Вернее, о войне. Вспоминали Хасавюртовский мир и его последствия. Пуликовский рассказывал, как Лебедь «доставал» его после августа. Даже из госпиталя пытался вызвать на пленарное заседание Госдумы. Чтобы объясниться, почему Пуликовский якобы пропустил боевиков в Грозный. Лебедь, по всей видимости, жаждал политической расправы с Пуликовским. Не получилось! А вскоре Александра Ивановича и самого освободили от должности секретаря Совбеза.

Запомнились мне на том юбилее слова генерала Г. Трошева: «Костя, я уверен, что наступят времена, когда в Москве поймут всю пагубность и роковую ошибку при подписании мира с боевиками». Затем разговор свернулся. Тогда ещё не принято было открыто говорить об этих вещах, даже среди военных.

В дальнейшем волею судьбы дороги двух генералов не раз пересекались. Они встречались несколько раз на заседаниях Государственного совета. Пуликовский был тогда в ранге полпреда президента на Дальнем Востоке, а Лебедь – губернатора Красноярского края. Они даже не здоровались. Их пытались помирить. Не получилось. А в 2001 году К. Пуликовский сопровождал лидера Северной Кореи Ким Чен Ира в поездке по стране. По графику поезд должен был остановиться в Красноярске. Намечались какие-то мероприятия в честь высокого гостя с участием руководителя края. Но северокорейский лидер на перрон железнодорожного вокзала не вышел. Губернатор Красноярского края ждал сорок пять минут.

На мой взгляд, дело не в моральной и психологической обиде, которую вольно или невольно один генерал нанёс другому. Просто в армейской среде не привыкли прощать предательство. Да разве только в армейской! Когда пришло известие о трагической гибели губернатора Красноярского края, на мой мобильный обрушился шквал звонков от журналистов. Просили дать комментарий от командующего войсками СКВО генерала Г. Трошева. А я в тот период возглавлял пресс-службу округа. Трошев отказался. Причём в категоричной форме.

– Пойми, Геннадий, столько вреда нанес Лебедь армии… Такое не забывается и не прощается! Поэтому поступим по-христиански: о мёртвом или хорошо, или ничего. Мир его праху. Прости меня, Господи!

Мне не раз доводилось встречаться с армейскими генералами, которые сыграли ключевую, главенствующую роль в первой чеченской кампании. И когда речь заходила о финальном её аккорде, генералы высказывали одну и ту же мысль разными словами. Константин Борисович Пуликовский твёрдо убежден, что ошибка политического руководства страны и его исполнителя в лице секретаря Совбеза привела ко второй чеченской войне. Если бы завершили тогда операцию в Грозном, то войны больше и не было бы. Её не могло бы быть.

Геннадий Николаевич Трошев тоже считал, что, если бы ультиматум Пуликовского был реализован, басаевы и хаттабы не распоясались бы, не было бы криминального беспредела в Чечне, ни терактов в Буйнакске, Москве, Волгодонске, Владикавказе и Беслане.

Владимир Анатольевич Шаманов уверен, что именно Хасавюртовский мир привёл нашу страну на грань распада. Хуже всего пришлось военным, тем более если вспомнить, какое тогда формировалось общественное мнение об армии и её боеготовности. Кому-то (а мы теперь знаем кому) было это выгодно.

Поразительно, но мало кто вспоминает сейчас о той обстановке, которая сложилась в стране в 1996 году. Само слово «патриот» было чуть ли не ругательным. Об этом сегодня как-то не принято вспоминать. Если и возвращаются к этой теме, то неохотно. А ведь Хасавюртовский мир породил череду новых убийств и похищений российских солдат и офицеров, мирных жителей, женщин и детей.

Армия оказалась парализованной самим федеральным правительством. Стыдно сказать: фамилии убийц и террористов Басаева, Масхадова (список можно продолжить) фигурировали в официальных списках различных справочников в администрации президента РФ вплоть до 2004 года. Сам видел справочник для служебного пользования. Это был список нового правительства А. Масхадова после избрания его президентом республики в начале 1997 года. Смех и грех. Бандиты стали чиновниками…

Конечно, во всём обвинять Александра Лебедя было бы несправедливо. Достаточно вспомнить предысторию конфликта. Парадокс, но именно при президенте Б. Ельцине и его окружении разношёрстная масса боевиков превратилась в хорошо вооружённую армию, без кавычек. А с подачи СМИ их называли просто незаконными вооруженными формированиями. Именно по инициативе президента России директивой от 28 мая 1992 года предписывалась передача 50 % находящегося в республике оружия. Дудаев, правда, не стал церемониться и взял больше. Только по официальным подсчётам: 42 танка, 48 БМП и БТР, 940 автомобилей, 266 самолётов, 139 орудий, 523 гранатомёта, 18 установок залпового огня «Град», 740 ПТУР, 88 ЗРК, 46 млн патронов, более 40 тысяч единиц стрелкового оружия, 158 тысяч снарядов, и 1620 тонн горючего. Армия Дудаева обзавелась также тактическими ракетами «Луна-М». Этого вполне хватило, чтобы вооружить свыше тридцати тысяч человек. Три (!) полнокровные дивизии по штатам советского времени!

Одновременно Чеченскую республику в спешном порядке покидали части и подразделения учебной мотострелковой дивизии, а также ракетные части, полк внутренних войск. Принять такие решения мог либо сумасшедший, либо предатель.

В Чечню таинственным образом утекли четыре триллиона рублей по фальшивым авизовкам. Ясно, что мелкие мошенники такую сумму украсть не могли, их надёжно покрывали на самом верху.

А затем пошли закулисные политические игрища на фоне необъявленной войны. И незадолго до подписания «мира» спустившаяся с гор банда во главе с З. Яндарбиевым – неслыханное дело за тысячелетнюю историю России – заставила сесть Бориса Николаевича Ельцина в своём кремлёвском кабинете так, как ему было указано. Даже Цусима и Брестский мир не были таким позором для страны, как подписание Хасавюртовских соглашений. Тогда Россия проиграла войну, сражаясь с более-менее равным противником. Но летом 1996 года проиграла войну не другой стране, а своей собственной.

Сейчас тем безусым, молодым ребятам, кто проливал кровь в горах Чечни, уже исполнилось (или скоро исполнится) по 50 лет. Солидный возраст, пора, как говорится, подвести предварительные итоги. Они до сих пор вспоминают то время. Они не забыли, как покидали мятежную республику: оплёванные, оскорблённые. Как в спины им кричали «Аллах акбар».

Такое невозможно забыть и сейчас, спустя двадцать пять лет.

Необъявленная война, участие в ней регулярных армейских подразделений стало явной неожиданностью для нашего общества, которое привыкло рассматривать армию как грозную силу, перед которой трепетали Европа и Америка и на содержание которой страна не жалела средств. Так считали тогда многие, несмотря на шквал критики и антиармейские настроения, проявившиеся в годы перестройки и сразу после развала СССР.

Тенденция негативного отношения к армии очень ярко проявилась в период чеченского конфликта. Размах уничижительной, пафосной критики со стороны ведущих СМИ страны достиг тогда небывалых размеров. Приведу лишь несколько примеров.

Подобных публикаций в то время было предостаточно. Надо признать, что чеченская война расколола наше общество пополам. Кто же был прав в этом споре, не прекращающемся и по сей день: средства массовой информации, представляющие общество и обвиняющие армию в неумении воевать, или генералы и офицеры этой армии, которые уверены в том, что во всём виноваты политики и СМИ? И вполне справедливо считается, что политики, правозащитники, СМИ дискредитировали людей в погонах, лишили их поддержки в обществе.

Безусловно, основания для недовольства были. Они и до сих пор остаются у той и другой стороны. Бесспорно одно – без поддержки общества армия одерживать победы не может. Генерал армии в отставке Махмут Гареев справедливо считает, что ни одна армия не может успешно действовать, если она морально убивается своими же соотечественниками и СМИ, как это было в Русско-японской войне в начале прошлого века и в Чечне на исходе столетия. Кстати, поражение американцев во Вьетнаме убедительное тому свидетельство.

Нельзя упускать из виду бесспорный факт: общее состояние силовых структур перед войной и в ходе боевых действий. Приведу пример. Выступая перед журналистами, заместитель командующего ВВ МВД РФ генерал-лейтенант С. Кавун в своё время отмечал: «Кризис, возникший в Грозном 6 августа (речь идёт о событиях в августе 1996 года. – Прим. авт.), связан ещё и с тем, что внутренние войска находятся сегодня в очень тяжёлом положении. На сегодняшний день потребность войск в денежных средствах удовлетворена всего лишь на 31 процент. Было отклонено предложение финансировать группировку войск в Чечне отдельной строкой в бюджете страны, и её приходилось обеспечивать из тех скудных средств, что выделяются на внутренние войска. Это привело к тому, что мы сегодня обеспечены бронетехникой только на 40 процентов, а группировка в Чечне и того меньше – на 24 процента. Вещевое довольствие вообще на исходе. Три года солдатам выдаётся только полевое обмундирование. Лишь выпускники военных училищ получают полное вещевое довольствие. Запас продовольствия в группировке был только на 14–15 суток, а в местах постоянной дислокации частей и того меньше. К тому же действия внутренних войск в Чеченской республике, как и войск Министерства обороны, не оформлены в правовом отношении. Вот в таких сложных моральных и материальных условиях приходилось вести боевые действия».

Откровенные признания генерала вовсе не попытка оправдаться за потерю Грозного в августе 96-го года. Это простая констатация печального факта: силовиков бросили в Чечню усмирять мятежников без надлежащей подготовки. Такое плачевное состояние было характерно и для армейских подразделений. К примеру, до сих пор в памяти остались задержки с выплатой денежного довольствия по два, а то и три месяца.

Но ключевым словом для первой чеченской кампании я бы назвал предательство. Причём на разных уровнях: начиная с высших эшелонов власти и заканчивая «источниками информации» в штабах Объединённой группировки федеральных войск. Уверен, что это и было самым опасным результатом первой чеченской кампании. Именно предательство и измена вбили настоящий клин между армией и политическим руководством, между армией и СМИ, между офицерами и генеральским корпусом, между младшими офицерами и старшими, между армией и милицией.

Предавать стали ещё до активной фазы боевых действий. В конце ноября 1994 года силами оппозиции была предпринята попытка захватить Грозный. Такая, в полном смысле слова, авантюра завершилась провалом.

Боевая техника, вошедшая в город, была сожжена, некоторые танкисты, сидевшие за рычагами танков, захвачены в плен. Ими оказались российские офицеры одной из частей Московского военного округа. Дудаев не смог не воспользоваться таким «подарком» в пропагандистских целях. Кадры с пленными офицерами увидел весь мир. А министр обороны РФ генерал П. Грачёв без тени смущения сразу отрёкся от своих подчинённых, заявив, что офицеры Российской армии в этой операции «не участвовали».

Спустя месяц, когда армия уже официально пересекла административную границу Чечни, появились первые пленные. Вокруг них развернулись баталии с участием московских политиков, правозащитников и журналистов. Очень бурную деятельность развернул тогда уполномоченный по правам человека в РФ Сергей Адамович Ковалёв. Да, его уже давно нет в живых. Но многие солдатские матери, потерявшие своих сыновей в Чечне, до сих пор вспоминают о нём с содроганием.

Ковалёв открыто призывал наших солдат и офицеров сдаваться в плен. Обещал им «радушие и сочувствие» со стороны дудаевцев. Как в фильме «В зоне особого внимания». И ведь сдавались! Правда, не массово, но небольшими группами. Отдельным «счастливчикам» даже повезло. Они оказались на свободе, в объятиях своих родных и близких. Но это скорее было исключение из правил. Для телевизионной картинки, чтобы успокоить общественное мнение. Основная масса военнослужащих томилась в чеченских зинданах, испытав все муки ада, сравнимого со средневековым. А часть солдат и офицеров была расстреляна под «гарантии» того самого поборника свободы и демократии Ковалёва и других правозащитников.

Один из самых трагических эпизодов первой чеченской войны – уничтожение тыловой колонны 245-го мотострелкового полка под селением Ярышмарды.

Это случилось 16 апреля 1996 года. В машинах ехали молодые солдаты, несколько бензовозов с горючим, бронетранспортёры. Всё как обычно. Взобрались на горный серпантин. По обе стороны дороги – горный отвесной хребет, обрыв и бурная река Аргун. Боевики выбрали для засады удачное место. В считаные минуты машины были объяты пламенем. Почти одновременно запылали головной бронетранспортёр и машина замыкания. Боевики всё снимали на видео, чтобы потом показать страшные последствия. Они действительно были ужасными: 53 погибших, около 60 раненых, ни одной целой машины. Выжили только 13 военнослужащих.

Снова предательство. Ведь боевики заранее знали время и маршрут выдвижения колонны. Более того, действовали дерзко и почти открыто. В тот день в воздухе не работали вертолёты прикрытия, а колонну не сопровождала разведка. К сожалению, подобные примеры ни до, ни после этой трагедии единичными не были.

Чехарда примирений, постоянные переговоры противоборствующих сторон. Эти украденные у армии победы, пожалуй, самая острая, после людских потерь, боль. И чаще всего это случалось тогда, когда федеральные войска проводили успешные операции в предгорьях и в горах. Но об этом речь пойдёт впереди.

Апофеозом предательства и измены можно считать август 1996 года. Брошенные на произвол судьбы, окружённые боевиками, фактически преданные, а потом и забытые своей страной, солдаты и офицеры не сумели до конца выполнить поставленные задачи. Но выполнили свой воинский долг. И под откровенные улюлюканья и усмешки боевиков покидали пределы республики.

Многие участники тех августовских событий вспоминают жаркие дни со смешанным чувством обиды, разочарования и гордости. Вот как вспоминает те роковые дни начальник штаба 245-го мотострелкового полка Сергей Чепусов: «Для нас это был шок, с одной стороны. Потому что столько людей положить – и просто так уйти? И опять узнали, что бандиты берут власть в свои руки».

Между тем до подписания Хасавюртовских соглашений оставалась всего одна неделя…

31 августа 1996 года принято считать днём окончания первой чеченской войны. В этот день секретарь Совета безопасности РФ, полномочный представитель президента РФ в Чеченской республике генерал А. Лебедь и начальник главного штаба Вооружённых сил Чечни А. Масхадов подписали в Хасавюрте мирные соглашения. Согласно этому документу, российские войска в течение четырёх месяцев полностью выводятся из республики, а решение по статусу Чечни откладывается на пять лет – до 31 декабря 2001 года.

О том, какая обстановка царила во время вывода войск, подробно рассказывала газета 58-й армии «Защитник России». Военные журналисты издания продолжали трудиться в пресс-центре Временных объединённых сил (ВОС) в Ханкале, вплоть до полного вывода войск.

А вот ещё один пресс-релиз, опубликованный в газете за месяц до полного вывода войск.

Федеральные войска покидали Чечню. Озлобленные, голодные. Преданные продажными политиками. Уже тогда солдаты и офицеры группировки видели истинную цену Хасавюртовским соглашениям, которые ещё сильнее затянули узел кавказских проблем, свели на нет все победы военных, добытых потом и кровью. Ставя свою подпись, генерал Лебедь вряд ли мог верить, что боевики пойдут на разоружение. Лидеры Ичкерии уже во время вывода войск приступили к восстановлению своей армии, а в бывших пионерских лагерях в предгорьях Чечни спешно создавались иные лагеря – по подготовке будущих террористов и диверсантов. Через несколько лет Хасавюртовские соглашения назовут позорными. А тогда – осенью 96-го – Россия получила «смачный плевок в лицо». И молча утёрлась…

Зато в самопровозглашённой республике Ичкерия отмечали триумф и победу. Здесь и не собирались разоружаться. Об этом свидетельствуют и беспристрастные, сухие строчки пресс-релизов, опубликованные в военной газете. Более того, подписание «мирных соглашений» позволило окончательно распространиться в республике реакционному исламскому течению под названием ваххабизм. Его щупальца проникли затем в Дагестан, Ингушетию и Кабардино-Балкарию. В республике почти не осталось русскоязычного населения. Только старики, которым некуда было выехать. А сколько погибло русских, коренных жителей Чечни – не подсчитано до сих пор!

Такое нелепое окончание первой чеченской войны спровоцировало дальнейший рост похищения людей, торговли ими. Без большой натяжки можно сказать, что это дикое направление превратилось в настоящий промысел, который занял свою нишу в экономике республики. А в горных районах большинство чеченских семей имели собственных невольников – дармовую рабочую силу.

В декабре 96-го в самом центре Грозного (!), рядом с памятником «трёх богатырей», вернее, с тем, что от него осталось после первой чеченской, заработал крупнейший на Северном Кавказе невольничий рынок. За сходную цену здесь можно было купить раба на любой вкус. Там же, на площади, расстреливали людей по новым законам шариата.

Увы, разменной монетой на рынке стал и российский солдат. В силу разных обстоятельств за пленного солдата или офицера федеральная власть и казначейство денег не платила. Это тоже печальный итог войны. Сотни, если не тысячи российских военнослужащих несколько лет гнули спину на чеченских хозяев. В Веденском и Итум-Калинском районах они выращивали горный чай, у селения Аллерой обрабатывали маковые плантации, в Ножай-Юртовском районе пасли скот, строили горную дорогу на Шатили. А ведь судьба многих пленников до сих пор неизвестна.

Я много думал о причинах первой чеченской войны. Следует признать справедливыми выводы некоторых политологов и политиков о неприязненных отношениях Б. Ельцина и Р. Хасбулатова, а затем и Д. Дудаева. Где-то принимал к сведению размышления, а порой и досужие вымыслы о нефтяном характере войны. Хотя согласиться с ними труднее по объективным причинам: гораздо бо́льшие запасы нефти добывались в Сибири и перерабатывались на Урале. Более того, в девяностых в Чечне ощущалась большая нехватка чёрного золота. А затем пришёл к неутешительному и трагичному выводу. Россия попала в зависимость от нескольких кукловодов из-за океана. На дворе стоял декабрь 1994 года. За год до этого расстреляли российский парламент и приняли новую Конституцию под напором американских советников. Их было в то время, как говорится, пруд пруди в высших эшелонах российской власти. Необходимо было завершить начатое дело в связи с развалом СССР. Настал черёд утилизировать государство под названием Российская Федерация!

Поэтому было решено провести реформу по развалу армии. Резали всё по живому. Уже к осени 94-го российская армия, честно признаться, представляла собой далеко не образец для подражания. Нужна была и небольшая локальная война, позорно проигранная. Кроме того, поражение в Чечне предвещало «парад суверенитетов», а затем и полный распад России. Примеру Чечни последовали бы и другие субъекты Федерации. В первую очередь республики Северного Кавказа. Именно такие, на мой взгляд, вынашивали планы наши западные «партнёры».

Осенью 91-го в Грозном произошёл первый майдан. Советский Союз доживал последние месяцы. Власть в Чечне захватил генерал Дудаев. Три года, до начала первой военной кампании, Чечня фактически не признавала себя частью России. Хотя в республику по-прежнему исправно перечислялись деньги на социальные нужды населения: зарплаты, пенсии, пособия. Западные кукловоды прекрасно понимали, что чеченцы – смелые и мужественные воины. Им надо дать в руки оружие. И дали. До сих пор густой завесой таинственности считается передача целого арсенала оружия после вывода мотострелковой дивизии в 92-м году.

С военной точки зрения, в первой чеченской кампании не было поражений. Были неудачи и большие потери во время штурма Грозного. Но в итоге город был взят и очищен от боевиков. Через полгода боевиков основательно прижали в горах, но поступила команда из Москвы: «Отставить!» И подобные вещи случались за два года войны нередко.

Слив информации, откровенное предательство в высших эшелонах власти стали обычным явлением. Военные, участвовавшие в боевых операциях, понимали, что идёт какая-то заказная война: на них продолжали спускать, как собак, новоявленных правозащитников и политиканов всех мастей, а в спину стреляла российская «четвёртая власть».

Но даже в таких условиях армия смогла переломить хребет чеченским волкам. И если было поражение в той необъявленной войне – оно было только политическим. Военные свою задачу выполнили достойно, многие – ценой своей жизни. Выскажу, наверное, непопулярную мысль. Наша армия, которая на обломках могучего государства, коим был Советский Союз, разлагалась буквально на глазах, стала подниматься на ноги во многом благодаря чеченской войне. Что ни говори, но кровавые события на Северном Кавказе заставили большинство людей, и в первую очередь офицеров Российской армии заново оценить некоторые понятия, осознав глубину таких стержневых для военного человека истин, как долг и честь, в боевых условиях. Считаю, что во многом этому способствовала и та система подготовки в военных училищах советского периода, которая успела создать базу в умах молодых ребят, которым приходилось служить уже в новых реалиях.

И ещё. Кавказские войны сформировали целую плеяду настоящих, боевых, «непаркетных» генералов, которые в тяжелейший период новейшей российской истории проявили высокие качества защитника Отечества, не запятнав честь мундира: А. Квашнин, В. Казанцев, Г. Трошев, В. Шаманов, В. Герасимов, В. Булгаков. Список можно продолжить. Их имена заняли достойное место в истории нашей страны. Как и имена многих их подчинённых – офицеров, прапорщиков, солдат и сержантов.

К счастью, в Кремле хорошо усвоили горькие уроки первой чеченской и сделали правильные выводы. Через три года российские полки и бригады вновь пересекли административную границу Чеченской республики и добились мира и согласия на этой земле. Причём с помощью самих чеченцев.

С окончанием второй чеченской кампании удалось остановить распад страны, установить мир и спокойствие в Северо-Кавказском регионе, сохранить и укрепить вооружённые силы.

На этой войне большинство средств массовой информации не были на стороне государства. Массмедиа освещали конфликт весьма однобоко – сочувственно по отношению к боевикам. Не секрет, что информационная кампания, направленная на создание негативного отношения к войне, спонсировалась заинтересованными лицами из Чечни и стран дальнего зарубежья. Покупались пиар-акции в прессе, направленные на дискредитацию российской армии и политиков, поддерживающих операции федеральных войск в Чечне, на создание в обществе панических настроений. Отечественные СМИ усиленно оплакивали судьбы беженцев из Чечни, десятками штамповались репортажи о «бедных солдатиках», которых подставили «мерзавцы-командиры», и одновременно о «зверях-контрактниках», уничтожающих мирное население. Последовательно формировались образы «генералов-идиотов». Российских слушателей, зрителей и читателей настойчиво убеждали в том, что «государственный бюджет не выдержит военных расходов». В либеральной среде и того хуже: муссировались мнения, что сопротивление бандитам и налётчикам – занятие не для порядочных людей и тем более не для настоящих христиан. К примеру, газеты «Московский комсомолец» и «Известия» приоритетной темой выбрали ужасы боевых действий, шокирующие данные потерь и жертв, нарушения прав человека со стороны федеральных сил. Безапелляционность в суждениях, передёргивание, искажение фактов и откровенная ложь стали фирменным стилем этих изданий.

Не хотелось бы бросать тень на всех журналистов, освещавших ход боевых действий. Среди пишущей и снимающей братии были и настоящие профессионалы своего дела. Они старались объективно писать об увиденном, соблюдать моральные и этические нормы в профессии. В полной мере это относится к военным журналистам, людям в погонах. В большинстве своём – они выпускники факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища. Их учили воевать. За плечами многих – не один год работы в армейских изданиях, Афганистан и другие горячие точки.

Со всеми военными журналистами, представленными в этом разделе, я хорошо знаком. Одни – мои однокурсники по училищу, другие – бывшие подчинённые по фронтовой и «окружной» газетам, с третьими познакомился и подружился на фронтовых дорогах Чечни. Авторы опубликованных здесь материалов не подвержены политическим и митинговым страстям. Вы не найдёте дутых сенсаций и чернухи, на которые были так падки некоторые репортёры чеченской войны. Нет здесь и привычного обвинения в бездарности российской армии. Здесь главное место занимают факты – реальные, жестокие. Вернёмся к событиям тех лет…

Это была 21-я командировка в горячие точки для Владимира Михайловича Житаренко. «Очко, – шутил он. – Хорошее окончание моей воинской службы».

Дело в том, что уже были поданы документы на увольнение полковника Житаренко в запас и со дня на день должен был прийти соответствующий приказ министра обороны об этом. Владимиру Михайловичу было 52 года, то есть уже дважды мы продлевали ему срок службы на год. Пытались это сделать и в третий раз. Но у кадровиков к этому времени появились жёсткие указания свыше: в связи с сокращением армии любые продления максимально ограничить. В общем, не получилось…

Но, готовясь к увольнению из Вооружённых сил РФ, Житаренко ни в коем случае не собирался уходить из «Красной звезды». У меня, как у главного редактора, была идея – наделить его неким особым статусом: не замыкая ни на какой отдел, сделать «спецкором при главном редакторе». Иными словами: дать максимум свободы для творчества и командировок. Мы не раз обсуждали с Владимиром Михайловичем, как может выглядеть в перспективе его гражданское будущее в «Красной звезде», и ему всё это нравилось. «Ну куда ж я без „Звёздочки“, – привычно улыбался он. – Конечно, буду работать, как работал. Может, оно и к лучшему: на редколлегии ходить не надо, материалы подчинённых править не надо – отвечай только за себя и пиши, пиши, пиши! Красота!»

У нас были прекрасные с ним отношения. В том числе и творческие. К примеру, мы совместно, в творческом тандеме в течение двух лет вели рубрику «Поступок года». Замысел был в том, чтобы по итогам года определять десятку наиболее ярких, по мнению «Красной звезды», проявлений мужества, отваги и благородства. Пока это были просто газетные публикации. Но нам мечталось, что когда-нибудь у «Звёздочки» появятся необходимые средства и мы сможем устраивать масштабные акции в каких-нибудь престижных залах по чествованию самых мужественных и благородных людей России и награждению их какими-то почётными наградами.

Помню, как Житаренко возмущался:

– Почему на то, чтобы определять по итогам года какого-нибудь лучшего футболиста или очередную грудастую «мисс», хватает и средств, и возможностей, а вот людям подвига, людям поступка общество зачастую и спасибо-то не скажет!

В начале января 93-го был опубликован «Поступок-92», в январе 94-го – «Поступок-93». В те наши «десятки» попадали, к примеру, адмирал Игорь Касатонов, боровшийся за сохранение Черноморского флота, командующий 14-й армией Александр Лебедь, остановивший кровавую бойню в Приднестровье, мужественный Сергей Парфёнов, заместитель командира рижского ОМОНа, за освобождение которого из латвийской тюрьмы несколько лет боролась «Красная звезда». Но значительную часть «людей поступка» составляли как раз герои очерков Владимира Житаренко, привозимых им из горячих точек.

В этот раз мы уже заканчивали работу над материалом «Поступок-94», который планировалось опубликовать на 6 или 7 января 95-го. Но Владимир Михайлович был недоволен им: он считал, что в тот момент, когда уже вовсю разворачиваются трагические события в Чечне, будет совершенно неправильно и несправедливо публиковать нашу очередную «десятку» без каких-то ярких героев из этой самой горячей точки.

Формально это была одна из причин, побуждавших его сорваться в командировку под самый Новый год – 29 декабря. Хотя, конечно, вряд ли это было главной причиной.

