– Где-то я это уже видел… – Царь Салтан задумчиво пнул носком сапога разбитое корыто под стеной избушки.

Избушка была мала и почти вросла в землю, но на совершенно пустом, плоском морском берегу отец и сын заметили ее издалека. У воды лежала лодка, такая же маленькая и ветхая, на сушилках из жердей дрожали под ветром чиненые сети.

– Что? Избушка? – Гвидон подошел к нему и остановился, уперев руки в бока. – А черт водяной ее знает, была она здесь или нет. Могла и быть. Тут много разного народу жило…

Он испустил глубокий вздох. Будет о чем вздыхать, если ты засыпаешь рядом с молодой женой, на пуховой перине, в белокаменных палатах посреди большого богатого города, а просыпаешься на голом острове, пустом, словно блюдо из-под съеденного до крошки свадебного каравая. Ничего, кроме старого дуба на прибрежном холме.

– Такого бедного жилья не припомню, у меня все в хороших каменных домах жили, – не без самодовольства добавил Гвидон и еще раз вздохнул.

– Я про корыто. – Салтан кивнул на посудину с изогнутой полумесяцем трещиной через все дно, похожей на издевательскую ухмылку. – Как у нас с тобой – вчера было все, а сегодня ничего.

Гвидон скривился, потом сказал, уже не в первый раз:

– Может, нам это все снится?

– О, гляди! – с тревожной радостью перебил его отец. – Вон хозяин. Бог помочь, старче!

Из-за угла избушки показался старик с белой бородой ниже колен. Ветер с моря задул сильнее, борода заколебалась, будто морская пена. Салтан моргнул: зарябило в глазах, показалось, что сама фигура старика пошла рябью.

Завидев гостей, старик остановился и опустил наземь деревянное ведерко с рыбой, тоже не новое. Гвидон метнул заинтересованный взгляд – кто там плещет хвостом? Было уже за полдень, от вчерашнего пира горой осталась только головная боль, живот подводило, а поварня со всеми припасами исчезла заодно с палатами и городом. Хоть заново шнурок с креста нательного снимай и делай новый лук – да только дичины не видно, одни чайки орут, издеваются.

– И вам, добры молодцы!

Старик поклонился, потом выпрямился и оглядел царя и князя. Перед ним стояли два красивых молодца, оба лет двадцати, одного роста. Трудно было угадать в них отца и сына – не только из-за того чуда, что они на вид одних лет. Требовалось приглядеться, чтобы увидеть сходство в чертах продолговатых, высоколобых лиц. Салтан, с темными волосами и такой же бородкой, имел чуть более крупные черты, а смуглая кожа, угольные блестящие брови и разрез темно-карих глаз намекал на предков-степняков. Яркие губы были сложены так, словно в них всегда таилась легкая уверенная улыбка, под падающими на широкие плечи чуть волнистыми волосами блестела золотая серьга в левом ухе. Гвидон же рядом с ним был словно день подле ночи: белолицый, с более тонкими миловидными чертами и слегка курносым носом, с шелковистыми светло-русыми волосами. Особенно притягивали взгляд яркие синие глаза под бровями чуть темнее волос – наследство матери-царицы. От этих ее глаз Салтан, восемнадцатилетний жених, лишился рассудка в тот темный святочный вечер, когда подслушал у оконца разговор между тремя сестрами. Только взглянул в синие, словно зимние звезды, глаза Елены Диевны, младшей, и решил: только она царицей моей будет и никто другой! И плевать, что в Святки не венчают. Уломать патриарха было трудно, но Салтан оказался упрямее: пригрозил вокруг дуба старого обвенчаться, если будут ему препоны чинить.

И когда он, только вчера, впервые увидел лицо своего сына, эти же синие глаза поразили его заново. Неведома зверушка, ему говорили! А оказался рослый парень, ловкий охотник и меткий стрелок, красотой похожий на мать, на вид – ровесник собственного отца…

– Помоги нам, дедушка! – первым заговорил Гвидон. Все-таки он был здесь хозяином, а отец – гостем, ему и разбираться, что за злое чудо оставило их на пустом берегу. – Здесь вчера целый город был, а нынче нет ничего, один дуб да твоя избушка. Ты царевну Кикниду не видел? Жену мою?

– Как же ты уцелел, старинушка? – добавил Салтан. – Видно, крепко твоя изба к земле пристроена, раз все унесло, а ее нет.

– Истину молвишь, Салтан. – Старик засмеялся, показывая на удивление крепкие белые зубы без единого промежутка. – Прочно моя избешка стоит… да только не на берегу, а на самом дне морском, а там внизу ничья иная сила не сильна, кроме моей.

– Это как? – не понял Гвидон. – Вот же она…

Да неужели и мы сами – на дне морском, мелькнула жуткая мысль. Ничему бы он уже не удивился после этаких злых чудес.

– Ты меня знаешь, старче? – Салтан насторожился. – Ты разве… из моего царства?

– Я-то из другого царства, – усмехнулся старик. – Не узнал ты меня, Салтанушка… Да и не мудрено.

Старик распрямил согнутую спину… и снова зарябило в глазах. Старик выпрямлялся и выпрямлялся, делался все выше и выше… больше и больше… И вот он уже и не старик вовсе, а некто… Великан нечеловеческой красоты и мощи.

Перед отцом и сыном оказался мужчина втрое выше человеческого роста. Да куда там втрое – чем дольше они на него смотрели, пытаясь понять, что видят, тем огромнее он казался. От прежнего старца осталась только длинная белая борода и такие же белые длинные волосы – они буйно вились по ветру, который из них самих же и рождался. Могучее сложение, широченная грудь, мощные мышцы плеч и рук, не прикрытые никакой одеждой. Кожа его была голубовато-серого цвета, в бороде и волосах запутались ракушки и трава морская. Шею и грудь обвивало множество перепутанных золотых цепей разной толщины и рисунка. Иссиня-черные глаза под белыми бровями так сверкали, что Салтан и Гвидон разом опустили головы, не в силах смотреть великану в лицо.

И вот тут заметили главное его отличие от людей. На животе голубовато-серая кожа переходила в синевато-серую чешую, отливавшую золотом, а вместо ног великан стоял на мощном змеином хвосте, толщиной с хорошее дерево. Конец хвоста уходил в мелкие морские волны и там шевелился, производя брызги и волнение.

– Ну а теперь узнаешь меня, Салтанушка? – проговорил великан, и в низком голосе его ревели волны, растревоженные ветрами бури.

– П-понтарх… – выдохнул потрясенный Салтан.

– Признал! – ухмыльнулся Царь Морской.

Порыв ветра от его дыхания сбил у Гвидона с головы щегольскую его шапку-кораблик, но тот даже не заметил, вытаращенными глазами рассматривая владыку синего моря.

– Да как же тебя, владыка морской, забыть можно! – вырвалось у Салтана.

…Три года назад юный царь охотился в бору прибрежном и погнал редкостную дичь – белого оленя. Мчался за ним, не разбирая дороги. Давно стих позади лай собак и звуки охотничьих рожков, ни у кого из свиты не нашлось такого коня, чтобы угнался за царским, но Салтан и не заметил, что остался с чудным зверем один на один. Несколько раз пускал он стрелы прямо с седла, но ветки сбивали их полет. И вот впереди открылось море синее. Белой молнией промчавшись по песку меж сосен, олень бросился с обрыва в волны – Салтан едва успел отвернуть коня, чтобы не слететь вслед за ним.

«Эх, незадача! – задыхаясь после скачки, вымолвил он. И закричал: – Ну так пусть берет тебя сам Царь Морской!»

И вдруг… Вдали над синей гладью взмыла огромная волна, а когда опала, Салтан увидел великана с голубовато-серой кожей, с золотыми цепями на мощной груди, с вьющимися по ветру белыми волосами.

«За дар благодарю! – прогремел над морем голос, схожий с ревом бури. – Много коней разных в моих угодьях, а рогатого коня впервые вижу! Услуги не забуду тебе, царь Салтан! Будет случай – отплачу».

Подтверждая его слова, прыгали меж волн морские кони – покрытые серебристой чешуей, словно рыбы, с длинным плавником вместо гривы, с перепончатыми лапами вместо передних копыт, с длинным хвостом вместо задних ног. И были они перед господином своим малы, словно мыши.

Морской Царь откинулся назад своим исполинским телом – и пропал, только брызги взлетели к небесам. Мелькнул в волнах хвост последнего из морских коней, и море синее снова сделалось гладким. Салтан поворотил коня и поехал назад в бор искать своих ловцов – и сам не уверенный, что не ветер морской сыграл с ним шутку…

И вот привелось им снова встретиться – наутро после пира в тот день, когда Салтан обрел сына, а сын потерял всю свою державу, сам не зная как.

– Я-то тебя тоже не забывал, – пророкотал Понтарх. – Помогал чем мог. Позвал сынок твой на помощь из той бочки – я дочерей послал, чтобы бочку на остров вынесли. Город ему подарил, чтобы было где жить и чем править – царский сын все же, негоже ему без владений. О чем просили меня – все давал вам, даже сыновей своих посылал в дозор, да…

Понтарх не договорил – глубоко вдохнул, широкая грудь раздулась, словно парус большого корабля, ветер заревел сильнее, злее.

– Обманули меня… – с глухой яростью продолжал он. – Провели! Я тебе, Гвидон Салтанович, город большой и все чудеса его дарил по первой твоей просьбе – отцу твоему отдаривался. А видишь, иные нашлись для того добра хозяева. Хитростью тебя заставляли тех чудес желать, а меня дарить. Да не тому мой дар пришелся, кому назначался.

– Какие хозяева? – Мало что понимая, Гвидон сделал пару шагов к Понтарху. От мощного встречного ветра его шатало. – Где мой город? Где жена моя, царевна Кикнида? Ты знаешь? Ответь! Она – твоя дочь, да? Коли те витязи морские были твои сыновья…

– Витязи – сыновья. А Кикнида-Лебедь мне не дочь. – Понтарх покачал головой, из его белой гривы посыпались дождем соленые капли, заскакала бешено по песку мелкая живая рыбешка. – Иные у нее родители. Где она теперь, где витает, – мать ее ведает, не я. Одно знаю: где она, там и город твой. Она моих даров просила – она им и госпожа теперь. В разлуке вашей не вини меня – не того я желал.

– Кто ее мать? Где она?

– Дорогу укажу. Возвращайся, Салтан, к кораблю своему. Пришлю тебе провожатых. А там, где живет Медоуса-Стражница, уж моей власти нет, там ничем не помогу тебе. Бывай здоров!

Не успел Салтан ответить, как великан исчез – лишь взметнулась на том месте, где он стоял, огромная волна, обрушилась на берег и на двоих мужчин перед избушкой. Оба зажмурились, согнулись, принимая на головы и спины поток соленой воды, не слыша ничего, кроме грохота волн. А когда открыли глаза, мокрыми ладонями стирая с лиц морскую воду, на берегу было совершенно пусто. Огромная волна катилась от берега в синюю даль, а избушки больше не было. Исчезли и сети, и сушилки из жердей, и лодка, и даже разбитое корыто. Языки волн начисто слизали с песка следы своего могучего владыки.

Проморгавшись и проводив глазами волну, что стремительно таяла вдали, Салтан огляделся. И увидел: кое-что все же осталось. Деревянное ведерко стояло там, где его поставили, и в нем кишмя кишела серебряными, радужными спинками свежая морская рыба.

– Гляди, Гвидоша! – окликнул Салтан. – С голоду не помрем. Спасибо тебе, Понтаааарх! – во всю мочь закричал он в море, приставив ладони ко рту.

Где-то в дали взметнулась ввысь волна – словно махнула исполинская рука.

Царица Елена сидела в бочке, положенной на бок. Только эта бочка, всеми забытая, и осталась на том же месте, куда ее когда-то вынесло волной. Только в ней царица и могла теперь спрятаться от морского ветра. Глядя, будто из норы, на игру волн, лижущих желтые пески, на игру пены меж бурых камней, думала: не сном ли было ее недолгое владычество над белокаменным городом Лебедином? Может, она задремала, пока сын ее отправился искать дичины, сделав себе лук из дубовой ветки и шелкового шнурка от нательного креста? А остров каким был, голым и пустынным, таким и остался? Весь этот город, все его чудеса, приезд мужа, пир по случаю воссоединения семьи – все было сном?

А как весела она была вчера – считала, что это ее второй свадебный пир, куда лучше первого. Салтана она не видела два года – он возмужал и стал еще красивее, чем в тот странный темный вечер, когда взгляд его тепло блестящих карих глаз из-под изломленных, будто крыло хищной птицы, соболиных бровей поразил ее молнией. О запрете венчаться на Святках он и думать не хотел, а она махнула рукой: раз уж они с сестрами нарушили запрет прясть на Святках и тем заманили в дом самого государя молодого, теряться было уж некстати, оставалось ловить свое счастье навороженное. Прожили они недолго – Салтан ушел на войну, даже не узнав, что царица в ожидании. А какое у него лицо было вчера, когда он увидел разом ее – почти не изменившуюся, и рядом с ней взрослого парня, который мог бы быть ее страшим братом, а оказался их общим сыном. В тот вечер ей было шестнадцать, теперь восемнадцать, а Гвидон выглядит на пару лет старше ее.

Пир устроили такой, какого и в Салтановой столице не видали. Гвидон, стремясь похвастаться перед едва знакомым родителем всеми чудесами своей державы на острове, не знал удержу. «Белка, жги!» – кричал он, когда все уже были во хмелю.

Белка – та самая, из теремка под елью, – рыжей молнией вспрыгнула на бочку посреди палаты. Прямо в полете на зверушке образовался красный сарафан и беленький платочек. Встав на задние лапы, она уперла переднюю лапку в бок, притопнула и пошла по кругу под наигрыш балалаек и рожков. Сперва неспешно, красуясь и помахивая платочком, выступала величаво и притом задорно. Запела сильным, звонким девичьим голосом:

Наигрыш убыстрялся, вступили ложки и бубны, и пляска белки ускорилась, зверюшка завертелась, играя плечами, притоптывая, взмахивая платочком над головой. Сотни гостей в богатой палате забыли есть и пить, завороженные дивным танцем, – вскочили на ноги, хлопали, подсвистывали. Никто не мог оторвать глаз от дивной плясуньи, а белка вертелась все быстрее и быстрее, подскакивала, крутилась колесом в воздухе. Быстрота ее движений создавала над бочкой круг золотого света, уже нельзя было рассмотреть, что там мелькает, в этом кругу; мерещился то зверек, а то женская фигура, и пышный рыжий хвост превращался в волну золотисто-рыжих волос, мелькающие лапы – в обнаженные руки и ноги, и уже казалось, крохотная девка неистово пляшет внутри золотого кольца, парящего в воздухе. Потом и всякое сходство с живым существом исчезло, над бочкой играл в воздухе сгусток пламени, из самого себя производя лихой безудержный наигрыш…

И вдруг будто белая птица метнулась через палату – на середину вылетела невестка, царевна Кикнида. Они с Гвидоном были красивой парой: он – будто солнце золотое, она, с ее черными косами, будто ясная звездная ночь. Темные глаза, темные брови, смугловато-бледная кожа, точеные черты – Кикнида была так прекрасна, что у всякого, кто ее видел, захватывало дух. И такими тайнами веяло от ее непроницаемого лица, что Елена перед ней робела; в их чудной семье, где восемнадцатилетняя мать выглядела чуть моложе своего сына, Кикнида казалась самой старшей.

Музыка, на миг притихшая будто от изумления, заиграла снова – и Кикнида начала плясать. Совсем иначе: разудалый наигрыш балалайки сменился плавным перезвоном гусельных струн, словно ветры играли невидимыми пальцами на солнечных лучах и морских течениях, меж которыми свободно парила царевна-лебедь.

Ровно лебедь по тихой воде, Кикнида скользила вокруг бочки, поводя длинными широкими рукавами белого с серебром платья, и будто волна морская вздымалась все выше и выше – то душа взлетала, восхищенная ее красотой. Каждое движение ее рук, плеч, царственно-гордой головы вело особое сказание, очи метали пламя из-под черных стрел ресниц. Куда подевалась белка, никто не заметил, да никто уже и не помнил о ней. Широкие рукава взлетали и опадали пеной на морских валах, пролетала черной молнией длинная, до пят, коса. А во лбу царевны засияла звезда – все ярче и ярче, так что скоро уже нельзя было на нее смотреть: больно глазам…

Когда Салтана под руки уводили в опочивальню, он все еще вспоминал этот танец, изумленно покачивая головой.

– А знаешь, – уже у дверей он обернулся к сыну, который, в расстегнутом кафтане, с прилипшими ко лбу светлыми кудрями, провожал родителя на покой, – это ничего, что она – лебедь. Один мой дед – а твой, стало быть, прадед, – на лягушке был женат, и ничего…

– Ладно, батя, отдыхай! – Гвидон, тоже вполпьяна, со смехом похлопал родителя по плечу. – Лучше моей лебеди и за морями нет…

Сперва он был потрясен встречей с отцом, но быстро разглядел, что тот выглядит не старше, а себя самого считал более любимым судьбой и удачливым. Елена тогда еще подумала, что надо будет поучить сыночка почтительности к отцу. Хоть они и выглядят ровесниками, однако Салтан на самом деле прожил на свете двадцать лет, с семи лет остался один на царском троне, правил державой, воевал с врагами – а сынок его прожил лишь год и ничего, кроме своего острова, не видел. Да и все чудеса города белокаменного, вплоть до белки-плясуньи, ему были подарены невестой-чародейкой.

Как-то мы все уживемся, не без тревоги думала Елена, укладывая мужа на пуховую перину. Не понравилось ей, как Кикнида поглядывала на новоявленного свекра-батюшку: снисходительно, как на деревенщину. А Гвидон во всем за нею следует – не научит она его уважению к отцу… Или пусть живут как знают, мысленно одернула себя Елена. Остров – их владение, Салтану с женой скоро к себе домой возвращаться. А Салтан… Если посчитать, они были знакомы с ним недели две или три – от того святочного вечера и до его ухода на войну с королем Зензевеем. И сейчас, впервые после разлуки оставшись с венчанным мужем наедине, Елена ощущала почти то же волнение, как и девица-невеста.

И вот настало утро… Елена проснулась первой и обнаружила: лежит не на перине пуховой, а просто на траве, рядом с ней сопит во сне Салтан, в двух шагах – Гвидон. Солнце вставало из моря, и это море она видела до самого горизонта, и ничто не мешало взору – не было больше ни дворцовых палат белокаменных, ни города из множества строений, ни стен крепостных, ни церквей златоглавых, ни монастырей святых, ни лавок торговых. Пустой берег, как в тот день, когда бочку на этот остров вынесло.

Бочку они чуть позже и нашли – на прежнем месте. Хорошо, за год она не разломалась, а то и присесть было бы негде, кроме камня голого. А Кикниды, второй супруги в двух их парах, нигде видно не было. Сколько ни звал ее Гвидон – не появилась, не отозвалась. Ни человеческим голосом, ни лебединым.