Вообще-то в конце декабря с представительством в Чечне у «Красной звезды» всё было в порядке. Только что вернулся оттуда и отписывался Александр Пельц. На месте событий оставались и слали свои материалы два сильных журналиста – Владимир Марюха и Николай Асташкин. С ними работал и опытный фотокорреспондент Виктор Хабаров.

– Владимир Михайлович, – пытался я отговорить Житаренко. – Может, не стоит пороть горячку? Зачем вам ехать прямо на Новый год? Отметьте праздник в кругу семьи. А в первых числах января поедете.

– Нет, – упрямо стоял он на своём. – Во-первых, я хочу передать хороший очерк в первый номер 95-го. Во-вторых, пришлю свой кусок нашего с вами «Поступка». А главное – я вот всем сердцем, всем своим нутром чувствую, что именно в Новый год там всё самое главное и начнётся. Я должен быть там!

Ну что было делать? Я подписал командировочное предписание. Каких-то тематических планов не составлялось. Житаренко давно уже работал без всяких тематических планов. Если возникала какая-то «обязаловка», он её выполнял. А так – работал, что называется, от жизни.

Начало командировки складывалось довольно удачно. В Моздоке Владимир Михайлович подоспел прямо на пресс-конференцию, которую давали силовые министры – Грачёв, Ерин и Степашин. Отчёт об этой пресс-конференции под заголовком «Грозный будет взят» был опубликован в «Красной звезде» 31 декабря. Это был просто отчёт. Но в этот же номер попала и переданная Житаренко уже из Чечни небольшая зарисовка «Окопные радости». В этой зарисовке был зафиксирован пусть небольшой, но яркий кусочек походной жизни. Фрагменты разговоров солдат, по-житаренковски честный и проникновенный рассказ про то, о чём они там, на передовой, думают, мечтают, как видят и оценивают нынешнюю ситуацию. Всё очень жизненно и по делу.

Днём 31-го Владимир Житаренко сумел дозвониться ко мне, видимо, с КП 104-й воздушно-десантной дивизии. Поздравил с наступающим Новым годом. Сказал, что определился и с кандидатами для «Поступка-94», и с героями очерка в номер на 5-е (именно 5-го выходил первый номер нового 1995 года).

– Это будет рассказ об экипаже БМД, который в данный момент находится на самом «передке», – немного взволнованно говорил Житаренко. – Я уже с ними довольно обстоятельно потолковал: ребята что надо! Но хочу продолжить разговор с ними непосредственно в новогоднюю ночь. Мне кажется, будет необычно и интересно. В общем, строк 400 на 5-е резервируйте. И, наверное, надо кому-то из телефонисток поручить подежурить 1 января. Во второй половине дня я уже буду готов передавать материал.

– Добро! Всё сделаем, – пообещал я. – Будет вам и 400 строк, и телефонистка. А как там обстановка?

– Стрельба идёт постоянная. Сплошного фронта перед нашими позициями нет. Но эти черти-дудаевцы очень настырно и скрытно подбираются мелкими группами с разных сторон и лупят то оттуда, то отсюда из миномётов и стрелкового оружия.

– Берегите себя! С Новым годом, – сказал я, ещё и не подозревая, что это последний наш разговор с Владимиром Михайловичем.

1 января – день после встречи Нового года – конечно, был выходным. Но, несмотря на это, в редакции было полным-полно народа. Дело в том, что мы вместе с руководством издательства и типографии сумели в кои-то веки организовать и провести в своём клубе новогоднюю ёлку для детей сотрудников. Моей дочери Наташе было всего 9 лет, поэтому я тоже привёл её посмотреть новогоднее представление с Дедом Морозом и Снегурочкой, послушать концерт и поводить хороводы. Пока ребёнок занимался всем этим, я сидел в своём кабинете и размышлял по поводу содержания ближайших номеров. Тут позвонила «кремлёвка». Елена Агапова, помощник министра.

– С Новым годом, Лена! – ничего не подозревая, весело сказал я.

А в трубке – сухой и полный горечи голос:

– Житаренко убили!

– Что? – не сразу понял я. – Кого убили?

– Владимир Михайлович Житаренко убит сегодня ночью. Вам надо срочно послать туда кого-то из самых надёжных журналистов, чтобы помочь в организации вывоза тела, ну и вообще во всём, что потребуется.

Шок! Полный шок! Честно говоря, минут пять я приходил в себя. Потом вспомнил, что видел в редакции Олега Фаличева, который тоже привёл двух своих маленьких дочерей на новогодний праздник. Дал команду дежурному найти его. Надо сказать, что Олег Фаличев – это мой однокурсник по ЛВВПУ, более того, в училище он был моим командиром группы. Выдержанный, волевой, надёжный человек. Его я и попросил поехать. Век ему буду благодарен за то, что он тогда мгновенно проникся трагизмом случившегося, тут же начал действовать и уже во второй половине следующего дня улетел в Чечню.

Что и как случилось в ту злополучную новогоднюю ночь на подступах к Грозному, мы узнали уже вскоре от свидетелей и очевидцев происшедшего. Вместе с Житаренко в расположении 104-й дивизии находилась довольно большая группа наших коллег: офицер Управления информации Минобороны Владимир Бекетов; телевизионщики ВоенТВ Иван Рудич, Игорь Прокопенко и Дмитрий Бикетов, а также два сотрудника пресс-службы правительства – Юрий Романов и Валерий Гришин. Последние часы перед Новым годом Житаренко, собственно, в этой компании и провёл. Командованию дивизии было не до журналистов и не до праздников. Там уже совсем другие дела вовсю разворачивались.

Володя Бекетов рассказывал, что Житаренко был в тот вечер очень оживлённым и буквально сыпал различными анекдотами и байками. Накануне телевизионная группа на БТРе, который выделил комдив, делала вылазку в район Ханкалы, где шёл бой с дудаевцами. Вылазка получилась крайне неудачной. Потеряли двух бойцов, да к тому же и снять толком ничего не смогли. Все были расстроенными и удручёнными. Вот поэтому Житаренко, как мог, и пытался подбодрить товарищей. Он умел это делать.

Никакой новогодней вечеринки не было. Никакой выпивки тоже. Судя по рассказу того же Бекетова, после того как пробили куранты, все просто пожали друг другу руки и пожелали удачи в Новом году.

Почти сразу после этого Владимир Михайлович засобирался к героям своего задуманного очерка: от командного пункта соединения надо было дойти до той самой БМД, врытой в землю, где он уже был днём. Комдив дал добро. Все были в курсе. Экипаж БМД его ждал. Увы, именно на этом не очень-то длинном пути нашего Михалыча и подстерегла пуля дудаевского снайпера. Бронежилет, увы, помочь не смог, потому что пуля попала в левую часть лица и прошла через грудную клетку, повредив жизненно важную артерию.

Почему мы в «Красной звезде» так уверенно стали писать именно о пуле снайпера? Да потому, что мы это не из пальца высосали. Именно такая информация содержалась в докладе командира 104-й воздушно-десантной дивизии министру обороны Грачёву. После того как утром Житаренко нашли мёртвым, было проведено и соответствующее расследование, и медицинская экспертиза. Положение тела погибшего и характер смертельной раны позволили сделать заключение, что погиб Житаренко от вражеской снайперской пули, пущенной с расстояния примерно 800 метров. Позднее, уже в Ростове-на-Дону в судебно-медицинской лаборатории, куда вывезли тело Владимира Михайловича, это же заключение подтвердила группа высококвалифицированных медиков-экспертов во главе с заместителем ГВМУ генерал-лейтенантом медицинской службы Юрием Саввиным: рана, полученная Житаренко, типична при применении именно снайперского оружия.

В некоторых же либеральных СМИ, к сожалению, на этот счёт появилось много вранья и спекуляций. Сначала вообще пытались запустить откровенную чушь. Мол, Житаренко выпил за Новый год и своевольно пошёл к БМД, стоявшей на передовой. И некий часовой, которому Житаренко якобы не смог назвать некий пароль, взял и убил его… Но этот бред уж слишком легко опровергался фактами. Тогда запустили версию о некоей шальной пуле. Дескать, десантники так беспорядочно палили в эту ночь во все стороны, что нечаянно зацепили корреспондента «Красной звезды». Самое главное, чего хотели добиться авторы такого рода уток – вбить в головы людей идею, что Житаренко убили свои. Это им было крайне важно: сами своего убили! Так хотели лишним комком грязи армию заляпать, да и сам факт гибели известного и уважаемого военного журналиста как-то принизить и опошлить.

Но тот же Бекетов приносил в редакцию видеозапись того, как и где утром 1 января нашли тело Владимира Михайловича. Из этой видеозаписи многое можно понять, ибо там были и общие планы, показывающие, где располагались БМД десантников, и путь, по которому шёл Житаренко. Видно было на видеозаписи и то, что на некотором отдалении от позиций десантников есть холмистые места, где скрытно мог засесть дудаевский снайпер. Одно время было у меня желание провести экспертизу этой плёнки и обнародовать её результаты. А потом подумалось: да зачем это нужно? Кому мы, собственно, и что должны доказывать? Перед какими свиньями мы должны бисер метать?

Понятно, что гибель Житаренко была совсем «не в дугу» поборникам подлой информационной войны, развязанной в ту пору против российской армии. Их задачей было – лепить из наших военных образ злобных и кровавых «федералов», а из бандитов-дудаевцев – борцов за свободолюбивую Ичкерию. Гибель журналиста, пусть военного, но не носящего никакого другого оружия, кроме авторучки, им была совсем некстати. Тем более некстати был тот широкий общественный резонанс, который получила эта трагедия.

К чести журналистского сообщества, попытки подлецов от журналистики бросить хоть какую-то тень на гибель Житаренко не удались. Практически все основные газеты, независимо от направлений и позиций, проявили солидарность. Очень многие опубликовали фото Владимира Михайловича и добрые слова о нём. Это сделали «Известия», «Труд», «Комсомолка», «Правда», «Советская Россия», «Вечерняя Москва», «Московская правда», «Московский комсомолец», «Сегодня» и т. д. Никакой ерунды про «шальную пулю» они не писали.

Все основные телеканалы передали информацию о гибели Владимира Житаренко. В программах «Время», «Nota bene» («Останкино») и «Сегодня» прошли развёрнутые сюжеты об этом. Телекадры запечатлели то, как в окопах под Грозным солдаты читают «Звёздочку» с материалами Владимира Михайловича. Увидели телезрители и рабочий кабинет нашего спецкора, где на столе остались его любимые шахматы и даже пепельница с последним окурком.

Мне в те дни пришлось дать десятка два интервью различным зарубежным изданиям и агентствам. В редакцию пришло огромное количество соболезнований, причём не только от министра обороны и других высоких чинов, но и от простых читателей. Мы напечатали эти соболезнования большими подборками в двух номерах, но все, конечно, напечатать не смогли.

Тот самый номер на 5 января, в котором так хотел опубликовать свой очерк Житаренко, стал, по сути, номером-реквиемом в его честь. Лучшие перья «Красной звезды» делились своими воспоминаниями о прекрасном друге и журналисте. А вот материал «Поступок-94» так и не вышел на полосу. Я понял, что без Михалыча просто не смогу дописать его. Это была его идея, его мечта. Она оборвалась вместе с жизнью Житаренко.

6 января мы похоронили Владимира Михайловича. На редколлегии было решено устроить траурное прощание не в каких-нибудь ритуальных залах, а непосредственно в редакции, в актовом зале. В этом была своя печальная, но справедливая символика. Спецкор всё-таки вернулся в редакцию из своей последней командировки.

Владимир Чупахин,

главный редактор газеты «Красная звезда»

1995 год. Чечня. Александр Рябушев, специальный корреспондент газеты «Российские вести», был ранен возле госпиталя в районе грозненского аэропорта. Весь день они вместе с корреспондентом «Красной звезды», майором Виталием Струговцом были «за речкой» (за Сунжей), как говорили в Грозном во время февральских боёв, буквально на передовой. Вечером расстались: Струговец остался в родной 74-й мотострелковой бригаде Сибирского военного округа (до «Красной звезды» Виталий много лет прослужил в газете «Советский воин» Сибирского военного округа), а Рябушев поехал в тыл к знакомым, в госпиталь. Там его и достала мина.

«Слепое осколочное ранение мягких тканей теменной области», – так записали в эвакуационном листе. В те дни, кстати, это был единственный документ, оставшийся у Саши. Неделей раньше он попал под обстрел, и полевая сумка, где лежали паспорт и редакционное удостоверение, сгорела.

После этого Рябушев и Струговец встретились уже в вертолёте, перевозившем раненых из Грозного в Моздок. И все 40 минут полёта Саша твердил только одно: «Всё равно до конца командировки я отсюда не уеду. Я же могу писать. А приедет другой? Да пока он вникнет в обстановку…» Командировка у Александра заканчивалась 11 февраля. В день его рождения…

Большинство материалов о первой чеченской кампании 1994–1996 годов журналисты писали не в кабинетах. Они видели эту войну изнутри, были там: среди разрывов на переправе через реку Сунжу, под пулями снайперов, в госпиталях и вертолётах. Военный корреспондент ИТАР-ТАСС Александр Харченко, Сергей Милянчиков и Олег Куликов с Российского телевидения, военные журналисты полковник Игорь Кашин, подполковники Андрей Антонов и Виктор Бельцов, Жан Раффаэлли из агентства «Франс Пресс»…

Но если для гражданских журналистов, пишущих о войне, быть в центре событий желательно, но, скажем так, не обязательно (а порой и невозможно!), то для корреспондентов центрального органа Министерства обороны РФ газеты «Красная звезда» – это непременное правило.

Тот же майор Виталий Струговец – первым из российских журналистов – вслед за передовыми частями федеральных войск переправился на правый берег Сунжи и передавал свои репортажи из 74-й мотострелковой бригады СибВО, после чего был награждён медалью «За отличие в воинской службе» II степени.

Вообще, как только в конце 1994 года стало известно о выдвижении федеральных войск для усмирения мятежной Чечни, в редакции центральной военной газеты было принято решение о необходимости постоянного пребывания корреспондентов «Красной звезды» в войсках. Первыми из Москвы убыли в командировку капитан 3-го ранга Владимир Марюха и капитан 2-го ранга Александр Пельц. Их репортажи о выдвигающихся к Грозному войсках были полны тревоги и ощущения надвигающейся беды.

В канун нового, 1995 года они вернулись в редакцию. Взамен в войска засобирался один из самых опытных краснозвёздовских журналистов, прошедший не одну горячую точку, кавалер двух боевых орденов, выпускник ЛВВПУ 1968 года 52-летний полковник Владимир Житаренко.

Его отговаривали: он уже ожидал приказа министра обороны об увольнении в запас. Но Владимир Михайлович никого не стал слушать – долг офицера и журналиста был для него превыше. Начальник отдела очерка и публицистики побывал в двух десятках горячих точек, начиная с освещения ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС, произошедшей в апреле 1986 года. В общей сложности в его послужном списке набрался целый год чистого времени, проведённого в зонах боевых действий, в экстремальных обстоятельствах. Десятки публикаций, материалы для которых собирались под пулями, с постоянным риском для жизни. «Солдаты горячих точек» – так называлась его постоянная рубрика, где ему удалось создать целую галерею героических и драматических судеб российских офицеров и солдат.

Владимир Михайлович вылетел в Моздок в канун нового, 1995 года – 29 декабря 1994 года. Он сразу же попросил, чтобы его перебросили поближе к Грозному, на передовую. Новый год он встречал в одном из полков 104-й гвардейской воздушно-десантной дивизии из Ульяновска, который находился в двух километрах от столицы Чечни, на северо-восточной её окраине. Как рассказывали очевидцы, в полночь Владимир Михайлович решил навестить экипаж боевой машины десанта, с которым познакомился накануне, поздравить ребят с праздником. БМД находилась на передовой, в боевом охранении.

В час тридцать ночи 1 января на подходе к передовой Житаренко был убит пулей снайпера.

Для редакции «Красной звезды» это был шок. Из Москвы на смену погибшему Житаренко в войска, штурмовавшие Грозный, выехали полковник Олег Фаличев и фотокорреспондент полковник Виктор Хабаров. Главным редактором «Красной звезды» капитаном 1-го ранга Владимиром Чупахиным было принято решение, что до окончания активной фазы боёв в войсках должны непрерывно находиться по два корреспондента «Красной звезды»: пишущий и фотографирующий.

Олег Фаличев привёз в Москву окровавленные документы коллеги. Редакция вышла с ходатайством о представлении Владимира Михайловича к званию Героя Российской Федерации, однако оно было отклонено. Нашего боевого товарища посмертно наградили третьим орденом – орденом Мужества. Похоронили его на Митинском кладбище Москвы, сразу за мемориалом чернобыльцев.

Жаль только, что родные нашего сослуживца на памятнике не упомянули даже, что он был военным журналистом, офицером. Указаны лишь его имя и фамилия да даты жизни: 1942–1995. Для постороннего человека они ничего не говорят…

…Так уж получилось, что первыми в опасные командировки в Чечню отправлялись корреспонденты отдела боевой подготовки и группы военно-политической информации «Красной звезды»: подполковник Анатолий Стасовский, капитан 1-го ранга Олег Одноколенко, автор этого очерка (тогда ещё подполковник), подполковники Юрий Гаврилов и Александр Гусев, майор Юрий Пирогов и другие.

Подполковник Сергей Прокопенко и майор Борис Солдатенко на поисково-спасательном вертолёте сопровождали вертолёты огневой поддержки, когда те наносили ракетные удары по опорным пунктам боевиков. Были рядом с омоновцами при зачистке кварталов Грозного от дудаевских снайперов.

Капитан 2-го ранга Владимир Ермолин и подполковник Пётр Карапетян были среди воинов 506-го гвардейского мотострелкового полка Приволжского военного округа во время атаки на Шали. Головную боевую машину пехоты боевики подбили, её экипаж погиб. Следом за ней шла БМП, в которой сидели корреспонденты «Красной звезды».

Хотелось бы обратить внимание читателя на то, что, несмотря на свои воинские звания, журналисты «Красной звезды» выполняли в Чечне только журналистский долг. Это объединяло их с репортёрами из гражданской прессы. Однако позиция гражданских и военных журналистов на первой чеченской войне не всегда совпадала. В отличие от своих коллег корреспонденты «Красной звезды», исходя из статуса газеты, больше внимания обращали на героизм военнослужащих федеральных войск, от генералов до рядовых. Специфика газеты отражалась и на табу для журналистов.

«Мы не можем посылать в окопы газету с фотографиями трупов солдат, – объяснял главный редактор газеты капитан 1-го ранга Владимир Чупахин. – Мы публикуем лица, а не трупы! Это ограничение, которое никто не навязывал, но оно вызвано самим смыслом газеты. Нельзя называть конкретные фамилии и имена, географические координаты – это даёт противнику информацию, приводит к новым жертвам. Невозможно представить офицера Российской армии, краснозвёздовца, в расположении Дудаева. Оттуда он писать не мог! Он мог быть там только в качестве пленного».

Будем откровенны: военному корреспонденту работать на войне было несколько легче, чем его гражданским коллегам. Все краснозвёздовцы окончили военные училища, а то и академии, не один год служили в армии, поэтому свободно разбираются в обстановке, в штатной структуре подразделений, хорошо понимают внутренний мир солдат и офицеров. Хотя порой и они, знающие дело военные репортёры, попадали в сложные ситуации, испытывали неловкость за свой труд.

Однажды, во время боёв за президентский дворец в Грозном корреспонденты «Красной звезды» Олег Одноколенко и Виктор Хабаров были приглашены отобедать. Они оказались за одним столом с десантником, который, узнав, кто рядом с ним, сразу же, без всяких «здрасьте», выпалил:

– Правду писать надо!

– Так вроде на нас не обижаются…

– Так что же в газете написано, будто Самашки уже взяли? Не взяли, там самое осиное гнездо!

– Такое было официальное сообщение… Впрочем, вы же, наверное, тоже ошибаетесь? Извините, но как же было на самом деле?

– Пусть об этом вам мёртвые расскажут! Пусть расскажут те офицеры, которых, раненных, добивали выстрелом в голову, – зло бросил десантник.

Поднести ложку ко рту у корреспондентов сил уже не было. Краснозвёздовцы поднялись и ушли.

Но недоверие (а то и неприятие!) войсками гражданских журналистов, характерное для января-февраля 1995 года, позднее сменилось пониманием, что они – не враги воюющей в Чечне армии. Ведь и военные, и гражданские журналисты, по сути, стремились делать одно дело: писали правду о войне и старались ускорить её окончание. Эта журналистская солидарность была вполне естественной. За плечами у большинства журналистов, работавших в Чечне, не одна горячая точка: Нагорный Карабах, Приднестровье, Таджикистан, Южная Осетия.

…Очередную бригаду корреспондентов «Красной звезды» составили я, подполковник, пишущий журналист и фотокор подполковник Александр Гусев (мы были знакомы ещё по службе в ЦГВ (Центральная группа войск. – Прим. ред.) и в Белорусском военном округе).

1 марта 1995 года почтовым военным самолётом мы прилетели в Моздок, где находился пресс-центр Объединенной группировки федеральных войск, зарегистрировались, устроились в казарме, где обычно размещали командированных. Не теряя времени, взяли интервью у начальника штаба Объединенной группировки федеральных войск в Чечне генерал-полковника Леонтия Шевцова.

На следующий день вертолётом вылетели на аэродром Северный города Грозного. Там я неожиданно встретился со своим прежним начальником – полковником Виктором Сергеевичем Земцовым, бывшим начальником политотдела 30-й гвардейской мотострелковой Иркутско-Пинской дивизии ЦГВ и многотиражной газеты «Советский воин», в которой я служил в 1980–1985 гг.

В командировку в Чечню Виктор Сергеевич прибыл в должности заместителя начальника отдела воспитательной работы внутренних войск МВД РФ. Пообщавшись накоротке, я вместе с Гусевым отправился на вертолёте в расположение ульяновских десантников 104-й гвардейской дивизии ВДВ в Ханкалу, где погиб полковник В. М. Житаренко. Здесь мы узнали, как прошли последние дни нашего боевого товарища, ознакомились с боевыми делами «голубых беретов». Во время беседы с командиром дивизии попали под миномётный обстрел.

Далее путь журналистов пролёг в расположение десантников 21-й отдельной десантно-штурмовой казачьей бригады, прибывшей из Ставрополя. В штабе бригады удалось ознакомиться с дневником сводного танкового батальона этой бригады, зафиксировавшим, чем занималось и как воевало подразделение с 10 декабря 1994 года по 12 января 1995 года. Весь дневник – а он был невелик по размеру и занимал несколько страничек в обычной тетрадке – я переписал от руки. Врезались в память его финальные строки, которые я процитирую:

– За время выполнения задач в Чеченской республике все военнослужащие выполняли свой воинский долг честно и добросовестно, показывая личный героизм и мужество. Не было ни одного случая отказа от выполнения приказа, трусости, а тем более сдачи в плен. Почти все военнослужащие представлены к правительственным наградам. 14 офицерам было присвоено очередное воинское звание досрочно, а восьмерым – на одну ступень выше занимаемой должности.

Погибли:

1. ряд. Живун Эдуард Олегович;

2. ефр. Блюденов Андрей Геннадьевич;

3. ст. л-т Ворожанин Олег Викторович;

4. ст. пр-к Сулейманов Асим Эюб-Оглы;

5. ряд. Зобов Виктор Александрович;

6. ряд. Костин Алексей Анатольевич;

7. л-т Костин Роман Николаевич;

8. ст. л-т Жуков Александр Владимирович;

9. п-к Нужный Василий Дмитриевич.

Пропал без вести ефр. Зимин Виктор Викторович.

Ранено и контужено 88 человек, из них офицеров – 26, прапорщиков – 5, сержантов – 29, солдат – 28.

К правительственным наградам представлено 409 человек:

1. к званию Героя РФ – 5 чел. (трое посмертно),

2. к ордену Мужества – 47 чел.,

3. к ордену «За военные заслуги» – 10 чел.,

4. к медали «За отвагу» – 309 чел. и др.

К званию Героя Российской Федерации представлены:

1. п-к Нужный Василий Дмитриевич – посмертно,

2. к-н Пегишев Александр Игоревич,

3. ст. л-т Ворожанин Олег Викторович – посмертно,

4. ст. л-т Жуков Александр Владимирович – посмертно,

5. л-т Думчиков Александр Павлович.

На этом записи дневника заканчивались. Даже сейчас, спустя почти четверть века, мне кажется, что я ощущаю от страниц запах пороха, словно наяву вижу храбрость наших командиров и солдат, их готовность выполнить воинский долг до конца. И воевали они, как видно было даже из дневника, не абы с кем, а с прекрасно подготовленным противником. Оттого ещё выше ценность воинского подвига офицеров и личного состава сводного танкового батальона 21-й отдельной воздушно-десантной казачьей бригады. Надо сказать, он был по достоинству оценён государством: из пяти упомянутых представлений на присвоение звания Героя Российской Федерации четыре состоялись.

1 апреля 1995 года это звание было присвоено капитану Александру Пегишеву, 15 мая – лейтенанту Александру Думчикову, 29 мая – полковнику Василию Нужному и старшему лейтенанту Олегу Ворожанину (обоим посмертно). Много позднее мне довелось встретиться с Александром Думчиковым у него дома в Москве и написать в «Красной звезде» о его совместном с Пегишевым подвиге.

Не могу не рассказать и ещё об одной незабываемой встрече в расположении 21-й бригады. Нам предложили в собеседники начальника разведки майора Сергея Ложченко. Он привёл нас в палатку для отдыха, и мы увидели, что на брезентовой стене висит казацкий крест, как оказалось, вручённый Сергею Васильевичу накануне нашего прихода посланцами казачьего круга города Лермонтова. Майор показал нам два спальных места, одно из которых было его.

– А вы где будете спать?

– Обо мне не беспокойтесь: есть тут одно дельце, – ответил Сергей.

Он подбросил в буржуйку дровишек, взял в руки небольшую снайперскую винтовку «Винторез» (бесшумная снайперская винтовка для подразделений специального назначения. – Прим. ред.).

Мы немедленно подсели к нему поближе, торопясь расспросить его о службе. Он учился в Киевском СВУ, окончил Московское высшее общевойсковое командное училище (ВОКУ), четыре года служил в ЗакВО. Затем два года командовал разведротой в Афганистане и служил в десантно-штурмовом батальоне ПрикВО. В январе 1991 года получил назначение на должность начальника разведки в 21-ю бригаду, которая в ту пору стояла в Кутаиси. Выводить её из Грузии пришлось, по его словам, почти по-фронтовому.

– Я вам так скажу, – рассуждал Ложченко, – по тому, как лихо расползалось оружие Советской армии по народившимся суверенным государствам – бывшим союзным республикам, я понял, что нам его и собирать придется. Только с кровью…

Мы ещё довольно долго беседовали о боях в Чечне, о жизни вне войны, а потом Ложченко встал, перехватил «Винторез» и вышел. В ту ночь он вместе со своими разведчиками ушёл на задание, и больше мы не виделись. На душе от этого человека осталась неизъяснимая теплота.

Позднее я с горечью узнал, что майор Сергей Васильевич Ложченко погиб 15 мая 1995 года. Его бригада со временем была преобразована в 247-й десантно-штурмовой полк Новороссийской десантно-штурмовой дивизии и продолжает с честью выполнять возложенные на неё задачи.

…На следующий день мы вернулись на вертолёте в Моздок, чтобы я смог передать в Москву собранные и написанные по горячим следам информационные материалы. Но фотокорреспонденту Саше Гусеву пришёл приказ срочно возвращаться в Москву.

К несчастью, во время первого выезда в войска я подхватил какую-то заразу. Меня объял жар, температура подскочила до 40 градусов. Я пластом лежал на солдатской койке в казарме. За мной приглядывал командированный корреспондент ИТАР-ТАСС Сергей Останин. К счастью, под вечер в эту же казарму заселились офицеры бригады морской пехоты Балтийского флота, которые после тяжёлых боёв должны были на следующий день улететь в Балтийск. Среди них оказался врач, который меня осмотрел и выдал лекарства. Уже через сутки болезнь отступила. Я успел даже поговорить с командиром 336-й гвардейской бригады морской пехоты Балтийского флота гвардии полковником Евгением Кочешковым.

А 9 августа 1995 года за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания, указом президента Российской Федерации ему было присвоено звание Героя Российской Федерации. Безмерно жаль, что 30 апреля 2001 года он преждевременно скончался от болезни, будучи уже генерал-майором, начальником штаба береговых войск Военно-морского флота России.

Далее мой путь лежал в войска, и на этот раз вместе со съёмочной группой Российского телевидения в составе известного военного телекорреспондента Александра Сладкова, видеооператора Вадима Андреева и звукооператора Сергея Кукушкина. К нам также присоединился корреспондент «Комсомольской правды» Евгений Евтушенко. В течение нескольких дней мы побывали в расположении 74-й и 138-й отдельных мотострелковых бригад СибВО и ЛенВО, в самоходно-артиллерийском дивизионе ЛенВО, у наших авиаторов, в отдельном медицинском отряде ЛенВО и других частях и подразделениях Объединенной группировки федеральных войск.

Передвигались по самостоятельно избранному нами маршруту на выделенном бронетранспортёре. Ночевали в палатках вместе с офицерами. Обстановка была боевая, несколько раз журналисты попадали под обстрелы. В конце я поработал у морских пехотинцев Тихоокеанского флота. С ними и добрался до президентского дворца. Жаркие бои за него уже прошли. Дом представлял жуткое зрелище, а вскоре его снесли.

В течение двух лет первой чеченской кампании журналисты «Красной звезды» жили и работали в постоянном напряжении. Ежедневно поступали горячие материалы от командированных в зону боёв штатных корреспондентов и постоянных корреспондентов по войскам Северо-Кавказского военного округа полковников Николая Асташкина, Анатолия Боровкова, посткора по Новороссийской ВМБ Виктора Пяткова и другим нашим сослуживцам. В их материалах отражались тяжелые бои, гибель наших солдат и офицеров, мирного населения, безвестное исчезновение значительного числа российских военнослужащих, большинство из которых, очевидно, пало в бою. В этих условиях я стал искать, какой вклад могу внести в освещение темы. Неожиданно пришло осознание, что газета должна помогать устанавливать правду в отношении судеб воюющих солдат и офицеров, какая бы горькая она ни была. Стал вести в «Красной звезде» тяжёлую тему погибших, пленённых и без вести пропавших российских военнослужащих. Активно по данному вопросу сотрудничал с Комиссией при Президенте Российской Федерации по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести. Предоставленные Комиссией списки погибших и пропавших без вести публиковались в «Красной звезде», способствовали поиску и установлению обстоятельств гибели российских военнослужащих. Неоднократно писал о неопознанных солдатах первой чеченской кампании, похороненных на специальном воинском участке Богородского кладбища под Ногинском. И после этих публикаций некоторые родители находили своих погибших сыновей!

…Много лет прошло после первой чеченской. И (о время!) в «Красной звезде» уже не служит ни один военный журналист, которого я упомянул в материале. Все они, к сожалению, как и я, уже уволились из армии, но в основном не порвали с печатью. Кто-то руководит изданиями, кто-то работает военным обозревателем в различных газетах и журналах. Мы перезваниваемся, встречаемся на наших общих журналистских мероприятиях. И я счастлив, что мои военные побратимы в душе по-прежнему остались краснозвёздовцами, верными братству, укрепившемуся в боевой обстановке.

Иногда мы вспоминаем родившееся на чеченской земле пожелание: «Давайте не встречаться на войне». Эти слова вошли в стихи военного корреспондента ИТАР-ТАСС Александра Харченко, которые он написал за 40 минут полёта в вертолёте из Моздока в Грозный:

Сергей Князьков,

корреспондент газеты «Красная звезда»

Уже полгода минуло с того момента, когда части и подразделения Министерства обороны вошли на территорию Чеченской республики и приступили к выполнению боевых задач по восстановлению конституционного строя и правопорядка. На плечи вчерашних школьников легла тяжёлая ноша – разоружать хорошо обученных и обнаглевших от безнаказанности боевиков.

Но вот что сказать о детях этой необъявленной войны? Оказавшись лицом к лицу с ужасной реальностью, многие из них, по сути дела, были брошены на произвол судьбы. Счастье, если оставались живы родители или хотя бы близкие родственники. А если нет? Сколько сирот осталось в Чечне? Девчушек и пацанов, которые в свои восемь, десять или двенадцать лет вынуждены были самостоятельно бороться за выживание – отчаянно, ежедневно, под пулями. Хорошо, что мир не без добрых людей. Спасая своих родных, многие взрослые, невзирая на национальность – русские, чеченцы, армяне, – брали к себе беспризорных, чумазых, голодных и обессиленных ребят, вытаскивая их буквально с того света. Торопились увести их подальше от ужасов войны.

Если ещё несколько месяцев назад на улицах Грозного редко можно было кого увидеть, то к лету 95-го город стал понемногу оживать. На рынках появились продавцы и покупатели. И среди этого оживления – дети. Они снуют между торговыми рядами, подбегая то к одному, то к другому прилавку. Привыкшие к людям в военной форме, они, не стесняясь, окружают их и просят дать на хлеб. Солдаты и офицеры, как правило, не отказывают. И всё было бы ничего, если бы…

Оказавшись в центре Грозного, я по совету знакомых офицеров присмотрелся к тому, как ведут себя дети, получившие заветные денежные бумажки. Не торопясь, они сходились к углу одного из близлежащих домов и протягивали заработанные деньги молодой чеченке. Девушка лет пятнадцати-шестнадцати, вся в каких-то украшениях, небрежно складывала принесённые ей купюры в заранее приготовленную сумочку. Те, кто рассчитался с «хозяйкой», тут же возвращались на рынок и продолжали попрошайничать. Всех при этом отличала характерная особенность: на детских головах были выстрижены какие-то знаки.

Позже я узнал, что те ребятишки попали в самое настоящее рабство. Оставшись без родителей, они оказались у чеченцев. Не хотелось бы бросить тень на всех местных жителей, но некоторые из них за кусок хлеба и крышу над головой заставляли сирот делать самую чёрную работу: лазить по свалкам и руинам, собирая всё, что может пригодиться в хозяйстве. Кстати, о существовании такого прибыльного «бизнеса» говорили сами дети, но только те, которые оказывались под опекой российских солдат и офицеров. Об одном из них и пойдёт мой рассказ.

Будучи в командировке, заглянул в штаб 205-й мотострелковой бригады. В комнату, где собрались офицеры, влетел мальчуган, на вид лет восьми-девяти. Белокурый, в непомерно большой для него «афганке», старательно подшитой чьей-то заботливой рукой, он выглядел как настоящий солдат. Белые кроссовки и лихо сидящий на кудрявой голове десантный берет лишь подчёркивали его неотразимый внешний вид.

– Дядя Слава, можно я на улице с ребятами поболтаю, – выпалил он на одном дыхании.

– Иди, только будь осторожен. Уже начинает темнеть, и не тебе объяснять, чем может быть опасна ночь в Грозном, – рассудительно ответил офицер, к которому обратился мальчишка.

Дверь закрылась, и были слышны только удаляющиеся шаги юного солдата.

– А это кто такой? – поинтересовался я.

– Как, ты не знаешь? Да это же наш Андрюшка! Можно сказать – сын полка! С недавнего времени, правда. А один из офицеров решил его забрать к себе домой, в Россию. Жаль будет с ним расставаться. Уж больно шустр и смекалист.

– Где же вы его нашли и чей он?

– Сирота. Отец и мать погибли… А сам жил на кладбище, ходил по нашим блокпостам, просил еду. Кто хлеб давал ему, кто банку тушёнки, а кто деньжат подкинет. Так и жил почти пять месяцев. А сейчас вот у нас, в бригаде.

Беседуя с офицерами бригады, я невольно поймал себя на мысли: а ведь мы, военные, в какой-то мере, больше или меньше (как посмотреть!), виноваты перед Андрюшей и его грозненскими сверстниками. Виноваты в том, что парень остался один и уже давно забыл детство, став не по годам взрослым.

Хотя в глубине души понимал: обвиняй он нас – не сидел бы рядом.

Разговаривая позже с сыном полка, я удивился его логике и ходу мыслей. Казалось, о чём может рассуждать ребенок в девятилетнем возрасте, какие серьёзные выводы делать? Ан нет. Несмотря на свой возраст, он мог спокойно разобраться, что к чему и к кому идти за помощью, а с кем из взрослых лучше избегать встреч. Это мы – люди военные, так или иначе подвержены влиянию государственной политики и идеологии. Смотрим на многие вещи осознанно, хотя не со всем соглашаемся. О ребёнке этого не скажешь. Его детский ум ещё не подвержен подобному воздействию. Он видит происходящее вокруг и оценивает с позиции хорошо или плохо, правильно или нет. Для него не имеет значения – кто за что воюет и какие идеи отстаивает. Но, став живым свидетелем происходящего в Грозном, он сделал вывод, от кого исходит угроза его жизни.

Потеряв на войне самых родных и близких людей, Андрей в полном смысле слова взялся за оружие. Сам научился снаряжать магазин, стрелять из автомата и снайперской винтовки. Любого может сам научить, как, например, пользоваться подствольным гранатомётом. Да, да! Не удивляйтесь: это в свои неполные десять лет. Для него война стала не виртуальной и киношной, а вполне реальной и осязаемой. Страшно себе представить это, но факты – вещь упрямая. Вот только два эпизода фронтовой деятельности молодого бойца.

Как-то, гуляя с местными мальчишками и оказавшись рядом с девятиэтажкой, он на крыше заметил подозрительную фигуру человека в камуфляжной форме со снайперской винтовкой. Андрей, не раздумывая, поспешил к своему маленькому тайнику. Вытащив автомат с подствольником, вернулся к тому месту и выстрелил. Боевик был уничтожен. Юный Рэмбо получил нагоняй от офицеров, даже автомат пришлось изъять у него. Но об этом случае ещё долго вспоминали в бригаде.

В другой раз сын полка оказался на блокпосте. Солдаты уже достали из своих запасов продукты, чтобы угостить пацана, но тут раздались выстрелы. Просвистевшие над головами пули веером врезались в железобетонную плиту. Цементная пыль осыпала чудом оставшихся в живых бойцов. В мгновение ока все разбежались, и только оставленный кем-то из солдат автомат лежал рядом с оцепеневшим мальчуганом. Придя в себя, Андрей схватил оружие и прыгнул в кювет. Пока катился по склону, автоматные очереди крошили бетон. Ответных очередей слышно не было. Тогда, спрятавшись в укрытии, парнишка, перезарядив автомат, снова открыл огонь.

После прочёсывания места, где предположительно находились боевики, было обнаружено большое количество крови. Тел убитых и раненых так и не нашли. Боевики, как правило, забирают их с собой. Но это было не важно, главное – нападение удалось отбить, вернее, его отбил сын полка.

– Да-а, наш Андрюшка не только стрелять умеет, – делились со мной офицеры. – Однажды поставил такую растяжку, что прибывшие сапёры несколько часов снять её не смогли!

С тех пор, бывая в расположении 205-й бригады, не раз мне доводилось слышать о похождениях всеобщего любимца. А в душе всё же щемило. Парень познавал смысл жизни на войне, в таком-то возрасте. Справедливо ли это? Синдромом войны поражены не только её участники, но и дети, в силу разных обстоятельств оказавшиеся там. И хорошо, если судьба многих беспризорников сложится так, как у Андрея: уедут, как и он, от этих ужасов и получат достойное воспитание и образование. Будущий отец, прошедший горнила чеченской войны, сможет это сделать.

Дмитрий Девятов,

корреспондент газеты «Защитник России»,

июнь 1995 г.

…Ященко с изъявившими желание сдаться солдатами своего взвода пошёл в одну сторону – к боевикам, остальные – в другую – по своим командным местам, продолжать бой.

13 июня 1995 года из следственного изолятора во Владикавказе был выпущен на свободу лейтенант М. Ященко, исполнявший до 5 января этого же года обязанности командира взвода в 503-м мотострелковом полку.

Полк вёл бои в Грозном с самого начала операции по его освобождению от незаконных бандформирований. 5 января Ященко вместе с частью своих подчинённых сдался в плен боевикам и пробыл там до 13 января. Затем передан дудаевцами активистам одной из правозащитных организаций.

После освобождения из плена Ященко скрылся. 4 февраля 1995 года в отношении офицера командиром части было возбуждено уголовное дело, а 14 апреля он был задержан и арестован.

Это дело вызвало широкий общественный резонанс, как в средствах массовой информации, так и в армейской среде группировки российских войск в Чеченской республике. Исключительность происшедшего заключается в том, что больше подобных примеров добровольной сдачи в плен просто не существует. Но вот оценку действиям офицера СМИ и сослуживцы Ященко дали диаметрально противоположную.

Газета «Известия», что называется, голос сорвала, пытаясь представить в своих публикациях Ященко как совершившего благородный поступок (по отношению к своим подчинённым, естественно), прекратившего бессмысленное сопротивление, как невинную жертву командования части и органов военной юстиции. Одним словом, как своеобразного козла отпущения. Даже Булат Окуджава прислал в редакцию «Известий» письмо в защиту лейтенанта – мол, герой оклеветанный. Только весьма любопытно, на какие факты происшедших событий опирался уважаемый Булат Шалвович, высказывая своё негодование по случаю возбуждения уголовного дела? Вопрос интересен тем, что многие события того дня (5 января) весьма различаются в пересказе «Известий» и очевидцев, участников – офицеров и солдат подразделения, в составе которого воевал Ященко. Мы восстановили по их рассказам картину того боя.

Мотострелковая рота удерживала грозненский железнодорожный вокзал. Взвод Ященко оказался немного выдвинутым вперёд, но ни связи, ни соприкосновения со своими соседями не терял. Бой был действительно жестоким и кровавым. С каждым часом появлялись новые раненые и убитые. Боевики наращивали свои усилия на этом направлении. Сам лейтенант получил сквозное пулевое ранение в ногу. Но по свидетельству очевидцев, продолжал руководить боем и мог свободно передвигаться.

Боевики предлагали нашим военнослужащим сдаться и, наконец, выслали парламентёра. На переговорах, кроме Ященко, присутствовали его командиры, другие офицеры части. «Миролюбивый и заботливый» дудаевец попробовал с наскока запугать мотострелков, заявив, что сейчас подтянут танки и артиллерию и сотрут всех в порошок. Предложил одуматься, прекратить бессмысленное, с их точки зрения, сопротивление и сдаться в плен.

Переговоры проходили в одном из помещений железнодорожного депо. Офицеры выслушали парламентёра, и всем стало понятно, что он блефует. Идёт обыкновенная обработка страхом. Тогда старший начальник отдал приказ: «Выходим…», имея в виду выход в другое помещение и конец переговоров. В своих силах офицеры части были уверены. Они этот приказ выполнили, поняли вкладываемый в него смысл. Не понял или не хотел понять только лейтенант Ященко. Позже он утверждал, что оценил слова командира как приказ о сдаче в плен. Так и получилось – Ященко с изъявившими желание сдаться солдатами своего взвода пошёл в одну сторону – к боевикам, остальные – по своим командным местам, продолжать бой.

В плен сдались больше десяти человек, причём многие из них догадались оставить своё оружие на позициях, тогда как сам командир взвода, придя к дудаевцам, преподнёс им ещё в «подарок» свой автомат с подствольным гранатомётом. Оружие, кстати, и по сей день считается пропавшим. Может быть, стреляет в наших парней где-нибудь в предгорьях Кавказа.

Кому верить? Офицерам 503-го полка или лейтенанту Ященко, который «не увидел», куда направлялись командиры, и почему-то пошёл в другую сторону – к боевикам.

Картина этого поступка будет неполной, если к ней не добавить трагических, к сожалению, событий, прошедших после переговоров. Через двое суток в бою был убит командир роты, а заместитель командира батальона тяжело ранен в спину. Они ведь тоже могли «выйти».

По результатам следствия обвинение лейтенанту предъявлялось по четырём статьям УК РФ: за неповиновение, самовольное оставление части, злоупотребление властью, превышение власти и утрату закреплённого оружия. Да, эти статьи в условиях военного времени предусматривают суровое наказание, вплоть до смертной казни. Так и пишет знакомая нам газета.

Но позвольте, господа из «Известий», Российская Федерация никому войну не объявляла и ни с кем не ведёт. Идёт разоружение незаконных формирований и военного времени нет. Это юридическая формулировка, а значит, и обвинение по этим статьям может представляться сейчас только по условиям мирного времени. Что и было сделано Грозненской военной прокуратурой.

Эта формулировка смягчает, но вовсе не снимает вину с Ященко. Тогда возникает резонный вопрос, а за что же он был отпущен? Газета «Известия» с органами военной юстиции опять расходятся в утверждениях. Первая уверяет доверчивых читателей об успешно сработавшем «давлении общественного мнения», ещё раз тормознувшем конвейер армейской несправедливости. Прокуратура утверждает об амнистии в связи с 50-летием Победы, под которую и могли попасть «лейтенантские» статьи. Так что не вам, Алексей Челноков (корреспондент «Известий»), и не вам, Булат Шалвович Окуджава, обязан был Ященко своим «чудесным» спасением, а нашим российским депутатам.

У ворот следственного изолятора в день освобождения Ященко его ждал отец, офицер в отставке, и очередной представитель одной столичной правозащитной организации. А ещё они ждали следователя Грозненской военной прокуратуры, подписавшего постановление о прекращении уголовного дела в отношении лейтенанта.

Я стал невольным свидетелем их короткого разговора и несколько удивился. Хотя после всего произошедшего удивляться было уже нечему.

Отец, да как потом выяснилось, и сын тоже очень боялись возвращения в 503-й мотострелковый полк. Из него, кстати, прикомандированного Ященко к постоянному месту службы ещё никто не отсылал. Часть находится в Чечне. И по логике, там пока и служить офицеру. Но они прекрасно понимали, каково будет отношение бывших товарищей по оружию к амнистированному. И посему я так и остался в неуверенности: доедет ли Ященко до своей части или выступит на очередной пресс-конференции правозащитников? Хотя, честно говоря, вряд ли его и там кто-то ждал с распростёртыми объятиями. На войне предательство не прощается.

Впрочем, не только на войне.

Памятников в Чечне много. «Молодых» воинских памятников. Они стали появляться на этой земле с начала 95-го года, когда федеральные войска приступили к выполнению операции по разоружению и ликвидации незаконных вооруженных формирований. За каждым из этих скромных монументов – подвиг. Подвиг полка, подвиг роты, в жаркой, смертельной схватке, выбившей боевиков с неприступных, казалось бы, позиций. Подвиг отдельных солдат и офицеров, безусых парней и умудрённых боевым опытом ветеранов. В ответственный момент, ни на миг не задумываясь о героике, они понимали: там идёт бой, там друзья и сослуживцы, быть там в эти минуты – это их долг, честь и судьба, разделённая на всех поровну.

И они шли вперёд и в пылу схваток с боевиками жертвовали собой ради спасения своих однополчан, ради того, чтобы мир установился на этой земле. Оставшиеся в живых боевые товарищи не по указке сверху, а по велению сердца устанавливали погибшим самодельные памятники, суровые в своей простоте и возвеличенные воинской доблестью. Они так и разбросаны по чеченским холмам – там, где шли бои.

Мне часто вспоминается одна картина этой войны. Светло-голубое чистое небо над полем ржи, режущей глаза своей налитой желтизной. И среди тугих колосьев навечно застывший ржаво-чёрный остов подбитой БМД с сорванной набок башней. Тёмный ствол орудия смотрит в небо, отдавая последний салют погибшим героям. Это тоже памятник, и, проезжая мимо него, наши солдаты отдают ему честь минутой сурового, скорбного молчания.

А через несколько километров, у самой обочины дороги – железный шест с пятиконечной звездой и жестяной табличкой, надпись на которой уже съела ржавчина и дожди. Рядом неглубокая воронка, обрамленная кусками изуродованного железа. Вокруг чёрная земля, ни травинки. Это тоже памятник, Скромный воинский памятник механику-водителю боевой машины пехоты, подорвавшемуся на мине.

Сотни героев – десятки памятников. Они стоят не над телами погибших (героев приняла родная земля), но у подножия этих рукотворных монументов славы я всегда видел живые цветы. В основном полевые, выросшие на этой земле, которую солдаты и офицеры обильно полили своей кровью. Не здесь спят герои, но именно тут навечно остались их подвиги. И сто граммов с последней сигаретой мы оставим здесь, у монументов нашей памяти.

Игорь Свинцов,

корреспондент газеты «Защитник России»,

сентябрь 1995 г.

Ночью ему снился сон. Хотя на войне они редко кому снятся: душевное спокойствие не спешит овладеть уставшим организмом даже в часы физической разгрузки. Метроном артиллерийских разрывов, автоматная трескотня держат солдата под постоянным гипнозом решимости действовать.

А рядовому Сергею Полищуку снился сон. Плохой. Его содержание он не пересказал никому: ни своему ротному капитану Чабанову, ни сослуживцам – и уже никогда никому не перескажет. В залитом кровью военном билете солдата каллиграфическим почерком строки: «Убит снайпером при выполнении…»

Говорят, человек чувствует приближение своей смерти. Опытные солдаты знают это, потому что обстоятельства гибели своих товарищей до мелочей остаются в памяти. Да есть ли вообще мелочи на войне?

…Утром боевики активизировались. Шквал огня из всех видов оружия обрушился на старое двухэтажное здание железнодорожного вокзала Грозного. Именно его заняло и успешно удерживало подразделение капитана Чабанова. Отрезанная от основных сил полка, небольшая группа солдат вступила в неравный бой. Подкрепление ждали к вечеру: все подступы к вокзалу простреливались дудаевцами. Но капитан верил в своих подчинённых. А ещё он верил в удачу.

Рядовой Полищук прикрывал тыл подразделения. Стараясь не пропустить малейшего движения в своей зоне огня, он всё же видел и слышал, как его товарищи ведут бой. Где-то совсем рядом отчаянно огрызался на огонь боевиков его лучший друг.

Там, у оконных проёмов, было жарче. Полищук это прекрасно понимал, и потому чувство вины за то, что не там, с ребятами, бередило душу. Но приказ есть приказ, и определённое командиром место «в тылу» он покинуть самовольно не мог.

И лишь когда раненого друга сослуживцы оттащили в глубину здания, Сергей занял его место. Занял по приказу своего сердца. А через два часа боя пуля снайпера оборвала и жизнь рядового Сергея Полищука. Так погиб ещё один солдат необъявленной войны, до конца исполнив свой воинский долг. Смерть победила его плоть, но перед яркой душой воина, мужчины она всего лишь холодная тень этой войны.

… В Новотроицке на деревьях набухают почки. Приближается весна и тепло. А поседевшая мать часами разговаривает с сыном, низко склонившись над ещё свежей могилой: «Серёженька…»

Тем временем в районе Алхан-Калы его товарищи продолжают вести бой. Бой со смертью. И душа Сергея заняла незримое место в их рядах. Чтобы в нужный момент отбить клюку костлявой старухи ещё от одного пламенного молодого сердца.

– Может, не стоит писать об этом, – сказал капитан Чабанов, держа в руках окровавленный военный билет своего подчинённого. Неуверенно так сказал, будто с газетной строкой мы хотим забрать из его подразделения и Полищука. Ещё живого…

Нет, мы не сможем этого сделать, но, уезжая из Грозного, обязательно заберём кусочек его души и вашу солдатскую память.

За образцовое выполнение своего служебного долга и проявленные героизм и отвагу при обороне железнодорожного вокзала г. Грозного рядовой С. Полищук представлен к награждению орденом Мужества (посмертно).

Все знали, что итог боевой операции, независимо, каким он окажется, будет делиться поровну: и на живых, и на мёртвых.

О том, что предстоит совершить дерзкий рейд в тыл боевиков, узнали за четыре дня. Чтобы не накалять страсти, старались меньше об этом говорить. Разведчики – народ сдержанный, но не говорить о задании – значит не говорить ни о чём. Так и молчали все четыре дня. Готовились: приводили в порядок оружие, обмундирование. Чинили сапоги, у кого совсем поизносились, старшина доставил новые. Ведь если в тыл – значит, «пехом». Эту аксиому разведчики усвоили давно, с самого начала службы. И сколько идти, километр или десять – без разницы. «Компьютер», установленный в голове, всё вычислит и рассчитает сам. На какой-то промежуток времени разведчик становится беспрекословным исполнителем воли этого «компьютера», название которому – долг, стремление выполнить боевую задачу любой ценой. И это хорошо понимал капитан Игорь Баталов. Ведь он сам учил этих парней метко стрелять, метать ножи, оставаться незамеченными. Впрочем, умение воевать подчинённые Баталова показали в январских уличных боях.

Четыре дня подготовки и различных тактических и психологических расчётов. На группу капитана Баталова легла основная задача: взять высоту 398,3 – гребень которой выше других в Промысловском районе Грозного. Командир верно рассчитал: боевики держат оборону из последних сил, ждут подкрепления. Задача разведчиков – овладеть высотой, закрепиться, не пропустить резервы противника. Усиленная снайпером и гранатомётчиком, группа растворилась в темноте.

Погода мерзкая, мокрый снег, ветер. Шли молча. Без единого выстрела сняли охрану возле высотки. Потом ждали. Недолго. Через пятнадцать минут послышалось урчание мотоциклов. Шесть вооружённых бандитов приблизились к месту новой дислокации разведчиков. Завязался скоротечный бой. Сработал фактор внезапности. Выстрелы прекратились.

– Сейчас начнётся самое главное, – заметил командир группы. – Сейчас полезут, как тараканы.

Услышав стрельбу на высотке, боевики решили проверить разведчиков на прочность. Гружённый людьми «Урал» оказался во дворе дома. Меткий выстрел из гранатомёта. Огонь снайпера по бензобаку. Нападавшие даже не успели спешиться. Но группа Баталова готовилась к худшему. Подошли основные силы противника. Снова завязался бой. Появились первые раненые. В наушниках радиста гранитным монолитом звучало одно-единственное слово: «Держитесь!» Дудаевцы наступали с нескольких направлений. Всё смешалось: кровь с потом, мокрый снег с миномётными разрывами.