Вон они идут. Две шагающие мужских фигуры Елена увидела издалека: один в красном кафтане с золотом, другой в голубом с серебром, сапоги нарядные, расшитые, волосы по ветру вьются. Вдвоем, как и уходили. Гвидон что-то несет в руке, не то ведро, не то лукошко. И только теперь, глядя, как эти двое, одного роста, но более ни в чем не схожие, плечом к плечу приближаются к ней, царица Елена поверила: ничто из этого ей не приснилось. На этом острове стоял Лебедин-град, где правил ее сын, но исчез, едва приехал ее муж. Будто нарочно подразнил, дал похвастаться – и растаял, ушел назад в те неведомые дали, откуда и появился.

– Никого не нашли? – крикнула Елена, уже видя по лицам, что ей хотят что-то рассказать.

– Мы видели Понтарха!

– Мать, смотри, рыба!

– Оказывается, это он дарил вам все эти чудеса – взамен на белого оленя, я его три года назад случайно в море загнал!

– Давайте сварим поскорее, жрать хочу, сил нет!

Встав на колени, Елена выползла из бочки; Салтан протянул ей руки и помог встать.

– Вы никого не нашли? – повторила Елена, держась за руки Салтана. – Кроме Понтарха? Ни Кикниды, ни сестер моих? Ни тетки Бабарихи?

– Никого. Ни одной собаки.

Оживленное лицо Гвидона снова омрачилось, Салтан молча покачал головой.

– Пойдемте к кораблю. – Салтан кивнул сыну на ведро с рыбой и потянул Елену за собой. – Там сварим. Корабельщикам моим тоже поесть надо. Хоть помалу, а на всех разделим.

Корабль с гребцами, на котором Салтан только вчера прибыл на остров, так и стоял в бухточке близ того места, где раньше был причал. Почему уцелел корабль – было ясно, он прибыл из Салтанова царства и не был подвластен загадочным силам, что унесли с острова Лебедин-град. Но почему исчезли обе сестры Елены и баба Бабариха – это было непонятно. Она и думала, что те три тоже где-то здесь, может, забились в расщелину какую со страху. Но увы – встреча с Понтархом оказалась единственной.

Однако некое малое чудо и Понтарх подарил на прощание. Часть мореходов пошла собирать плавник вдоль полосы прибоя, чтобы разжечь костер, оставшиеся стали чистить рыбу, бросая очищенную в большой корабельный котел, и в ведре она не иссякла, пока котел не наполнился. Салтан взялся за пояс, чтобы вынуть огниво и кремень, но Елена знаком остановила его и кивнула сыну.

– Сейчас, батя!

Гвидон присел возле костра, щелкнул пальцами – и от щелчка в кучу наломанных, серых и белых от морской воды палок посыпались искры. Огонь сразу занялся, мореходы хором ахнули, а с ними и сам Салтан. И впервые за этот странный день на устах царицы Елены появилась улыбка.

– Где ты такому научился? – спросил изумленный Салтан. – От лебеди своей, что ли?

– Не учился я. Как-то само собой…

– Он многому не учился, а умеет, – добавил Елена. – Не я же, в бочке сидя, его выучила лук сделать и в птицу на лету попасть стрелой из простой тростинки. А он – сумел.

– Ловок ты, сынок! – Салтан похлопал Гвидона по плечу. – И знаете, что вам скажу, – он обвел глазами людей вокруг костра, начав с жены и сына, – пусть черт морс… пусть хоть змеи трехголовые возьмут тот город колдовской, а главное, что вас я нашел невредимыми. Царство у нас и без того есть, никуда не денется. Не для того его деды мои и прадеды строили, сил не жалея, рук не покладая, иной раз и голову слагая ради его блага. Легко пришло – легко ушло, знать, судьба. Поедем-как домой лучше, в Деметрий-град. Довольно с нас чудес этих, будем жить, как люди живут. Еще троих сыновей родим, да, душенька? Какие наши годы – вся жизнь впереди.

Елена вздохнула и прислонилась головой к его плечу. Но Гвидон нахмурился:

– Нет, батя, так не пойдет. Вы с матушкой домой поезжайте, а я не могу. Моя-то жена куда исчезла?

Невольно он глянул в сторону дуба, к которому шел в тот первый день, когда увидел битву лебеди с черным коршуном. Все проследили за его взглядом, но больше крупных птиц над морем не было, одни чайки.

– Где город, там и она, так Понтарх сказал. И город мой мне жаль, а жену того пуще. Я буду ее искать.

Тень набежала на ясное, открытое, веселое лицо Гвидона. Он обладал немалыми умениями, не ведая, откуда они взялись, но жизненный опыт его насчитывал всего год. Он словно проснулся уже взрослым человеком, ничего не помнящим о своем прошлом. Его и не было – этого прошлого. Все, что у него на самом деле было – выстрел по коршуну, несколько встреч с лебедью, несколько полетов за море в виде комара или шмеля. Лебедь была ему и благодарной за спасение подругой, и мудрой наставницей, и любящей женой – была всей его собственной жизнью. Откажись он от нее, кем останется? Взрослым младенцем без гроша за душой?

– Поедим давай, а там видно будет. – Хмурясь, Салтан тронул его за локоть.

Как поверить, что этот парень, на вид твоих же лет – твой сын! Но, видя его, к тому же попавшего в беду, Салтан себя самого порой ощущал вдвое старше собственных двадцати лет. До того Гвидону помогал Понтарх, но вот чудеса закончились, дальше надо заботиться о сыне ему, отцу. Но все случилось слишком быстро: еще вчера он не знал, что отец, а сегодня сын уже взрослый.

Но ладно бы – младенец! Кто в двадцать лет готов увидеть родного сына тоже двадцати лет? Выскочил, будто гриб из-под земли! Казалось бы, при стольких чудесах еще одно погоды не делает. Но чудо мгновенного взросления Гвидона было первым, и оно-то потянуло за собой остальные. Елена вчера рассказала, что из бочки Гвидон вышел двенадцатилетним, а потом за каждый месяц возрастал на год, и к тому дню, когда услышал о царевне, затмевающей красотой свет божий, уже был не моложе парней, кому пора жениться.

Рассевшись вокруг котла прямо на землю, принялись за еду. На корабле нашлось пшено и лук – добавить к морской рыбе, но приходилось припасы сберегать на обратный путь, пополнить было нечем. У каждого корабельщика имелась ложка, в сапоге или за пазухой, а царскому семейству одолжил простую липовую ложку кормчий, Трофим. Одной на троих и ели, передавая друг другу.

Вздыхая, Гвидон невольно вспоминал вчерашний пир. Сколько всего наготовили дворцовые его повара, да и тетка Ироида расстаралась, желая заслужить прощение. И пироги-башни, и жаренные целиком поросята, бычки, барашки, жирные гуси в яблоках, утки с капустой, куры, начиненные кашей… Только не лебеди. Лебедей княжеским указом на острове запрещалось и стрелять, и есть. Где же она теперь, Кикнида? Чуть ли не на каждом вдохе Гвидон поднимал глаза и окидывал горизонт ищущим взглядом – не летит ли она, его любовь, на широких белых крыльях?

– Обманула нас тетка, – негромко сказала Елена, передав ложку Салтану.

– Обманула? В чем?

– Это ведь она нас трех научила в тот вечер за пряжу сесть. В Святки никакую работу не делают женскую: не ткут, не прядут, ни вяжут, ни шьют. Мы бы и не подумали. А она заявилась к нам, как темнеть начало…

– Она – Бабариха?

– Ну да. Как мы без родителей втроем остались, она пришла, сказала, родственница наша дальняя, только мы до того ее и не знали. И от матери я ни разу не слышала о ней. Мы с сестрами и такой родне были рады. Она сказала: как стемнеет, засветите три лучины, беритесь за пряжу, прядите и свои самые заветные желания рассказывайте – все сбудется. Мы было боялись – как бы Пятницу Параскеву не разгневать, а тетка говорит: ничего не бойтесь, спрядете себе долю счастливую. Мы и послушались: уж больно счастья хотелось. Чего нам ждать было, трем сиротам? Надеяться не на кого, только тем и добывали себе хлеб с квасом, что пряли. Только и умели, что прясть – чего же, думали, себе счастья не напрясть в волшебный-то вечер… Вот и взялись…

– А меня Васька Буйной подбил, – подхватил Салтан, отдав ложку Гвидону. – Приятель мой. Пойдем, говорит, да пойдем девок посмотрим. Мне же после Крещения жениться было пора, восемнадцать лет, куда дальше тянуть? А я уж знал, как мне по старинному обычаю все устроят: приведут двадцать девок, дочерей боярских, поставят в ряд, смотри, скажут, батюшка, выбирай себе любовь на всю жизнь. Девки будут разубранные, нарумяненные, набеленные, в косах лент больше, чем волос, а сами девки со страху едва на ногах стоят, слова молвит не могут – где же тут себе суженую найти? Спросишь: как звать тебя, девица? – а она: «Ме-ме-ме…» – и языком едва ворочает.

Царь так похоже изобразил смущенную до беспамятства деву, забывшую собственное имя, что Гвидон, забыв печаль, прыснул со смеха. Корабельщики тоже усмехнулись в бороды.

– И рассмотреть не дадут – ступай мимо строя, гляди, на кого глаз упадет. Пойдем, Васька мне говорит, посмотрим, пока девки не знают, ты себе присмотришь, да и я присмотрю. И шли-то мы мимо вашего двора. Васька говорит: а тут кто живет, вроде тоже девки есть? У вас ворота были заперты, да он меня подсадил, потом я его втащил, стоим под оконцем, слушаем…

– Да кто бы нас пустил на царские смотрины! – Елена всплеснула руками. – И родом мы не знатны, и надеть-то нам нечего. Приданого – липовы два котла, да и те сгорели дотла, деревянный горшок да свиной рожок, да два полотенца из дубова поленца, да одеяло стеганое алого цвету, а как ляжешь спать, так его и нету!

Елена засмеялась, а Гвидон опять вздохнул, окидывая глазами место, где вчера еще был город:

– Ляжешь спать – его и нету…

– Душенька, да за все мое царство-государство я не вспомню, во что ты одета была. – Салтан улыбнулся, видя, как оживилось лицо Елены. – Видел только глаза твои. Да что обещала богатыря родить – богатырь-то мне и надобен был. Война же шла у нас с королем Зензевеем.

– И что же война? – Елена вспомнила, по какой причине Салтан расстался с ней, не прожив и месяца после свадьбы.

– Разбил я его, да не сумел добить – ушел он. Как бы не воротился…

– Так богатырь же есть! – Елена с тайной гордостью указала глазами на Гвидона, а тот все смотрел задумчиво в море.

– Есть! Без обмана! – Салтан благодарно сжал ее руку.

– В чем же теткин обман был? – спросил Трофим. – Хоть оно в святочные вечера и не работают, однако вон как тебе свезло, матушка, – царя тебе по ниточке напряденой привело!

– Привело… – Елена вздохнула. – Говорят же: которая девка в Святки прядет, у той доля кривая будет. А кто замуж в эти дни идет, у той дитя кривое родится!

– Да ну что ты, матушка! – Гвидон, очнувшись от своих дум, обиделся. – Разве я кривой?

– Нет, дитятко! – Елена тронула его за плечо. – Ты у меня красавец писаный, во сне такого было не увидеть. Да только доля у тебя… кривая вышла. Взялось счастье твое ниоткуда – да и ушло в никуда. Из воды – и в воду.

– Что мое было, то я ворочу. Увидишь, матушка.

– Давай-ка ешь. – Салтан всунул Елене ложку в руку. – А то мы уже почти до дна догребли… Что уж сделано, того не воротишь. Утро вечера удалее – переночуем здесь, а завтра поплывем счастье наше искать.

– Ой, смотри, там лошадь! – Елена взвизгнула и вцепилась в рукав Салтана.

Для нее это путешествие по морю было первым – не считать же того случая, когда она сидела в запечатанной бочке и ничего не видела, кроме той же бочки изнутри. Даже сын был опытнее ее: он трижды летал через море, пусть в облике крылатой мелкой твари. Теперь же Елена огромными глазами рассматривала бирюзово-голубой простор впереди и с тревогой оглядывалась на уходящий вдаль берег – зеленую гору над полосой песчаных отмелей. Корабельщики вокруг нее вздыхали: когда они увидели эту гору впервые, она пестрела крышами богатых палат и блистала золотыми маковками церквей. Теперь же лишь та старая бочка, одиноко лежавшая на диком берегу, напоминала, что здесь когда-то были люди. И высился могучий зеленый дуб – вновь единственный владыка чудесного острова.

– Я вернусь! – твердил Гвидон, не отрывая глаз от берега и делая вид, что это морской ветер выбивает у него слезы на синих глазах. – Вернусь, чего бы мне ни стоило! Найду Кикниду и Лебедин-град. Хоть за тридевять земель унесло – снова будет здесь стоять!

– Где же ты будешь искать его? – сочувственно спросила Елена, беря его за локоть.

– Понтарх обещал указать нам дорогу. Провожатых прислать.

– Но мы ведь сейчас плывем домой, да, Салтанушка?

Елена обернулась к мужу – и вот тут ей попалась на глаза белая лошадь, что весело резвилась в волнах перед кораблем.

– Морской конек! – Салтан вгляделся и улыбнулся. – От Понтарха нам привет. Видишь, у него не грива, а плавник, и на передних ногах тоже плавники.

– Вижу… Ай! – Еще громче вскрикнула Елена и вцепилась в мужа. – Там человек!

Салтан потянулся вперед – в самом деле увидел, как в синих волнах возле конька появилась сперва длинноволосая человеческая голова, потом плечи. Рука приветственно махнула из волн – и вот уже на спине морского конька сидит всадник.

– Кто это? – едва вымолвила потрясенная Елена.

– Это, видать… кто-то из слуг Понтарховых, – озадаченно ответил Салтан, тоже удивленный. – Ты глянь: у него не ноги, а…

– Чешуя! Там чешуя! Как у рыбы! Это не человек, да?

– Да уж какой тут человек… – Салтан приветственно помахал морскому всаднику и крикнул: – Морской бог в помощь!

– И тебе, царь Салтан! – долетел веселый голос.

– Русалка, что ли? – догадался перебежавший ближе к родителям Гвидон. – Сирена? Девка морская?

– Сам ты девка! – ответили ему из моря, впрочем, беззлобно, скорее насмешливо.

Всадник по дуге направил коня ближе к кораблю и вскоре оказался возле самого борта. Потом соскочил со спины конька, проехался на волне, и волна послушно подняла его, словно рука, к борту. Полетела целая туча брызг, Елена с визгом отскочила, да и царь с князем поспешно посторонились.

И вот он уже сидит на борту – получеловек-полурыба. С длинного, покрытого голубовато-серебристой чешуей хвоста, свешенного на палубу, текла вода. Салтан с семьей и корабельщики в изумлении разглядывали пришельца из волн. Существо это было крупнее человека, и сразу стало видно, что длинные, ниже пояса, светлые, как пена морская, волосы ввели Гвидона в заблуждение: сильный торс с широкими плечами, безусловно, был мужским, как и лицо с крупными приятными чертами, хоть и безбородое. Голубоватая кожа была светлее, чем у Понтарха, и лишь одна золотая цепь украшала обнаженную мускулистую грудь.

– Сюда иди! – с насмешливым вызовом бросил рыбочеловек Гвидону. – Поглядим еще, кто из нас девка!

Впрочем, враждебность его была наигранной: он лишь красовался, любуясь изумлением людей.

– Ты к-кто? – еле вымолвил Гвидон, не трогаясь с места.

– Не узнал! – с явной издевкой ответил морской всадник.

– Да где мне тебя узнать – впервые вижу!

– Ну да! А так?

Спросив это с явным сочувствием – дескать, что взять с убогого? – рыбочеловек вмиг преобразился. Остался прежним хвост, но широкая грудь оделась серебряной кольчугой, а на голове появился стальной шелом с блестящей на солнце позолотой. В руке откуда-то взялось длинное копье.

Гвидон ахнул: если не смотреть ниже пояса, перед ним был один из тех морских витязей, что каждый день на заре выходили из моря и обходили дозором его остров. И даже лицо это в обрамлении шлема с наносником и бармицей стало казаться знакомым.

– Ты! Из этих! Морской витязь!

– Признал наконец! – ухмыльнулся рыбочеловек, и его доспехи растаяли, он вновь сидел на борте, одетый только в чешую, и то ниже пояса.

– А ноги? Вы же по земле ходили! У вас были ноги, а не это вот! – Гвидон кивнул на хвост.

– Будет надо, будут ноги! – Рыбочеловек метнул лукавый взгляд на Елену. – Мы любой облик можем принять: человечий, рыбий, да какой угодно. У меня, чтоб ты знал, даже имя есть!

– Имя?

Впервые за все время, что владел островом и его чудесами, Гвидон задумался: да ведь у его прекрасных витязей были имена, каждого из них как-нибудь звали! Ему это не приходило в голову: витязи были для него все на одно лицо, кроме разве дядьки Черномора – тот выделялся более высоким ростом и густой черной бородой. Они двигались, как отражения одного человека, и он, восхищаясь и гордясь этим чудом, поставленным ему на службу, даже не думал, а живые ли они?

– И как же тебя зовут? – с любопытством спросила Елена, пока ее сын со стыдом все это осознавал.

За время этого разговора она немного пригляделась к витязю из моря – хотя и чудно было называть витязем существо, ниже пояса рыбьей породы, – и невольное восхищение его красотой вытеснило страх. Это восхищение так ясно было написано на лице молодой царицы, что Салтан нахмурился и окинул того ревнивым взглядом. Зачесались руки выкинуть сие разговорчивое чудо обратно в море, но морской витязь был крупнее человека, а мощный хвост, пожалуй, мог бы одним ударом проломить корабельный борт.

– Я – Стримон, государыня царица. – Отвечая, рыбочеловек чуть прикрыл большие глаза, и в голосе его вызов сменился почтительной нежностью. – Сын Понтарха. Повелел мне отец проводить вас, дорогу нужную указать. Рад служить тебе.

– Ты – сын Понтарха? – спросил Салтан. – И прочие витязи тоже?

– Целых тридцать сыновей, о боже! – воскликнула Елена.

– Тридцать? – Стримон засмеялся. – Три тысячи нас у отца! И дочерей, сестер наших – три тысячи. Добр к тебе батюшка наш, царь Салтан, – он подмигнул, – заботится. Уж больно ему подарок твой по нраву пришелся – конь рогатый. Наши-то все вон какие!

Он кивнул за борт, где резвились в волнах четыре-пять морских коньков. Тот, на котором Стримон приехал, был среди них самым крупным.

– Куда же ты ведешь нас? – спросила Елена, таким звонким и нежным голосом, что Салтану захотелось встать между нею и морским витязем.

– Куда отец приказал. К Диволесью, к Медоусе-Стражнице.

Стримон перестал улыбаться, взгляд его черно-синих, как самый темный жемчуг, глаз сделался сосредоточенным.