Разведчики держались стойко. За шесть часов боя по высотке было произведено около 30 выстрелов из артиллерийских орудий, на позиции разведчиков легло порядка 50 миномётных снарядов. Но «выкурить» группу Баталова боевики так и не смогли. Ближе к середине дня огонь стал стихать. Изредка слышались одиночные выстрелы. И только когда прозвучал последний выстрел, капитан Баталов покинул укрытие. Взглядом окинул изуродованную вершину высоты. Земля ещё дышала паром из воронок разорвавшихся снарядов. И горячим был снег.

Раненым сразу оказали первую медицинскую помощь. А вскоре к тылам разведчиков подошли подразделения основных сил полка. Поставленная задача была выполнена.

Все солдаты и сержанты подразделения были награждены боевыми наградами, а капитан Игорь Баталов указом президента награждён Золотой Звездой Героя России.

Вячеслав Алимичев,

корреспондент газеты «Защитник России»,

октябрь 1995 г.

Двадцать пять лет назад Объединённая группировка российских войск приступила к штурму Грозного, занятого чеченскими бандформированиями. В числе первых в схватку с боевиками вступили морпехи Балтийского флота.

Такую запись 8 февраля 1995 года в Грозном сделал в записной книжке гвардии полковник Валерий Пакшин. Эта небольшая, в четверть тетрадного листа, записная книжка, хранящаяся ныне у меня, во время боёв за Грозный постоянно находилась в кармане заместителя командира гвардейской орденов Суворова и Александра Невского бригады морской пехоты.

В истории этого соединения много памятных дат. Одна из самых скорбных страниц была вписана в январе 1995 года, когда в ожесточённых боях в центре Грозного погибли 16 балтийцев.

Старшему из них, Герою Российской Федерации гвардии майору Евгению Колесникову, был 31 год. Пятерым матросам незадолго до этого чёрного дня исполнилось лишь по 18.

Всего же за две командировки на Кавказ в 1995 году Балтийский флот потерял 46 человек. Их память увековечена в мемориале, открытом на территории бригады морской пехоты в Балтийске.

Первыми открыли скорбный список балтийской морской пехоты на чеченской земле гвардии младший сержант Виталий Степанов и гвардии сержант Алексей Тайков. «Командирами отделений в 1-ю десантно-штурмовую роту (ДШР) были назначены Виталий Степанов и Алексей Тайков, – пишет мне один из участников январских боёв в Грозном. – Служили ребята в одном взводе. Соперничали между собой. Накануне отправки в Чечню Алексею Тайкову не повезло: он заболел, и командиру роты чуть ли не силой пришлось отправить его на лечение в госпиталь. Вместо него командиром отделения назначили другого сержанта. Но Алексей, досрочно выписавшись из госпиталя, пришёл прямо на полигон, где занималась рота. Она к тому времени была укомплектована полностью, не было лишь одного стрелка. „Я готов пойти на любую должность“, – заявил Алексей.

Так друзья-соперники оказались в одном отделении. И служили бок о бок и погибли от разрыва одного снаряда.

В ночь с 15 на 16 января погиб матрос Серов.

такие тяжёлые строки напишет позднее о том времени участник боёв в Грозном гвардии капитан Александр Мурзин.

Самым же чёрным днём для морпехов (как и для всего Балтийского флота) стало 18 января 1995 года. В тот день в ожесточённых боях в Грозном балтийцы понесли самые ощутимые потери. Герой России гвардии полковник запаса Александр Даркович, командовавший в Грозном батальоном, передал мне схему действия батальона при штурме города в районе улиц Ленина – Орджоникидзе. На этой схеме обозначены места гибели его боевых товарищей.

О том бое он рассказывает по-военному скупо:

– Третья десантно-штурмовая рота под командованием гвардии капитана Шейко захватила два оставшихся подъезда дома и два подъезда следующего. Закрепились и двое суток отражали контратаки боевиков со стороны дворца. Сам капитан Шейко был ранен и контужен, но не ушёл с поля боя, продолжал руководить действиями подчинённых и одновременно корректировал огонь артиллерии по дворцу. 1-я ДШР (командир – гвардии старший лейтенант Козленок) захватила оставшуюся часть дома, получила подкрепление и выбила боевиков из другого здания.

2-я ДШР (командир – гвардии капитан Колесников) уничтожила группу боевиков в детском саду и начала штурм трёхэтажного здания. Во время боя гвардии капитан Колесников погиб смертью храбрых. Группа задачу выполнила. Но потеряла четырёх человек.

2-я парашютно-десантная рота под командованием гвардии капитана Силькунова начала штурм здания через боевые порядки 3-й ДШР. Со стороны дворца её атаковали боевики. В завязавшемся бою понесла потери, но при помощи подоспевшей группы гвардии старшего лейтенанта Мокрышева разгромила противника и закрепилась в здании.

Разведгруппа под командованием гвардии старшего лейтенанта Полковникова пробралась в двухэтажное здание, но группой боевиков была блокирована. В результате боя была вынуждена закрепиться на втором этаже. Гвардии старший лейтенант Полковников вызвал огонь артиллерии на себя. Все считали группу погибшей, однако через двое суток она вышла на КП батальона в полном составе, имея одного тяжелораненого матроса…»

Герой России Дмитрий Полковников очень хорошо помнит и сегодня, как погиб его друг Евгений Колесников. Именно группе Колесникова в тот январский день было поручено выбить боевиков из здания, которое являлось ключевым на пути к дворцу Дудаева. На самом опасном направлении повёл свой взвод афганец Женя Колесников. Неожиданно ударили дудаевские пулемёты, прижав морпехов к земле. Атака сорвалась. И тогда первым поднялся командир.

Более шести часов шла ожесточённая схватка за тело Колесникова, и в конце концов отбили его. А тот злополучный дом взяли.

Гвардии майор Евгений Колесников, награждённый за бои в Афганистане орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу», был посмертно удостоен звания Героя России.

В тот жуткий день морская пехота Балтики потеряла ещё одного офицера – гвардии майора Олега Силькунова. Когда освобождали дома, расположенные между группами Шейко и Полковникова, выяснилось, что не заняты подъезды. Группе Олега Силькунова была поставлена задача – занять первый подъезд и идти навстречу группе гвардии старшего лейтенанта Козленка.

Первую группу Олег провёл без потерь, оставил в подъезде с гвардии сержантом Шавлачем, а сам вернулся за второй. Но почти у самого дома был встречен шквальным пулемётным огнём.

Матросы укрылись за деревьями, в воронках. Промедление могло повлечь большие потери. Олег знал это и вернулся, чтобы группу поднять и завести в подъезд. Здесь его и настигла очередь пулемётчика. Вместе с Олегом погиб и его связист. Но группа Силькунова задачу выполнила…

Имена гвардии майоров Колесникова, Силькунова, как и всех 46 балтийцев, погибших в Чечне, выбиты на памятной стеле в бригаде морской пехоты. По постановлению Военного совета флота ежегодно на Балтике 18 января отмечается День памяти военнослужащих, погибших в Чечне.

Какими они были? На этот вопрос я попытался ответить 19 лет назад в книге «Морская пехота Балтики. Слава и память». Но остались ещё письма от родителей погибших, вырезки из районных газет, не вошедшие в книгу. Возможно, это те штрихи, которых не хватает для понимания ситуации – той и нынешней?

«Мой сын Дима Калугин призывался в армию из Надыма, – пишет Нина Ивановна Сёмушкина, – здесь же после гибели и похоронен. Не успел он пожить, полюбить, погиб в 18 лет. За что? Сама я пенсионерка, инвалид второй группы, каждый день хожу на кладбище к сыну, поплачу, поговорю с ним. Наградили Диму орденом Мужества посмертно. Разве может орден заменить моего дорогого сыночка?!»

Из письма Усковой Тамары Павловны, матери гвардии матроса Игоря Ускова: «Я до сих пор не могу поверить, что он погиб на войне. Мне очень тяжело жить одной»…

Из письма Натальи Павловны Яковлевой, матери гвардии младшего сержанта Олега Яковлева: «О сыне помню и люблю его ещё сильнее. И умом, и сердцем всё понимаю, но иногда бывает боль прямо невыносимая. Это ведь мой единственный сын!»

Скажи мне, читатель, ты сможешь утешить мать, у которой на непонятной войне погиб сын? Подобрать те самые правильные и нужные слова, которые успокоят её сердце? Признаться, я этого не умею. Материнское горе с одинаковой силой и глубиной чувствуется и когда матери говорят о сыновьях, и когда о них молчат.

Об уроженце Украины гвардии старшем лейтенанте Сергее Стобецком мне в Балтийске на открытии памятной стелы рассказывал его отец, Анатолий Геронимович Стобецкий, приехавший в Балтийск из Одесской области. А уже через год его жена сообщила, что у мужа от переживаний за сына не выдержало сердце…

Как живут сегодня родители других погибших морпехов, сказать затрудняюсь. После смерти гвардии прапорщика Александра Тимофеевича Яцеленко (в Чечне он был самым старшим по возрасту и исполнял не существующую ни в одном уставе должность старшины бригады) как-то прервалась связь с семьями погибших, которые живут за пределами Калининградской области.

В конце прошлого века писала на Балтийский флот Нина Эмильевна Морозова, мать погибшего Александра Морозова, о бездушии и чёрствости сотрудников Вязниковского военкомата Владимирской области: «Я только выписалась из больницы и поехала в военкомат насчёт денег. И опять ответ: „Нет денег – и всё“. А мне с дочерью просто жить не на что, она тоже постоянно болеет. Мы даже не можем купить хлеба». Очень надеюсь, что с того времени ситуация изменилась.

«Помощи никакой ниоткуда не видим, – писала мать погибшего в Чечне гвардии матроса Алексея Лекомцева Генриетта Евгеньевна. – Никто не интересуется, в чём мы нуждаемся: ни военкомат, ни районное начальство. Обидно до слёз, что сына я воспитала государству только для пушечного мяса… После смерти Алёши часто болею…»

Мне снова и снова вспоминаются эти стихотворные строки, написанные командиром роты гвардии капитаном Александром Мурзиным в Чечне. И становится не по себе. Оставшиеся в живых морские пехотинцы чувствуют вину перед павшими. За то, что не прикрыли их собой от пуль. Но почему, почему же не чувствуют сегодня вины перед погибшими те, кто послал мальчишек на эту войну? Почему нет от них помощи семьям погибших?

О тех событиях в последнее время почти не пишут и не говорят. Всё больше по телевизору показывают утопающий в богатстве город Грозный…

А ведь война, какой бы она ни была, осталась открытой раной в душах тех, кто прошёл по её дорогам. Страшная, неисцелимая годами боль не стихает в сердцах тех, кто встретил своего мужа, сына, отца или брата в цинковых гробах.

Ежегодно 18 января на Балтийском флоте поимённо поминают всех 46 своих однофлотцев.

Помяни же и ты их, Россия!

Генерал-лейтенант Владимир Рузляев, узнав от меня о гибели гвардии капитана Евгения Колесникова, не смог сдержать горьких слов: «Как же вы такого парня не уберегли?! Золотого парня…»

Не уберегли… Да, у войны свои законы. И у Евгения Колесникова было достаточно времени их усвоить. За два года, которые командир разведвзвода, а затем разведроты провёл в Афганистане, он много раз видел, как свинец сбивает с ног людей. С ним этого на той войне не случилось. Он не считал, что заговорён от пуль. И не тешил себя напрасными иллюзиями. Да и размышлять было недосуг. Командир под огнём заботился не о себе, а о людях. В служебно-боевой характеристике старшего лейтенанта Колесникова командир 201-й мотострелковой дивизии полковник Владимир Рузляев записал: «Неоднократно принимал участие в боевых действиях по уничтожению бандформирований мятежников, где проявил мужество и героизм, хладнокровие и умение принимать правильные решения, а также правильно руководил действиями взвода и роты. Спокоен, рассудителен, вежлив».

Эти качества пригодились Евгению Колесникову и в Чечне. Историки ещё разберутся, кто виноват в том, что внутренний конфликт в стране обернулся кровавой драмой. Товарищи же погибших морских пехотинцев Балтики свой вердикт вынесли: наёмники, боевики за смерть гвардейцев должны были заплатить сполна. И это не просто слова. От морских пехотинцев я услышал, что бывшего афганца, кавалера ордена Красной Звезды, имевшего медаль «За отвагу», душманы узнавали по его позывному и по голосу, перехватив его радиопередачи. Два года в составе разведбата воевал Евгений в Афгане. На его счету – десятки рейдов, обеспечивших множество успешных операций. Уже тогда «духи» установили за ним настоящую охоту, большие суммы обещали за его голову. А подловили в России. Кто-то может сказать, что это легенда. Пусть! Но думаю, каждый согласится со мной, что о плохих людях легенды не слагают. И уж совсем не легенда то, что благодаря умелым действиям командира разведвзвода спасены десятки жизней.

Знайте, матери: в Чечне Колесников в любой ситуации берёг подчинённых, не рисковал вашими сыновьями! Очевидцы рассказывали, что во время одного из боёв ранило матроса, он оставался в простреливаемом пространстве. Мог командир разведвзвода послать на подмогу раненому двух-трёх матросов? Мог! И никто бы его за это не осудил. Но он ринулся под огонь сам и вынес подчинённого в безопасное место.

В Чечне командир разведроты морской пехоты командовал разведвзводом. И ему как офицеру, имеющему боевой опыт, поручали самые сложные задания. В первую очередь очистить от боевиков и снайперов дома, затруднявшие взятие президентского дворца.

Бой в городе – это не по профилю морской пехоты, морпехи обучены другому. Помня об этом, гвардии капитан Евгений Колесников, даже в то самое время, что им дали в Чечне перед тем, как бросить в самое пекло, готовил подчинённых именно к этому. Опыт у него был: в Афганистане участвовал в штурме двух городов. Правда, по его выражению, афганские города в сравнении с укреплённым Грозным были цветочками. Людей в разведвзвод Евгений подбирал по желанию. В учебном центре близ Грозного провёл что-то вроде тестирования на психологический отбор. Разбил взвод на две колоны, положил всех на землю, и, когда первый матрос по его команде поднимался и бежал вперед, второй давал очередь из автомата поверх его головы. Тех, кто пугался, оглядывался, Колесников отсеивал. И в первый бой с дудаевскими наёмниками Колесников вступил первым, вызвав тем самым огонь на себя, чтобы «обкатать» моряков. Когда разведчики увидели, что под ураганным огнём их командир хладнокровно расстреливает снайперов и пулемётчиков, – страх прошёл.

Среди моряков Евгений Колесников определил истинных профессионалов. Как он почувствовал, что гвардии матрос Виктор З. – прирождённый снайпер, сказать трудно. Но, взяв того по личной просьбе во взвод, дав ему снайперскую винтовку, командир на основе своего опыта помог Виктору выбрать позицию. Первого своего снайпера тот ждал два с половиной часа и завалил с первого выстрела. Потом второго, третьего, четвёртого, пятого – истинный талант оказался у парня! Сегодня у Виктора З. орден Мужества.

«Колесникову весь взвод благодарен, – скажет в разговоре со мной Герой России Дмитрий Полковников. – То, что я выжил, – заслуга Женьки, его опыта. Считаю его единственным командиром, научившим воевать и выживать».

Каким он был – гвардии капитан Евгений Колесников? На этот вопрос командир разведбата гвардии майор Евгений Варнавский ответил коротко: «Порядочным человеком был. За спины других не прятался». Больше говорить комбат не мог, першило в горле, на глаза наворачивались слёзы.

«Он был прост в общении, всегда весёлый, добродушный, радостный человек. Простой русский парень. Не найдёте у нас человека, который может сказать о Колесникове плохо». «Колесников никогда не бил себя в грудь, не кичился тем, что он афганец». «К нему всегда можно было прийти и посоветоваться». «Он очень хорошо владел ножом. И я у него учился». «Он был человеком долга и спокойного мужества». Характеристики, подобные этим, можно долго продолжать.

Но говорили мне морские пехотинцы, не надо из Колесникова писать икону. Человек был как человек, с присущими недостатками. Правда, не каждый мог так открыто говорить о своих недостатках, как Евгений. Приучила его, видимо, нелёгкая жизнь.

Родился 29 ноября 1963 года в городе Завитинске Амурской области. В четыре года потерял отца, через несколько лет – мать. Опекунство над пацаном взяла бабушка. После Уссурийского суворовского училища Колесников стал курсантом Ташкентского общевойскового. Командиром мотострелкового взвода служил в ПрибВО, затем был Афган. С 1991 года командовал разведротой в бригаде морской пехоты Балтийского флота. Планировался на должность начальника штаба батальона…

И ещё. В этом мои собеседники были едины: надёжным он был человеком. Видимо, это и повлияло на выбор командования: именно Колесникову, его взводу было поручено выбить боевиков из здания, которое являлось ключевым на пути к дворцу Дудаева. Взвод на войне – величина небольшая, но без взвода нет армии и нет победы.

Командир бригады морской пехоты ещё при жизни офицера подписал представление о присвоении ему воинского звания майора – на одну ступень выше положенного штатного звания за умелое командование подразделением и образцовое выполнение воинского долга в боевых условиях. 9 января 1995 года был подписан соответствующий приказ министра обороны Российской Федерации.

За мужество и героизм гвардии капитану Евгению Колесникову присвоено звание Героя Российской Федерации (посмертно). Его родным вручена медаль Золотая Звезда № 170.

Бригаду под командованием Евгения Кочешкова в авральном порядке перебросили в январе 1995 года. Впрочем, какая бригада! Годы перестройки и воинствующий волюнтаризм «скадрировали» некогда мощную боевую единицу. Но индивидуальную подготовку балтийцы отработали сполна, а потому сыграли ключевую роль в штурме дворца Дудаева и захвате плацдарма на Сунже. Причём потери понесли минимальные среди всех сражавшихся частей.

Евгений и его бойцы делом доказали: воевать они умеют. И не просто воевать, а воевать с умом. Говорят, подчинённые верят только в себя да в грамотных командиров. И не обязательно украшенных бело-золотыми академическими ромбами, обласканных начальством. Первая чеченская, как и многие другие войны, расставила по своим местам многое. И многих. Потому что командовать на плацу и на поле боя – огромная разница.

Опыт Кочешкова здесь весьма примечателен. Распоряжений он (кстати, как все другие командиры) получал несчётное количество, но не спешил их выполнять сломя голову и любой ценой. «Мне виднее, когда выступить раньше приказанного, а когда позже. Главное – задачу выполнить с наименьшими потерями. А что там скажут… Потом разберёмся».

Вот так и воевал Кочешков – где делал по-своему, где давил до последнего, максимально используя свой авторитет, чем-то у соседей разживался, а что-то и сам отдавал. По крайней мере матросы и сержанты у него даже в самое напряжённое время были обогреты и накормлены. Нутром чуял, что скоротечной война не будет. И не бросил, как рекомендовали, свои тылы на полдороге.

Примерно 24 января, только был взят дворец Дудаева, российское радио передало: дескать, особо отличились в боях морские пехотинцы с Балтики, посмертно звание Героя России присвоено таким-то… Прозвучала и фамилия комбрига. После этого сообщения гробовая тишина повисла в штабном вагончике в центре Грозного. А потом раздался голос Кочешкова: «Мужики, похоже, нас всех уже убили».

Двое суток после этого не было отбоя от телефонных звонков. Евгений только посмеивался: мол, долго жить теперь буду.

И вот ещё одна характеристика Жене Кочешкову, которую подметил мой сокурсник по училищу Олег Одноколенко:

– Заходит ночь за полночь совершенно вымотанный офицер и с виноватым видом докладывает Евгению Николаевичу, что, дескать, ошибка исправлена, замечания устранены. А Кочешков ему в ответ ласковым таким голосом: «Теперь место, где тебя расстреляют, выберешь сам. Это будет тебе привилегия. А прежде выбирал бы я».

И одновременно вперемежку со всеми этими шуточками, перебранками, по-флотски едкими подначками как-то незаметно дело делается. Откровенно говоря, не доводилось мне прежде видеть столь неунывающего штаба, работавшего чётко и без лишнего долдонства.

Например, как отрабатывалось взаимодействие? Сидит рядом с Кочешковым командир соседней части, водит по разложенной карте карандашиком и этак ненавязчиво сводит разговор к следующему предложению: дескать, почему бы балтийцам сверх нормы не взять ещё два квартала? Дескать, тогда ему было бы полегче…

На что Кочешков тут же вкрадчиво парирует:

– А может быть, мне и вовсе за тебя задачу выполнить? Вот возьмём с утра и ударим. Только вас жалко. Война закончится, а вы так и не подышите фронтовой пылью…

На следующее предложение – тоже не без умысла – изменить среди ночи маршруты выдвижения у него тоже был уже готов ответ:

– Дельное предложение. Почти стратегическое. В академии заслужил бы оценку «отлично». Но, по опыту боевых действий, я тебя уверяю: ночные манёвры ни к чему не приводят. Ты же жить хочешь, а?

Но только за визитёрами закрылась дверь, вышел на связь с комбатом:

– Ты учти, что своих братьев мы должны провести без потерь и без помех.

Откровенно говоря, не силён в армейской тактике. Поэтому не могу квалифицированно прокомментировать все действия Кочешкова. Но одно бесспорно: соседи на флангах были им вполне довольны, а командование прощало такую самостоятельность.

Звезду Героя России он получил 9 августа 1995 года, а вот насчёт долго жить…

После окончания в 1997 году Академии Генерального штаба Евгений Кочешков стал начальником штаба Сухопутных и береговых войск ВМФ России. Однако и четырёх лет не минуло, как 30 апреля 2001-го 48-летний генерал-майор скоропостижно скончался.

Судьба Евгения Кочешкова – это судьба лучших и сильнейших людей России в эпоху бурных перемен. Чтобы в стране ни происходило – хорошее или плохое, – оно непременно оставляло зарубки в его биографии…

Он и сегодня в боевом строю. Потому что есть на Балтийском флоте десантный корабль «Евгений Кочешков». Есть и улица в городе Балтийске, которая носит его имя.

Валерий Громак,

постоянный корреспондент

«Красной звезды» по Балтийскому флоту

В боевой обстановке некогда вглядываться в лица, расспрашивать о подробностях биографии собеседника, деталях его жизни… И познакомиться-то толком успеваешь не всегда – звание, фамилия, должность. Что ещё можно узнать о том, с кем от силы общаешься порой всего несколько часов: журналистская работа, требующая ежедневной информации, заставляла охватывать как можно больше частей и подразделений. Только и успеваешь какой-то внутренней памятью зафиксировать, как человек ведёт себя под обстрелом, как готовится к бою, как уходит в ночной рейд или провожает в тыл раненых сослуживцев… Но вот из этих штрихов и складывается коллективный портрет русского солдата.

Бронетранспортёр на скорости, приличной для улиц, заваленных грудами битого кирпича, мчит в самый центр Грозного и останавливается у здания Совета министров. Здесь – передовая.

В пятидесяти метрах впереди – река Сунжа. Линия противостояния. Полуразрушенные лестничные марши ведут на чердак, от которого осталось одно название. Крыши нет. Сохранились, правда, стойки стропил с множеством осколочных и пулевых отметин. Как бы там ни было, но именно здесь наблюдательный пункт батальона морской пехоты Северного флота. Эти ребята в тельняшках брали главпочтамт, гостиницу «Кавказ», здание Совета министров, президентский дворец… Словом, все ключевые объекты. Не случайно за морпехами уже прочно закрепилось второе название – крутая пехота.

…Мы сидим за кирпичной стенкой, по которой постоянно цокают пули с того – дудаевского – берега Сунжи, и неспешно разговариваем о войне, о Грозном. О том, что было здесь ещё недавно. О том, что будет, мы не говорим: плохая примета. А здесь, на передовой, в приметы верят!

Командир взвода лейтенант Андрей (фамилию просил не называть) со своими ребятами в здании Совмина находятся уже не первый день. Причём под постоянным обстрелом. Особенно снайперским.

– Знаю, что снайпер в девятиэтажке напротив, а выследить не могу, – сердито бросает старший лейтенант-спецназовец, присоединяясь к нам, – но всё равно он будет мой.

Дудаевские снайперы стрельбу ведут не из окон, а из глубины комнат, чтобы «спрятать» пламя выстрела. Спецназовец отмечает, что они быстро перемещаются, здорово маскируются, а скорострельность… Последнее испытал на себе: едва сделал два шага, три пули ударили по стене.

– Вас заметили, – пояснили мне морские пехотинцы, – форма-то другая (морпехи были в традиционной чёрной форме, а я в армейской, цвета хаки). Так что на ночь уйдём в подвал.

– Почему?

– Обязательно миномётным огнём накроют.

А накануне из миномётов били по штабу батальона. Говорят, часа за полтора до обстрела к штабу подошёл пожилой чеченец, попросил покормить его… Да, дудаевские «волки» воюют по своим законам. По волчьим.

Грозный. Улица Красных Фронтовиков, дом 10. В упор из пулемёта здесь было расстреляно целое отделение морпехов. В проулке до сих пор – лужи крови, каски и пластмассовые коробочки от индивидуальных медицинских пакетов.

– Били вот из этого окна, – показывает командир роты старший лейтенант Олег Дьяченко. – С трёх метров. Потом, когда положили духов, мы нашли здесь две противотанковые ракеты, ПЗРК «Игла», ручной и два станковых гранатомёта и много боеприпасов.

Засада притаилась в детском саду «Сказка». Там и сейчас игрушки вперемешку с гильзами лежат, а в шкафчиках – детская обувь.

Морских пехотинцев бросили в бой 8 января. В самый центр. В пекло. Четыре дня боёв – за одно здание. Четыре штурма. Этаж наш – этаж дудаевский, подъезд наш – подъезд дудаевский. По нескольку часов в день сражались за каждую комнату. Капитан Виктор Шуляк, матросы Кадыр-оглы Азербаев, Альтаир Бестов, старший сержант Сергей Хоменко… Двенадцать человек потерял батальон в здании Совмина. Но задачу выполнил.

…Капитан Андрей Гущин – заместитель командира батальона. Возглавлял подразделение при штурме здания Совета министров. Контужен.

Капитан Владимир Левчук – заместитель командира батальона по работе с личным составом. Там же, в Совмине, ранен.

Старший лейтенант Алексей Смирнов, командир взвода. Из-под огня вынес раненую чеченскую женщину. Ранен.

Лейтенант Александр Пехотин, командир взвода. Ранен.

И многие-многие другие…

А подполковник Праслов? Когда стало известно, что морская пехота поедет в Чечню, он, служивший в другом соединении Северного флота, пробился к начальнику береговых войск СФ генерал-майору Александру Отраковскому и упросил о переводе в эту часть, поближе к сыну – старшему лейтенанту Виктору Праслову. Но не для того, чтобы спрятать его за своей спиной. Чтобы отцовская поддержка была, пусть и на расстоянии. Заместитель командира роты старший лейтенант Виктор Праслов был ранен 19 января. А отец воюет. И ещё как! Под огнём на БТРе прорывается к ротам, доставляя боеприпасы… Даже в тот день, когда узнал о ранении сына. Другие-то продолжали воевать, и им нужны были патроны.

И ещё один штрих к коллективному портрету североморских морпехов.

Я видел старшего прапорщика – этакого плакатного богатыря, который трижды начинал письмо домой и тут же комкал листы: не мог подобрать нужных слов. Видел я, как комбат, сорокалетний суровый мужик, прошедший огонь, воду и медные трубы, бережно складывал ленту с телеграфного аппарата: разговор с семьёй. По телефону связаться с местом постоянной дислокации не удалось, потому и переговаривались по телеграфу…

Совершенно случайно с морпехами я встретился в аэропорту Моздока, когда возвращался в Москву из командировки в Грозный. Командир военно-транспортного самолёта лично стоял у трапа и отсчитывал количество «пассажиров».

Когда дошла очередь до меня, подполковник отрезал: отойдите в сторону, ждите следующий самолёт, я, мол, беру только тех, кто с передовой. «Вот он и с передовой», – в один голос жёстко ответили стоявшие рядом североморцы, с которыми мы только что обсуждали последние события в Грозном. «Он с нами на „передке“, под пулями не один день провёл». И обступили меня плотным кольцом, давая понять, что, если надо – проведут на борт силой…

Лётчик молча махнул рукой – проходите.

Я на командном пункте 74-й гвардейской мотострелковой бригады Сибирского военного округа. Несколько дней назад бригада, используя успех 276-го полка Уральского военного округа (который первым переправился на правый берег реки Сунжи и выставил ряд блокпостов), начала постепенное движение с севера на юг, в общем направлении к площади под названием Минутка.

7 часов утра. Ещё один день войны. Командиры подразделений докладывают в штаб о прошедшей ночи. Спокойной она не была: практически все батальоны, бригады подверглись, как здесь говорят, «беспокоящему» миномётному обстрелу. Досталось, кстати, и самому штабу. До десятка мин крупного калибра разорвалось всего лишь в нескольких метрах от его расположения. Случайность? Офицеры в это не верят: скорее всего, вычислили. Вон сколько людей под видом гражданских здесь ходит…

Уточняется расположение батальонов, задачи на день, потребности подразделений в боеприпасах, огневой поддержке артиллерии и танков.

Танки в бригаде – на особом счету. После тяжёлых месячных боёв в танковом батальоне осталось всего шесть машин. По всем нормам подразделение считается небоеспособным. А они воюют!

И всё же каждая машина на счету. При мне командир одной из мотострелковых рот капитан Аненко буквально умолял начальника штаба бригады дать ему для поддержки два танка. Получил один. И на том, как говорится, спасибо. Поскольку танки ценятся сейчас мотострелками, пожалуй, даже больше, чем артиллерия. Помня горький опыт первых городских боёв, их сейчас не бросают колоннами в узкие улицы, а используют как подвижные огневые точки для разрушения опорных пунктов дудаевских боевиков.

Опыт ещё со времён Великой Отечественной, когда при взятии городов штурмовым группам, состоящим из пехоты и сапёров, давались именно танки. При всём уважении к артиллерии, в уличных боях танк понадёжнее: он и подвижнее, манёвреннее. Да и бронёй своей защитит от пуль и осколков не только экипаж, но и пехоту… Жаль только, что опыт той войны не всегда используется, сетуют офицеры.

Многие помнят фразу командующего танковой армией из киноэпопеи «Освобождение»: я в город армию не поведу, мне там на узких улочках все танки пожгут. Я город обойду, в кольцо возьму, а вся слава – пехоте… Почему же в Грозный бросили именно танки, которые так и пожгли?

8 часов утра. Из первого мотострелкового батальона докладывают о начавшемся обстреле их позиций реактивной системой залпового огня «Град». Спустя несколько минут очередное сообщение: на Кавказской улице сосредоточились боевики и пытаются атаковать блокпосты.

– Только здесь, на правом берегу Сунжи, – комментирует происходящее командир бригады полковник Баталов, – мы столкнулись с атаками боевиков. На левобережье они вели чисто оборонительные действия и никогда не пытались отбить захваченные нами дома. Здесь же отражаем ежедневно по 3–5 контратак дудаевцев. Причём идут они во весь рост, почти не обращая внимания на нашу стрельбу. Такое ощущение, что в наркотическом опьянении…

Здесь же, в бригаде, мне рассказывали о том, что нередко среди нападающих видят и четырнадцатилетних или чуть постарше мальчишек. На одном из них после боя нашли до двух килограммов взрывчатки. «Смертник, – пояснили разведчики. – Его задача как можно ближе подобраться к нашей огневой точке и взорвать себя вместе с ней».

9 часов утра. Передовые группы третьего мотострелкового батальона ворвались в главное здание Грозненской швейной фабрики. Чуть позже комбриг расскажет мне, что сделать это удалось практически без потерь.

Как известно, духи, так на афганском лексиконе называют дудаевских боевиков, воюют посменно: одни – днём, другие – ночью. Зная это, мотострелки и уловили для своей атаки момент их «пересменки»…

13:10. В штаб бригады заходят терские казаки. Пригнали три машины с картошкой, крупой, овощами для бригады. Казаки здесь уже не первый раз, и поэтому сразу начинаются расспросы: как воюете, в чём проблемы, где прежние знакомые, живы ли?

Вниманием сибиряки не обижены. В часть постоянно идут посылки от различных организаций краёв и областей Сибири, из других регионов страны. Сам видел большую посылку с сигаретами от Волгоградского комитета ветеранов войны (уж они-то, фронтовики, знают, что надо солдату!), маленькую, но от того не менее дорогую посылку из Алтайского края с мылом и бинтами, с лаконичной надписью: «От матери погибшего солдата».

Не могу не привести и письмо, которое здесь, в бригаде, буквально ходит по рукам. «Дорогой солдат! Меня зовут Олег Дёмин. Я живу в городе Рубцовске. Мне 8 лет. Учусь во втором классе на круглые пятёрки. Посылаю свой гостинец. Я в Душанбе видел войну. Не хочу, чтобы стреляли…»

15:40. На КП появляется командир одной из рот старший лейтенант Грищенко. Накануне рота отбила несколько контратак боевиков в районе трамвайного парка, а затем – во взаимодействии с третьим батальоном – овладела школой. Замечу, что здание её было весьма основательно подготовлено к круговой обороне. Да ещё перед самим зданием – окопы. Уничтожив в ходе боя до двадцати боевиков, подразделение потерь не понесло.

– Ротный, ты же сам видишь, как нам надо взять этот дом, – слышу, как не приказывает, а убеждает офицера начальник штаба бригады подполковник Белевич. – Смотри, – тычет карандашом в карту, – и фланг надёжно прикроем, и сектор обстрела значительно увеличим.

– Понимаю, но у меня всего семь солдат осталось! И мы три дома держим… С кем же я на штурм пойду?

Выкурив сигарету, Грищенко уходит.

Начштаба, проводив его взглядом, поворачивается ко мне: «Боевой офицер. В Юрге (место постоянной дислокации бригады) хотели уже увольнять его из армии, уж больно бесшабашный… А здесь – один из лучших. Роту получил. К ордену представлен. Нет, всё-таки правильно говорят, что есть офицеры для парадов, а есть для войны…»

16:05. Вместе с начальником штаба бригады подполковником Белевичем выезжаем на передовой командный пункт. Отсюда до «передка» – линии противостояния – не больше трёхсот метров. Но эти метры никто не проходит самостоятельно. Только в броне – в бронетранспортёрах, танках, БМП. Иначе снайперы моментально вычислят.

Отмечу, на этом берегу впервые столкнулись с тем, что снайперы используют малокалиберные винтовки. Преимущество их перед обычными в том, что звука выстрела практически не слышно. Правда, и дальность стрельбы не та. Но здесь, когда между войсками и боевиками расстояние порой меньше броска гранаты, и того достаточно.

18:30. Темнеет. На передовой утихает автоматно-пулемётная перестрелка. Сейчас будут работать в основном снайперы и артиллерия.

Возвращаюсь в штаб бригады на БМП, переоборудованном под командирскую машину. Это значит, что в десантном отсеке, где установлена радиостанция, всего одно место. Туда меня и везёт механик-водитель. Обращаю его внимание, что в двери нет внутренней рукоятки открытия. Спрашиваю, как же я открою люк?

– Я вам сам открою снаружи, как приедем, – отвечает механик-водитель.

– А если на мину нарвёмся или гранатой подобьют? И вы открыть не сможете? Сгорю же здесь, как в консервной банке…

Механик лишь устало пожимает плечами, дескать, ничего не поделаешь…

20:20. Возле дежурного по связи начинают собираться офицеры. После того как утих накал дня, самое время связаться с местом постоянной дислокации части, где у телефона дежурного уже сидят приглашённые для переговоров жёны. Десять-пятнадцать минут разговора… Но надо видеть, как меняется после них офицер…

00:00. В штабе подводят итоги прошедших суток. За день уничтожено до трёх групп боевиков, численностью около 40 человек, три пулемёта, миномётный взвод, гаубица Д-30, три склада с боеприпасами.

Наши потери: погибших – 1, раненых – 9, уничтожена одна боевая машина пехоты. Расход боеприпасов: в среднем на каждый танк – по 80 выстрелов, на артиллерийский дивизион – до 1000, на миномётную батарею – 600.

С рассветом в штабе появляется старший лейтенант Грищенко.

– А всё-таки я взял этот дом! Оставил по одному солдату в трёх своих домах и с четырьмя штурманули… Духи там на ночь в одной комнате все и собрались. Мы тихо подобрались и забросали их гранатами. Вот так! – И, не дожидаясь реакции начштаба, развернулся и пошёл в роту. Ему теперь предстояло держать четыре дома.

…В семь часов утра радио сообщило неизменную уже в течение двух недель сводку пресс-службы правительства: за истекшие сутки федеральные войска активных боевых действий в Грозном не вели…

Признаюсь, я специально разыскивал эту часть. Вместе с ней в июле 1992 года в составе миротворческих сил через Рокский перевал Главного Кавказского хребта входил в Южную Осетию. У многих десантников до сих пор, в память о тех событиях, голубая миротворческая полоса на касках. Встретил старых знакомых. К сожалению, не всех. В боях за Грозный погиб командир разведроты капитан Юрий Никитич, чьи ребята тогда, в девяносто втором, шли впереди нашей колонны.

Да если бы только Южная Осетия была за плечами псковских десантников! Ереван, дважды Баку, Вильнюс, Кировабад (Гянджи), Ленинакан (Гюмри)… Думали ли они тогда, что придется воевать на российской земле? Пришлось.

У них получилось всё по известному десантному девизу: «С неба – на землю и в бой». Перелёт из Пскова в Беслан (аэропорт Владикавказа), выдвижение к границам Чечни и бой. Точнее, бои, которые слились для десантников Псковской дивизии ВДВ в один – длящийся уже второй месяц.

Но особенно сильный бой при движении к Грозному разгорелся 28 декабря. В тот день колонна десантников попала в засаду. Огнём из орудия дудаевские боевики сразу поразили две машины, в которых погибли 15 человек и 6 были ранены. Ответным огнём из боевых машин десанта огневая точка противника была подавлена.

В это время начальник штаба парашютно-десантного батальона майор Владимир Колыбабинский совместно с экипажем танка лейтенанта Ростоцкого, уничтожившего орудие противника, обнаружил ещё один опорный пункт боевиков, где, по предварительной оценке, были как минимум одно орудие и боевая машина пехоты. Возглавив группу из парашютно-десантного взвода, танка и самоходной зенитной установки, майор Колыбабинский атакой с ходу захватил опорный пункт, в котором находились до 30 боевиков, 2 танка, 1 БМП, 2 пулемёта «Утёс», гаубица Д-30 и 82-мм миномёт. В ходе боя десантники уничтожили БМП и до 20 боевиков. Остальное вооружение захвачено.

Противник, не смирившись с потерей выгодного рубежа, подтянул резервы и перешёл в контратаку. Для удержания опорного пункта к майору Колыбабинскому направили подкрепление в составе парашютно-десантной роты. Благодаря умелому руководству боем майором Владимиром Колыбабинским и мужественным действиям всех десантников контратака противника была отбита с нанесением ему существенного урона.

За этот бой майор Колыбабинский представлен к званию Героя России.

…Самым трудным было пробиться к президентскому дворцу, вокруг которого буквально все здания были превращены в мощные узлы обороны. За каждый из них бои шли по нескольку дней. Точнее, суток. Впрочем, о времени тогда никто не думал. Всё измерялось метрами, этажами, квартирами. И жизнями.

Здесь десантникам выполнение боевых задач осложнили снайперы. «Если на первом этапе проведения операции, при движении к Грозному, – пояснил один из врачей части капитан медицинской службы Олег Черноиванов, – основные ранения были осколочными, то здесь, в городе, это были уже пулевые. Голова, грудь».

Особенно досаждал десантникам снайпер, оборудовавший себе огневую позицию на крыше мечети возле рынка. Лишь с помощью артиллерии удалось его уничтожить. А через несколько дней некоторые средства массовой информации подняли шумиху, что войска обстреливают мечети, оскорбляя тем самым религиозные чувства мусульман. И в качестве примера называли именно эту – в районе рынка.

Никто из этих писак не вдавался в подробности и не пытался разобраться в ситуации. А зря! Тогда бы и шума этого не было. Напомню, расстояние между противоборствующими сторонами в этих боях не составляло порой и хорошего броска гранаты. Представьте, каково было артиллеристам вести здесь огонь? Заместитель командира батареи старший лейтенант Сергей Петров почти все дни боёв в городе находился на передовой, корректируя огонь своих орудий. Так вот, при минимальном безопасном удалении от разрывов 400 метров ему не раз приходилось обеспечивать подавление противника не то что в соседнем доме (40–50 метров), а в соседнем подъезде, практически вызывая огонь на себя.

Капитаном Игоря Лелюха я никогда не видел. Видел школьника Игоря, когда приезжал в командировку в посёлок Топчиха, что в Алтайском крае, в полк химической защиты, которым командовал его отец полковник Виктор Лелюх. Да потом пару раз видел Лелюха-второго (как в шутку называли Игоря) уже курсантом Новосибирского высшего военно-политического училища.

Первым был его отец – полковник, десантник, награждённый орденом Красной Звезды за умелое руководство полком при ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.

– Когда мы своих мужей и родных провожали в Чернобыль, на вокзале вой стоял – никто же не представлял, что их ждёт. Знали только, что радиация – это страшно, – вспоминала жена Виктора Иосифовича Галина Михайловна Лелюх. – А когда вернулся, почти ничего не рассказывал. Он как командир отвечал за всё: вот, на фотографиях видно: задачи ставит, пробу земли берёт, совещание проводит, приборами что-то измеряют… У них главная задача была – дезактивация Припяти. АРСами (машины для химической обработки) очищали дороги, улицы, здания, снимали слои земли, продукты уничтожали… Он был везде, где его люди работали. Был очень ответственным и старался, чтобы личный состав передозировку не получил. А сам не очень-то берёгся. Виктору было всего 42, когда он стал ликвидатором. А умер он в 52, из них 5 лет пролежал парализованный.

Уже через два месяца после возвращения из Чернобыля у Виктора Иосифовича стало подскакивать давление, опухали руки, ноги. Но Лелюх продолжал службу: был комендантом Новосибирского военного гарнизона. Затем его направили для дальнейшего прохождения службы в Северную группу войск, в Польшу. Заставить лечиться офицера было невозможно. В итоге у полковника прямо в кабинете случился инсульт. В Ленинграде, в Военно-медицинской академии им. Кирова ему сделали две операции. Сложные. Виктор Лелюх заново учился ходить. Увы, окончательно на ноги уже не встал. Но до конца он оставался верен присяге: даже в реанимации напутствовал сыновей, чтобы служили Родине достойно и берегли свою воинскую честь.

Когда старшего Игоря направили служить в Бердскую бригаду спецназа и началась чеченская кампания, он мог не ехать в боевую командировку: отец тяжело болен, жена должна была родить второго ребенка. Даже маме он ничего не сказал, а с отцом, как выяснилось потом, посоветовался, предупредил, что его могут направить в Чечню. И Виктор Лелюх сказал, что сын выбрал профессию военного и должен поступать, как считает нужным.

Профессию «Родину защищать» Игорь выбрал не только из-за отца. Весь казацкий род Лелюхов испокон века служил России. После окончания Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища Игорь служил заместителем командира роты по политической части в Центральной группе войск, в Киевском военном округе. В 1992 году вернулся в ставшую родной Сибирь. Добился перевода в спецназ ГРУ, чтобы с честью носить такую же голубую тельняшку, как и отец, за плечами которого был не один год службы в ВДВ и добрая сотня прыжков.

С 1993 года Игорь – командир группы специального назначения 67-й отдельной бригады специального назначения ГРУ ГШ. С 1994-го – заместитель командира 796-й отдельной роты специального назначения, капитан.

В декабре 1994 года в должности командира группы убыл в Чечню в составе сводного отряда специального назначения. Успешно командовал разведгруппой при выполнении боевых задач против дудаевских формирований. Под его руководством было проведено 22 спецоперации. В частности, 23 декабря 1994 года группа капитана Лелюха ликвидировала колонну техники противника, не понеся потерь.

1 января 1995 года группе капитана Лелюха была поставлена задача прорваться к окружённой в районе железнодорожного вокзала 131-й Майкопской бригаде и организовать вывод её подразделений из города. К окружённым спецназовцы прорвались. Выйти обратно не успели: дудаевцы подтянули резервы…

Игорь Лелюх был тяжело ранен и остался прикрывать отход бойцов. В течение длительного времени он удерживал боевиков огнём из автомата и гранатами. Был вторично ранен и в бессознательном состоянии расстрелян в упор.

Тело Игоря не могли найти несколько дней. И почти каждый вечер своей первой чеченской командировки, передав в редакцию материал, я звонил нашим общим с Лелюхами друзьям. Коваленко максимально детально рассказывал о том, какие улицы были осмотрены, какая новая информация о судьбе Игоря появилась…

Сегодня сложно объяснить, почему во время первой чеченской кампании было столько неопознанных погибших военнослужащих. Даже находясь там, в Грозном, сам не мог понять этого, пока не столкнулся с реальностью.

…Не заметить этого армейского капитана среди одетых в чёрное морских пехотинцев Северного флота я не мог. Тем более что и вёл он себя как-то странно, даже подозрительно: подходил к каждому матросу, о чём-то спрашивал и старательно записывал в блокнот все ответы.

Я подошёл к нему, представился. Вы, наверное, кого-то ищете, спрашиваю.

– Понимаете, когда эти морпехи штурмовали здание Совета министров, им на усиление дали сто армейцев. А как дали? Не отдельным подразделением – ротой, батальоном, а просто отсчитали с левого фланга прибывшего под Грозный сводного полка одного из округов сто человек, на бронетранспортёры их – и в город, в бой. А из боя того мало кто живой вышел. Понятно, что и никаких списков! Вот теперь я хожу и опрашиваю североморцев, кого запомнили из того подкрепления – имя, откуда родом, может, как родителей зовут, кто успел сказать… Потом уже в штабе буду по спискам сличать, – пояснил капитан. Бросил сигарету и продолжил обход отведённых на отдых морских пехотинцев.

За мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга, указом президента Российской Федерации от 7 декабря 1995 года капитану Лелюху Игорю Викторовичу присвоено звание Героя Российской Федерации (посмертно).

Приказом министра обороны Российской Федерации капитан Игорь Лелюх навечно зачислен в списки 1-й роты 690-го отдельного отряда специального назначения ГРУ ГШ. Именем героя названа улица в городе Бердске Новосибирской области.

…В семье Лелюхов сегодня хранятся две звезды: орден Красной Звезды отца и Золотая Звезда Героя России – сына. Но военная династия не прервалась: офицерскую службу достойно несёт Андрей Лелюх – младший сын Виктора Иосифовича и брат Игоря.

Виталий Струговец,

корреспондент газеты «Красная звезда»

Джохар Дудаев и Виктор Маркелов. Что общего между этими людьми? Пожалуй, лишь то, что они оба были советскими офицерами и принимали участие в афганской войне. Всё. Дальше лишь кардинальные отличия. Дудаев – противник Российской Федерации как единого государства, Маркелов – её герой и защитник. Дудаев – сепаратист, Маркелов – державник. Дудаев – создатель ВВС непризнанного государства, Маркелов – их разрушитель.

Это разрушение, к слову, будет помниться очень долго. И имя его участника будет произноситься с уважением, поскольку в противовес поступку эфесского Герострата (из-за тщеславия запалившего храм Артемиды) Виктор Маркелов вместе с подчинёнными сорвал чудовищный план военной авиации Чеченской республики Ичкерия (ЧРИ) с символичным названием «Лассо». Эту «петлю» ичкерийское военно-политическое руководство хотело набросить на шею Российской Федерации. А затем и затянуть.

Разработанная в 1994 году и санкционированная лично Джохаром Дудаевым, операция предусматривала «нанесение авиационных ударов по важным государственным и военным объектам инфраструктуры противника». Практика показывает, что в таких случаях под шумок уничтожаются и абсолютно мирные объекты: мосты, больницы, школы, жилые дома. Наглядная иллюстрация этим словам – бомбардировка Югославии в 1999 году силами НАТО.

А по нашей стране удар должны были нанести пилоты ЧРИ. При этом их противником были назначены мы с вами – жители России. Слава Богу и нашим авиаторам – петлю на этом самом лассо затянуть не удалось. Российские лётчики её порвали на мелкие кусочки…

Джохар Дудаев, как уже упоминалось, был в своё время военным лётчиком. Военную карьеру завершил в звании генерал-майора авиации. Последним местом его службы значится Эстонская Советская Социалистическая республика, где он командовал тяжёлой бомбардировочной дивизией 46-й воздушной армии стратегического назначения.

Разброд и шатания в стране сказались и на нём. Вернувшись на малую родину, бывший генерал решил заняться политической деятельностью. В октябре 1991 года он победил в президентских выборах в Чечено-Ингушской АССР.

Своим первым декретом Джохар Дудаев объявил независимость самопровозглашённой Чеченской Республики Ичкерия, что не было никем признано. Поэтому уже вскоре в республике было введено чрезвычайное положение (соответствующий указ издал президент России Борис Ельцин).

В ответ на это Дудаев на подчинённой ему территории ввёл военное положение. Были захвачены здания силовых структур, разоружены их представители, блокированы военные городки Минобороны, разграблены военные склады и арсеналы. В руках незаконных властей оказались тысячи единиц военной и специальной техники. В том числе сотни воздушных судов (самолёты Л-29 и Л-39, МиГ-15УТИ и МиГ-17, Ан-2, Ту-154, вертолёты Ми-8).

В разных источниках называется цифра порядка 250 единиц, из которых ещё в начале своего правления генерал-президент Дудаев планировал сформировать боевую, транспортную и учебную авиаэскадрильи. Самолёты и вертолёты базировались на нескольких аэродромах (Ханкала, Грозный-Северный, Калиновская и Катаяма), и большая часть из них при необходимости могла быть трансформирована в боевые за счёт подвески блоков НУРС (неуправляемых реактивных снарядов) и авиабомб.

Активно восстанавливался авиационный парк, наращивался запас авиационных боеприпасов. Соответствующая работа велась с пилотами. Было проведено распределение объектов, по которым планировалось нанести удары с воздуха, за ними вёлся постоянный контроль. Помимо обычной подготовки, внимательно изучался отечественный и зарубежный опыт использования автомобильных дорог в качестве взлётно-посадочных полос.

Это были заблаговременные шаги к предстоящей войне, которую называют первой чеченской (или первой кавказской). Впрочем, ичкерийские власти не боялись втянуть свой народ в кровавую авантюру. Напротив, они мечтали, чтобы над Северным Кавказом взметнулось знамя «священной борьбы». И всё для этого делали.

Федеральные власти долго затягивали с решением чеченской проблемы. Пока однажды долго вызревавший фурункул не прорвался. Было принято решение навести в Чечне конституционный порядок. Датированный 11 декабря 1994 года указ президента РФ Бориса Ельцина «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской Республики» стал датой начала войны – в этот день силы Объединённой группировки войск (ОГВ), состоявшей из частей Минобороны и внутренних войск МВД РФ вступили на территорию мятежной республики. И уже с первых шагов начали встречать хорошо подготовленное вооружённое сопротивление. Сегодня особенно очевиден тот факт, что продвижение в глубь республики сил ОГВ было бы ещё более сложным и болезненным, не проведи командование Вооружённых сил России ещё 1 декабря операции по уничтожению ичкерийской авиации и используемой для её нужд инфраструктуры.

Осуществив необходимую воздушную разведку фронтовыми самолётами-разведчиками Су-24МР, командование российской военной авиации нанесло упреждающий удар по ВВС ЧРИ. И хотя в арсенале последних было лишь неуправляемое оружие, в случае начала контртеррористической операции оно представляло реальную угрозу для пунктов управления, авиабаз, пунктов постоянной дислокации воинских частей и соединений Вооружённых сил России, а также федеральных войск при выдвижении в заданные районы.

В атаке на ичкерийские аэродромы участвовала тактическая и дальняя авиация. Удары в большей степени наносили фронтовые бомбардировщики Су-24 и штурмовики Су-25. Ракетоносцы-бомбардировщики Ту-22М3 с помощью специальных светящихся бомб осуществляли подсветку района боевых действий с наступлением темноты. Это помогло минимизировать повреждения здания аэровокзального комплекса и аэродромного оборудования. Использовались самолёты дальней авиации и по прямому назначению (на её счету не только воздушные суда, но и зенитные установки, танки, бронетранспортёры, склады с боеприпасами и вооружением). В своих воспоминаниях генерал Геннадий Трошев отметил, что «ни один самолёт чеченских ВВС так и не поднялся в воздух».

Среди тех, кто наносил эти удары, – полковник Виктор Маркелов и его подчинённые. Штурмовой полк СКВО, которым командовал получивший бесценный боевой опыт ещё в Афгане офицер, вновь воевал без потерь. Хотя и активно действовал на самых серьёзных участках. Сам Виктор Маркелов своим главным успехом считает уничтожение ичкерийской военной авиации.

– Жалко было расстреливать самолёты и вертолёты, но, если бы мы этого не сделали, последствия были бы просто чудовищными, – признался в одном из наших разговоров Виктор Маркелов.

Нейтрализация ВВС Ичкерии стала первой и наиболее успешной победой российской авиации за всю чеченскую кампанию. При этом российские Военно-воздушные силы в ходе операции не потеряли ни одной боевой машины.

Хватало маркеловцам и других задач. В первой чеченской войне экипажами этой авиационной части было совершено свыше тысячи боевых вылетов. Штурмовики Маркелова неизменно выполняли самые, казалось бы, невыполнимые задачи командования. Не случайно Виктор Маркелов стал одним из первых офицеров, отмеченных в той войне высшей наградой страны, – Золотой Звездой Героя России. Его опыт пригодился и во второй кавказской кампании, когда пришлось «выковыривать» боевиков из укрепрайонов в Дагестане и горных баз в Чечне.

Справедливости ради нужно сказать, что кавалером Золотой Звезды комполка Маркелов должен был стать ещё в конце восьмидесятых – за Афганистан. Возглавляемый им авиационный полк – единственный «за речкой», кто летал на сверхзвуковых истребителях-бомбардировщиках МиГ-27.

Работали маркеловцы отменно, виртуозно поражая самые разные наземные цели. Всегда возвращаясь без потерь. Проблема заключалась в том, что воевать на чужбине лётчику довелось под самый занавес необъявленной афганской войны. В суматохе вывода нашего контингента из ДРА было не до наград. Поэтому ни на грудь, ни на плечи полковника Маркелова в тот раз звезда не упала. Это случилось позже – в 1996 году.