– Ты что-то знаешь про Кикниду? – Опомнившись наконец, Гвидон шагнул к морскому витязю. – Прости, дружище, что сразу не признал! – Он располагающе улыбнулся, пуская в ход все свое обаяние, но взгляд его оставался напряженным. – Кикнида, моя царевна-лебедь! Она вас ко мне привела… Она сказала, что вы – ее родные братья! Ты должен что-то о ней знать!

В голосе его против воли звучала мольба. Стримон пристально взглянул Гвидону в лицо, и этот взгляд не внушал добрых надежд.

– Нет. – Стримон мотнул головой. – Она нам не родня. Она приходила к нашему отцу и просила дать тебе стражу, и он согласился – отцу твоему хотел услужить.

– Говорили, что той стражи нет надежнее на свете, – сказал Салтан. – Что же с дядькой вашим не доглядели, что с острова весь город враз украли?

Гвидон ждал, что Стримон в ответ на этот упрек сделается снова вызывающе дерзким, но тот лишь полуопустил веки, словно уносясь мыслями к более важным предметам.

– Отец наш обиды ворам не спустит, – промолвил он, и в голосе его вдруг открылись угрожающие всякому живому морские глубины. – Вора отыскать мы тебе поможем, князь Гвидон. Но возвращать свое тебе самому придется.

– Да я того и хочу! Только укажите…

Но Стримон не дослушал – вдруг откинулся назад, мелькнул над бортом корабля огромный чешуйчатый хвост с серебряным плавником, и тело с шумом, в туче брызг рухнуло в волны. Люди отшатнулись от борта, закрывая лица руками от соленой воды. А когда взглянули – Стримон вновь сидел на спине своего морского коня, на заметном удалении от корабля. Махнул рукой – мол, за мной! – и, больше не оглядываясь, устремился к синему горизонту.

Весь день корабль бежал на раздутом парусе: Понтарх позаботился послать ровный попутный ветер. Когда начало темнеть, Стримон вновь объявился на палубе и велел всем ложиться спать: он сам присмотрит за кораблем. Все устроились, как сумели, на палубе. Кормщик Трофим, не доверяя чудищу морскому, несколько раз просыпался и подглядывал: рыбочеловек сидел у руля, спустив хвост на палубу и задумчиво глядя в привычную ему морскую даль. Если ветер чуть стихал, Стримон начинал негромко подсвистывать, будто подзывал пса, и парус вновь надувался. На заре, когда корабельщики проснулись, он приветственно махнул Трофиму и с явным облегчением скользнул в родные волны.

И этот день они следовали за морским всадником. Вечерело и солнце садилось, когда впереди показался дикий берег; за неширокой полосой песка тянулась полоса камней, поросшая кустами шиповника, а сразу позади них стеной вставал густой лес. Следуя за Стримоном, Трофим завел корабль в небольшую бухточку, где можно было перекинуть дощатые сходни на камень, а с него перебраться на песок. Салтан вышел первым, потом переправили Елену, держа ее за обе руки; она покачивалась на шатких мостках и весело взвизгивала, но, похоже, приключения ей нравились. Хоть и обидно, говорила она себе, что Гвидон потерял жену и город, но, не случись этого, она так и сидела бы, мать при взрослом сыне с невесткой, до срока постарев на двадцать лет! А теперь этот лес! Прыгнув на песок в объятия Салтана, она сразу подняла глаза: куда это нас принесло? Толстые сосны ратным строем стояли плечом к плечу, кустарник щерился, выставив копьями колючие ветки. Как знать, что за пугающие чудеса в нем таятся – но так хотелось знать!

Вскоре все корабельщики оказались на берегу и принялись устраиваться на ночь: на твердой земле спать все же приятнее, чем на качающейся тесной палубе.

Салтан оглянулся: Стримон сидел на большом камне, спустив хвост в воду.

– Теперь прощайте! – Морской витязь махнул рукой. – Довел докуда смог. Отсюда иные у вас провожатые будут… коли сумеете договориться с ними.

– Где же искать их? – Салтан оглядел пустой берег – из живых существ видны были только вездесущие чайки.

– В траве у опушки поищи, – туманно ответил Стримон, сделав скучное лицо: дескать, это все.

– Иди, поблагодари! – Царь кивнул сыну.

Гвидон подошел, пробираясь по камням и стараясь не поскользнуться. Стримон, насмешливо щурясь, следил, как тот приближается, словно оценивал, насколько близко подойти у князя молодого хватит смелости.

– Спасибо тебе, витязь морской, что проводил и помог! – Гвидон поклонился и улыбнулся. – Кланяйся от меня всем братьям твоим, Понтарху и дядьке Черномору!

– Уж поклонюсь. – Стримон широко улыбнулся и с вызовом протянул руку. – Бывай здоров!

Гвидон азартно ударил по его ладони своей – не напугаешь. Вдруг Стримон бросился спиной в воду, не выпустив его руки, и оба в шуме брызг исчезли в волнах.

Дико закричала Елена, вскрикнули корабельщики, побежали к воде. Гвидон, отплевываясь, встал на ноги: ему здесь было едва по пояс, но его щегольский кафтан и штаны оказались мокры насквозь.

– Ах чтоб тебе, чертяка морская! – с веселым негодованием закричал он, фыркая и оглядываясь в поисках Стримона. – Селедка в шлеме, вобла недосушенная!

В ответ раздался торжествующий смех. Среди пляски волн Стримона не было видно, пряди его волос растворялись в лентах морской пены. Только переведя дыхание, когда Гвидон уже выбрался, опираясь на руки корабельщиков, на берег, Елена увидела вдали, шагах в ста, широкую мокрую спину уплывающего прочь рыбочеловека. Мелькнул над водой широкий хвостовой плавник – и пропал.

Помахав рукой вслед, Елена отвернулась от моря и устремила долгий взор на стену чащи. Громада леса неудержимо притягивала ее. Они с сестрами выросли в стольном городе Деметрии, в лес выбирались лишь за грибами и никогда там не ночевали, поэтому вечерний лес с его влажным дыханием и криками сов был для нее полон чудес. А уж этот и подавно.

– Не отходи далеко! – велел жене Салтан, видя, как Елена, будто прогуливаясь, подбирается все ближе к опушке. – Мало ли, что там водится…

– Но все равно же придется идти за сушняком. Я только посмотрю, нет ли тропинки.

Вот она оказалась возле кустов шиповника, пригляделась, протянула руку… ахнула.

– Что? – Салтан оглянулся. – Укололась?

– Нет! – Елена взглянула на него большими глазами. – Посмотри – эти цветы черные!

Салтан приблизился. Кусты были усыпаны цветами, но лепестки их были черны как ночь. Пробирала дрожь при виде этой зловещей красоты, из глубины леса тянуло влажным, стылым ветром с запахом болота.

– Просто уже темно. – Салтан обнял жену за плечи, наклонился и поцеловал в висок. – Они красные. Завтра увидишь.

«Они черные!» – упрямо сказала Елена про себя, прижимаясь к его плечу и глядя в сплетение ветвей. Не зря же это место называется Диволесьем.

– Что тут у вас? – К ним подошел Гвидон с топором в руке. – Батюшка, мы с Трофимом и Стефом за хворостом пойдем! Каши сварим, пшено еще есть.

– Жаль, твой хвостатый друг не вынес нам еще ведерка рыбы, прежде чем исчезнуть! – вздохнула Елена.

– Обойдемся без хвостатого друга! – сказал Салтан. – На корабле есть сети – поставим на ночь, к утру будем с уловом. А в лес не ходите. Плавника вон полно, пусть парни соберут. В лес уж завтра, как рассветет. А то в ночи сами попадете на ужин невесть кому.

– Хотела бы я тоже заглянуть в этот лес… – протянула Елена.

– Сиди! – Салтан кивнул ей на площадку, куда корабельщики вынесли тюфяки для ночлега. – Нечего тебе там делать.

– Да, мало ли, какое там чудо-юдо! – поддержал его Гвидон. – Кику бы сыскать – не хватало еще, чтобы и ты пропала, матушка!

– Заботливые вы у меня! – язвительно промолвила Елена.

Вот повезло – она подвижна и любопытна, как всякая восемнадцатилетняя девушка, но у нее не только строгий муж, но в придачу и бдительный сын, который держится, как старший брат!

Однако именно Елена и сделала важнейшее открытие. Пока Гвидон со спутниками собирал выброшенные морем куски дерева, она прошлась вдоль опушки и вдруг увидела в траве что-то блестящее.

Что это? Жучок-светлячок? Подойдя ближе к огонечку на земле, Елена наклонилась, подняла что-то… и вдруг закричала:

– Гвидон! Гвидон! Смотри скорее, что я нашла!

Сын, а за ним Салтан спешно подошли к ней.

– Скорлупа! Смотри – это наша скорлупа! – Елена протянула сыну ладонь, на которой горел уголек, не обжигая кожу.

Гвидон наклонился, осторожно взял уголек… и тоже охнул. Это была половинка ореховой скорлупы – из чистого золота. Другой бы подивился самому диву, но Гвидон, подняв глаза на мать, был изумлен только тем, где именно его нашел.

– Это же наша… – повторил он. – От белки… Батюшка! – Он повернулся к Салтану. – Белка моя в хрустальном теремке орехи грызла – вот такая же скорлупа была…

– Так где же твоя белка? – Салтан огляделся, ожидая обнаружить веселую зверюшку-плясунью где-то на ветвях сосен.

– Не знаю… Она со всем дворцом пропала…

– Значит, она была здесь! – Елена схватилась за его руку, в которой он держал скорлупу.

– Но как она бы сюда попала? – Гвидон тоже огляделся.

– Твой хвостатый приятель сказал, – вспомнил Салтан, – мол, в траве найдешь следы…

Все трое посмотрели друг на друг.

– Выходит, – Гвидон крепко сжал половинку скорлупы в ладони, – это тот самый след и есть!

Но вот корабельщики развели костер, набрав плавника, повесили котел. Когда пламя заиграло языками, темнота вокруг сделалась непроглядной. Поев, выставили дозорных и легли спать. Елена, не привыкшая ночевать под открытым небом, долго не могла уснуть. За спиной у нее лежал Салтан, обнимая ее сзади для надежности и укрыв своим плащом; он легко заснул, привыкнув за время войны к походным условиям, и тревожился лишь о том, чтобы ночью не пошел дождь. Но Елену тревожило все: и слишком жесткое ложе, и ветер с моря, и крики птиц в лесу. Гвидон тоже спал, как дитя, приложив к груди зажатую в кулаке скорлупку.

И снова, как в той запечатанной бочке, что носилась по волнам, Елена не переставала дивиться чуду: в темноте все тело ее сына, лицо с закрытыми глазами источало тихий свет, а светло-русые кудри сияли солнечным золотом…

Отец и сын покинули морской берег совсем рано, едва рассвело.

– Сколько ждать-то тебя повелишь, государь-батюшка?

Вопрос задал Салтану кормщик Трофим, и Елена, с обиженным видом сидевшая на песке, повернула голову. И Салтан, и Гвидон решительно отказались взять ее с собой в поход – почти в один голос. Да, все так: она не умеет ходить по лесу, и туфельки у нее парчовые, и платье для дворца, а не для леса, и опасно это, и не привыкла она к дальним переходам… Однако тягость ожидания страшила ее сильнее любой опасности. Как долго придется ждать? Никто и гадать не брался, что там обнаружится в лесу и сколько времени придется это нечто искать. Управятся до вечера? За три дня? За три года? Однако идти надо: золотая скорлупа была слишком ясным знаком, что именно здесь будет разгадка. Утром Гвидон еще походил по опушке и нашел едва заметную тропинку – скорее простую прогалину, где деревья стояли чуть менее плотно, и вдоль нее шагов за сорок нашел еще три осколка золотой скорлупы. Теперь он притоптывал на песке от нетерпения, пока Салтан спорил с обиженной Еленой. Впрочем, недолго: с семи лет сидевший на царском троне, Салтан умел поставить на своем без лишних слов, и даже любовь не могла его смягчить. Скорее наоборот.

Отец и сын переглянулись, но ответа ни у кого не нашлось.

– Ждите… пока не надоест! – Салтан махнул рукой. – Три дня – мало, три месяца – много. Пока припасы не кончатся. Если не вернемся – просите о помощи Понтарха, он вас назад домой сумеет доставить. Только за нами вслед не ходите. – Он строго посмотрел на Елену, потом на Трофима. – Где мы не управимся, вам не по силам будет помочь. Такое мое вам царское слово!

– Правь бог тебе путь, государь!

Кормщики поклонились на прощание, отец и сын по очереди обнялись с Еленой и тронулись, не оглядываясь, в глубину леса. Елена смотрела им вслед, утирая белым шелковым платочком слезы…

Царь оглянулся. В том нарядном платье, в каком сидела на последнем пиру: нижнее золотистого цветочного атласа, верхнее – бледно-лиловой парчи, с золотыми узорами и оплечьем, расшитым жемчугом, яхонтами и аметистами, с широкими рукавами с разрезами от самого плеча, – Елена казалась дивным цветком, драгоценным украшением, невесть кем оброненном на этом диком берегу. Сердце защемило: только встретились, и снова он ее покидает в одиночестве! Салтан еще раз махнул рукой – я вернусь! – и поспешил догнать сына. Если Гвидона жажда вновь увидеть собственную жену неудержимо гнала вперед, то Салтану те же чувства спутывали ноги.

Первые шагов сто шли молча: Гвидон смотрел под ноги, выискивая новые куски скорлупы, Салтан оглядывал лес по сторонам. Чаща была густой и совершенно дикой: громоздился бурелом, давно упавшие стволы заросли мхом. Хорошо, что подлесок был невелик и состоял больше из черничника и папоротника, а не кустов и травы по грудь, как бывает близ низких болотистых мест.

Вот Гвидон наклонился и подобрал еще один сверкающий в лесном полумраке кусочек. Обернулся и показал отцу.

– Где вы для белки золотые орехи-то брали? – Салтан взял кусочек в руку и повертел.

– Мы брали! Ей обычные орехи возили корзинами, с любой лещины. А как она в лапки возьмет, разгрызет – скорлупа золотой делается, а ядрышко – изумрудным. Сыскался бы где такой умелец, чтобы изумруды в золотые орехи сажать и закрывать, будто так и было!

– Стало быть, чудо-то было в самой белке?

– Ну да. Где же она теперь, моя белочка? – Гвидон вздохнул.

– А ее как звали?

– Звали? – удивился Гвидон. – Белка и звали. Зачем ей имя?

– У всякой скотины, лошади, кошки и собаки имя есть, даже если та кошка ничего не приносит, кроме мышей задушенных. Тебе белка изумруды носила – а ты ей имя пожалел! – усмехнулся Салтан. – Она и говорить могла человеческим голосом.

– Говорить не могла, я пробовал – не отвечает. Пела только. Белке – имя! – Гвидон насмешливо фыркнул. – Авдотья? Глафира? Хоть Милитрисой буду звать, лишь бы сыскалась! – Он вздохнул со страстной тоской. – Лишь бы Кика моя воротилась, а белка что… Пусть бы даже город весь пропал, только бы лебедь моя со мной была. Если она с городом вместе похищена, стало быть, она в плену? У кого? Кто тот гад ползучий? Уж я его найду да с ним переведаюсь! – Гвидон сжал скорлупу в кулаке. – Уж ему не поздоровится, только бы мне на след его напасть!

Салтан молча кивнул, но промолчал и знаком предложил сыну идти дальше. Все случилось слишком быстро: и обретение чудес, и их исчезновение. Гвидон, сам будучи ходячим чудом, принимал появление волшебных даров как должное, а их пропажу – как гнусную несправедливость и чей-то злой умысел. По-иному на дело смотрел Салтан. Он был хоть и молод, однако свои двадцать лет прожил день за днем. С семи лет он остался без родителей и с той же поры учился царствовать, рассчитывая каждый свой шаг и чужой ответ на него. Лучше всех он знал: ничто не берется из ниоткуда. И если полный богатств и чудес город сначала появился, а потом исчез, стало быть, все сложнее, чем кажется его юному властителю, который ничего другого на свете и не видел.

Они все шли, пробираясь через чащу, обходили топкие места, а небо все светлело, и солнечный луч уже золотил верхушки елей. Вот вышли в хороший бор: меж рыжими стволами могучих сосен темнела зелень более низких елей, несколько берез оттеняли ее тусклой белизной, а под ногами был твердый ковер зеленого мха. Упавшие стволы были одеты сизым лишайником и серебристой паутиной. Впереди было видно, как солнечные лучи падают почти отвесно вниз; проходя через стволы деревьев, они сами приобретали вид туманных, чуть серебристых прямых колонн. Салтан и Гвидон оба разом приостановились, любуясь этим зрелищем и заодно переводя дух.

Они смотрели как завороженные и вдруг заметили, что между колоннами лучей стоит нечто… некто… конь… всадник… Туманное облако сгустилось, прояснилось, и оба путника обнаружили, что прямо перед ним, шагах в десяти, высится всадник на белом, как туман, коне, хвост и грива коня спускаются до самого мха… И туда же сбегает через грудь всадника длинная тяжелая коса…

– Девка… – ошарашенно шепнул Гвидон.

Это был всадница: рослая, крепкая девушка, одетая в короткий кафтан и мужские портки. Все в ее облике было смутно-белым, как туман: лицо, волосы, одежда, шкура и грива коня… и длинное копье в руке, опущенное наконечником к земле за пару шагов перед конской мордой. Вид у всадницы был неприветливый, и конь красноречиво преграждал путникам путь. А стоило вглядеться, и жуть дрожью пробежала по спине: у девы был всего один глаз посреди лба.

Салтан при виде ее лишь охнул. У него имелась сабля на боку, привезенная из дома, а у Гвидона только простой лук с десятком стрел, взятый у корабельщиков. Не так уж мало в руках волшебного дитяти, однако Салтан сделал сыну знак рукой, призывая не двигаться. Чем дольше он всматривался в облик всадницы, тем яснее видел: она полупрозрачная, сквозь нее можно смутно разглядеть деревья позади. Но это не делало ее менее опасной.

– Бог в помощь, девица! – первым опомнившись, промолвил Салтан. – Ты что же здесь… стражу несешь?

– И вам, – тихим и притом гулким голосом ответила стражница; голос ее колебался, как туман, и вместе с ним на двоих путников накатила волна холода. – Несу. Куда путь держите, добры молодцы?

– К Медоусе-Стражнице, – ответил Салтан, вспомнив слова Понтарха. – Пропусти нас, сделай милость. Надобно нам у нее совета попросить.

– Совета попросить недолго, да поймете ли ответы ее? – Туманная дева окинула их взглядом тускло светящегося сизым огнем глаза. – Есть ли в вас ума да хитрости? Коли кто несведущий дальше в лес пойдет – и последнего своего умишка лишится.

– Ну, испытай. – Салтан развел руками.

– Испытаю. Отвечайте, что такое: заря-зареница по городу ходила, ключи обронила, месяц их видел, солнце украло, а земля сохранила?

Гвидон лишь вытаращил глаза: какие-такие ключи у Зари-Зареницы?