В послужном списке Виктора Маркелова немало и других героических эпизодов. Но это, как говорится, тема отдельного разговора.

Юрий БОРОДИН,

корреспондент газеты

«Военный вестник Юга России»

Через год после окончания первой чеченской войны корреспондентская судьба забросила меня в город Майкоп. После обустройства я вынул свой старый блокнот и принялся искать один адрес. Нашёл.

Улица Ветеранов почти сплошь состоит из частных строений. Эдакий тихий оазис практически в самом центре города. В аккуратном ряду выровненных как по ниточке домиков этот, мне нужный, ничем особенным не выделялся. Утонувший в зелени, ею обласканный и укрытый, он был так спокоен, что, не скрою, я приготовился обрадоваться. Я постучал в ворота…

С Елизаветой Сергеевной Маракулиной мы познакомились в Чечне, в Ханкале. В одном из уцелевших зданий, рядом со штабом группировки российских войск, жили родственники пропавших без вести наших солдат. Хотя «жили» – это слишком сильно сказано. Наматывая на истрёпанные души километры горных чеченских дорог, они существовали в надежде найти близкого человека.

…Каждый раз после обеда встревоженные, истерзанные неизвестностью, солдатские матери собирались у КПП штаба. К ним выходили офицеры из отдела по розыску. Делились новостями, проверенными фактами, расплывчатыми слухами. Там-то я и познакомился с Елизаветой Сергеевной. Маленькая, трогательно милая, с выбившимися из-под платка седыми волосами, она стояла чуть поодаль, нервно сжимая в руках влажный скомканный платочек.

Уж и не знаю, как мы тогда разговорились. Да и что, собственно, я мог сказать ей? Я живой и здоровый, невредимый. И она, с января девяносто пятого практически живущая в Чечне, мыкающая горе в поисках единственного любимого внука. Спросите у любого участника той войны: что было на ней самым трудным? Спросите, и вам ответят, что марши и бои – это, в сущности, цветочки. Ягодки – видеть лица и глаза тех, кто потерял, кто ищет своих кровиночек, чьи души истерзаны неизвестностью.

Я до сих пор храню клетчатый тетрадный листок. На нём – восемнадцать фамилий пропавших без вести наших ребят. Его написала мне мать солдата. «Ирочка, Ира, – поочерёдно обращалась она к женщинам, – твоего как отчество? А твоего, Галя? Когда пропал?..»

Листочек тот до сих пор хранит отчаяние и святую горечь материнских слёз. Мы долго разговаривали с Елизаветой Сергеевной. Она рассказывала мне о себе, о внуке. О том, что Сашина мать, Надежда Павловна, сейчас тяжело болеет и не может пока искать своего сына…

После той была ещё одна чеченская встреча с Елизаветой Сергеевной. И вот – Майкоп. Домик на улице Ветеранов… Кто-то отпирает ворота… Бабушка Лиза.

– Здравствуйте…

Через секунду тишина радостного предчувствия становится для меня гнетущей…

Ему было всего семь месяцев, когда родители разошлись. Санька остался на руках у мамы Нади, а папаня дёрнул дальше по стране в поисках счастья и лучшей доли. Народившийся пацан был ему абсолютно побоку.

Надежда Павловна поначалу очень опасалась за сына. А ну как переймёт парень плохие гены от папаши-кочевника? Зря волновалась.

Саша рос спокойным, тихим мальчиком. Очень любил мать и бабушку с дедом. Был справедлив, надежен, трогательно чувствителен к чужой боли.

Однажды, когда ему исполнилось шестнадцать лет, он стал свидетелем одной жестокой сцены. Машина, нёсшаяся по улице, задавила маленького, беспомощного щеночка. Саша оцепенел, а потом стремительно забежал за угол дома и заплакал. Подошедшая мать сквозь всхлипывания услышала: «Ненавижу, ненавижу таких людей, которые обижают беззащитных…»

С самого детства Саша мечтал стать следователем. После окончания девятого класса поступил учиться в лицей при редукторном заводе Майкопа. Был вариант сразу после его окончания без экзаменов перевестись в политехнический институт, но… Саня целился на юрфак Адыгейского госуниверситета. Усиленно готовился, штудировал книги, которые привозила ему из Москвы мама.

Ещё в школе ребята безоговорочно отводили Саше Докаеву роль лидера. Друзей у него всегда было много. И в классе, и в спортивной школе, где занимался сначала самбо, а потом, после травмы позвоночника, в секции кунг-фу.

– Он всегда был настойчивым, – говорит мама. – И добивался своего. Только не грубостью, а обходительностью. Говорил мягко: «Мамулечка, мне нужно, пожалуйста…» И я разрешала. Обнимет ещё так, улыбнётся. Как тут устоишь?..

Летом 1994-го Сашу призвали в армию. Далеко не отправили. Определили служить в родном городе, в Майкопской мотострелковой бригаде. Мать и бабушка с дедом радовались. Всё-таки не в «тридевятое царство» попал – рядышком. А Саня… Он как-то иначе всё воспринял. Сдержанно, без особой радости. Для него армия тогда означала только одно – расставание с любимой. Оттого и тосковал.

20 октября 1994 года Надежда Павловна последний раз виделась с сыном. Он прибежал в увольнение аккурат перед самым её отъездом на север, на полуостров Ямал. Там в ту пору велось крупное строительство автотрассы и железной дороги. Вот сосед, там работавший, и посоветовал: можно, дескать, деньжат подзаработать. Специалисты нужны, да и график щадящий: месяц там – месяц дома.

После этого Надежда Павловна только однажды пообщалась с Сашей. От него пришло письмо. Два листочка, вырванные из ученической тетради и датированные декабрём 1994 года, с почерком сына – это самое ценное, что у неё есть сейчас. Саша писал: «Сейчас весь батальон уезжает в Чечню. А меня не берут (хоть я хотел туда поехать). Бабушке я ничего не рассказывал, потому что она меня тогда вообще в армию не будет пускать…» И через день дописка: «Мама, только не волнуйся, пожалуйста. Мы все уезжаем в Чечню. И я тоже. Там мы будем стоять на границе и воевать не будем. Так что я теперь не сильно расстраиваюсь, что ты не приедешь на Новый год и на мой день рождения. Приедем мы где-то в марте. Ещё раз не волнуйся. Я сам не волнуюсь. Пока. Целую. Твой сын Александр».

Честно говоря, об одном факте из Сашиной биографии я не хотел вспоминать. Теперь, ещё раз перечитав строки солдатского письма, я понимаю: необходимо пояснение. Рядового Александра Шамильевича Докаева не хотели брать в Чечню потому, что его отец по национальности чеченец.

Вечером 31 декабря 1994 года там, на севере, с Надеждой Павловной случился припадок. Она билась головой о стену и исступлённо кричала: «Саша, Сашенька, сыночек, что с тобой?!»

Перед отправкой на войну Саша Докаев прослужил пять месяцев. Из-за травмы позвоночника ему сделали большую поблажку – был писарем в ротной канцелярии. Он, однако, не чурался и прямых солдатских обязанностей.

31 декабря 1994 года Майкопская бригада пошла на штурм Грозного. Рядовой Докаев входил в город на 214-й «маленькой коробочке» (так в армии называют бээмпэшку).

В районе пересечения Старопромысловской и Алтайской улиц, на пустыре, неподалёку от пожарной вышки, машину расстреляли боевики. Кто-то погиб тут же, на месте, а несколько человек пропали без вести. Их имена: старший лейтенант Клементий Манкиров, сержант Александр Поляков, рядовые Геннадий Афанасьев, Владимир Короткий. Саша Докаев был пятым…

С января 1995 года Сашины родственники были уверены, что он в плену. Тому был целый ряд неопровержимых свидетельств и доказательств.

В январе 1995 года отцы солдат, Николай Голиков и Виктор Хоменко, в стреляющем и горящем Грозном разыскивали своих сыновей. Со стороны Шали они вышли к окраине города. Увидели группу мужчин, разгружавших медицинский уазик. Подошли. Достали фотографии своих и ещё троих пропавших российских солдат. Увидев Сашину фотографию, бородачи сказали: «Этот у нас. Точно». Чуть позже с отцами разговаривала какая-то девушка из дудаевского отряда. Она пообещала, что через два часа в кафе «Минутка» или подойдёт сам Саша, или принесут от него записку.

Отцы пришли по указанному адресу, однако ни Сашу не увидели, ни весточку от него так и не получили. Николаю Егоровичу Голикову чеченский парламентарий сообщил, что его сына недавно расстреляли. Отцу стало плохо. Он потерял сознание… И дальнейшие события ни он, ни Виктор Хоменко, естественно, не помнят. К тому же начался обстрел, и нужно было уходить…

Много позже, где-то в сентябре 1996 года, майор Владимир Забельников, занимавшийся поисками своего брата, повстречался с другим отрядом боевиков. Те сразу сказали: у нас, мол, один пленный есть.

– Кто? Покажите. – Майор разложил веером множество фотографий пропавших российских солдат.

– Этот. – Они указали на Сашу. – Он у нас…

Кто хоть раз по-настоящему ждал, тот знает, что такое неизвестность. И как она безжалостно терзает, рвёт в клочья душу. Как топчет волю и замутняет разум. Каким жарким кажется даже слабенький, пусть далёкий и эфемерный, но огонёк надежды. Сашина мама, бабушка, дед Павел Семёнович, в своё время дошедший до Берлина, вдоль и поперёк исколесили Чечню.

За время этих поездок, за бесконечно долгое время этих поисков они собрали массу свидетельств тому, что их единственный мальчик жив. Странно, но факт: родной отец, когда Надежда Павловна, смирив гордыню, приехала за помощью к нему, искать сына не стал. Вы можете себе представить что-нибудь горше подобного отказа?..

3 февраля 1995-го бабушке Лизе удалось добраться до одного чеченского полевого командира. Ей дали возможность встретиться с пленными. От капитана Маликова Елизавета Сергеевна тогда и узнала, где была подбита 214-я Сашина бээмпэшка. Сам капитан видел, как её подбили, видел, как ребята разбежались в разные стороны от горящей машины. Но дальнейшей судьбы экипажа и десанта БМП он не знал…

Позже, в апреле 1995 года, баба Лиза снова встретилась с Сергеем Маликовым. Его освобождали из плена. Капитан сам окликнул бабушку, сказал:

– Знаете, я вспомнил, я видел Сашу. Он был здесь.

– Что же ты тогда, в первый раз, молчал?

– Его позже привезли. Через три дня после вашего отъезда. Саша сам подошёл ко мне. «Как быть, – спрашивал, – у меня отец чеченец, а мать русская?..» А вскорости нас развели по разным местам.

5 мая 1995 года полевой командир Иса Мадаев говорил маме и бабушке Саши: солдат Докаев жив, у нас он, не волнуйтесь, две недели назад я лично видел его живым. Удивлялся, почему не приехал за сыном отец-чеченец. Что ему могли ответить две седые, измученные женщины?..

Наше военное руководство говорило примерно то же самое: «Ваш мальчик живой, не переживайте, отыщется».

Однажды ещё сам генерал Романов специально давал Елизавете Сергеевне машину, чтобы она съездила в высокогорное селение Химой, где предположительно должен был находиться Саша.

– Там очень высоко, – рассказывала Елизавета Сергеевна. – Там ласточки гнёзда вьют рядом со звёздами. Даже машина не смогла подняться, буксовала. Мы тогда её оставили и пошли пешком. Тоже еле добрались – сердце выскакивало… Я разговаривала с одним человеком по имени Салман. Показала ему Сашину фотокарточку. Он узнал Сашеньку, сказал, что его с другими пленными дня три назад увезли… Что тут поделаешь? – Она снова поднесла платочек к глазам и заплакала.

Вообще нормальному, благополучному человеку невозможно понять, что на самом деле вытерпели солдатские матери. Что они вынесли во время многомесячных поисков своих детей. И как не тронулись умом…

Да простит меня благонравный читатель, но, ей-богу, я видел, как разум изменял им. Как одна женщина была удовлетворена результатом своих чеченских скитаний. Она НАШЛА своего сына. В братской могиле. Где-то в горах…

В октябре 1996-го бабушка Лиза тоже была близка к помешательству. В Ханкалу из селения Гойское привезли четыре трупа. Их нашли в одном из наспех организованных захоронений. Елизавете Сергеевне сказали, мол, есть основания полагать, что один из эксгумированных и есть рядовой Докаев. Она по нескольку раз осмотрела все останки. Среди погибших Саши не было…

Последний раз Сашина мама, Надежда Павловна, была в Чечне в ноябре 1997 года. Вдоль и поперёк исколесила окрестности города Гудермеса. Где-то там жили её и Сашины родственники по мужниной линии. Нашла их.

– Много здесь пленных перебывало, – сообщила родня, – но Сашу Докаева мы не видели. А то бы забрали…

Другие люди, к которым Надежда Павловна подходила с фотографией сына, признавались: вроде был такой, помним, только волос светлый. Или седой?..

Казалось, ещё немного, вот-вот, и в длинной, мучительной цепи поисков появится недостающее звено. И вдруг…

В начале лета я снова приехал в Майкоп. Когда брёл по тихой улице к бабушке Лизе, всё думал, вот приду сейчас, а солдат дома. Почему-то мне казалось, что по-другому и быть не должно. Ведь Сашу так исступлённо ждали, так искали. Так верили. Даже стихи написаны про ожидание, которое спасает людей…

Размечтавшись о хорошем и радостном, я свернул не в тот переулок, заплутал.

Выбраться помогла мне одна девушка.

– Так вы кого ищете? – спросила она, когда мы пошли рядом. – Я местная.

– Сашу Докаева, – говорю, – или родственников его. Елизавету Сергеевну, бабу Лизу…

– Сашу в мае похоронили. Недавно сорок дней было…

В знакомом мне уютном дворике стояли сдвинутые в угол несколько столов и множество табуреток. Безмолвные свидетели недавнего печального застолья, они показались мне живыми и опустошённо-грустными. И ещё я заметил, как сдал дед Паша. Какими пустыми были его глаза, как дрожали его руки, когда он запирал за мной ворота. Мы поздоровались. Он сказал:

– Бабушка в больнице… Плохо ей. С нами Сашина мама. Надя! – позвал.

Тогда-то я впервые и познакомился с Надеждой Павловной, тогда-то я и узнал то, о чём теперь будет очень трудно писать.

27 апреля 1998 года Надежда Павловна приехала в Ростов-на-Дону. Несколькими днями раньше она получила очередной, третий по счёту вызов в 124-ю судебно-медицинскую лабораторию СКВО. Вызов означал то, что матери предстоит вновь опознать парня, похожего на её сына.

Едва переступив порог лаборатории, Надежда Павловна кинулась к стенду с фамилиями идентифицированных солдат. Рядовой Докаев значился под номером 34.

– Тело было обгоревшим, – рассказывала мне Сашина мама. – Глаза выклеваны, руки-ноги объедены собаками. Счастье ещё, что техника сверху гусеницами не прошлась, тогда бы вовсе ничего не нашли.

…Так Надежда Павловна встретилась со своим Сашенькой. Она опознала его. Не безоговорочно, естественно, только шестым материнским чувством…

По выводам работников лаборатории, Александр Докаев погиб от проникающего осколочного ранения в голову, вызвавшего разрушение головного мозга. Предполагаемая дата гибели – 31 декабря 1994 года. Смерть наступила мгновенно.

В этом месте можно было бы, конечно, поставить точку. И закончить рассказ о маленьком фрагменте страшной войны. Но, ей-богу, не хватает духу. Недостаёт уверенности. Ведь всё то, о чём рассказывалось выше, тоже имело место… Сашины фотографии, узнаваемые самыми разными людьми – свидетелями его жизни после того страшного новогоднего боя. Ведь всё это было. Было!

– Я признала Сашеньку, – вспоминает мама, – по родинке возле носа, на правой щеке, по форме ногтей, зубов. Для полной уверенности, – Надежда Павловна делает паузу, набираясь сил, – мне сказали, что ещё нужно сравнить точки черепа с фотографией… Я отказалась… Я не могла больше его мучить… Я благодарю и передаю низкий поклон от всех солдатских матерей Майкопа начальнику судебно-медицинской лаборатории полковнику Владимиру Владимировичу Щербакову. Он столько сделал для нас, женщин, потерявших детей! Мы ему только и верим… И никогда не забудем…

Лабораторные данные показали идентичность группы крови матери и останков солдата, покоящихся под номером 34. На 85 процентов совпал рисунок отпечатков пальцев. А для идентификации (Надежда Павловна говорила) достаточно шестидесяти.

Грудная клетка, рост, размер ноги, головы, даже правосторонний кариес – всё было Сашино.

…Но кто же тогда встречался в плену с капитаном Маликовым? Кого узнавали на фотографиях?.. О ком говорили: «Ваш живой, не переживайте»? Ведь все одновременно не могут ошибаться! Все вместе не могут лгать.

Я ни в коей мере не хочу бросить тень на профессиональную честь судебно-медицинских экспертов. Их благородное дело достойно всяческого уважения и преклонения. Я не ставлю под сомнение вывод полковника Щербакова относительно того, что человеческие останки под номером 34 действительно принадлежат рядовому Александру Шамильевичу Докаеву. А всё-таки, всё-таки…

Не только в давней, но и в новейшей истории хватает примеров, когда оплаканные родственниками солдаты возвращались домой с того света. Когда обезумевшая от неведения, от мучительных безрезультатных поисков мать признает за родную кровиночку чужого мальчика… Ведь часто предел её мечтаний – найти хотя бы косточки. Чтобы похоронить…

Попробуйте упрекнуть её за это! Попробуйте понять её душу, ищущую хоть относительного, слабого, временного, хоть только на людях, покоя.

…Баба Лиза рассказывала мне, как одна женщина в погибшем пацане признала своего сына: «Много чего сходилось. Рост, размеры, форма лица… Мать всхлипывала, причитала: „Нашёлся, родненький, нашла“… А мальчишку потом на бок перевернули – на плече татуировка скорпиона. Десантники себе такие делали. А её сын в пехоте служил… Как две капли воды ребята похожи, но – не он…»

6 мая улица Ветеранов плакала навзрыд. Хоронили Сашу Докаева. Было море народа, море букетов с чётным количеством цветов.

Славный, добрый мальчуган, красивый парень, солдат прощался с этим миром. Над его домом, над всей улицей бесформенной, тёмной тучей висело горе. Оно было общим. Одним на всех. Но от этого никому не становилось легче. Ни тем, кто знал Сашу и любил, ни тем, кто, случайно проходя мимо, застыл в почтительном и скорбном молчании, пропуская процессию.

…Саню несли на руках. Рядом шли его родственники, шла его девушка, которая за свою коротенькую жизнь всего-то второй раз отпускала от себя любимого…

Вот, наверное, и всё, что могу я рассказать. Один эпизод. Только один фрагмент той непонятной и страшной войны…

Можно бы, конечно, детальнее вспомнить подлеца-проходимца, который, выдавая себя за участника боевых действий и Сашиного сослуживца, пытался заработать денежку на горе мамы Нади, бабушки Лизы и дедушки Паши, «дёшево торгуя» сведениями об их пропавшем внуке. Но к чему?

Лучше я вспомню тех, кого просила помянуть добрым словом сбежавшая на время из больницы Елизавета Сергеевна.

Низкий поклон от неё, от всех Сашиных родственников начальнику 124-й судебно-медицинской лаборатории СКВО полковнику В. Щербакову, офицерам, занимавшимся в Чечне поиском пропавших солдат, – полковникам В. Бенчарскому и В. Пилипенко, мэру Майкопа М. Черниченко и ректору городского технологического института А. Тхакушинову, которые помогли организовать Сашины похороны.

Мне же, как автору этих строк, остаётся только попросить прощения у читателей за столь тяжёлую публикацию, за обилие вопросов, которые остаются после прочтения этого материала. Я не знаю ответов на них. Я и Сашины родственники будем благодарны всем, кто сможет пролить свет на судьбу рядового Александра Докаева, кто хоть что-нибудь знает о его чеченской войне. Войне, о которой, прощаясь, бабушка Лиза тихо сказала: «Это всё, чего мы добились там».

И попробуйте ей возразить…

Александр Диордиев,

корреспондент газеты

«Военный вестник Юга России»

В 2008-м, на майские праздники, утром прозвенел дверной звонок.

– Здорово, Егоров!

– Ты же мёртвый, Минкаил?

– Ну разве нас с тобой кто-то может убить?

В мае 1995-го он должен был лететь в миротворческие силы ООН, базировавшиеся в бывшей Югославии, но полетел в Чечню. Там, под Чири-Юртом Шалинского района, подорвалась на мине боевая машина десанта полковника Владимира Шаманова. Заменить на посту старшего оперативной группы 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии (ВДД) раненого начштаба «семёрки» отправили его сослуживца и однокашника – замкомандира десантного полка подполковника Аркадия Егорова.

– Чечня так Чечня. Я и так искренне удивлялся, почему эта война мимо меня проходит? – вспоминает Аркадий Борисович.

Воевать он начал в Афганистане. Замкомроты, затем комроты в лагманском Мехтарламе и Кабуле, Егоров проводил колонны с продовольствием и боеприпасами на города Гардез и Газни. Выходил на боевые операции в горы.

– Война просто перевернула мозги, – рассказывал мне как-то Аркадий Борисович. – Вдруг увидел, как умирают люди. Рядом. Вот был человек, и нет его. И ты убиваешь. Для того, чтобы не убили тебя.

Надо сказать, что после Афганистана наши десантники участвовали во всех вооружённых конфликтах на территории распадающегося СССР. Егоров – не исключение. К чеченской войне у него за плечами были уже Карабах и Абхазия.

В Чечне сразу попал в бои. 3 июня 1995 года Егоров десантировался на аул Харачой, а 4-го его бойцы уже взяли Ведено. 14 июня произвели десант на хорошо подготовленный боевиками к обороне Шатой. Здесь, в Шатое, подполковник Егоров действовал так, как привык в Афганистане: «Тактика войны в горах проста до безобразия: кто выше, тот и прав».

У Егорова было семнадцать бойцов, он – восемнадцатый. В селе держали оборону несколько сотен боевиков. Десантники «оседлали» господствующие высоты, и враг побежал. Однако дорога на село Дай была перекрыта, и добежали до Панкисского ущелья в Грузии немногие.

А те боевики, кто остался в Шатое, дрались отчаянно. Поэтому десантники их безжалостно «зачистили». Егоров тогда едва не погиб. Спасло его невероятное везение. В горячке боя с крыльца бросил гранату в дом, откуда отстреливался боевик, а она – об раму и ему самому под ноги.

– Я в одном маскхалате, без бронежилета, – вспоминает офицер. – Граната рванула внизу ступенек, и все до одного осколки на моих глазах ушли вверх. После этого поневоле подумаешь о заступничестве высших сил и смысле жизни…

Смысл жизни в бою: убей того, кто хочет убить тебя. Но ожесточение и остервенение обеих воюющих сторон на первой чеченской войне было таким, что в 1995-м даже бросившие оружие, даже сдававшиеся на милость победителя, даже раненые до плена часто не доживали.

– И тут люди рассказали, что русский офицер отдал раненого чеченского парня матери, – говорит Минкаил Цацаев. – Никто не поверил сначала. Но так и было.

Искалеченного в стычке у Чири-Юрта боевика (гранатой из автоматического гранатомёта АГС ползадницы вырвало, кости перебило) отдал родным подполковник Егоров.

Весть разлетелась по всей Чечне. ДажеШамиль Басаев передал тогда подполковнику ВДВ: «Кафир (неверующий, не мусульманин. – Прим. авт.), после Шатоя и Ведено в моём личном списке на уничтожение ты был 15-м по счёту, но теперь я тебя прощаю».

Примечательно, что Аркадий Егоров не пьёт, не курит и матом не ругается, что странно, наверное, для человека, прошедшего несколько войн. Даже Басаеву он ответил вежливо: послал, конечно, и очень далеко, но в парламентских выражениях.

Опергруппа 7-й гвардейской ВДД «квартировала» у селения Старые Атаги. Над рекой Аргун стоял полевой лагерь, откуда десантники уходили на боевые операции в горы и куда возвращались после боёв.

– Это был наш пусть и временный дом, – говорит Аркадий Егоров. – А дома и вокруг него должно быть чисто. Я собрал глав администраций окружающих сёл и просто уважаемых людей, сказал коротко: никого не трогаю, но если кто тронет моих солдат – уши оборву!

Поначалу случилось недопонимание. По расположению десантников с окраины одного из селений открыли стрельбу из гранатомёта. Старший опергруппы приказал своим артиллеристам ответить. Грохота и дыма было столько, что к Егорову сразу сбежались все сами – и сельские чиновники, и местные авторитеты.

– На первый раз «ответка» была дымовыми зарядами, – сказал им офицер. – А в следующий раз шарахну боевыми. Кто не спрячется, я не виноват…

Среди уважаемых людей на встрече были Минкаил Цацаев, тогда замдиректора по снабжению цементного завода в Чири-Юрте, и бизнесмен Андарбек Самбиев.

– Больше никто из молодых и горячих парней по людям Егорова не стрелял ни разу, – вспоминал Андарбек Самбиев. – Старики им объяснили, что к порядочным людям надо относиться порядочно, а Аркадий – честный солдат, не убивавший никого зря. И пришлых полевых командиров мы предупреждали, чтобы не совались к десантникам: они спуску никому не дадут.

– У меня правило, которое передавал своим офицерам и солдатам: если можешь не убивать человека – не убивай его, – признаётся подполковник Егоров. – Мёртвому свою правоту не докажешь. Но бандит должен быть уничтожен гарантированно!

Уезжая осенью 1995-го из Чечни, Аркадий Егоров оставил свой адрес в Новороссийске Минкаилу Цацаеву. И тот приехал в гости через 13 лет.

– А мне передавали, что Минкаила после Хасавюртовского мира убили боевики, – говорит Егоров. – Тогда же (после отвода политиками нашей армии в 1996 году) в Чечне что-то страшное творилось с теми людьми, которые нам поверили и которых мы бросили.

– Ничего, выжили, – не особо хочет вспоминать годы бандитского беспредела Цацаев. – Ну, угрожали, ну, гранаты во двор моего дома бросали…

В 2009-м отставной офицер Аркадий Егоров работал в Дагестане. Крупная компания направила его туда наводить порядок с охраной трубопроводов. К нему в Каспийск приехали из ближней Чечни Цацаев и Самбиев, посидели за дружеским столом, повспоминали. Взяли слово: поедет домой в отпуск только через Старые Атаги.

– Обещание я выполнил, – улыбается Аркадий Борисович. – Посмотрел на место, где стояла база опергруппы нашей десантной «семёрки», съездил с ними в Шатой. Устроили мне экскурсию по новому Грозному – великолепная мечеть, проспект Путина… Неузнаваемые теперь Черноречье и площадь Минутка…

С тех пор в Чечню он – каждый год.

– Поговорить всегда о чём находится, – говорит Минкаил Цацаев, сейчас «главный завхоз» кадетского училища в Грозном. – Много воспоминаний у нас. Был случай, когда автомобиль упал с моста, человек сильно разбился, а в больницу везти через многочисленные посты – точно умрёт. Милиция везде стояла прикомандированная, они сами себя боялись! Не то что чеченцев… Егоров тогда вызвал с Ханкалы военный вертолёт, человека доставили в военный госпиталь. Разве такое забудешь?