– Это роса, – почти сразу ответил Салтан.

– Верно, роса. – Туманная дева качнула копьем. – А вот еще: без рук, без ног, а ворота отворяет. Свищет, гонит, вслед ему кланяются.

– Это ветер. – Салтан чуть улыбнулся, легко вспомнив отгадку.

– А это что: наша Матрена тонка и долга, сядет – в траве не видать, а иголки рассыплет – никому не собрать.

– Это дождь, матушка.

– Ну ладно, вижу, ту мудрость, чем малых детушек тешат, вы превзошли. Ступайте дальше, да знайте: там впереди посложнее задачи будут.

– Погоди! – остановил ее Салтан. – Теперь ты нам дай ответ. Как его имя?

Гвидон в недоумении посмотрел на отца: чье – его? О ком он спрашивает?

Однако стражница поняла.

– Кажись, Кондрат.

– Неправда, – спокойно ответил Салтан.

– Тогда… Мартиниан.

– Опять неправда.

– Ох, что с вами делать? – Девица вздохнула и качнула копьем. – Звать его Константин-Не-Пускаю-Через-Тын-Щелк-Щелк-Горло-Перезрызолк.

– Вот теперь правда. Спасибо тебе, девица! – Салтан вежливо поклонился. – Не укажешь ли нам путь, как дальше идти?

– Укажу. Идите за провожатым, да не отставайте.

Туманная дева махнула рукой – и с руки ее спрыгнул маленький зайчик, такой же белый и полупрозрачный, как она сама.

– Идите за ним, да не мешкайте – сойдет роса, растает провожатый ваш! – долетел голос, уже отдалившись.

Оторвав глаза от зайца, Салтан и Гвидон обнаружили, что туманная дева растаяла – где она высилась на своем коне, лишь солнечные лучи, набрав силу, стояли меж сосновых стволов.

А заяц, не дав им времени дивиться, прыгнул вперед.

– Бежим! – крикнул сыну Салтан.

Они снова устремились через чащу. Заяц, хоть и мелкий, оказался проворен, несся вперед широкими скачками, только белый хвост мелькал. Пришлось ускорить шаг, чтобы за ним поспеть. Теперь Салтан шел первым по узкой тропке, Гвидон – за ним.

– Батя… о ком ты спрашивал? – на ходу выкрикнул Гвидон. – Что это за щелк-щелк?

– Увидишь! Тут важно запомнить правильно.

– Этакое имечко запомнишь!

– В том-то все и дело.

– А как ты догадался… про зарю с росой? Я подумал… заря – девица, какие-такие ключи она обронила? Я и не знал, что у нее какие-то ключи есть! Ключи – железные, а роса – это же вода!

– А тебя разве не учили? В семь лет меня кормилец мой, боярин Дарий, загадкам учил, как всякое дитя обучают.

– Мне семи лет нету! – смеясь, ответил Гвидон. – А пока я по виду семилетним был, мы с матушкой в бочке сидели, ей не до загадок было, она думала, погибнем мы там, в море утонем, да и все!

– А после?

– А после мне не до того было – целый город большой у меня в руках оказался!

– Придется тебя подучить! Это ж не для потехи детской: знание дитя человеком делает. Запомнил про росу? А про ветер и дождь?

– Запомнил! А еще такие есть?

– Как не быть! Слушай: родится молчком, живет тишком, а как помрет, так и заорет? Кто это будет?

– Да откуда ж мне знать, кто молча родился? А если мертвым кричит – это небось упырь какой?

Салтан засмеялся, придерживая саблю на ходу, чтобы не била по ногам:

– Это снег! Он идет беззвучно, лежит тоже тихо. А как растает – ручьи с гор потекут, зашумят.

– Да разве… – Гвидон задумался. – Снег… Я снега-то никогда и не видел, только матушка упоминала. Скажи про что-нибудь такое, что я видел!

– Изволь: рассыпался корабль по мхам, по морям, по всем городам, и не собрать его ни князьям, ни попам, ни думным дьякам!

– Корабль рассыпался? Крушение, что ли? Это понятно: коли корабль о скалы разобьет в мелкие щепочки, то не собрать его больше, будь ты хоть князь, хоть кто!

– Не крушение это! – Салтан вздохнул. – Это нечто такое, что раньше нас было и после нас будет. Подумай, что на свете едино, но рассыпано?

– Едино, однако рассыпано? Ну… зерно, что ли? Я знаю, его когда сожнут, зачем-то на земле рассыплют, а потом в мешки собирают.

– Ох, умен, сынок! – вздохнул Салтан, полунасмешливо, полужалостливо.

Гвидон едва ли знает, как хлеб в поле родится и как на стол попадает. Откуда ему знать? Невольно царь оглянулся на сына, который торопился за ним, сосредоточенно нахмурив свой ясный белый лоб. В лесной тени его лицо источало чуть заметный свет, золотились русые волосы. И без того бы он был красивее солнца красного. Волшебное дитя, непонятным чудом им с Еленой посланное, зачатое в ту самую ночь, самую длинную в году, когда небесное солнце тонет в море мрака… Не случайно он носит в себе солнечный свет, не случайно умеет то, чему его не учили, да и то чему простому человеку научиться нельзя.

Но как же мало Гвидон знает то, что знает всякий простой человек, даже ребенок! Детей не просто так учат загадкам: через это знание дитя приобщается в мудрости дедовой, к знанию об устройстве мира, к самому роду человеческому. А Гвидон мимо той науки прошел. Нельзя Елену винить – он, Салтан, сам перед нею виноват. У него было слишком мало времени, чтобы обдумать все эти чудеса, но сейчас Салтан ясно осознал: его сын, по виду скорее брат не более чем на год моложе, не совсем человек и к роду человеческому приобщен мало. Хоть и женатый. Да где его жена, царевна-лебедь? Уж она-то точно не человек!

– Батя, ну так что же это? – прервал его мысли Гвидон, жалобно взглянув своими синими глазами. – Если не зерно, так что?

– Звезды это, сынок. Звездочки небесные.

– Почему ж тогда – корабль? Нет там на небе корабля никакого, я сколько раз смотрел! А на зерно они похожи, это да.

– Нипочему, дружище. Просто запомни, как все запоминают… Кто знает ответ – тот свой, кто не знает – чужой, ему ходу нет.

– Куда – ходу нет?

– Никуда. Погоди, а заяц наш где?

Салтан вгляделся в лес впереди, но зайца не увидел. Солнце взошло и заливало лес лучами, в их сиянии живой клочок тумана растаял, как и предупреждала белая стражница.

– Да и к лешему его! – Салтан остановился. – Упарился я уже, за ним гоняючись.

Он расстегнул кафтан, вынул из-за пазухи платочек – Елена подарила в день новой встречи, – вытер лицо и шею. Гвидон встал рядом, тоже пытаясь отыскать глазами белого зайчика. Салтан покосился на сына: тот ничуть не упарился и не устал, его грудь дышала спокойно, лоб не вспотел.

– Куда же пойдем, батя?

– Прямо пойдем. Вон там видно, вроде лес расступается.

Уже не торопясь, они двинулись вперед и вскоре вышли на опушку. Перед ними расстилался широкий луг, вдали обрамленный зеленью кустов; он уходил вперед, сколько хватало глаз, и где-то у горизонта его пестрота сливалась с блеском реки. Трава радовала глаз цветочной россыпью: белая ромашка, розовый иван-чай, голубовато-лиловые колокольчики, синие васильки, буровато-желтая пижма и более светлого оттенка львиный зев с рыжими зубками… Вот было бы девице раздолье, подумалось Салтану, и представилась Елена – в девичьей косой, как он впервые ее увидел, летающая по этому лугу, собирающая в охапку всевозможные цветы.

– Пойдем, батя, – прервал его раздумья Гвидон. – До реки дойдем, хоть умоемся.

– И то правда. – Салтан снова вытер мокрый лоб. – Вон вроде и тропка.

Тропка была совсем слабой – будто кто-то один недавно прошел и примял траву. Они тронулись по ней и вскоре начали жалеть об оставленном позади прохладном сумраке леса. Солнце палило нещадно. Даже Гвидон расстегнул кафтан, а Салтан уже подумывал свой и вовсе снять. От бьющего в лицо света темнело в глазах, плавали цветные пятна. Осторожно ступая по траве, Салтан прикрыл глаза… и вдруг Гвидон схватил его за плечо.

В тот же самый миг царь ощутил волну жара – будто впереди открылось устье печи. Отскочил, натолкнулся на сына, открыл глаза.

Жар источало световое пятно, преграждавшее путь. Охнув, Салтан пригляделся: рыжим пламенным светом в воздухе были обозначены очертания огромного коня и не менее огромной девы на его спине, тоже сотканной из пламени. Но эта хоть была не одноглазой: два глаза, как и положено, сидели на лице и горели багровыми углями.

– Господь Вседержитель! – Салтан перекрестился.

Дева из пламени была вдвое крупнее девы из лесного тумана, и копье в ее руке вдвое длиннее. А на острие его горел белый пламень, такой горячий, что обжигал даже взгляд.

– Бог в помощь, девица! – крикнул Гвидон: раньше отца сообразил, как быть.

– И вааам… – неспешно проговорила девица, и от ее слов поднялась волна жара. – Куууда пуууть дееержите, доообры мооолодцы?

Она растягивала слова, но может, подумал Салтан, ему это только мерещится. Облик девы колебался в раскаленном воздухе, как язык пламени, и сам воздух дрожал от ее жара, искажая звуки.

– К Медоусе-Стражнице, – взяв себя в руки, ответил Салтан. – Пропусти нас, краса-девица. Надобно нам у нее совета спросить.

– Мооожет, пропущу, а мооожет, огнем спалюуу. – Пламень-дева угрожающе шевельнула концом копья, и Салтан ощутил жжение в груди, будто тот уже его коснулся. – Сперва испытаю, стоите ли вы помощи.

– Испытай.

– Вызвать бы вас на бой оружный, – Пламень-дева окинула их оценивающим жарким взором, – да куда вашим сабелькам против моего копья молненосного? Придется иначе…

– Загадывай нам загадки! – предложил Гвидон. – Мы все враз отгадаем!

«Уж я бы не был так уверен», – мельком отметил Салтан. Но драка с этим полуденным чудищем была бы и вовсе делом безнадежным.

Пот по лицу катился градом, он не успевал его утирать. Еленин платочек уже промок, хоть выжимай. Как нарочно вредная девка подстерегла их посреди луга – нет бы подальше, где ложилась на траву благодатная тень зарослей. Сесть бы на траве под те кусты, ощутить прохладу земли – тогда можно и загадки отгадывать. А то мозги свечным воском плавятся.

– Ну, слууушай. Что такое: красна, да не девка, хвостата, а не мышь?

– Это… белка! – опережая открывшего рот отца, крикнул Гвидон. – Белка моя, Милитриса… Кирбитьевна.

Пламень-дева засмеялась, посылая на людей новые волны жара. Салтан в изнеможении стянул кафтан, бросил на траву, расстегнул рубаху и провел влажным комком, в который превратился платочек, по груди.

– Она не девка, а красна, – перекрывая смех огненной великанши, продолжал Гвидон. – Хвост у нее – во! Песенки поет, орешки грызет, в хрустальном доме живет!

– Неверно! – сквозь смех выговорила дева.

– Верно! Ты врешь!

– Иной отгадки не знаете? – Пламень-дева опустила копье, устремляя наконечник на путников.

– Морковь это! – крикнул Салтан.

Пламень-дева подняла копье.

– Так не честно! – возмутился Гвидон. – К белке подходит! С чего она решила, что это морковь?

– Еще отгадывайте, – велела дева и насмешливо прищурилась: видно, этот разговор ее развеселил. – Что это: стоит дерево мохнато, в мохнатом-то гладко, а в гладком сладко?

Гвидон подумал и вытаращил глаза от пришедшей догадки.

– Ну, ты, девка… – пробормотал он. – Экая охальница…

– Не то, сынок, – ухмыльнувшись, негромко сказал ему Салтан. – Вот теперь думай про белку: отгадка верная с ней рядом живет.

– Кто с ней рядом живет? Она у себя в теремке хрустальном одна была, только караул стрелецкий рядом да дьяк Афанасий… Но это ж про девку и загадка!

– Нет. Орех это! – громко сказал Салтан, обращаясь к Пламень-деве. – Скорлупа в листочках, ядрышко гладкое и сладкое.

– Так не честно! – повторил обиженный Гвидон. – Совсем не похоже. А похоже на другое…

– Это просто надо знать, – сказал ему Салтан. – Запомни: это – про орех. А не что ты подумал.

– Еще отгадывайте! – Девка опять ухмыльнулась, по зубам ее пробежал огонь. – Дедушка Сидор гнет бабушку сидя; сидя негоже, дай-ка я лежа. Что такое?

– Да ты что, девка? – возмутился Гвидон. – Разве о таких делах посреди бела дня, во чистом поле говорят?

– Тише! – Салтан движением руки остановил его. – Это сон.

– Да уж какой там сон! Это только говорят, что сон, а на деле-то совсем наоборот! Тут уснешь…

– Ну, представь, тебе спать хочется, сидишь, носом клюешь, гнешься, но неудобно – а ляжешь, тут-то и станет хорошо.

– Но бабушка-то как же? Да и стара бабка для таких дел!

– Бабушка и есть сон. Так называется.

– Почему бабушкой называется сон? Он – не человек, его потрогать нельзя.

– Просто запомни… – подавляя вздох, повторил Салтан. – Так что, девица красная, пропустишь нас?

– Придется пропустить. – Пламень-дева, еще ухмыляясь, вздохнула. – Я бы еще с вами потешилась, да нельзя, выходит мое время. Не радуйтесь больно – со мной расставшись, сестру мою повстречаете, ой, не будете той встрече рады…

– Не пугай, – насупившись, ответил Гвидон: ему все казалось, что дева обманывает их с ответами.

– Теперь ты нам дай ответ: как ее имя? – спросил Салтан.

Дева задумалась, потом неуверенно протянула:

– Устиииинья?

– Нет.

– Еликонидаааа?

– Опять нет.

– Ну, может… Лукерья-Сторожу-Придверья-Хрусть-Хрусть-Спину-Переломлюсть.

– Вот теперь правда. Пора нам дальше, а ты дай провожатого до той твоей сестры.

– Дам. – Пламень-дева махнула копьем, с его наконечника сорвался огонек и заскакал по траве. – Ступайте.

Салтан поклонился ей – как-никак дух полуденного жара, смертельно опасный для неосторожных, – а когда разогнулся, девки на красном коне уже не было, перед ними расстилался знойный луг, по виду – бескрайний.

Еще довольно долго они шли через луг, но полдень миновал, жар заметно уменьшился, однако кафтан царь пока не надевал, только накинул на плечи. У речки они с Гвидоном напились свежей холодной воды, умылись и немного отдохнули в тени старых ив на камнях. Гвидон все еще дулся на Пламень-деву и ворчал: зачем, мол, такие срамные загадки загадывает, а потом соглашается на совсем другой ответ?

– Это такой род загадок, – пояснял Салтан. – У них у всех есть по два ответа. Детей малых учат давать простой ответ: про орех, сон и прочее такое. «У девушки-сиротки загорелось в середке» – это печь, «у одного молодца закапало с конца» – это рукомой, да и все. Дети малые таких загадок не боятся. А как подрастут, так начнут смекать, что есть другой ответ. Девки от таких загадок краснеют и сердятся, а парни молодые хохочут. Ты-то что сердишься, ты ж не девка?

– Так я им и не парень! Я, чай, женатый человек!

«Я тоже», – мысленно вздохнул Салтан и вдруг подумал: как муж, Гвидон-то опытнее его! Гвидон со своей женой-лебедью прожил с полгода, а он сам с Еленой – две недели после свадьбы и пару дней после новой встречи. Он к ней привыкнуть не успел; видит перед собой свое же от нее детище, а думает о ней почти как о невесте. Скорее бы уж конец всем этим чудесам, скорее бы им зажить в стольном граде Деметрии да народить побольше детишек – обычных, что будут расти день за днем, год за годом у отца на глазах, чтобы он хоть успел узнать их прежде, чем станут с него самого ростом…

– Пошли уж дальше, хватит отдыхать! – Дойдя до этой мысли, Салтан ощутил, что засиделись они тут.

Кустов по краям тропки делалось все больше, появились березовые перелески, и вот встала на краю луга новая чаща. Огонек от Пламень-девы заскочил туда и побежал по тропке – хорошо заметной извилистой полоске утоптанной лесной земли, серовато-бурой, обрамленной старыми елями. В сумраке жара окончательно отстала, царь надел кафтан. Огонек здесь было видно куда лучше, чем на жарком лугу. Они шли и шли; Салтан уже подумывал присесть и отдохнуть немного, но понимал, что терять времени не стоит, до наступления ночи надо бы куда-нибудь прийти. Куда? Кто она такая – Медоуса-Стражница? Салтан никогда не слышал этого имени, Гвидон и подавно.

Солнце наливным яблоком медленно катилось за верхушки елей, вот уже подмигивает красным сквозь гущу ветвей. Темнота выползала из глубины чащи, путалась в ногах. То и дело по кустам побегал шорох, качались еловые лапы, словно за ними кто-то прятался и перебегал, следуя за путниками. Застегнув кафтан, Салтан передвинул саблю так, чтобы удобнее было взять.

На повороте тропки огонечек вдруг подпрыгнул, рассыпался искрами, искры погасли. Отец и сын от неожиданности остановились, прислонившись друг у другу плечами и тревожно озираясь. В первые мгновения тьма навалилась и оглушила, но тут же пришло понимание, что и при огонечке они его одного и видели. Салтан глянул вверх – темно-синее, с лиловым отливом ясное небо было усыпано звездами. Только луны нет – новолуние.

– Вон он, тот корабль… – пробормотал Гвидон, тоже подняв голову. – Рассыпался по городам… всем видать, да никому не поймать, так ты говорил?

– Вроде того. – Салтан не стал спорить.

А сам вдруг вспомнил: всем видать, да никому не поймать – это ведь про белого оленя так говорят! Белый олень, что прыгнул в море, Понтарх, его дочери-волны, числом три тысячи, что вынесли бочку на берег острова, все дарованные им чудеса для Гвидона… Взглянул на сына: в темноте того было отлично видно, его лицо и волосы источали тихий, неяркий, но ясно различимый свет.

– Гляди, батя… – очарованно пробормотал Гвидон, мимо отца глядя в ту сторону, куда они шли.

С трудом оторвав взгляд от сына, Салтан взглянул вперед. И резко втянул воздух. Перед ними была та же небесная бездна, огромная, высотой и шириной в сам лес. Но звезд в этой бездне было только четыре: три в верхней части образовывали треугольник, одна сияла на заметном отдалении от тех трех. Вся эта бездна казалась живой. Они еще немного вгляделись, потом разом охнули.

Перед ними высилась исполинская дева-великанша, сотканная из живой тьмы, на таком же коне – выше леса стоячего, ниже облака ходячего. На лбу у нее сияли холодным светом три глаза: один повыше, два других под ним. Четвертая звезда колола взор, сидя на конце длинного черного копья.

– Поздорову ли, добры молодцы?

На этот раз стражница заговорила первой. Гулкий ее голос заполнил все пространство между землей и небом, от него веяло густо-лиловым холодным ветром.

– Поздорову… – тихим от потрясения голосом ответил Салтан.

Кричать не требовалось: черно-лиловая тьма обнимала их, обтекала со всех сторон, шептала в уши, ловила сказанное слово возле самых уст.

– Куда пусть держите?

– Ищем Медоусу-стражницу, – ответил Гвидон, и юная дерзость в его голосе сменилась потрясенной робостью. – Не ты ли это?

– Ух, ух! – тысячей совиных голосов заухала тьма – это она так смеялась. – Не я. Медоуса-Стражница – госпожа моя, я лишь ее служанка смиренная. Двор стерегу, кого попало не пускаю.

– Испытай нас! – крикнул Салтан, громким голосом пытаясь показать хоть самому себе, что он не букашка мелкая под копытами коня-тьмы.

– Испытаю. Не отгадаете загадки мои, будете мне служить!

Тьма-дева показала копьем вверх, где теснились небесные звезды, и Салтан как наяву увидел: они с Гвидоном падают во тьму, а души их рвутся из тел белыми мелкими звездочками, несутся вверх, вливаются в это неразличимое сонмище, растворяются… И эта участь была так близка, что холод сковал жилы болезненным онемением. Вся их сила молодых мужчин царского рода казалась ничтожной перед силой Тьмы-девы, словно капля воды в полосе прибоя – накатит волна, слизнет и не заметит.

– Бежит, бежит овечка по липовой дощечке, – заговорила тьма, – увидала зарю, да и пала в воду. Бежали овцы по калиновому мосту, увидали зарю – покидались в воду.

Салтан пытался вспомнить: неужели такой загадке его не учили? Овечки, дощечки – это он видел ясно, но загадка ведь не про овец!

– Звезды… – очарованно глядя в небо, прошептал Гвидон.

Кажется, он лишь говорил о том, что видел – и где видел самого себя.

– Верно, – мягко ухмыльнулась тьма, и опять черно-лиловый ветер огладил волосы отца и сына. – Звездочки, овечки мои, ночью по небу гуляют, на заре в море ныряют и в нем день провождают. А теперь: гроб плывет, мертвец ревет, ладан пышет, свечи горят?

Салтана прошиб холодный пот. Учили его такой мудреной загадке, не учили – он не мог вспомнить. Виделась церковь, в ней молчаливые огонечки свечей, меж ними темный гроб, в гробу – мертвец… и вдруг этот мертвец поднимается и как заревет! Сказывает, бывают и такие. Было жутко и противно, но Салтан не мог отделаться от этого зрелища и проникнуть мыслью под внешнюю оболочку вещей, сообразить, о чем говорится в загадке.

– Это… туча весенняя – гроб, в ней молния блещет – огонечки, а гром – вот и мертвец ревущий, – так же задумчиво, словно не своим голосом, произнес Гвидон.

– Верно, – к удивлению Салтана, прогудела тьма. – Ну, вот вам последняя загадка: стоит дуб без корня, без ветвей, сидит на нем птица вран без крыл, пришел к нему старик без ног, снял его без рук, заколол без ножа, сварил без огня, съел без зубов.

«Конец нам», – только и подумал Салтан. Такой загадки он никогда не слышал. И нечего думать о безруки, безногих и беззубых стариках – тут не угадать.

Он оглянулся на Гвидона: тот застывшим взором смотрел в небо, его лицо тихо сияло.

– Ну? – подбодрила Тьма-дева. – Знаете?

– Это… – забормотал Гвидон. – Это…

Его красивое лицо мучительно искривилось, и на Салтана накатило отчаяние. Они сгинут здесь, Тьму-деву сабелькой не одолеть. Елена не дождется их на морском берегу, исплачется, превратится в чайку и будет вечно носиться над морем, криком зовя их двоих… Это – ловушка, неведомый похититель островного града так все и подстроил, чтобы они забрели в эту чащу и здесь пропали…

Тьма загудела, запела черно-лиловым голосом, плотнее сомкнулась вокруг них. Недостаточно они оказались умны, чтобы хотя бы дойти до Медоусы-Стражницы. И уж мудрость ее тем более им не по зубам, как тем же чайкам – огромные рыбины темных глубин…

– Это мороз, – вдруг сказал Гвидон.

Песнь тьмы прервалась, наступила тишина.

– Веерно, – с сожалением протянула Тьма-дева. – Ну, ступайте дальше, коли удалы…

– Стой, стой! – закричал Салтан. – С тебя теперь ответ: как ее имя?

– Имя ее Степанида, – насмешливо ответила дева.

– Врешь, – отверг этот ответ Салтан, чувствуя холод в груди.

– Имя ее Мастридия.

– Неверно. Настоящее имя давай.

– Звать ее Ульяна-Падаю-На-Незваных-Бум-Бам-Кости-Переломам.

– Вот это правильное имя.

Тьма-дева моргнула, закрылись три ее глаза, наступила полная темнота. Лишь одна, последняя белая звездочка резко рванулась вперед – невидимая великанша метнула копье. Разбитая им, тьма впереди рассеялась. Не веря глазам, Салтан и Гвидон смотрели на открывшуюся им широкую поляну, а на ней – крепкий просторный дом. Окружала его низкая ограда из толстых кольев. Такую ограду легко перелез бы и ребенок – если бы не черепа человечьи на каждом ее колу. Глаза черепов тускло мерцали.

«А почему – мороз?» – хотел спросить Салтан, но не мог шевельнуть языком.

– А почему – мороз? – услышал он голос Гвидона.

– Ты же отгадку нашел. Стало быть, знаешь?

– Не знаю, – ошарашенно пробормотал сын. – Сама собой в голове явилась, будто подбросил кто. Я думал, может, ты знаешь? А оно тоже нипочему, да?

– Просто запомни, – со вздохом подтвердил Салтан, чувствуя себя самого не таким уж умным. – И ступай вперед.

Гвидон без вопросов зашагал к низкому тыну с черепами. Салтан шел за ним: в густой тьме сияние Гвидона так усилилось, что тот живым светочем освещал путь отцу и себе.

За оградой виднелся двор – совершенно пустой, из трубы над кровлей не шел дым. Изба была сложена из толстенных бревен – ни окон, ни дверей, – кровля крыта дерном, и на ней рос не только мох, но и кусты и даже небольшие деревца. Вся кровля казалась такой тяжелой, что было страшно – вот-вот рухнет и раздавит под собой сам дом. Ворота стояли закрытыми, но это еще полбеды. Приближение двоих путников пробудило черепа: медленно, со скрипом они стали один за другим поворачиваться к воротам. Тусклые огоньки в их глазных отверстиях загорелись ярче.

– Чур меня! Батя… – Гвидон придержал отца за рукав. – Сейчас подойдем, – зашептал он, – а эти и вцепятся… Ой, смотри, вон тот зубами щелкает!

– Не бойся, дружище! – тихо ответил Салтан. – Смелым бог владеет, без отваги нет и браги. Я уже бывал в такой избе…

– Когда же ты бывал?

– В семь лет меня кормилец мой, боярин Дарий, в лес завел да велел по тропке идти. К такой же избушке я пришел, а там внутри… – Салтан оторвал взгляд от избы и взглянул на сына. – Тебя-то авось на лопату не посадят и в печь не толкнут, здоров ты больно. А если все же, то помни: ручки-ножки растопырь, чтобы в устье не влезть, так и будешь цел.

Они сделали еще несколько шагов, и тут ближайший череп, сидевший на воротном столбе, заговорил.

– Куда путь держите, добры молодцы?

Голос его звучал глухо и невнятно, как из-под земли.

– Ищем мы Медоусу-Стражницу, – ответил ему Салтан. – Пропустил бы ты нас.

– Пущу, если скажете мое имя. А не скажете…

Череп выразительно защелкал челюстями.

– Может, Кондрат? – сказал Салтан.

– Нет. – И опять щелк-щелк.

– Может, Матриниан?

– Нет. – Щекл-щелк прозвучало еще более грозно.

– Ну тогда… Звать тебя Константин-Не-Пускаю-Через-Тын-Щелк-Щелк-Горло-Перезрызолк.

– Эх! – с сожалением вздохнул череп. – Догадались! Делать нечего, ступайте.

Ворота сами собой раскрылись.

– Ждут вас, – ехидно заметил череп им вслед. – Ох, ждут!

Проходя, Гвидон вдруг заметил, что ворота сделаны не из досок, а из костей человечьих. Но стиснул зубы и смолчал: пятиться поздно.

Мерцание мертвых глаз осталось позади, но два гостя хорошо видели дорогу: Гвидон и здесь источал свет, хоть и более слабый, чем в лесу. При нем видно было, что перед ними глухая стена.

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Развернись к лесу глазами, к нам воротами. Нам не век вековать, одну ночь ночевать. Пусти прохожих людей.

Избушка начала поворачиваться. Путники замерли, глядя, как ходят ходуном толстые бревна, как сыплется из щелей всякий сор, как дрожат деревца на крыше. «Сейчас рассыплется, и не узнаем ничего!» – мелькнуло у Салтана в мыслях.

Но избушка не рассыпалась. Она замерла, и теперь в стене, обращенной к гостям, виднелась низкая дверь. И пока Салтан собирался с духом, чтобы в нее постучать, она раскрылась сама.

Внутри была тьма. Живая, дышащая тьма. Это она отворила дверь и ожидала гостей. Или угощения?

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Нам в тебя лезти, хлеба ести.

– Сперва скажи, как мое имя? – проскрипела дверь и покачнулась, будто намекая на будущий удар.

Гвидон дрогнул и чуть попятился. Видал он разные чудеса, но разговаривать с дверью… К тому же и голос у нее был скрипучий, противный донельзя.

– Батя! Почему дверь разгов-варивает?

– Не сама дверь, – шепнул Салтан. – Дух-сторож в ней живет. Может, Устинья? – громко сказал он.

– Нет-нет-нет, – проскрипела дверь.

– Может, Еликонида?

– Нет-нет-нет! – со злорадством ответила дверь.

– Ну тогда звать тебя Лукерья-Сторожу-Придверья-Хрусть-Хрусть-Спину-Переломлюсть.

– Эх, догадались! – со злобой скрипнула дверь. – Ну, проходите!

– А теперь мое имя скажи! – заржал вдруг лошадиный череп на низком коньке крыши, и глаза его полыхнули.

Гвидон вздрогнул и отшатнулся от неожиданности. Салтан подтолкнул его локтем и сделал знак: отвечай!

– М-может, Степанида? – нахмурившись, вспомнил Гвидон недавний разговор с Тьмой-девой.

– Нееет! – заржал лошадиный череп.

– Может… Ми… Мат…

Салтан ударил его локтем: ответ дается только три раза!

– Мастридия! – с облегчением вспомнил Гвидон.

– Нееееет! – пронзительно, с торжеством взвизгнула лошадь.

– Звать тебя Ульяна-Падаю-На-Незваных-Бум-Бам-Кости-Переломам!

Лошадь издала досадливое ржанье, и глаза ее погасли.

Салтан испустил глубокий вздох облегчения. Но это был всего лишь доступ в избушку…

Внутри замерцал легкий сизый свет. Гвидон поежился.

– Идем, – тихо, но твердо сказал Салтан. – Не поворачивать же обратно.

И первым шагнул в низкую дверь.

Ничто не пыталось причинить ему вред, и он благополучно распрямился. Вслед за ним в избу живо вскочил Гвидон и тоже стал озираться. Внутри никого. По виду все как везде: беленая печь, лавки, сундуки, стол, полати, высокая ступа с пестом в углу, где у добрых людей бывают иконы…

– Поклон вам, хозяева! – вполголоса крикнул Салтан, кланяясь. – Выйдите, покажитесь, мы к вам с добром пришли.

И вздрогнул: с полатей бесшумно сорвался черный ком и упал в двух шагах перед ним. Салтан отшатнулся, Гвидон схватил его за плечо. Оба охнули от неожиданности, а потом так же тревожно засмеялись. Перед ними встала черная кошка: вытянула лапы, выгнула спину дугой. Глаза ее вспыхнули зеленым, она обернулась вокруг себя… и на том месте оказалась старуха. Щуплая, согнутая, не выше десятилетнего ребенка. Острый громадный горб торчал через прореху в безрукавке из вытертого темного меха, палаток был низко надвинут на морщинистое лицо, подбородок выступал башмаком и на нем топорщилась целая седая борода. Крючковатый нос нависал над ним, словно пытался залезть старухе в провалившийся рот.

– Поздорову вам, добрый молодцы! – скрипучим голосом прошамкала старуха. – Кого ищете здесь?

– Медоусу-Стражницу, – ответил Салтан, с трудом одолевая дрожь жути и омерзения. – Уж не ты ли это, матушка?

– А коли я тебе матушка, то встречай, как подобает!

Старуха шагнула к нему и сделал знак ручками, больше похожими на костлявые лапки, явно приглашая к себе в объятия. Салтана передернуло. Бабке было на вид лет этак двести, она напоминала покойника, что каким-то чудом не разложился, а только высох. Тронь – рассыплется на косточки, да и пахнет от бабки не цветами…

Но одно Салтан затвердил от мудрого своего наставника еще в детстве: в такой избушке необходимо показывать себя своим, ибо чужие здесь идут на пищу. Он наклонился и осторожно обнял бабку за хилые костлявые плечи. Она подставила ему щеку, и он, стараясь ни о чем не думать, коснулся ее губами; ощущение было примерно как поцеловать волосатую лягушку. Хихикая, бабка подставила другую щеку, а потом опять первую. Салтан вытерпел троекратное лобзание, отстранился, бабка выпрямилась, выхватила из-за пазухи платок, провела по лицу, распрямилась… и Салтан увидел перед собой статную женщину средних лет, около сорока. Продолговатое, угловатое лицо казалось внушительным, даже тяжеловатым, но это впечатление сглаживали изящно изогнутые черные брови, правильные черты и большие темные глаза. Волосы хозяйки были не покрыты, две темные, с сединой, косы спускались по плечам на пышную грудь и заканчивались где-то ниже пояса. Весь ее облик наводил на мысль о сжатом кулаке – такой силой от нее веяло, и даже морщины у глаз и вокруг рта казались хранилищем мудрости.

Салтан застыл, потрясенный этим превращением до полубеспамятства, сам не зная, чего в нем сейчас больше: изумления, страха или восхищения. А женщина со значением ему подмигнула: дескать, за смелость тебе награда.

– Ну, здравствуй, царь Салтан Салтанович! – Хозяйка улыбнулась, показав недостаток двух зубов сверху и внизу. – И ты тоже… – она заглянула Салтану за спину, – князь Гвидон. Добрались все-таки.

– Кто ты, хозяюшка? – наконец Салтан обрел дар речи.

– Кого искали, того и нашли. Медоуса я, Стражница здешняя. Белый свет от темного стерегу, темный – от белого.

– Мы уж видали по пути трех стражниц… – заикнулся Гвидон.

– То были служанки мои: Белая Заря, Красный Полдень и Темная Полночь. Идите к столу – чай, весь день голодными ходите?

Тут же Салтан осознал, что это правда: они ничего не ели с утра, после того как покинули стан на берегу. Не найди они эту избушку, пришлось бы утром искать хоть какую дичь. А теперь, стоило вспомнить, как голод вцепился в живот изнутри голодным волком и завыл.

– Подавайте! – невесть кому приказала хозяйка и хлопнула в ладоши.

В воздухе вдруг возникло оживление: что-то невидимое метнулось туда, сюда, на столе сама собой появилась скатерть, а на ней из ниоткуда стали возникать блюда. Жареный поросенок с яблоком во рту, гусь, каравай хлеба, пироги на блюде горкой, горшок каши, горшок ухи. Хозяйка движением руки пригласила гостей к столу.

– Но ты расскажешь… – подал голос Гвидон, – куда мой город с острова подевался? А пуще того – где жена моя, царевна Кикнида? Понтарх сказал, ты знаешь!

– Экий ты нетерпеливый, дитя неразумное! – усмехнулась Медоуса. Два отверстия в ряду зубов придавали ее улыбке хищный, неприятный вид – будто сломала зубы об кости предыдущих гостей. – Гляди на отца, как он, так и ты делай. Отец у тебя умен – худому не научит. К столу садитесь. Что же я буду за хозяйка, коли гостей стану голодными держать?

Салтан кивнул сыну и глазами показал на стол. Как ни подводило живот от голода, он бы тоже предпочел хоть что-нибудь узнать поскорее. Но понимал: так дела не делаются, да и разговор мог оказаться долгим.

Они вдвоем сели за стол, хозяйка осталась стоять возле ступы, но не сводила с них глаз. Скрестив руки на груди, она не двигалась, однако кто-то им прислуживал: невидимые руки подавали посуду, пододвигали блюда, невесть как угадывая, на что каждый из них смотрит, отрезали куски, убирали ненужное – и оно мгновенно растворялось в воздухе. Оба гостя невольно вздрагивали, ощутив рядом с собой это движение невидимых слуг. Поначалу кусок не лез в горло и оба пытались что-то есть ради одной вежливости, чтобы не рассердить хозяйку, и не разбирали вкуса. Даже хуже: жуя хлеб, Салтан ощущал вкус земли и пепла, даже вроде угольки костяные хрустели на зубах. Было жутко: вкусивший пищи мертвых приобщается к мертвым… Но они, идя сюда, и не ждали пляски в хороводе на лужку. Другого пути у них нет – в мире живых, с мудростью живых, им не избыть своей беды, не обрести потерянного. Салтан знал это, когда, даже не думая, взялся помочь своему сыну в розыске попавшего города и жены. Да и как он мог бы отказаться? Этот сын, тот богатырь, в котором он нуждался во время войны с Зензевеем – скорее просто мечтал, – и впрямь родился. Но прежде чем ждать от него помощи, нужно было помочь ему утвердиться в жизни на белом свете…

В том-то и загвоздка! – вдруг понял Салтан. В тот безумный святочный вечер они с Еленой нарушили все мыслимые запреты. Она с сестрами стала прясть, хотя в эту пору любые женские рукоделия обычай строго запрещает. Даже прялки и ткацкие станы нельзя держать в доме, надо выносить в сарай. Он сам нарушил запрет венчаться: не венчают в Рождественский пост, и не случайно же смотрины невест, ему, молодому царю, были назначены на после Крещения. А он не только обвенчался с Еленой в тот же вечер начала Святок, но и дитя они зачали в первую же ночь – а этого делать и давно женатым парам в Святки не советуют, добра не выйдет… Что за затмение на него тогда нашло, ведь не дурачок вроде? Началось с юношеской забавы, привело к любви, что ударило, будто молния, в прямо в голову, ослепила, оглушила, рассудка лишила… Уж не колдовство ли это было? Но чье? Елены с сестрами, что взяли на себя чужое дело – прясть судьбу? Но ведь кто-то их тому научил…

Вдруг Салтан обнаружил, что жует не землю, а вкусное мясо жареного поросенка. Взглянул на Гвидона: тот увлеченно обкусывал гусиную ножку, заедая пирогом. Они уже приобщились к этому дому, теперь могут рассчитывать на помощь.