– А поля были как заминированы, сколько людей (дети чаще всего) подрывались, пока Аркадий своих десантных сапёров не послал на разминирование, – добавляет Андарбек Самбиев, у которого на двух чеченских войнах два раза в пух и прах разносили дома и рестораны, но который их вновь отстроил – краше прежнего. После войны он дважды совершил хадж в Мекку, несколько лет был омбудсменом Чеченской Республики.

– Да и вы мне здорово помогали, – вспоминает Егоров. – Когда объявляли перемирия, всё равно всегда находились «непримиримые», которых хлебом не корми – дай только головы резать. Но в зоне ответственности 7-й десантной дивизии ЧП не было. Один раз даже Ахмеда Закаева, который сейчас в Лондоне в «правозащитника» играет, а тогда был полевым командиром боевиков, ко мне на переговоры привезли, чтобы я его убедил не стрелять. Убедил.

Пуля Егорова на войне не брала, а в мирной жизни болезнь скрутила. Тяжёлая форма диабета, ногу потерял. Но всё равно собирается наступающим летом в Старые Атаги.

Лично я не знаю никого из воевавших в Чечне, кто бы ездил туда после войны не по служебной необходимости, а просто так. Тем более в гости. А у меня достаточно широкий круг друзей и знакомых среди воевавших на обеих чеченских войнах. Кто-то бы о ком-то рассказал.

С Егоровым мы знакомы с 1995-го. Я видел его в боевой обстановке в чеченских горах. Сейчас он изредка прилетает в Москву – по врачам или по ветеранским делам. Наперекор болячкам – весь в делах. Егоров возглавляет в Новороссийске общественную организацию «Ветераны военной службы, правоохранительных органов и специальных служб „Черномор“», входит в центральный совет Союза десантников России. В его приезды допоздна гоняем чаи на кухне моей московской квартиры.

– Вот я уже двадцать лет спорю со штатскими «героями», которые не понимают, почему мы не забомбили Чечню до каменного века, не закидали её, проклятую и непокорную, бомбами объёмного взрыва, – говорит он. – Но объёмный взрыв хорош на чужой территории. После него остаётся только мелкий песочек, а на своей земле нам потом на этом песке жить. В нашей армии никогда не ставили задач по убийству людей. У нас все задачи (были и есть) – по прекращению убийств.

…«Вежливые люди» в российских Вооружённых силах появились не в 2014-м. Они всегда у нас были. Что бы ни вопили наши недруги, но не зверствовала наша брошенная в 1990-х своими политиками, несчастная армия. И потому сегодня Чечня – наша. Чечня – с Россией.

Как и Крым.

Александр Хохлов,

корреспондент газеты «Комсомольская правда»

Упоминание о 245-м мотострелковом полке связывают с самыми яркими и героическими страницами первой чеченской кампании. Мотострелки из Московского военного округа с января 95-го прошли Аргун, Старые и Новые Атаги, брали Ведено.

Последним боевым эпизодом стал штурм затерянного в горах селения Шатой (бывшее Советское). Здесь, в горных ущельях, на господствующих высотах и занял свои нынешние позиции полевой лагерь мотострелкового полка.

Если охватить одним взором всё расположение полка, то сравнение с растревоженным муравейником напрашивается само собой. Повсюду кипит работа: роют землянки, строятся дощатые сооружения КНП (контрольно-наблюдательный пункт. – Прим. ред.), ведётся заготовка дров. Войска группировки вошли сюда в середине июня. Никто не думал о возможной перспективе задержаться здесь до зимних холодов. Сейчас сомнений не вызывает: зимовать придётся в горах.

Окрестности Шатоя по-своему живописны. Холмистые склоны, высота которых достигает тысячи и более метров, поросли густым лесом. Деревья стоят в золоте – осень в этих местах уже вступила в свои права. С высоты птичьего полёта как на ладони видны окрестные населённые пункты Шатой и Борзой – неутихающая головная боль командования группировки. По данным разведки, в последнем сейчас сконцентрировано до трёхсот боевиков, на вооружении у них ПТУРы, миномёты. Кроме того, посёлок за всё время после заключения мирных соглашений ни разу не изъявил желания приступить к разоружению своих формирований. «Ржавой гильзы не сдали», – мрачно констатирует командир полка полковник Юрий Жданов.

Так получилось, что подразделения полка находятся как бы на отшибе группировки. Добраться сюда – задача не из простых. «Вертушки» из-за частых в этих местах туманов порой не в состоянии сесть на Шатойском взгорье. А автомобильные колонны, которые ввиду дефицита топлива формируют в полку не так часто, беспомощно вязнут в здешнем липком суглинке. Дорога на Шатой и без того не из лёгких. Горный серпантин таит опасность на каждом повороте.

Именно здесь, на извилистой горной дороге у местечка Зоны, в июне 1995 года приняли бой солдаты 245-го. Мотострелки совершали манёвр, когда их внезапно атаковали боевики. Бой был кровопролитный. Были и потери. Достаточно сказать, что в пятой роте в один день из одиннадцати боевых машин в строю осталось четыре…

В память о том сражении на его месте солдатами сооружён скромный обелиск. Как дань памяти погибшим – неизменный салют, автоматные очереди в воздух из проезжающих мимо полковых машин. Такое не забывается.

Однако и спустя четыре месяца, как выбили отсюда боевиков, спокойствия не наступило. Свидетели – скупые строки записей в журнале боевых действий:

Боевики готовили всё новые провокации. Автору этих строк удалось понаблюдать за возведением в пяти километрах от позиций полка инженерных позиций дудаевцев. По докладам полковых разведчиков, у боевиков на вооружении – две установки залпового огня «Град», боевая машина десанта. В воздухе отчётливо пахнет грозой…

Но военнослужащие полка живут обычной фронтовой жизнью. Для них главная новость – вовсе не изменение ситуации на Балканах и не предвыборная московская толкотня. Хотя, если коснуться последнего, нельзя не отметить, как в своих изысканиях потенциальные депутаты всё большей поддержки ищут в армейских рядах. Вот, к примеру, В. Жириновский целую кипу листовок прислал. Будто в полку бумаги мало…

Так вот, главная новость – замена осточертевшей уже всем кильки в томате на сайру в масле. Заботливые тыловики без устали снабжают войска подобными рыбными консервами. Даже некоторое разнообразие на солдатском столе создаётся. Вообще-то кормят здесь, как и везде в группировке, не ахти. С продуктами туго, о дополнительном пайке солдаты и офицеры стараются не вспоминать. Как-то набрались смелости шатойские мотострелки и поинтересовались в Ханкале: где, мол, положенные нам соки, сгущёнка? «Всё отправляем в горы», – заворачивали делегатов восвояси загруженные донельзя заботами тыловики. В полку теперь гадают: не к боевикам ли уходят солдатские продукты…

Позывной командования полка – Львы. Это и неудивительно. 39-летний полковник Жданов – характера весьма волевого, решительного. Нынешняя война – не первая в его биографии. За плечами – Афганистан, Забайкалье, Дальний Восток.

Командир поддерживает тесные контакты с местными властями и авторитетами. Хорошо знаком Юрию Александровичу глава Шатойской администрации Юсуп Дошукаев. Через него познакомился полковник с двумя министрами правительства национального возрождения. Чеченцы, как известно, каждое такое знакомство стараются использовать с выгодой для себя. Случись что – идут на поклон без стеснения. Не без участия 245-го идёт в районе разминирование, особенно в местах, где местные жители заготавливают дрова. Военные помогают сельчанам транспортом, обеспечивают охрану командированных в район строителей из Саратова.

К местным у солдат одна просьба – не стрелять. Сложить, а лучше сдать оружие. Шатойцы согласно кивают головами, клеймят войну, а обстрелы и нападения на российские блокпосты дружно приписывают некоей третьей силе. Таковы реалии.

Будучи в полку, я познакомился с одной женщиной – матерью капитана Александра Яшина, начальника бронетанковой службы полка. Офицер пропал без вести ещё в начале августа, поехал старшим на машине и как в воду канул. Ни его, ни солдат, ни машины. Ольга Ивановна Яшина, отчаявшись дождаться возвращения сына из плена (а там, по всей видимости, он находится), сама взялась за его поиски. Женщина готова предложить чеченцам самое ценное, что у неё осталось, – небольшую квартиру в небольшом городке на востоке Украины. Только бы найти сына. В поисках капитана Яшина участвуют офицеры специальной наблюдательной комиссии, её члены с чеченской стороны. Пока никаких обнадёживающих сведений нет…

Задача, поставленная командованием группировки личному составу полка, сведена к минимуму: обеспечить восстановительные процессы в регионе, провести разоружение незаконных вооруженных формирований. Если первое со скрипом, но всё же происходит, то со вторым дело обстоит гораздо сложнее. Почему? Читай выше…

Дмитрий Семёнов,

корреспондент газеты «Защитник России»,

декабрь 1995 г.

Личность Руслана Лобазанова в Чечне знакома, пожалуй, каждому. Одни считают его полевым командиром, не входящим ни в один из отрядов незаконных вооружённых формирований, другие обличают его в тесных связях с федеральными войсками, третьи называют хитрым и коварным человеком, стремящимся любыми путями и способами прийти к власти. Ясно одно: фигура Лобазанова неординарна. Ему всего 28 лет. Родился и вырос в Чечне. Имеет высокий сан по восточным видам единоборств. Кто же на самом деле Руслан Лобазанов? Приоткрыть завесу таинственности, хоть как-то прояснить ситуацию попытался наш корреспондент, встретившись с Лобазановым.

Прочное заграждение из бетоноблоков прикрывает въезд в резиденцию Лобазанова, где круглосуточное дежурство несут бойцы охранения. Возраст этих людей – около 30 лет. Вид у всех бравый, как правило, затемнённые с небольшими стёклами очки, пулемётные ленты, перепоясанные крестом, несколько гранат в бронежилете, сигнальные осветительные ракеты. Перед входом часовой проверил мой фотоаппарат. И, как бы извиняясь, тактично пояснил: «Работа у нас такая».

До прихода Дудаева к власти Лобазанов проживал в Краснодаре. Возглавлял фирму «Восточные единоборства», которая, поговаривали, держала под своим контролем целый район города. Идеи бывшего советского генерала пришлись по душе и Руслану. Он также ратовал за свободную и независимую Ичкерию.

Покинув солнечную Кубань, Лобазанов, как и многие чеченцы, по призыву своего лидера вернулся в родные места. Но вместо ожидаемого радушного приёма он оказался в тюрьме. И, как выразился Лобазанов, «закрыли» его ни за что, якобы для проверки благонадёжности. Злые языки утверждали, будто Руслан был не в ладах с законом и имел аж четыре судимости. Где правда, а где ложь – разобраться сложно. Лобазанова освободили после четырёхмесячного пребывания в камере. Какое-то время он ещё поддерживал Дудаева, а потом их пути окончательно разошлись.

Лобазанов – умелый тактик. В этом мне пришлось убедиться лично. Какой он стратег, думается, покажет время. Хотя нельзя отрицать, что некоторые его высказывания и предположения сбылись. Так, С. Хаджиев, занимавший в своё время пост председателя правительства национального возрождения, сделал откровенно сенсационное признание, что, мол, его не снимут ни Москва, ни сам Дудаев. А Лобазанов предсказал, что он уедет в Москву. Так оно и вышло.

За три года режима Дудаева на Руслана Лобазанова было совершено девять покушений. Пик их пришёлся на осень 94-го, накануне ввода федеральных войск в республику. Взрывали автомобили, минировали подходы к дому, стреляли, как говорится, из-за угла. Однажды соседка доставила в дом Руслана «срочный пакет». И тут же уехала. Бдительный охранник успел выхватить его из рук женщины и побежал к выходу. И тут раздался мощный взрыв, рухнула часть дома. Охранник погиб, Лобазанов снова остался жив.

Лобазанов для Дудаева как кость в горле. И уничтожить своего в недалёком прошлом соратника он пытался не раз. Любыми путями. Подлил масла в огонь сам Лобазанов. Журналистам прямо сообщил, что многие чёрные делишки президента Ичкерии он готов подтвердить документально. Но время ещё не пришло.

В Чечне упорно ходят слухи, что Руслан собрал такой архив компромата, от которого поперхнутся не только в президентском дворце в Грозном, но и в Кремле. Это частично подтверждают и некоторые из приближённых к Лобазанову, видевшие собственными глазами некоторые видеокассеты.

«Взять, например, женщин, регулярно митингующих на площадях и кричащих здравницы Аллаху и Дудаеву, – говорит Лобазанов. – Так они получают за это доллары. Всмотритесь в кадры новостных сюжетов – там одни и те же лица. Или такой момент. Создали так называемые отряды самообороны, милиции. Так ведь там сплошь и рядом боевики Дудаева. О каком разоружении в подобном случае можно вести речь? В Чечне есть здоровые силы. И наша задача – объединить их. Пора перестать делить портфели Автурханову, Басаеву, Завгаеву, Хасбулатову и прочим. Надо скорее сесть за круглый стол мирных переговоров. Нельзя не пригласить для участия в них буквально каждого полевого командира, иначе он со своим отрядом останется обделённым и продолжит войну, но уже со всеми. А этого, если мы хотим добиться согласия и примирения, допустить нельзя. Все политические силы Ичкерии должны разобраться между собой и прийти к согласию».

Из стана Дудаева раздаются бесконечные требования о выводе российских войск из республики. Лобазанов считает это абсурдным и преждевременным. Российская армия – гарант политической стабильности. Это первое. А во-вторых, кому, как не ей, проводить разоружение незаконных вооружённых формирований? Правда, поступать здесь слишком прямолинейно нельзя.

– Сделать это можно очень просто, – считает Руслан Лобазанов. – Мы входим со своим отрядом в село, федеральные войска нас прикрывают, проводим разъяснительную работу с населением, и к концу дня, я могу обещать: там не останется ни одного патрона! Мы знаем обычаи, нравы, традиции чеченцев, и лучше нас этого никто не сделает. Главная задача – остановить войну.

Надо признать, в словах этого полевого командира много рационального. А не лукавит ли он, часом? Задаю ему каверзный вопрос:

– Руслан, злые языки утверждают, что вы являетесь подполковником ФСБ. Это правда?

Лобазанов рассмеялся и сказал: «Никогда никаких дел с ФСБ не имел…»

Много интересного рассказал Лобазанов. Например, о том, какое унижение для жителей республики придумал Дудаев. Накануне ввода российских войск в Чечню по его личному указанию в Кувейте были уже изготовлены три категории паспортов: белые – для элитных тейпов, коричневые – для чеченцев, чьи тейпы не столь влиятельны и родовиты. И чёрные – для тех, так сказать, безродных чеченцев и представителей других национальностей. Один из помощников Лобазанова – Хамид Истамулов – по этому поводу специально для нашей военной газеты передал свои стихи:

Мы долго беседовали с Лобазановым. Не давали покоя хозяину дома ещё два обстоятельства. Он был шокирован покушением на генерала Анатолия Романова. И ещё. Во время нашей беседы он несколько раз выходил из зала полоскать рот. Заметив наше недоумение, немного смутясь, пояснил:

– У меня от рождения всего 24 зуба, а сейчас стали расти остальные, просто спасу нет…

Для полевого командира Руслана Лобазанова Чечня отзывается не только болью зубной, но и головной. Чувствовалось его искреннее стремление, чтобы поскорее пришёл мир на эту землю.

Как будет – время покажет.

Александр Антонюк,

корреспондент газеты «Защитник России»,

декабрь 1995 г.

Во время чеченской командировки в мае-июне 1995 года моим временным пристанищем стал аэропорт Северный. Военная комендатура выделила в нём донельзя замызганную комнатёнку в аэропортовском общежитии, в которой не то что жить, а просто находиться хотя бы час было просто невозможно. Во всём здании аэропорта уже несколько месяцев (со времени ещё первого штурма Грозного) воды не было. Соответственно, не работала и канализация. Можете представить, какой запах стоял после всего этого в помещениях, особенно когда установилась жаркая погода! Выручало только то, что в аэропорту я практически не бывал, а мотался по воинским частям, где и старался остаться на ночёвку.

В расположенный поблизости от аэропорта отдельный инженерно-сапёрный батальон я попал, привлечённый дурманящим шашлычным дымком. Командир батальона подполковник Владимир Хан пояснил: «Старики чеченцы из колхоза привезли барашка. Мы им недавно кукурузное поле разминировали, а они в долгу оставаться не любят».

– Сто лет бы его не видать, этого шашлыка, – пробурчал оказавшийся рядом со мной за столом командир сапёрного взвода старший лейтенант Сергей Турлюн. – Это, считайте, вместо медали за работу на минных полях.

Кстати, моё знакомство с Сергеем и его подчинёнными продолжилось на следующее утро, когда я напросился выехать вместе с ними на задание.

Если кто-то думает, что они отправлялись на разминирование, будучи экипированными в специальные средства защиты – противоосколочные костюмы, бронешлемы и обувь со стальными пластинами, то нет. Все были одеты-обуты как обычные солдаты. Не взяли с собой даже штатные переносные миноискатели РВМ.

Дело в том, что самыми опасными очагами минной войны в Чечне в то время были сельскохозяйственные районы. Взошли посевы, травы стояли высоко, выше пояса. Как, например, та же кукуруза. А что там за травой, в земле? Визуально определить трудно, с миноискателем по стеблям тоже не пройдёшь. Мин же на полях было поставлено очень много. Причём с большой плотностью. Самых разных мин. И, кстати, неизвестно чьих. Во всяком случае, карты с этими минными постановками у сапёров отсутствовали.

– На первом месте – внимательность. Обязательно – хорошее зрение. Плюс опыт, интуиция, так называемое шестое чувство, – рассказывал мне особенности сапёрного ремесла Сергей Турлюн. – В общем, на словах не объяснишь. Сами увидите.

Перед тем как тронуться в путь, комвзвода подвёл ко мне младшего сержанта. «Держитесь за Живым», – сказал мне офицер. Я поначалу подумал, что это такое напутствие у сапёров: «держись за живым», но, оказывается, совсем не так. Живой – это была реальная фамилия того самого младшего сержанта, которому было поручено приглядывать за мной, чтобы я по неопытности не угодил в какую-нибудь минную ловушку.

Андрей Живой… Молчаливый такой парень, невысокого роста. Лицо его заметно потемнело на набирающем силу, почти уже летнем солнце.

За время своей командировки в Чечню я начал понимать, чем отличается обжившийся на войне боец от необстрелянного новичка. Опытного воина выделяет прежде всего взгляд – уверенный, спокойный, но и внимательный ко всему происходящему. Вроде бы смотрит человек прямо на тебя, а одновременно видит всё, что делается за твоей спиной, слева, справа и даже сверху от тебя.

Мы пожали друг другу руки, и Андрей тут же негромко, чуть наклонившись к моему уху, произнёс: «У вас на берце узелок на шнуровке подтянуть надо. Нехорошо, если развяжется».

Я посмотрел вниз. Вроде бы нормально затянут узел. Но когда стал перешнуровываться, убедился: да, Андрей был прав. С его – сапёра – точки зрения, ослабевший на обуви шнурок был не мелочью, а недопустимой небрежностью. Ну, а как бы я споткнулся там, где спотыкаться нельзя? Невольно и я оглядел своего молодого наставника повнимательнее: обычная полевая камуфляжная форма сидела на нём с той едва заметной глазу небрежностью, что была присуща многим старослужащим бойцам. Чуть больше, чем положено, распахнут ворот куртки. Не по-уставному закатаны рукава. Ослаблен, но в меру, ремень. При этом никаких лишних складок. Форма выстирана, и мне даже показалось, что по ней прошёлся утюг.

Неожиданно Андрей улыбнулся: «Старайтесь от меня далеко не отходить. У меня – самая правильная фамилия для сапёра. Я заговорённый от мин».

И вот едем. В кузове «Урала» – группа из восьми бойцов, девятый – комвзвода – в кабине. Следуем сначала на электрическую подстанцию в пригород Грозного – по заявке инженеров из краснодарского треста «Электросевкавказ». Это была одна из многочисленных российских организаций, которая помогала в то время налаживать в Чечне мирную жизнь. И, в частности, восстанавливать электроснабжение. Всего по Грозному требовалось тогда ввести в жизнь 102 подстанции, а для этого сначала требовалось убедиться, что там можно работать.

Подстанция представляла собой почти уцелевшее внешне строение. Свидетельств боёв вроде не было видно, но присутствовало какое-то жуткое запустение. Неподалеку – ржавые нефтевышки… Скорее всего, здесь давно уже всё разграбили без боёв. Но нет никакой гарантии, что внутри и рядом нет мин или неразорвавшихся снарядов.

Старший лейтенант Турлюн распределил подчинённых, кому и куда двигаться, на что смотреть особо.

Андрей Живой первым вошёл внутрь подстанции, куда еле-еле пробивается солнечный свет, первым же осмотрел и верхи здания, где было совсем темно. Возвратился и говорит: «Порядок». Потом и другие солдаты стали докладывать со своих маршрутов: «Чисто». Со стороны посмотреть – разбрелись ребята по холму, что-то высматривают в траве и кустарнике, словно внимательные грибники.

Старший лейтенант расписался в бумагах у бригадира участка электросетей Виктора Буркальцева – так сказать, закрыл наряд у заказчика после проведённых работ по разминированию. Жмём друг другу руки. Инженеры-электрики теперь поедут к себе: надо организовывать работы на этой подстанции, где мин не обнаружено. А сапёры – дальше – в самый центр Грозного, в одну из самых кошмарных его точек: на руины республиканской больницы, неподалеку от президентского дворца.

Они работали здесь много дней, а конца и края было не видать. За день до работ сапёры подняли с этой территории в несколько десятков квадратных метров 200 взрывоопасных предметов: неразорвавшиеся танковые, гранатомётные снаряды, ещё какие-то боеприпасы, о которых во взводе никогда не слышали и не знали, что это такое и с чем их едят. По справочникам смотрели – нет таких. Вызвали оцепление, подорвали, обрушив мощный пролёт стены – на радость строителям, которые разгребали здесь руины.

А что найдём сегодня? «Мало не покажется», – спокойно заметил Андрей Живой, от которого я старался далеко не отходить. Нет, не так. Это прежде всего он старался всегда держать меня в поле зрения.

Что «мало не покажется», подтвердилось сразу же. Снарядов, патронов, некоторые из них были даже в ящиках, в цинках, на территории больницы и впрямь было столько, что у нас уже вскоре притупляется естественное для каждого нормального человека чувство настороженности. Комвзвода Сергей Турлюн постоянно напоминал: «Здесь смотреть, здесь, здесь… Вот в этом подвале».

Под ногами – битый кирпич, искорёженное железо, пожжённые каски, санитарные носилки, клочья от бронежилетов, бинты, груды оранжевых пластмассовых упаковок с медикаментами первой медицинской помощи в боевой обстановке… Ох, дорого бы дал, чтобы не видеть всего этого. Но вот таковы были бои за центр Грозного. Так выглядели сохранявшиеся ещё долго следы тех страшных дней.

Заходим в бункер, о котором даже видавшие виды солдаты и офицеры говорят, переходя на шёпот, боясь узнать подробности. Комвзвода резко предупреждает сапёров: «Ни к чему здесь не прикасаться руками». Смотрю на Андрея Живого, который шёл чуть в стороне от меня с фонариком в руке. Фонарик, кстати, был, каких давно не видел, – военного образца, плоский, на плоской же батарейке, с мутноватым стеклом. Светил тускло. В этих подземельях до сих пор находили трупы. Вчера нашли один. Да и сами мы натыкаемся на чёрные кости.

Молча стоим в бункере, осматриваясь по сторонам. В глубине его – кромешная тьма, которую меньше чем на метр пробивает свет фонарика. Н-да… Несколько осторожных шагов вперёд, и старший лейтенант Турлюн машет рукой – назад! Тут не этот тщедушный фонарик нужен, а хотя бы такой, какой продаётся в хозтоварах, на трёх батарейках.

Когда возвращались назад, след в след из бункера, сапёры показали на тонкую проволочку у ног. Это – растяжка. Гранату привязывают за один конец проволоки к взведённой чеке, другой конец крепят в стороне. Идёшь, задеваешь, срабатывает… Эта растяжка была уже сработавшая, не опасная. А вообще сюрпризов в Чечне по части минных ловушек было хоть отбавляй. На любой, как говорится, вкус. Вот, например, такая коварная штука, часто использовавшаяся чеченскими боевиками: берётся противотанковая мина и устанавливается в луже на дороге. В воде не видно, кто подумает плохого? Под мину, бывает, закладывается одновременно и противотанковый снаряд.

Насчёт луж наших тогда предупреждали особо: держитесь подальше!

Наконец бойцы доложили, что всё проверили, а что не успели, то лучше перенести на завтра.

– Так уж всё, – усомнился комвзвода и, увидев какие-то непонятные снаряды, подозвал к себе Андрея Живого. – А это что?

Андрей поморщился:

– Да их тут как грязи! Давайте оставим на потом? Всё равно ведь будем работать здесь и завтра, и послезавтра. – И хитро добавил: – Обед скоро, а товарищ корреспондент проголодался.

Старшой укоризненно посмотрел на младшего сержанта:

– Андрюша, есть такое слово: «надо»! Всё перенести в одну кучу. Сейчас же! Сию минуту.

Сапёры перенесли «кучу» – около ста снарядов – в подвал. Замкомвзвода младший сержант Николай Карпенко отмотал кусок бикфордова шнура. Ребята приволокли из машины ящик с толовыми шашками. Андрей Живой, тяжко вздыхая, полез в подвальный проём присоединять шашки и шнур к снарядам. Попросил у меня спичек, а когда я достал коробок, внимательно его разглядел, умудрившись даже прочитать какую-то надпись на этикетке: «О, московские спички! Хорошие, долго горят, как раз для нашего дела очень подходят».

И вновь я поразился острой наблюдательности Андрея. Потом специально сравнивал те, московские, спички с другими. И ведь на самом деле: и потолще они оказались, и горели дольше остальных.

– Шнур будет гореть минуты четыре. Успеем убраться отсюда, – оповестил Живой.

Взвод стал в оцепление вокруг здания. Крикнули какому-то чернявому мужику с экскаватора, разгребавшему завалы метрах в ста отсюда, чтобы не приближался.

Потом, как и было сказано, ровно через четыре минуты раздался взрыв, который, помимо того, что обрушил две здоровенные краснокирпичные стены, пропахал ещё и длинную глубокую борозду в земле, какие обычно образуются при сильных землетрясениях.

Сапёры уважительно посмотрели на результаты своей работы: «Ну надо же…»

Уже позднее, когда сели в «Урал», чтобы всё-таки успеть в расположение батальона на обед, к машине подошёл чумазый мальчишка лет семи и протянул неразорвавшийся выстрел к гранатомёту, найденный, очевидно, где-то поблизости.

– Хороший мальчик! – съязвил старший в кузове младший сержант Николай Карпенко. – И ведь не откажешься от такого подарочка. Кто там у нас с краю сидит – примите…

Уже скоро мы были в расположении батальона. Собственно, на этом и закончилось моё знакомство с сапёрами. Отправив репортаж о разминировании в «Красную звезду», я переключился на другие темы, тем более что событий, на которые требовалось откликнуться в газете, в начале лета 1995 года в нашей группировке войск было предостаточно. Например, уже утром следующего дня был у артиллеристов в горном селении Махкеты, а ещё через день меня пригласили вылететь на вертолёте в только что очищенное от боевиков Ведено.