– Выпей, гость дорогой! – Медоуса вдруг подошла к нему, держа в руках деревянный ковш-уточку.

Салтан встретил ее взгляд, многозначительный и хитрый, и темные глаза ее вдруг показались змеиными. Он вздрогнул: косы на груди хозяйки шевелились, как черные змеи… Но ковш был уже перед его лицом, в нем блестел пахучий темный мед, этот запах тянул к себе, и руки сами потянулись к ковшу… Салтан поднялся на ноги, взял ковш, отпил, в голове зазвенело… а когда открыл глаза, не узнал избы.

Изба исчезла – он стоял в просторных палатах, не хуже своих царских в стольном граде Деметрии. Высокие дугообразные своды, стены сплошь расписаны цветами и травами, кругом резные лавки, крытые бархатом, печь изразцовая, и изразцы тоже расписные: и птицы там, и звери всякие. Гвидон, тоже озираясь, издал изумленный возглас: и он это увидел. А в руках у Салтана вместо деревянного ковша оказался кубок чистого золота, весь усаженный самоцветами.

Но сильнее всего изменилась хозяйка, – да так, что, глядя на нее, Салтан даже после всех виденных чудес онемел. Поначалу на ней было какое-то простое темное платье, да и того в полутьме не разглядеть – теперь же она засияла, как полная луна. Широкое верхнее платье из серебристо-белой парчи, оплечье густо вышито золотом и жемчугом, и полоса такого же шитья спускается от груди по края подола. Оплечье и полоса шитья обрамлены черным собольим мехом шириной в ладонь, по низу подола такая же отделка, только вдвое шире. Широкие рукава по краю отделаны полосой черного шелка, расшитого золотыми цветами и листьями на ветках. В разрезах рукавов виднелись рукава нижнего платья, более узкие, из бледно-голубого шелка, с широким золотым опястьем. Голову ее венчала корона с пятью расходящимися широкими лучами – шитая золотом, усаженная крупным золотистым жемчугом и бледно-голубыми, под цвет шелка, самоцветами. Однако волосы не были спрятаны полностью: две длинные косы по-прежнему спускались через высокую грудь ниже пояса, но теперь седина исчезла, они стали черны как ночь, в них засияли жемчужные нити.

А главное – в ярком свете, что заливал палату, стало видно, что хозяйке не сорок, а вдвое меньше: перед Салтаном была молодая женщина, его ровесница. Те же остались крупные черты продолговатого лица с прямоугольным лбом и угловатым подбородком, но теперь ресницы загибались черными лучами, по-молодому блестели глаза – того же самоцветного бледно-голубого сияния, – на гладких щеках играл румянец, алые пухлые губы взывали о поцелуе. Салтан повидал немало и красивых женщин, и нарядных женщин, но этот блеск золотого шитья, серебряной парчи, черноты собольего меха, жемчуга и голубых самоцветов поразил его, как удар в грудь.

От изумления он едва не выронил кубок.

– Ну что, Салтанушка? – Помолодевшая хозяйка широко улыбнулась, и ее зубы – ровные, белые, без единой щелочки, – засверкали ярче жемчужин в уборе. – Теперь не побоишься меня поцеловать?

Голос ее был разом и звонок, и игриво приглушен; он дразнил, зазывал, но бьющая в глаза красота сковывала.

– Побоюсь… – пробормотал Салтан. – Тебя поцелуешь, вовсе ума лишишься. Кто ты, красавица?

Он уже задавал этот вопрос, но ответа по-прежнему не имел.

– Я – Медоуса-Стражница. – Плавным движением руки, в этом широком рукаве похожей на лебединое крыло, хозяйка показала на широкую лавку. – Садись, побеседуем.

Салтан сел – это было очень кстати, от потрясения его плохо слушались ноги. Гвидон, еще держа что-то из еды во рту, – как ребенок, от изумления забыл дожевать и проглотить, – спешно вытер руки невесть откуда взявшимся полотенцем и тоже сел, с другой стороны от отца.

– Стало быть, хотите знать, куда ваш город с острова подевался? – задушевно начала Медоуса, глядя то на одного, то на другого.

– Еще бы не хотеть! – нетерпеливо воскликнул Гвидон, едва успевший проглотить то, что было во рту. – Это был мой город… Понтарх мне его подарил! И белку-затейницу, и стражу морскую…

– Ох, нет! – Медоуса взмахнула рукой, заставляя его замолчать.

Салтан отметил, какие тонкие и белые у нее пальцы, на каждом – по самоцветному золотому перстню, а в пальцах, как у благовоспитанной боярышни, зажат беленький шелковый платочек. Вид платочка навел его на мысль о Елене, но в воспоминаниях жена показалась тусклой рядом с Медоусой, как светлячок перед звездой.

– Город тебе подарил Понтарх, это верно. И стражу он прислал. А вот белка… Ну да ты разве за белкой пришел?

– Я за женой моей пришел! – Гвидон насупился. – Она мне нужна, Кикнида. Знаешь ты, где она?

– Знаю, как не знать! – Медоуса вздохнула. – Она ведь мне дочь родная.

– Тебе? – Гвидон подскочил от изумления. – Да ведь ты сама…

– Ты не так стар, как выглядишь, милок! – Медоуса засмеялась. – На вид – удалой молодец, а на деле – дитя неразумное! А я, скажу вам, не так молода, как выгляжу.

Салтан кивнул: совсем недавно они видели ее зрелой женщиной, еще до того – дряхлой старухой, а до того и вовсе кошкой. Сколько же ей лет на самом деле? Каков ее истинный облик? Хотелось бы верить, что вот этот, но не верил в это Салтан…

Да и есть ли у такого существа истинный облик, или она надевает любой, как платье по погоде?

– Она тебе дочь? – повторил Салтан. – Стало быть, ты – Гвидону теща, а мне – сватья?

Ну и родней обзавелся!

– Истинно так, сватушка! – Медоуса сладко ему улыбнулась. – Я ведь доченьку мою старшую твоему сыночку дивному и сосватала.

– Ты? – опять не поверил Гвидон. – Никто мне Кику не сватал! Я сам с ней сговорился!

– Ну да! – Медоуса хохотнула. – Ну-ка, вспомни: откуда ты о ней узнал?

– Я ее от коршуна спас! На берегу!

– А жениться ты как надумал?

– Услыхал, что за морем царевна есть…

– От кого услыхал?

– Да вот, – Гвидон посмотрел на отца, – у батюшки во дворце. Была у него там одна баба вредная, Бабариха, вот она и рассказала: мол, днем свет божий затмевает, ночью землю освещает… А я там был, шмелем оборотившись, и слышал…

– Пришлось рассказать, – перебила его Медоуса, – ты, хоть телом созрел, по уму дитя дитем оставался! Сколько раз ты с Кикнидой виделся, а только и знал, что даров да забав просить, а посвататься сам-то не додумался бы, как она тебя ни обхаживай!

– Пришлось – кому? – спросил Салтан. – Я ту бабу знаю, она моей жене какая-то дальняя родня, и она же Гвидона принимала, когда он родился… Только я думал, что там неведома зверюшка… Обманули меня было…

Он замолчал: взгляд блестящих как звезды глаз Медоусы был уж слишком выразителен, давал понять, что говорит он лишнее. То, о чем он говорит, она знает куда лучше его.

Взгляд Медоусы не отпускал, Салтан не мог оторвать глаз от ее лица. И увидел, как это лицо опять начало меняться. Поплыли очертания, потянулись морщины, набрякли веки, удлинился нос, заострился подбородок… что-то знакомое… очень знакомое… обыденное… На носу вдруг вспыхнул и красным пупырышком волдырь, словно от укуса вредной мошки…

– Ба… Бабариха… – лишившись голоса от изумления, прошептал Салтан.

Та крикливая, настырная, ехидная, слегка кривобокая баба, которую привели во дворец его свояченицы, сестры Елены, в первые же дни его женатой жизни. Он не возражал: бабой больше во дворце, бабой меньше, не объест. Когда он воротился с войны и не нашел дома Елены, эти три колотовки правили всем хозяйством и челядью. Они приехали с ним вместе на чудный остров и там пропали. И где он не ожидал найти эту бабу, так здесь…

Видя, что он понял, Бабариха усмехнулась не своей улыбкой, слишком тонкой – и снова превратилась в Медоусу.

– И ты все те дни… была у меня во дворце? – еле выдавил Салтан.

Он явился гостем в это пречудное место, не пойми на каком свете – а его хозяйка уже пару лет была гостьей у него в граде Деметрии!

– Не по все дни! – поправила она. – У меня ведь и других забот довольно.

– И ведь это ты, – Салтан еще кое-что вспомнил, – научила Елену прясть в тот вечер, она мне говорила. Ее и сестер, хоть и было нельзя…

– Нельзя, да надобно! – Медоуса похлопала его по руке. – Надобно было им прясть, а тебе под оконцем слушать. Чтобы вот это чудо родить, – она кивнула на Гвидона, – только те вечера темные, ночи длинные, и годились!

– Но почему? Что он такое? – Впервые решившись задать это вопрос, Салтан перешел на шепот.

Медоуса приопустила веки, будто пряча ответ. Еще не время…

– Так где же Кика? – окликнул Гвидон; его только это и волновало. – Ты обещала, матушка, так отвечай!

– Отвечу. – Медоуса взглянула на него. – Жена твоя ныне в Волотовых горах, что стоят в Подземье Кощеевом, в пещерах глубоких. Унес ее Тарх Мракотович, сын князя волотов, и город весь вместе с нею. Коли хочешь ее вернуть – ступай в Волотовы горы. Одолеешь Тарха – женой и городом снова завладеешь. Не одолеешь… – она развела руками, – сам ему служить останешься.

– Как же его найти? – спросил Гвидон.

– Чем же его одолеть? – одновременно спросил Салтан.

– Как найти – я вам дорогу укажу. А чем одолеть… Дам я вам некую безделку. Предложи ее Тарху – авось согласится поменяться.

– Какую еще безделку? – не понял Гвидон. – Жена моя и город – не безделка. Это что же за сокровище должно быть, чтобы волот на них согласился выменять?

– Что за безделка – тебе знать не надо. Надо до места донести и из рук в руки передать. Поверь мне – и то уж такой будет подвиг, что, может, одному человеку на всем свете белом и на всем свете темном и под силу. Тебе. Ну, довольно. – Медоуса встала на ноги, ее широкое платье зашуршало нежным шелковым шелестом, заблестели соболий мех и жемчуг. – Шли вы долго, молодцы, притомились. Пора вам спать-почивать, сил набираться. Утро вечера удалее.

На ночь Медоуса поместила отца и сына в разные горницы.

– Не бойся, Салтан Салтанович, – снисходительно успокоила она, видя, как тревожно нахмурились его угольно-черные брови. – Не съем я дитятко твое драгоценное, не надобно тебе его сторожить. Хотела бы – съела бы еще в ту ночь, как родился, я ведь его на руки принимала из утробы материнской. Одежду сюда положи, – она указала на резную лавочку возле двери, – за ночь слуги мои верные все вымоют и вычистят. А то поизвозили вы платьюшко свое цветное, царское!

Это была правда: нарядные, для пира надетые кафтаны и сапоги немало пострадали от нескольких ночевок на земле и на палубе корабля.

– Утром вам баню приготовят, – пообещала Медоуса и ушла, лукаво взглянув на Салтана.

Оставшись один, он разделся и сложил одежду куда было сказано – и та исчезла, одна вещь за другой, едва коснувшись лавки. Салтан покрутил головой, но делать нечего: не просить же корыто, чтобы самому стирать кафтаны себе и сыну. Вообразив это зрелище, он чуть не рассмеялся. Потом огляделся. Убранство было не хуже, чем в его собственном дворце: зеленовато-голубые стены расписаны тонкими плетистыми травами и цветами, красными и синими, два стрельчатых окна с цветными мелкими стеклами, сейчас закрытые снаружи ставнями, низкие лавки стоят на львиных лапах вместо ножек и крыты, похоже, львиными же шкурами. Высокая печь в зеленых и белых изразцах, на полу – красный персидский ковер. А кровать – из темного дуба, сверху донизу в искусной резьбе, занавески на столбиках узорного шелка… «Эх, Елену бы сюда сейчас!» – вздохнул Салтан про себя. После того пира он как упал, так и заснул – потом уже подумал, что не простой был тот сон, а наведенный. А потом уж, ночуя на земле среди корабельщиков, и думать о любви не приходилось.

В пышной перине царь едва не утонул, кое-как приспособил слишком высокую подушку и задул свечу. Закрыл глаза, но сон не шел: несмотря на усталость, Салтан чувствовал себя бодрым, и не только телом, но и умом. Внезапная встреча растревожила давние мысли. Вернувшись с войны и не найдя дома ни жены, ни ребенка, он пришел в страшный гнев – приказывал же ничего не делать с той «неведомой зверушкой», которая якобы родилась у Елены, а ждать его возвращения. Но бояре с самим Дарием во главе показали ему грамоту с приказанием забить жену с ребенком в бочку и пустить в море. Под приказом стояла его собственная подпись: Салтан как ни вглядывался, не мог определить подделки. Сам он был уверен, что не подписывал такого ужасного приказа, но как об этом могли знать бояре в Деметрии-граде? Налицо был заговор. Он даже пытался его расследовать, хоть и понимал всю опасность этого дела. Кому помешала Елена – было ясно и без следствия: тем боярским родам, чьи дочери даже не вышли на смотрины, потому что молодой царь раньше назначенного срока оказался женатым. Да на ком – на безродной сироте, с приданым… как там Елена недавно сказала? Два липовых котла, да и те сгорели дотла? Выбери он, как положено, на смотринах дочь воеводы Евсевия, боярина Вифония, Руфина или еще кого – у него хотя бы появился союзник против всех остальных, обиженных. Но он своим выбором оскорбил сразу всех, да еще среди женской челяди воцарились две вредные старые девы, Ироида с Варварой, его новоявленные свояченицы, и повитуха, их родственница, которую они же привели. Салтан не очень хотел знать, кто из бояр погубил его жену с ребенком, и только чувство вины перед Еленой побуждало его искать истину.

Но розыск вышел короткий и бесплодный. Обе грамоты подменили, но где, когда? Гонец исчез бесследно, Салтан не мог даже вспомнить его имени.

Теперь-то Салтан понимал, кто это сделал. Те же невидимые руки, что нынче вечером прислуживали ему за столом. Слуги той госпожи, что может предстать хоть девой, хоть старухой.

Но почему?

Внезапно в спальне посветлело. Повернув голову, Салтан обнаружил, что свечи в высоких серебряных подсвечниках снова горят. И тут же дверь бесшумно растворилась, и внутрь скользнула… гостья? Хозяйка?

Медоуса была по-прежнему в облике молодой девы, но теперь на ней осталось только нижнее платье из тонкого бледно-голубого, с льдистым сияние шелка. Платье было широким, но тонкий шелк нежно льнул к телу, позволяя рассмотреть, что под этим платьем больше ничего нет. Корона с широкими жемчужными лучами тоже исчезла.

Прикрыв за собой дверь, Медоуса пошла к кровати. Салтан приподнялся, глядя на нее в тревожном ожидании. Улыбаясь ему, Медоуса подошла вплотную, села на кровать – и вдруг в руках ее оказался золоченый поднос, а на нем – два небольших золотых кубка с резьбой, красные и желтые яблоки, синий и медово-желтый виноград, заморские красно-рыжие персики, тонко нарезанный пахучий бледно-желтый сыр на серебряном блюдечке, на другом – ломтики красной рыбы… Поставив поднос на тонкое пуховое одеяло, Медоуса забралась на кровать с ногами и показала на кубок:

– Угощайся, Салтан Салтанович! Вижу, что ты не спишь – пришла тебя беседой развлечь.

Салтан сел на перине. Пить с ней его не тянуло, а вот побеседовать очень хотелось. Ее приход был прямым ответом на его мысли – услышала она их, что ли? И это может быть.

– Ну, давай побеседуем…

– Пей, не бойся! – Видя, что он медлит взять кубок, Медоуса взяла другой и отпила. – Не отравлено.

Салтан взял второй – жидкость внутри была темно-красной, как свежая кровь. Принюхался – это было красное вино, диковина заморская, но ему неплохо знакомая.

– Не бойся меня! – Медоуса наклонилась к нему и ласково положила руку на его руку. – Я вам двоим зла не желаю и вреда не причиню. Скажу прямо – нужны вы мне. Живыми, здоровыми и бодрыми. Желаю я того же самого: чтобы сынок твой до Волотовых гор добрался и Кику мою себе воротил, вместе с городом. Буду вам помогать, чем могу.

– Нужны? – Помедлив, Салтан все же отпил от кубка – вино на вкус было хорошим, без подвохов. – Для чего? Я вот сейчас вспоминал… Ты Гвидона при родах принимала. А давеча, на острове, когда я приехал – и вы три со мной, – повинились, мол, вы ту грамоту подменили и Елену с чадом в море спровадили. Девки сказали, мол, по глупой зависти, что младшей сестре повезло царицей стать, а их, старших, работящих да умелых, в прислугу определили. Моя вина, я сам дурак – мне бы не тешиться над ними, а замуж выдать. Они хоть и не красотки, Елене не чета, зато хозяйственные. Иной боярин такой жене был бы рад, особенно который вдовец. Будто у меня во в дворце блины печь и полотно ткать некому!

– Жалеешь, что так с ними обошелся? – Медоуса прищурилась.

– Жалею, да что теперь толку? Сделанного не воротишь. Знать бы еще, где они теперь… Словом, я и поверил им – от зависти и досады и не того еще сотворишь. Но ты!

Поставив кубок назад на поднос, Салтан наклонился и сам взял Медоусу за руку.

– Уж не тебе было завидовать – что тебе в царском троне! Ты захочешь – у тебя их сорок будет, разве нет? Ты девок научила в Святки прясть, хоть и не по обычаю то. Ты сына моего приняла. Зачем же погубить хотела? Без тебя бы его на свете не было, а я бы на боярышне женился и Елены вовек не знал.

Медоуса не сразу ответила; полуприкрыв глаза, она будто в задумчивости рассматривала Салтана, его мускулистые смуглые плечи, грудь с золотым крестом на цепочке. Кроме креста, на нем ничего и не было, только еще одеяло, но об этом он не беспокоился – кого и чем он тут может удивить? Однако пауза затягивалась, и против воли мысли Салтана свернули туда, куда и должны идти мысли молодого мужчины наедине с молодой красивой женщиной.

Наконец Медоуса подняла глаза и взглянула ему в лицо.

– Умен ты, Салтан Салтанович, – вздохнула она, вроде и восхищаясь, и сожалея. – Хоть и молод…

– Я с семи лет один на троне. На войне два года провел, всякое повидал… Измену пережил, молодой жены с чадом лишился. Тут или думать научишься, или курам на корм пойдешь.

– Ну, слушай. – Медоуса взяла с подноса синюю виноградинку, задумчиво положила в рот, и Салтан не мог оторвать глаз от ее ярких губ, пока она жевала. – Есть белый свет, и есть темный свет. В белом свете одни силы правят, в темном – другие, и даже я всех тех сил не знаю. В Подземье Кощеевом стоят горы Волотовы, и живут в них волоты – те, что прежде людей землей владели да после под землю ушли.

Салтан кивнул: сказаний о волотах он знал немало.

– И жизнь их идет своим порядком. Солнце днем над землей на конях ездит, ночью – под землей на лебединых крыльях летает, стало быть, когда у вас день, у них ночь.

– А сейчас-то мы в каком свете: белом или темном?

– Сейчас мы на границе меж тем и другим. Куда я выведу отсюда, туда ты и выйдешь. И у них, у волотов, свои порядки заведены, как у людей, свои обычаи, только все наоборот. А есть и такие там чудища, коим никакие законы не писаны, обычаи неведомы. Вышел раз летом, в самый праздник Купальский, князь волотов Мракота из дома, стал свое хозяйство проверять – а лучшего его быка и нету. А виден только след такой, будто змеи огромные проползли. Взял он свою дубину любимую, самую большую, из цельного дуба кряковитого вытесанную, и пошел по тому следу. Шел, шел, до самых темных пещер добрался, куда и ему-то идти было боязно, ибо живет там тьма предначальная. И нашел Мракота в дальней пещере своего быка, а при нем – чудище: выше пояса оно как женщина, а ниже бедер вместо ног – четыре хвоста змеиных. Во времена незапамятные была она богиней и целые народы порождала, а ныне ушла в глуби земные и никто уже о ней и не помнит. Но лицо и телом женским была она столь прекрасна, что позабыл обо всем Мракота и вступил с ней в супружество…

Вообразив это, Салтан ощутил тягу перекреститься, но не посмел шевельнуться, чтобы не отвлечь Медоусу от рассказа. Но все же бросил оценивающий взор на подол ее платья: тонкий шелк обрисовывал человеческие бедра и голени, и видна была небольшая изящная ступня. На душе несколько полегчало.

– Богиня змееногая плод носила чуть не три года, а потом сына родила. Взял его себе Мракота, назвал Тархом, что значит «сильный, могучий, волнующий». А у них, у волотов, в середине лета, на солнцестоянии, нельзя жениться, как вам, людям, нельзя на солоноворот. Родился Тарх к исходу марта, когда земное солнце на лето поворачивает, силу набирает. И потому в своем подземном царстве был он проклят. И сказала Мракоте змееногая богиня: сын мрака рожден для света, в белом свете ему жить. Но чтобы не нарушилось равновесие мировое, другой царский сын должен здесь, в темном свете, его заменить. И призвал меня Мракота, и передал волю супруги своей ужасающей…

Медоуса замолчала, опустила веки, снова взяла Салтана за руку и не отпустила. По ее лицу проносились тени жутких воспоминаний, и Салтан невольно ощутил сочувствие к ней. Она могущественнее всех земных цариц и королев, но и упаси бог от такого могущества и налагаемых им обязанностей.

– Повелела она найти в белом свете дитя, что было бы рождено в нарушение трех запретов и создано для темного света, – снова заговорила Медоуса, не открывая глаз, и ее черные девичьи ресницы трепетали. – Вышла я в белый свет, повитухой обрядилась, нос подлиннее отрастила да на поиски пустилась. – Она открыла глаза, в голосе ее зазвучала приправленная насмешкой жалоба. – Ходила, бродила, все царства-государства исходила… три пары сапог железных сносила, три посоха железных истерла, три каравая железных сглодала – не нашла такого дитяти. Да и поняла: надобно мне сперва сыскать для него родителей…

Медоуса обратила на Салтана доверительный взор и мягко, словно чуть раскаиваясь, склонила голову к плечу:

– Дальше ты знаешь.

Он невольно усмехнулся: так ловко все объяснила, что и не возразишь.

– Но зачем ты, – Салтан взял ее за обе руки и подтянул к себе, – всю эту интригу затеяла: грамоту подменила, Елену с дитем в море спровадила?

– Для того! – Медоуса подалась к нему и почти прижалась к груди. – Родилось дитя для темного света, надобно было его на темный свет переправить! Таких детей не убивают, крови их не проливают. В бочку да в море – самое лучшее средство. Приплыл бы он куда надо – прямиком в Волотовы горы. Ну а мать с ним заодно – она ведь дитя не дала бы. А бояре были и рады – по виду жалели ее, а про себя всяк думал: вот у нас царь молодой опять холостой, глядишь, через годик и моя Анфиска царицей станет.

Она так убедительно это произнесла, что Салтан засмеялся. Медоуса тоже засмеялась, преданно и доверчиво заглядывая в глаза.

– Да Царь Морской мне всю пряжу спутал! Кто же знал, что он тебе обязан и на помощь поспешит! Дочерей своих пошлет, чтобы бочку на сушу вынесли, на остров дикий, да еще и город дитяте подарит, чтобы жил и княжил там! А вырос Гвидон таким молодцом, что Кика, дочка моя, в него влюбилась, захотела его в мужья себе и слушать ничего не стала!

Теперь Салтан разглядел в Медоусе немалое сходство с Кикнидой – те же большие глаза, черные брови-стрелы. Но Кикнида с ее более тонкими чертами была, пожалуй, красивее, зато Медоуса внушала восхищение одухотворенностью и силой своей красоты.

– И раз уж Гвидон наш, Понтарховой добротой, в белом свете княжить стал, я и согласилась дочку за него выдать. Не хочу, чтобы Кикнида за Тархом жила, клянусь тебе Алатырь-камнем! Хочу, чтобы Гвидон ее воротил. Буду помогать. Верь мне, Салтан Салтанович. Я тебе буду другом верным… У меня-то ноги не змеиные!

Медоуса подмигнула, высвободила руки из рук Салтана и положила ему на плечи. К груди его прильнула ее грудь, отделенная лишь тонким, как цветочный лепесток, слоем нежного шелка. Лицо ее придвинулось близко-близко, глаза-звезды заслонили весь свет. Опуская веки, Салтан ощутил на губах горячий поцелуй и ответил, уже ни о чем не думая.

Поднос с угощением исчез неведомо куда, свечи сами собой погасли…

Проснулся Салтан, будучи в пышной постели один. Ставни с окон исчезли, солнечные лучи лились сквозь цветные стекла, падали на персидский ковер, сияли в позолоте на стенной росписи. Его одежда, вычищенная, как новая, была аккуратно сложена на лавке у двери. Оглядевшись, Салтан помотал головой. Ему приснилась ночная беседа с Медоусой? Лучше бы так… Но то, что она рассказала: о встрече князя волотов со змееногой богиней, о рождении Тарха, о том, как Медоуса в облике старой повитухи по прозвищу Бабариха устроила сперва рождение Гвидона, а потом законопатила его в бочку, он помнил очень хорошо. Теперь многое стало понятнее. Но радовали открытия мало. Чтобы Гвидону вернуть жену, придется спуститься в Кощное Подземье и вступить в схватку с порождением змееногой богини…

Наполовину одевшись, Салтан вышел из спальни. В палате, где вчера ужинали, встретил Медоусу: теперь на ней была вышитая голубым шелком белая сорочка и сарафан, того же бледно-голубого, льдистого цвета атласа, с шитой жемчугом широкой полосой серебряной парчи от груди до низа. Улыбнувшись ему, как ни в чем не бывало, она послала его будить Гвидона, а потом указала им путь в баню – там уже все было готово. Невидимые руки истопили печку, поддавали пару, подавали веники. Салтан только надеялся про себя, что эти невидимые слуги – не те три девки, что встретились им по пути сюда.

Когда вышли, уже был накрыт завтрак: и яичница на сале, и каша на молоке, и блины с медом. Медоуса опять не села с ними, но улыбалась и имела вид заботливой хозяйки. Помня ночные приключения, Салтан посматривал на сына не без смущения, но тот, похоже, ночь провел спокойно, ни о чем не подозревал и был полон жажды поскорее тронуться в путь.

– Вот я вам кое-что в дорогу собрала, – будто обычная баба, сказал Медоуса, когда они поели, показывая два простых дорожных мешка. – Скатерти-самобранки нет, но с голоду в пути не помрете.

– Ты обещала что-то для волота, чтобы поменяться, – нетерпеливо напомнил Гвидон.

– Обещала – дам. Держи, удалец.

Медоуса вынула из-за пазухи маленький мешочек красного шелка на золотом шнурке.

– Как дойдешь до Тарха, отдай ему и скажи: Медоуса-Стражница ему шлет поклон и волей своей материнской приказывает – выкуп, ему назначенный, принять, а Кикниду законному мужу воротить.

– Волей материнской? – Гвидон удивился. – Ты, что ли, ему мать?

Словно пол дубовый растаял у Салтана под ногами: да неужели Медоуса и есть та богиня змееногая, только человеком прикинулась, чтобы его к любви склонить…

– Кикниде я мать! – напомнила Медоуса, не дав ему времени облиться холодным потом.

И бросила на Салтана многозначительный взгляд: сам решай, чем с сыночком поделиться.

– Что-то маловат выкуп-то? – Гвидон взвесил мешочек на руке. – Согласится ли он… Кикнида-то моя побольше будет!

– Здесь, милок, такое сокровище заключено, что ни в сказке сказать! – очень искренне ответила Медоуса, и Салтан подумал, что ей, как видно, на самом деле жаль с этим сокровищем расставаться. – Превыше всех богатств земных. Ты подумай, – она лукаво улыбнулась, – может, оставишь сие сокровище себе, а Кика пусть с Тархом живет?

– Да ну ты что! – Гвидон ожидаемо обиделся. – Мне Кика всего дороже, никакие сокровища мне без нее не надобны!

– Ну так ступайте, не мешкайте! – Медоуса вздохнула и устремила на Салтана печальный, сожалеющий взгляд.

Он понадеялся, что печалит ее разлука, а не их будущая участь.

– Увидимся еще… сватьюшка? – Он приподнял бровь.

– Даст бог!

Первой Медоуса вышла из палаты и через несколько переходов вывела гостей на высокое крыльцо. Да уж, это была не та избушка, в которую они вошли ночью, – настоящий дворец из множества зданий и крытых переходов, шатровых пестрых крыш с блестящими бронзой флюгерами, с пузатыми столбами. В частом переплете окошек под резными наличниками блестели круглые стеклышки: золотисто-желтые, зеленоватые, голубоватые, чуть лиловые. Перед крыльцом расстилался широкий двор, по сторонам двора начинался плодовый сад с цветущими яблонями, а впереди были широко раскрытые резные ворота.

Медоуса спустилась с крыльца, пересекла двор и вышла за ворота. Дворец стоял на горке, и от ворот открывался широченный, не хватит глаз, вид: блестящая лента извилистой реки, обрамленная золотистыми песчаными обрывами, с одной стороны – темно-зеленый лес, с другой – пестрые от цветов луга и березовые перелески. На ближних опушках легко было различить белые как молоко стволы веселых берез и янтарно-желтые сосны, а дальше густые леса сливались и казались мягким покровом густо-зеленого мха, одевающего плавные изгибы холмов. Песчаная дорога убегала от ворот, скользила то вверх, то вниз по пригоркам и терялась за горизонтом. Воздух был упоительно свеж и прохладен, напоен запахом смоченных теплым дождем трав, и радуга от того дождя касалась нижним краем дальнего березняка – казалось, ступай, и скоро сможешь тронуть ее ладонью.

Уж не по радуге ли придется идти, мельком подумал Салтан. Но опомнился: им держать путь не вверх, а вниз…

– Вот вам провожатый.

Медоуса вынула из рукава черно-серое птичье перо и подбросило – перо пролетело чуть вперед и зависло над дорогой.

– Ступайте за ним – куда надо, доведет. Бог вам помочь!

Медоуса обняла Гвидона, потом Салтана, украдкой поцеловала его, помахала рукой. Помахав ей в ответ, отец и сын пустились бодрым шагом по дороге. Спустившись до половины холма, Салтан подумал: не оглянуться ли посмотреть – стоит ли еще Медоуса у ворот, смотрит ли вслед? Но не стал. Некое чутье подсказало: не увидит он на холме ни женщины в жемчужно-голубом сарафане, ни самого дворца. Они давно уже не в своем мире, а темный свет не позволяет оглядываться и возвращаться. Здесь можно идти и смотреть только вперед.

И жалеть не о чем: коли суждено, оставленное позади вновь повстречается, как бы далеко от него ты ни ушел.

Шли легко, на дорогу падала тень берез, оберегая от знойных лучей, из глубины леса веяло свежестью. Гвидон был бодр и даже насвистывал. Потом запел вполголоса:

– Эх ты, пахарь! – насмешливо окликнул его Салтан. – Когда же это ты пашенку пахал?

– Да я не пахал. Так, вспомнилось… Это белка наша пела, бывало. Она множество этих песен знала – и веселых, и грустных. Но веселых больше. Как примется скакать, платочком махать, только пятки мелькают – стар и млад засмотрится, заслушается, и всем весело.

Они шли дальше, и скоро Гвидон опять запел:

Потом Гвидон замолчал, будто опомнился, коснулся мешочка на шее.

– Знаешь, бать, – он обернулся к Салтану, – мерещится мне, что тут в мешочке что-то шевелится.

– Шевелится?

– Ну. Иду, а оно как будто копошится…

– Оно живое? Этот выкуп?

– А черт морской его ведает. Я так пощупал – оно вроде яйца какого и твердое. На, сам потрогай.

Гвидон остановился и подал Салтану красный мешочек, висевший на шее. Салтан осторожно взял его в руку. Сквозь красный бархат прощупывался округлый, но чуть продолговатый твердый предмет, гладкий на ощупь, поменее куриного или утиного яйца, а скорее как яичко болотного луня. И – Гвидон был прав: пока Салтан держал мешочек в руке, ему показалось, что яйцо под бархатом вздрогнуло раз и другой.

– То не яхонт, не кольцо – жаро-птицино яйцо! – продекламировал Гвидон, как видно, тут же сочинив.

Салтан усмехнулся:

– Может, и так, да как бы та жар-птица у тебя за пазухой не вылупилась! А то улетит наш выкуп – и поминай как звали!

– Я шнурочки-то попрочнее завяжу! – пообещал Гвидон. – Если и вылупится, то из мешка не улетит.

– А с мешком?

– Тогда и со мной вместе! – решительно заявил Гвидон и сунул мешочек под кафтан.

Они тронулись дальше, и вскоре Гвидон снова пел в задумчивости:

Когда миновал полдень, они присели на низкий ивовый ствол в тени у реки, раскрыли заплечный мешок от Медоусы. Припасы там оказались самые простые: каравай хлеба, пироги с курятиной и кашей, копченое сало, несколько печеных яиц.

– Да уж, это тебе не с царской поварни! – подмигнул отцу Гвидон, однако с молодым задором набросился на еду. – А что, – пробурчал он с набитым ртом, – тетка Ироида и правда так стряпала хорошо?

– Да вроде хорошо. – Салтан постучал печеным яичком о ствол, на котором сидел. Как многие молодые люди, имеющие дело, он дома почти не замечал, что именно ест. – На войне я и таком яичку бывал рад, а как домой воротился, да как узнал, что с вами сделалось, так и вовсе мне белый свет стал не мил, все противно. Любой пирог мне был горек, что кора осиновая…

Они поели, потом немного подремали на траве, пережидая самое жаркое время. Серое перо сидело на стволе у них над головами. Салтан, ночью спавший мало, подремал бы еще, но Гвидон торопил его в дорогу: ему не терпелось добраться до Волотовых гор и вызволить жену. Салтан понимал его – и самому хотелось поскорее покончить со всем этим и к Елене вернуться, – но причин сильно спешить он не видел. От этого края, открытого и прекрасного, до сумрачных Волотовых гор, куда солнце заходит только ночью, было еще очень далеко…

Но вот перо сорвалось с ветки и затрепетало в воздухе, призывая в путь. Салтан снова надел дорожный мешок, Гвидон взял на плечи лук в налуче и колчан со стрелами, и они тронулись дальше. Пересекли широкую, но неглубокую реку по выступающим камням, а на том берегу начинался густой лес – в него и нырнула дорога, сделавшись тропой. Шагая по ней, Салтан оглядывался – не появится ли вновь всадница из тумана или из огня? Но никаких существ, способных к разговору, им за весь день не встретилось – как и человеческого жилья. Зато зверей было немало: то лисица перебежит дорогу, то куница, то заяц. То промчится за елями олень, раз показались два лося, задумчиво жующих хвою. При виде их Гвидон, как выяснилось, страстный охотник, хватался за лук, но Салтан останавливал его – некогда им возиться с добычей, да и много ли они сумеют унести? Как припасы кончатся, вот тогда, а сейчас в мешке еще что-то осталось…

Порой тропа вновь выходила из леса на открытое пространство, и становилось видно, что солнце постепенно клонится к горизонту. Отец и сын шли прямо за ним – на запад, а значит, серое перо вело их в сторону темного света. Они обсуждали: каков туда вход? Салтан вспоминал, что ему об этом известно из сказок:

– Скорее всего, это будет колодец глубокий или просто дыра в земле. Надо будет туда лезть. Но может и другое что оказаться. Дерево с дуплом. Не хотелось бы, чтобы… Может, повстречается нам жаба величиной с быка, или собака, тоже огромная, а в пасти пламя пышет. И скажет: полезайте ко мне в пасть. Придется лезть. Вход на тот свет и такой бывает. Ты смотри, не сробей, дружище.

– Я не сробею… дружище! – Гвидон, усмехаясь не без самодовольства, хлопнул Салтана по плечу.

Тот улыбнулся: хорошо бы. Сынок вышел неробким от природы – да и в кого бы? – но много ли он опасностей видел за свою младенческую жизнь? Даже зимы со снегом – и то не видел.

– Я ж, батя, в бочке родился! – со смехом добавил Гвидон. – Ну, не прямо в бочке, но до нее ничего не помню, мал был. А как стал понимать – вижу, мы в бочке. Мать плачет, говорит, погибель нам, а я думаю, может, нет еще. Слышу, у бочки снаружи волна плещет, играет нами. Я и давай просить: не губи, мол, наши души, выплесни ты нас… Услышали ведь, Понтарховы дочки! Повидаться бы теперь с ними, хоть спасибо сказать…

Вечерело, тьма сгущалась. Снова ощутив голод, Салтан оглядывал окрестности в поисках подходящего места для ночлега. Ни шатров, ни одеял у них с собой не было, но в теплую ночь можно было поспать и под ветвями, лишь бы не дождь не пошел. Однако перо летело вперед, и хотя Салтан обращался к нему с речью, а Гвидон пробовал подозвать свистом, не останавливалось. Может, знало лучше их, где сегодняшний конец пути.

И вот, когда уже лишь холмы рисовались темными громадами на фоне красновато-желтого закатного неба, впереди показался огонек.