Но вот ведь что удивительно: новые впечатления никак не заслонили от меня часы, проведённые с сапёрами на руинах Грозного. И всё из-за того молчаливого парня – моего наставника по фамилии Живой. И фраза его, как заноза, засела в памяти: «Я заговорённый от мин». Можно ли было такое произносить вслух?

Тогда, во время коротких перекуров при разминировании, я несколько раз пытался Андрея разговорить. Хотелось узнать, что думает он, 19-летний парень, об увиденном на чеченской войне. Как он сам и его друзья-сослуживцы относятся к такой вот жестокой загогулине в своих судьбах? Андрей отвечал что-то неопределённое: мол, плохо, конечно, но кому-то же надо выполнять.

Эти вопросы не давали мне покоя ещё из-за того, что в первые дни своей командировки в Чечню я находился под сильнейшим впечатлением от того, как я туда добирался. Командировочное предписание – в «зону наведения конституционного порядка на территории Чеченской республики» – мне в редакции «Красной звезды» выдали за подписью начальника Генштаба генерала армии М. П. Колесникова. На бланке также стоял штамп: «Разрешено следовать туда и обратно самолётами Военно-транспортной авиации». Ну, думаю, с такой бумагой мне все двери открыты. Куда там! Самолёты Военно-транспортной авиации, вылетавшие с Чкаловского военного аэродрома в сторону Северного Кавказа, перевозили в первую очередь (как выяснилось уже на месте) гражданских курортников. Авиационный майор, руководивший посадкой, перед которым я размахивал размашистой подписью генерала армии Колесникова, заявил: «Ну и что? Таких у меня целая поляна». Я выглянул в окно. На аэродромной траве лежали десятка три мужчин в полевом обмундировании, положив под головы вещмешки. С недельной небритостью, некоторые с оружием…

С трудом, но я всё-таки улетел – рейсом на прифронтовой Моздок с посадкой в Краснодаре. «Тушка» была забита дамочками в пляжных шляпах, неугомонными шумными детишками, модными молодыми людьми призывного возраста в шлёпках на босу ногу (ради курортников и была придумана посадка в Краснодаре). И только несколько кресел в хвосте самолёта были заняты военнослужащими – единственными летевшими до Моздока, угрюмыми, потными, небритыми, в камуфляже и тяжёлых берцах…

Такова была тогдашняя российская действительность: для одних 18-20-летних пацанов и их родителей – солнце и море. Для других, кому не удалось откосить от призыва в армию, и их отцам и матерям – война, позже названная первой чеченской, со всеми её атрибутами: кровью, грязью, неразберихой, хроническим недосыпом, матом и смертями… Тех и других разделял всего-то час лёта на самолёте.

Когда я в очередной раз спросил Андрея Живого, что он думает о таком вот контрасте, он ответил со вздохом: «Домой бы скорей». И это был самый искренний ответ.

Уже много лет спустя после той моей командировки в Чечню я встретил однажды в Москве офицера, который когда-то служил в военной комендатуре в аэропорту Северный. Мы стали вспоминать события уже давнего к тому времени лета 1995 года, и вдруг слышу: «А герой твоего репортажа о сапёрах – ну тот самый парень с фамилией Живой – через пару месяцев после твоего отъезда подорвался на мине. Потерял обе ноги, но выжил».

Это известие меня ошеломило. Сразу вспомнилось, как Андрей говорил: «Я заговорённый…» Ох, зря! Ох, не надо было дразнить судьбу.

Единственное, что утешало, – это то, что после лечения в военном госпитале Ростова-на-Дону Андрей смог уверенно передвигаться на протезах. Ещё до меня дошли сведения, что он уехал в Таганрог, окончил там местный институт экономики и управления, получил специальность юриста. Там же в Таганроге и женился.

Вот и думай теперь: ве́щей или не очень оказалась у человека фамилия Живой? «Я солдат ещё живой», – вспомнились мне тогда строчки из бессмертного «Василия Тёркина».

Михаил Луканин,

корреспондент газеты «Красная звезда»

Март 1995 года. Чеченская республика. Представитель командования 506-го миротворческого полка едет на переговоры с местными товарищами. Мы с Володей Ермолиным, как корреспонденты «Красной звезды», – с ним.

На околицу чеченского села с украинским названием Герменчук приезжаем в точно условленное время – в 10 часов утра. А вот местных товарищей пока не видно.

Рядом с местом встречи – кладбище. На некоторых могилах – пики с кусочками зелёной материи.

Андрей, лейтенант, взвод которого расположился у кладбища, поясняет:

– Это могилы боевиков. А пика, воткнутая в землю, значит, что погибший отомщён. Видите, сколько неотомщённых?

Видим. Десятка три свежих холмиков…

1 января 1995 года в Чечне погиб спецкор «Красной звезды» Владимир Житаренко. Он писал репортажи из всех горячих точек бывшего Союза и в Чечню не мог не поехать: это была его последняя командировка перед увольнением в запас. И я вдруг представил, как снайпер, убивший Владимира Михайловича, пришёл с пикой к могиле боевика: «Ты отомщён». Стало вдруг не по себе.

Андрей – ни дать ни взять старшеклассник в форме лейтенанта, даром что полгода, как окончил высшее общевойсковое училище. Я не нахожу ничего умнее, как спросить взводного, словно мальчишку, без спроса ушедшего со двора:

– Андрей, а мама знает, где ты?

Он не обижается:

– Мама думает, что я в Подмосковье.

«Москва-400» – это почтовый адрес российской группировки войск в Чеченской республике. Не всем родителям, да и жёнам, было это известно.

– Моя мама, узнав, что еду в Москву-400, сказала: «Хорошо, что не в Чечню», – рассказывает Андрей. И добавляет, что через три месяца полк выводят. Показывает календарик, истыканный иголкой: он так наелся войны, что считает дни до возвращения полка в Самару, к месту постоянной дислокации. Лейтенант берёт с меня слово, что из редакции позвоню его маме в Алма-Ату и расскажу, что всё у Андрея в населённом пункте Москве-400 хорошо. Мол, ждите сына в отпуск. Предлагает попробовать местный, от русского пасечника, мёд:

– Рекомендую, очень вкусно.

Действительно, вкусно. Пчёлы в горах другие, что ли? Или цветы? Но аромат у мёда просто невероятно духмяный. Андрей улыбается:

– Я вам баночку перед отъездом обязательно завезу.

А вот и местные товарищи. Андрей передёргивает затвор автомата и даёт длинную очередь поверх белых «Жигулей». Машина останавливается, двое мужчин, повинуясь командам лейтенанта, подходят к месту переговоров. Он их обыскивает и подводит к старшему. Чеченцы рассказывают что-то про танк-призрак, который-де блуждает по округе и не даёт им спокойно жить. И бараны куда-то пропадают… Не могли бы русские братья заняться этим танком, а заодно и баранами? И внимательно, словно фотографируя, осматривают каждого из нас. На братьев так колюче не смотрят… Лица запоминают? Высматривают расположение взвода? Изучают, как он вооружён?

«Баранов, конечно, жалко, – говорит старший нашей делегации. – Но людей: и русских, и чеченцев, солдат и крестьян, которые пропадают, погибают, – ещё жальче. Долго будете прятать в селе снайпера? – спрашивает он и даёт парламентёрам три дня на то, чтобы они выгнали снайпера. – Три дня, – ещё раз повторяет старший и выразительно смотрит на часы. – Время пошло, разговор окончен».

Мы не верим, что чеченцы выгонят снайпера. Ни через три дня, ни через неделю, ни через месяц. Своих здесь не выдают, а с не своими можно по-всякому. Андрей рассказывает историю с продолжением. Ехал взвод верхом на БМП по окраине Грозного, вдоль дороги – детишки. Солдаты бросают им банки тушёнки, один мальчишка замешкался, банка вот-вот скатится под колёса машины. Крохе жалко – еда ведь, и он отчаянно – была не была – ныряет за банкой. Механик-водитель – резко по тормозам. Все, кто был на броне, кубарем скатываются к мальчугану, который прижал банку к груди и испуганно смотрит на солдат. А те шишки потирают, смеются и оставшиеся консервы раздают детям. Всё, что было.

А продолжение у истории короткое, как выстрел снайпера. Через несколько дней на этой же улице этих же солдат обстреляли. Жестоко обстреляли, мужики с трудом отбились, но без потерь (если не считать несколько тяжелораненых). Кто стрелял, поди пойми: отцы, братья или соседи этих мальчишек?

Несколькими днями ранее. Сводный 165-й полк морской пехоты Тихоокеанского флота удерживает стратегически важную высоту Гойтен-Корт (434 метра над уровнем моря). Над горой развевается большой Андреевский флаг. Его видно издалека в любую погоду, и это приводит боевиков в бешенство. В списке Дудаева, который называется «Расстрелу на месте подлежат», морпехи – на первом месте. Следом – вертолётчики, артиллеристы, десантники.

Офицеры злятся на «Красную звезду», опубликовавшую заметку о скором выводе полка из зоны боевых действий. Полк не вывели. Вины газеты, опубликовавшей официальную информацию, в том нет, но всё, что морпехи думают про «там, наверху», вымещается на Володю Ермолина и меня. Объясняемся, что, скорее всего, во Владивостоке не могут выполнить план по призыву и пока их некем заменить.

Они взрываются:

– Ну да, 23 февраля отмечать все горазды. А служить никого не дозовёшься!

В ночном бою погиб старший лейтенант Колесников. А если бы не Маугли, считают морпехи, духи весь взвод бы положили. На берегу Аргуна из камешков матросы насыпали горку, обозначив место гибели командира. Вся горка усыпана цветами. Мы переводим взгляд с горки на маленького, про которого даже «метр с кепкой» не скажешь – просто метр роста – бойца. Как он положил с десяток головорезов, не понимают даже его сослуживцы. Но жизнью они обязаны именно ему, Маугли. Командование полка представило Маугли к ордену Мужества.

Андрей Колесников, Маугли, Игорь Петриков (начальник штаба батальона, первым ворвался в траншею боевиков, когда полк попал в засаду под Шали. Посмертно присвоено звание Героя России), Юра Рудов (командир батальона, встал в полный рост под шквальным огнём боевиков, поднимая в атаку мотострелков. Был представлен к званию Героя России, награждён орденом Мужества), Салават Якупов (подполковник, начальник штаба полка, вывел из окружения без единого выстрела батальон), Алексей Кожанов (посмертно награждён орденом Мужества), Иван Привалов. Их боевые товарищи – из поколения тех, для кого Родина начиналась «с картинки в твоём букваре, с хороших и верных товарищей» и «с той песни, что пела нам мать»…

10 апреля 1995 года. Москва. Звоню в Алма-Ату. Мама Андрея плачет в трубку:

– Там очень страшно, да?

Москва-400… Сердце матери, Андрей, не обманешь!

Осень 1996 года. Москва. В редакцию «Красной звезды» заехал Юра Рудов, командир батальона, в котором служил Андрей. Он и рассказал, что за день до вывода полка в Самару лейтенант погиб от пули снайпера.

И я представил, как снайпер, убивший Андрея, пришёл с пикой на то самое кладбище…

Вот и всё, Андрей!

Вот и всё…

Пётр Карапетян,

корреспондент газеты «Красная звезда»

Так уж случилось, что в Великую Отечественную мне повоевать не довелось. Не хватило нескольких лет. Но жизнь – штука интересная и порой вносит такие коррективы, о которых и подумать не мог. Так вот, на свою первую войну – первую чеченскую – я прилетел в шестьдесят четыре года, как раз в свой день рождения 24 января 1995 года. Прибыл я в качестве спецкора окружной газеты по военно-строительным частям. Большой военно-транспортный самолёт вёз «строительный десант» в Грозный и вечером должен был с ним вернуться в Ростов.

Грозный горел. Чёрный удушливый дым дал о себе знать сразу, едва мы шагнули на трап. Он не покидал полуразрушенный город ещё очень долго, пока не потушили промыслы. Аэропорт Северный, на территории которого разместились военные строители, превратился в развалины. Стройбат разбил палатки рядом с лётным полем и незамедлительно приступил к восстановительным работам

Стреляли невдалеке. Там шёл бой. А обедали мы вдвоём в большой палатке человек на сорок – столовой Майкопской бригады.

Сводный батальон бригады попал в засаду и понёс большие потери. В день моего прилёта нашли труп комбрига. Палатка-столовая осталась цела, как и привезённые продукты. Ими ещё долго кормили командированных.

Стройбат обладал замечательной способностью делать, казалось, невозможное. Причём в экстремальных условиях и сжатые сроки. К моему отлёту вечером военным строителям уже было где жить, людей накормили горячей пищей, а из выведенных из полотняных домиков труб чугунных плит-буржуек струился дымок.

Первое время стройбат занимался разборкой разрушенных зданий и сооружений в аэропорту Северный. Зима, распутица и дикие сквозняки. Но все работали как одержимые. Времени оставалось только на сон да еду.

В таких напряжённых условиях людей ещё и подстерегала опасность: духи успели заминировать развалины. На тропинках оставили растяжки – гранаты, зацепленные на тонкую и гибкую проволоку. Их присыпали строительным мусором, землёй. Зацепился – считай, калека на всю жизнь. После разминирования сапёрами взрывоопасные предметы хоть и в небольшом количестве, но всё же оставались. Да и террористы добавляли к ним новые. Особенно тяжело приходилось сантехникам, которым приходилось восстанавливать инженерные коммуникации, в том числе и подземные. Помимо сапёров назначали для осмотра местности из своих, особенно внимательных. Это дало положительный результат. Подрывы практически полностью прекратились.

Военные строители трудились без оружия. Не выдавалось оно и гражданскому персоналу, выполнявшему в условиях, приближённых к боевым, наиболее сложные производственные операции. Но во всех отрядах создавались взводы охраны из числа наиболее сильных и подготовленных военных строителей. Им, в виде исключения, выдали автоматы. Они не подпускали боевиков к строительным объектам, вели огонь на поражение, когда те пытались приблизиться.

В первое время рабочий инструмент, а также строительные материалы (в ограниченном количестве) доставлялись по воздуху. Но их не хватало. Пришлось задействовать автомобильный транспорт строительного управления СКВО из Ростовского и Краснодарского УНРМА (управление начальника работ механизации и автотранспорта. – Прим. ред.) Пятигорского БАМа.

Вначале ходили в составе колонн под охраной. Потом, по мере освобождения Чечни, стали обходиться без неё. Передвижение шло в светлое время суток. Бывало, времени не хватало, тогда выезжали и в сумерки. Когда сходило, а когда и нет. Военные строители и гражданский персонал проявляли мужество и отвагу. Случалось, гибли в бою.

Как-то в первую чеченскую автомобильная строительная колонна заехала на позиции боевиков под Грозный. Гражданских водителей военного ведомства террористы приняли за своих и пропустили колонну со строительными материалами без осмотра в аэропорт Северный. Но так благополучно случалось не всегда.

Во вторую чеченскую, незадолго до окончания боевых действий, произошла настоящая трагедия. Начальник монтажного управления, полковник вместе с водителем возвращались в Ханкалу из поездки на отдалённый объект. Но на повороте под селением Шали их задержали бандиты… Здесь же и расстреляли.

Военные строители и военные коммунальщики, как из числа военнослужащих, так и гражданского персонала, не раз вступали в схватки с боевиками. Однажды, в первую чеченскую боевики задержали автобус с рабочими Грозненской КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть. – Прим. ред.), которые добирались на объект. Им на помощь выехал с охраной начальник КЭЧ подполковник Ли. Рабочих удалось отбить. Но сам Ли погиб. Смертью храбрых пало в разное время ещё пять офицеров этой квартирно-эксплуатационной части.

Мне с сапёрами при подготовке материалов для газеты пришлось бывать на минных полях. Ощущение, конечно, не из самых приятных. И, естественно, люди боялись подрывов. Особенно когда работали на строительной технике. Как-то понадобилось произвести очистку площадки для сооружения объекта. Бульдозер нашли. А вот опытный механизатор из числа гражданского персонала отказался рисковать. Вольнонаёмных (по непонятным мне причинам) не страховали от ранений и безвозвратных потерь. Так что приказать ему никто не мог. И тогда начальник отдела строительного управления СКВО подполковник Артур Фрицлер пошёл перед строительным механизмом. Он шёл как на гулянке и даже щёлкал семечки. Бульдозер двигался за ним. Пронесло! Взрыва не произошло. К сожалению, буквально через несколько лет Артур, уцелевший в тех условиях, умер от рака в самом расцвете сил.

Начальнику КЭО в Ханкале полковнику Магомеду Хандаеву повезло больше. Был такой случай во вторую чеченскую, когда боевики напали на водозаборную станцию. Магомед возглавил группу офицеров-коммунальщиков, которые с автоматами в руках до прихода подмоги отразили нападение духов. Ныне генерал Хандаев – заместитель командующего войсками ЮВО по строительству и расквартированию войск. А за тот бой он был награждён орденом Мужества.

Работали военные строители и гражданский персонал очень много. В летнее время от темна до темна. Зимой – от подъёма до отбоя. Воинские здания и сооружения частично были капитальными, но большей частью разборными. Казармы для проживания личного состава, офицерские общежития и здания подобного рода монтировались из щитов, которые обычно доставлялись автотранспортом строительных организаций. Путь был не близок, дороги – не из лучших, но сборные казармы очень редко повреждались при перевозках.

Монтировали здания, что называется, с колёс. На каждое уходило по две недели. Быстро подключали к инженерным коммуникациям. Так что к тем самым Хасавюртовским соглашениям о перемирии военный городок в районе аэропорта Северный уже был готов. Основные работы развернулись в Ханкале.

По условиям перемирия всё, что возвели и восстановили военные строители, они должны были передать боевикам. Разрешалось вывезти только временные сооружения. И вот вам пример того, как отнеслись к Хасавюртовским соглашениям военные строители (тогда произошло то, что никогда не делалось прежде): они разобрали все сборные здания и вывезли их в Буйнакск и Будённовск. Там их поставили на новые фундаменты, обложили кирпичом, и они эксплуатируются по сей день.

Капитальные воинские здания и сооружения, по условиям перемирия, должны были быть переданы строительно-квартирным органам самозваной республики Ичкерия в соответствии с актами в целости и сохранности. Была даже создана комиссия, которую возглавил брат известного террориста Шамиля подполковник Ширвани Басаев. Боевики очень придирались при передаче объектов. И у меня долго хранился акт о передаче в Ханкале котельной. С российской стороны он подписан занимающим высокий пост генерал-лейтенантом Л. Шатворяном. С ичкерийской – Ширвани Басаевым. Подписи заверены печатями. С нашей стороны – двуглавым орлом. С чеченской – волком. Кстати, волк на печати вполне симпатично выглядел.

Ну а боевики, естественно, не выполняли ими же подписанные соглашения. Котельную (как и другие объекты) они взорвали. Печати не помогли. Разрушению подвергся и городок военно-строительного отряда в Ханкале. Правда, баня осталась. И уже в ходе второй чеченской в неё, пока не построили новую, ходило мыться всё командование группировки.

Капитальные здания, котельные, трансформаторные и другие объекты коммунального обеспечения восстанавливали в военных городках в Чечне дважды – сразу по мере их освобождения. Среди них и пятиэтажка в Ханкале, о которой мне довелось писать трижды. Первый раз – ещё в советское время.

В Ханкале – предместье Грозного – располагался небольшой авиационный гарнизон. В нём для офицерских семей построили пятиэтажку. Брака было – хоть отбавляй! А ряды кирпича настолько искривлены, что, казалось, дом скоро развалится. Помнится, о таких вот бракоделах я написал фельетон, который опубликовали в окружной газете.

При отступлении боевики взорвали пятиэтажку, но стены её устояли. Дом восстановили одним из первых. На стенах не было даже трещинки! Не рухнули они и при втором отступлении, когда под дом заложили взрывчатку. Пятиэтажку восстановили во второй раз. Здание эксплуатируется и по сей день. Выглядит оно, кстати, не лучше. Не помог даже косметический ремонт. Но зато пятиэтажка считается самой надёжной в городке.

На войне и смех бывает, и грех. Случалось такое, что и нарочно не придумаешь. Вот, например. День строителя для стройбата – первый праздник в году. Отмечали его весело и даже с размахом. По этому случаю в 1995 году зампотылу Грозненского ВСО изыскал сахар, масло, муку и яйца. Одним словом, всё необходимое для приготовления тортов. Стройбат мог всё и даже больше! По этому случаю умудрились в разгромленном и горящем городе разыскать женщин, сумевших приготовить это изысканное кондитерское изделие. К праздничному обеду приготовили по два торта на роту. Но жизнь внесла свои коррективы. Набралось столько поздравляющих из числа начальства, что двух тортов не хватило. Тогда заказали по-новому.

В положенное время торты надо было забрать. За ними послали прапорщика-узбека на командирской машине. Он приехал по указанному адресу и, забросив автомат за спину, с тортами на вытянутых руках пошёл к уазику. Навстречу – два боевика с автоматами наперевес.

Надо сказать, что духи особенно не любили военнослужащих-мусульман. А тут ещё и прапорщик! В свой адрес он услышал много нелицеприятного и понял, что его могут пристрелить. Тут он взмолился: «Ребята! Сегодня День строителя! Праздник! Торты в роту несу!»

Боевики переглянулись – как День строителя? А мы в этой разрухе всё подзабыли. С праздником тебя, брат. Ведь мы тоже в стройбате служили. Передай привет своим! Праздник у нас общий.

Вот такие были чеченские войны.

А сегодня полностью восстановленный и заново отстроенный Грозный – один из самых красивых и благоустроенных городов на юге России.

Олег Воля,

специальный корреспондент газеты

«Военный вестник Юга России»

Я часто вспоминаю, как мы уходили из Чечни. Это была моя последняя командировка в ту войну.

Практически тайком, под бронёй меня провезли в расположение одного из батальонов, который должен был уходить последним. Светиться среди боевиков мне было опасно. За годы войны им порядком намозолили глаза наши статьи и репортажи…

Ханкала угасала. Когда-то многоголосый палаточно-досочный город, пыхавший сотнями труб-буржуек, стрекотавший бесчисленным количеством дизель-генераторов, ощетинившийся десятками танковых и пушечных стволов, городок-крепость теперь угасал, как безнадежный больной.

Кругом царило запустение. Там, где за земляными каре жили недавно полки и бригады, теперь дождь размывал уродливые руины. Заплывали жирным чернозёмом стрелковые ячейки и окопы. На месте блиндажей и палаток стояли ровные ряды прямоугольных дождевых прудов и луж. Громоздились свалки брошенных картонок, кусков кабелей, «колючки», бумаг, каких-то железок и арматуры.

Вокруг уже давно хозяйничали боевики. Днём лениво-покровительственные, с наступлением темноты они превращались в жестоких хищных зверей. То и дело в ночи гремела стрельба – дудаевцы отлавливали и убивали завгаевцев и просто заподозренных в сочувствии к русским. Каждое утро в разных районах Грозного находили тела убитых. Чаще всего убивали сразу целыми семьями, от младенцев до стариков.

Тогда и состоялся разговор с капитаном, старшим на блокпосту при въезде в расположение нашего батальона.

– С души воротит, как вижу всю эту мразь, – капитан кивнул в сторону боевиков, разглядывавших нас из-за шлагбаума, – ишь разгулялась, раздухарилась. Му…ки наши правители! Предали Россию! А первый – Лебедь… Надо было добивать их тогда в Грозном. Пуликовский – молодец! Хотел их добить. Обложил, блокировал. Не дали…

– Слушай, неужели вы в августе хотели идти на город? – удивился я. – Ты бы пошёл? Солдат повёл? А потери? Какие бы бои были? Январский Грозный ты, случаем, не застал? В августе, наверное, похлеще бы было.

– Застал! Ещё как застал! Я тебе так скажу: мы часы считали до конца ультиматума. Я тебе не могу выразить, какая ненависть у нас была. Зубами хотели рвать. Камня на камне не оставить. Живых бы не брали. Всех под корень!

– И многие так?

– Трусов не видел. Ни среди солдат, ни среди офицеров. Спас бандитов Лебедь. По гроб они ему обязаны! Да только кто нас слушал. – Капитан отшвырнул окурок сигареты. – Эх, было время! Какие мы дела делали под командованием Трошева и Шаманова! Вот золото мужики. Ничего не боялись! Настоящие генералы! С такими – хоть к черту в пекло. Возьмём без потерь и флаг водрузим. Тогда жили спокойно. А у боевиков земля под ногами горела. Давили их, как тараканов… Юрченко, что там со связью?

– Та нема, командир, – откликается откуда-то из-за угла блиндажа прапорщик-связист.

– Ну-ну, – безразлично тянет ротный. – Вот ведь анекдот: бригада уходит последней. Полторы тысячи штыков! А всего две «радийки» на всех. Больше никакой связи. Как хочешь, так и выживай…

Я часто потом вспоминал этот разговор. Одинокий капитан в брошенном, оставленном Грозном, окружённый боевиками, нёс в себе такой заряд правды и государственной мудрости, который обжигал своей искренностью и бескомпромиссностью.

Что заставляло их воевать, идти на смерть и принимать муки, когда вокруг была безумная Россия, которая воровала, спускала состояния, спекулировала, дралась, пила и, казалось, напрочь забыла о какой-то там войне? Что заставляло русских офицеров и солдат брать неприступные крепости, голодать, мёрзнуть под улюлюканье НТВ, «Московского комсомольца», «Известий» и им подобных? И только потом ко мне пришло понимание того, что та война, со всей её неразберихой и предательством, нищетой и глупостью, всё равно была для них войной ЗА РОССИЮ!

Это была их форма сопротивления, их вклад в борьбу за единство и целостность нашего государства. И тогда мне открылась ещё одна истина. Я вдруг понял, что Российская армия не проиграла чеченскую войну. Нет! Она честно дралась и, несмотря ни на что, побеждала все два года той войны. Но она не могла её выиграть с этой властью. Армию предали и продали именно потому, что слишком явно и опасно в ней появилось желание и воля воевать и побеждать за РОССИЮ!

…Мы уходили из Чечни. Казалось, уже ничто никогда не заставит нас сюда вернуться. Но тогда я, одинокий фронтовой журналист, не понял того, что происходило в душе армейского капитана, старшего на том блокпосту. Я не понял, что, выполняя постылые лебедевские приказы и подчиняясь дисциплине, офицеры и солдаты уносили в душе и своих сердцах жажду мести, реванша за позор и унижение их Родины, их России.

Да, русские полки ушли из Чечни. И они унесли в своих сердцах горечь измен, бессмысленных потерь, тупых перемирий и предательств. Но на своих боевых знамёнах они видели отсветы штурмовых стягов, поднятых над дворцом Дудаева, над Гудермесом, Аргуном, Дарго, Самашками, Бамутом, Ведено.

Они унесли с собой из Чечни правду этой войны. Память о погибших товарищах и осознанную готовность вернуться сюда снова.

А значит, война была не закончена. Мы должны были вернуться!

И мы вернулись!

Владислав Шурыгин,

корреспондент газеты «Завтра»