– Смотри, там дом! – Гвидон схватил отца за плечо. – Бать, там изба, гляди!

И правда – такой огонек не мог быть ничем, кроме светящегося оконца избы. Первое жилье за полный день пути через край, казалось, незнаемый людьми, и обрадовало, и насторожило. Вокруг избы не имелось ограды – никаких черепов на кольях или ворот из берцовых костей, – и это обнадеживало. Приближаясь и выискивая взглядом дверь, Салтан невольно мечтал: вот бы открыть дверь и снова увидеть внутри Медоусу! Хорошо бы – сразу молодой…

Беспрепятственно они приблизились к двери, и Гвидон постучал. До того им слышался из оконца слабый шум, но теперь он стих. На стук их не было никакого ответа.

– Избушка, избушка! – позвал Салтан. – Нам в тебя лезти, хлеба-соли ести!

Они еще немного выждали, потом изнутри раздался голос: робкий, дрожащий, и, скорее всего, женский.

– Кого это бог несет на ночь глядя?

– Не бойся, хозяюшка! – приветливо ответил Салтан. – Не воры мы, не разбойнички, путь держим… в сторону закатную. Пусти переночевать, мы не обидим.

– Как же вы меня нашли? Кто вам путь указал?

– Медоуса-Стражница в дорогу снарядила и перо дала путеводное.

Стукнул засов, дверь отворилась, стал виден желтый свет лучин внутри.

– Медоуса! – с явным облегчением ответили ими. – Так и сказали бы сразу: Медоуса, мол, прислала… А я-то, дура бестолковая, таких хороших гостей за порогом держу! Заходите, сделайте милость! Да много ль вас? А то у меня тесно…

Наружу высунулась хозяйка – немолодая, но и не старая, средних лет полная женщина. Салтан досадливо крякнул про себя: мало того, что хозяйка была некрасива, так еще и крива на один глаз! Нет уж, эту он к себе в постель не пустит! Девичье ее положение выдавала тонкая засаленная косичка тускло-рыжего цвета, порядком растрепанная.

Впрочем, вспомнил он, вслед за кланяющейся хозяйкой проходя в избу, Медоуса поначалу показалась ему в облике еще худшем. И, не решись он поцеловать сгорбленную и бородатую, что греха таить, старушенцию, не провел бы ночь с молодой пышногрудой девой.

– Как вас, гостюшки, звать-величать? – Хозяйка щурила единственный глаз, стараясь рассмотреть их при лучине.

– Я – Салтан Салтанович, из Деметрия-града, а это… – Салтан взглянул на сына, – приятель мой Гвидон.

– Салтан… Салтанович? – Толстуха попятилась и выпучила на него свой единственный глаз. – Не признала я… впотьмах-то…

– Ты разве меня знаешь?

– Наслышаны… мы… – Хозяйка пятилась, пока не уперлась спиной в стол. – А это, стало быть, сын твой?

Она впилась взглядом в Гвидона, и тот, невольно кривясь, принудил себя поклониться.

– Пристанища, стало быть, ищете? – помедлив, сказала хозяйка и поджала губы, словно ее убогая изба была слишком хороша для царя с наследником.

– Уж не прогони, дай переночевать, – попросил Салтан. – Весь день шли, притомились, а иного жилья, кроме твоей избушки, не встретили.

– Хе! Откуда ж тут взяться другому жилью? – Слова эти, как видно, насмешили хозяйку. – Это мне, горемычной, судьба-долюшка такая выпала… А уж я ли чем провинилась… Одно горе-горькое во всю жизнь и знала, полной ложкой хлебала! Замуж бы кто взял, да кто возьмет, когда у тебя приданого-то два полотенца из дубового поленца да серьги-двойчатки из ушей лесной матки! А года-то и выходят…

– Тебя-то как звать-величать, к… кхозяюшка? – Салтан прервал ее жалобы, грозившие сравняться с морем по бесконечности. Кашлянув, вовремя поправился, поскольку назвать ее красавицей было бы явным издевательством.

– Харитина меня звать… Дадоновна, – пробормотала хозяйка. Помолчала и словно опомнилась: – Вот ведь дура я, стала у голодных и холодных выспрашивать! Располагайтесь, гости дорогие…

Целоваться, к радости Салтана, не предложила. Харитина Дадоновна оказалась не только страховидна, но еще и неопрятна. Мятый сарафан не пойми какого цвета был давно не стиран, засален на груди и на животе, подпоясан криво сидящей вытертой тесьмой. На нем висела тряпка вместо передника, тоже уставшая ждать замены. На земляном полу под ногами хрустел всякий сор, кости, щепки, ошметки не пойми чего. По углам и под лавками громоздились поленья, горшки, целые и битые. С полатей свисало грязное тряпье, на бревнах паутина росла клоками. Вместо печи у нее имелся выложенный камнями очаг посреди пола, сейчас не горящий, над ним висел большущий закопченный котел, кажется, пустой. Тем не менее в избе было жарковато, по круглому, щекастому лицу хозяйки лился пот.

Салтан и Гвидон осторожно прошли в глубину избы – при одной лучине видно было мало что, и они опасались споткнуться. Гвидон держал руку на груди – загадочное яйцо в мешочке задергалось, и он опять подумал: как бы птенец наш не вылупился прямо сейчас.

– Садитесь, гости дорогие. – Харитина сорвала с пояса тряпку и размашисто потерла ею скамью возле стола. – Угощу вас, чем бог послал.

Отец и сын переглянулись и сели. Обоим вспомнились палаты Медоусы, но тут было иное дело. Однако обижать хозяйку отказом не следовало, да и куда деваться? Тьма за узким оконцем уже сделалась непроглядной, а как знать, что творится в этом краю, когда скрывается солнце? Салтан поискал глазами иконы, но красный угол оказался закрыт серой от грязи занавесочкой, и не видно было, иконы там или что другое.

Харитина стала подавать на стол, огромным колобком катаясь к голбцу[2] и обратно. Устав от долгого пути теплым днем, отец и сын первым делом накинулись на квас, передавая друг другу кринку: тот оказался слишком кислым, однако холодным и очень освежал. Напившись, взялись было за еду… но тут хозяйка их не порадовала. Наготовлено было вроде много, но от каши несло гарью, хлеб оказался плохо пропечен и сырой внутри, пережаренная рыба – тощая, костлявая, будто ее собрали из иголок.

– Это что это у тебя, хозяйка… цыпленок такой чудный? – спросил Гвидон, с подозрением рассматривая рубленую жилистую тушку в треснутой деревянной миске.

«Да не крыса ли это?» – с опасением подумал Салтан.

– Это, князь ты мой прекрасный, не цыпленок, а ворона, – пояснила хозяйка. – Кур-то нету у меня, вот и обхожусь, чем бог послал…

Салтан и Гвидон переглянулись, поневоле перекосив лица. Несмотря на голод уставших молодых мужчин, охотников есть ворону не нашлось.

Утолить голод почти не удалось: любое блюдо, за которое гости брались, словно бы противилось попыткам едоков. От досады и хозяйка им казалась еще уродливее, чем была, да и запах застарелой грязи и несвежего белья аппетита не добавлял.

Из вежливости Салтан пытался завести беседу, но Харитина только отмахивалась: сирота я, дескать, горькая, ни отца, ни матери, одна как перст, живу, перебиваюсь… Почему она живет в этом месте и откуда взялась, Салтан спрашивать не решился. Подумал, Медоуса направила их сюда переночевать, а что хозяйку дала такую страховидную… видно, чтобы больше ценили ее собственное гостеприимство.

– Палат каменных да перин пуховых нет у меня, – отвечая его мыслям, сказала Харитина. – На лавках ложитесь, а я уж на полатях.

Она стянула с полатей пару тюфяков – при этом сверху посыпался сор и повеяло затхлым. Развернула – тюфяк оказался в дырах, где свили гнездо мыши, и две или три шустрых твари мелькнули, спасаясь под лавкой. Посыпалось мышиное дерьмо…

– Уж лучше б мы в лесу переночевали, – уныло шепнул отцу Гвидон, пока хозяйка собирала какое-то тряпье, чтобы сделать им подушки. – Чем у этой пухлой мыши… с мышами в обнимку!

– Ладно, поспим да уйдем спозаранку, – ответил Салтан. – Я уже шевельнуться не могу, так устал.

– Да и я… – Гвидон широко зевнул и опять схватился за грудь. – Да тише ты! Это я ему – яхонту моему, жаро-птицину яйцу. Такое, знаешь, бойкое яйцо попалось…

Салтан сел на приготовленный для него тюфяк, моргнул на подозрительные грязные пятна. Но спать уже хотелось неимоверно: ломило во лбу, глаза слипались, руки и ноги одеревенели. Тянуло голову приклонить, хоть куда-нибудь, хоть на кочку…

– Дедушка Сидор… – сквозь зевоту бормотал рядом Гвидон, – гнет бабушку сидя… Уж я сейчас ту бабушку загну – вовек не разогнется…

Салтан сильно вздрогнул, обнаружив, что таки заснул сидя и чуть не клюнул носом себе в колени.

– Кафтан-то сними… дедушка Сидор! – пробормотал он сыну.

– Агаааа! – Зевая во весь рот, Гвидон потащил с плеч кафтан.

На белой сорочке мешочек из красного бархата бросался в глаза, словно кровавая рана. Отгоняя эту мысль, Салтан склонился к вороху тряпок, назначенных быть ему подушкой… и уснул, как умер.

Внезапно проснувшись, Салтан ощутил сразу множество неудобств. Болела голова и спина: лежал он как-то очень жестко, в неудобной позе, вытянувшись, лицом вверх. По глазам метались пятна света и тени. Было отчаянно жарко, по всему телу ползли ручейки пота.

С трудом подняв непослушные веки, он увидел, что изба полна огненного света, но не сразу вспомнил, где находится. Рядом слышалось движение, топот и какой-то гул, похожий на человеческий голос. Салтан попытался встать – и обнаружил, что ему мешают засаленные веревки, плотно стянувшись запястья и щиколотки.

– Что за черт!

Салтан дернулся, с усилием приподнялся… Он лежал на столе – на том самом, за которым пытался ужинать подгорелой кашей и жареной вороной в гостях у толстухи Харитины Дадоновны. И сама хозяйка оказалась совсем рядом. Раскрасневшаяся, так что пот лился градом по круглому полному лицу, выпучив единственный глаз, она взбесившимся колобком скакала вокруг стола, размахивая огромным мясницким ножом, притоптывала и неразборчиво пела диким голосом.

– Эй! – хрипло крикнул Салтан. Не считая веревок и креста на груди, он был совершенно голым, но это его сейчас волновало меньше всего. – Ты что, хозяйка! Сбесилась? А ну развяжи меня!

Но Харитина, не слыша его, продолжала скакать вокруг стола, размахивая ножом, повторяя свою песню. В этой песне Салтан разобрал что-то знакомое.

– Ух, ух! – заухала она, хлопая себя по бокам. – Русский дух сам на ложку садится, сам в рот катится!

– Гвидоооон! – закричал Салтан, пытаясь заглушить эту песню. – Где мой сын, куда ты его дела, жаба переодетая! Если ты его тронула, я тебе все кости переломаю! По одной!

Он напрягся, забился, пытаясь вывернуть руки из веревок, но те, хоть и была повязаны неумело, держали.

– Батя… – донеся до Салтана хриплый, удивленный голос. – Ох ты, черт морской!

Гвидон проснулся от удара в лоб – чем-то небольшим, но твердым. С трудом проморгавшись, успел заметить, как что-то мелькнуло перед лицом – и снова ударило его в лоб. Хотел поднять руку, отмахнуться – не смог, руки почему-то не поднялись.

– Гвидооон! – отчаянно звал хриплый от ярости голос отца. – Где ты? Ты жив? Отзовись!

– Я здесь… Бес перехожий, батя, я связан!

В ответ раздалось рычание, напугавшее Гвидона сильнее, чем зрелище обезумевшей хозяйки с острым ножом в руке.

– Ах ты, тварь!

Бархатный мешочек на груди отчаянно дергался, как будто и в нем какой-то пленник рвался на свободу. Это он и бил Гвидона в лоб, как тот сейчас сообразил. Гвидон спустил ноги с лавки, сел и напрягся, проверяя крепость пут. Салтан, тоже связанный и голый, приготовленный к разделке, лежал на столе, вокруг скакала безумная баба с ножом, и от этого зрелища в жилах Гвидона вспыхнула такая ярость, какой он за собой не знал.

Подняв к лицу связанные руки, он вцепился зубами в путы на запястьях. По зубам его пробежал огонь, засаленные веревки вспыхнули, так что на руках его появились браслеты из пламени. Несколько мгновений – и веревки сгорели, осыпались черными хлопьями гари. Выхватив с пояса нож, Гвидон перерезал путы у себя на ногах и вскочил.

– А ну прочь от отца моего, чертовка кривая!

Не обращая внимания на головную боль, Гвидон вскочил и ринулся на Харитину. Заметив его, она взвизгнула и метнулась прочь. Князь гонялся за ней вокруг стола, но та, несмотря на полноту, оказалась так проворна, что молодой здоровый парень не мог ее догнать. Они бегали по избе, вокруг очага, где уже горел яркий огонь и закипала вода в огромном котле, и толстуха ловко пряталась за облаком пара. Гвидон бросал в нее то ложку, то полено, то горшок – что попадалось под руку, но не мог попасть.

Вот она опять метнулась к столу, занося нож над грудью Салтана; тот, хрипло рыча, изогнулся, пытаясь сползти со стола на пол. Мешочек на груди Гвидона скакал на шелковом шнурке, как бешеная собака на привязи.

– Да чтоб тебя гром побил!

Гвидон сорвал мешочек с шеи метнул в толстуху. На сей раз попал – та повалилась копной, раскинув руки и ноги. Нож выпал из пальцев и откатился в сторону. Гвидон кинулся к Харитине. Она уже пыталась встать и, когда он ее схватил, ловко извернулась и вцепилась зубами ему в руку. Вскрикнув от неожиданной острой боли – это была первая рана, полученная им в жизни, – Гвидон, себя не помня от злобы, подхватил толстуху, поднял на вытянутых руках и запустил головой в котел.

Горячая, почти кипящая вода расплеснулась морской волной – разлетелась по всей избе, брызнула и Салтана на столе, и Гвидона. Рукавом стирая воду с лица, князь невольно облизнулся: вода была соленой, точно как в море.

– Отца моего сварить задумала, жаба! – с трудом выдохнул он. – Теперь сама на корм псам пойдешь.

В котле шла отчаянная возня, тот раскачивался на цепях, как лодчонка в бурном море. Бешеными змеями шипели угли, пара было что в бане. Когда пар несколько развеялся, из бурлящей воды высунулась голова.

– Помогите! – тонким заполошным голосом закричала голова – облепленная мокрыми волосами, неузнаваемая. – Боже святый, Николай Милостивый, Параскева Пятница! Спасите помогите, душеньку мою не губите!

– Ишь, о святых вспомнила!

– Вынь ее, – хрипло велел Салтан. Ему удалось подняться, и он сидел на столе, глядя сверху в котел. – Сдается, я ее знаю. Да и ты тоже.

– Ну… – Гвидон почесал в затылке, убрал растрепанные мокрые волосы с глаз. – Как скажешь, бать.

Он подошел и вытащил из котла… кого-то совсем незнакомого. Это была не толстуха Харитина; тоже женщина, но тощая как щепка и повыше ростом.

– А это что за диво? Откуда взялась? Сколько ж вас там?

Ошарашенный Гвидон заглянул в котел, где почти не осталось воды, но ни Харитины, ни еще кого там не обнаружил.

От огня остались мокрые угли, свет резко упал. Тощая баба тряслась возле очага, обхватив себя за плечи и согнувшись. С насквозь мокрого сарафана и тонкой косы ручьем лилась вода. В темноте сияние Гвидона усилилось, и он рассмотрел, что это девица – помоложе Харитины, с длинным узким лицом, с длинным носом. Оба зажмуренных глаза по виду были здоровы. И что-то он видел в ней знакомое…

– Ты кто такая?

– Ир… Ир… Иро… Ироида я-аа, – стуча зубами, выговорила та. – Ди… Диевна. Тетка твоя, князь Гвидон Салтанович.

– Что ты брешешь? – Гвидон нахмурился, изумленный таким диковинным враньем. – Бать?

– А похожа, – сказал со стола Салтан. – Сына, развяжи меня уже наконец!

Гвидон подошел к столу, огляделся, но брать мясницкий тесак не стал, а вместо этого нашел свой нож. Осторожно разрезал веревки, и Салтан наконец слез со стола, потирая запястья – в яростных попытках освободиться содрал кожу. Сидя на столе, уставился на девку из котла: та сидела у очага, сжавшись в комок, обхватив коленки и уткнувшись в них мокрым лицом. Тускло-рыжие волосы, тоже насквозь мокрые, свисали с плеч сосульками. Поглядев на нее, потом на себя, Салтан принялся искать впотьмах свою одежду.

– Сына, иди посвети!

Гвидон подошел в лавке, куда хозяйка уложила Салтана спать. Тот стал разбирать валяющееся рядом тряпье и снова выругался: кафтан-то он перед сном снял, но сорочка оставалась на нем, и ее безумная баба разрезала, чтобы стянуть с бесчувственного тела.

– Я з-зашью… – услышал Салтан всхлипывающий голос, пока вертел сорочку, не зная, что теперь с ней делать.

Натянув штаны, он набросил на плечи кафтан и подошел к очагу. Мокрая девка, не разгибаясь, приподняла лицо и устремила на него испуганный, виноватый, смущенный взгляд. Дешевый синий сарафан плотно облепил тощее тело.

– Встань!

Даже полуголый, Салтан умел приказать, не повышая голоса, но очень убедительно: сказывался опыт тринадцати лет на троне.

Мокрая девка поднялась, бросая на гневного царя робкие взгляды. С растрепанными черными волосами, с золотым крестом, сверкающим среди темной поросли на груди, уперев в бока сильные руки, с нахмуренными бровями, Салтан был истинно грозен, как повелитель грома небесного, и даже наброшенный на плечи алый кафтан сейчас напоминал крылья из пламени.

– Не погуби, государь-батюшка… – Девка хотела было упасть в ноги, но Салтан движением брови заставил ее замереть. – Не виноватая я… Колдовство, чары черные…

– Ты ведь Ироида? Елены сестра? Повариха?

– Ироида я… Диевна… Свояченица твоя.

– Как сюда попала?

– Да вот как… город исчез, а меня сюда забросило. И сказала мне ведьма-колдунья: коли ты такая охотница пиры готовить, будешь тут сидеть и путников проходящих… на мясо пускать…

– И многих ты уже съела? – ужаснулся Гвидон. – Ты нас ли не пыталась человечиной кормить? Бать, меня сейчас вывернет!

– Никого, князь-батюшка, не съела, Алатырь-камнем клянусь! Вы первые и пришли…

– Тебя заколдовали в это страшилище? Постой!

Салтан движением руки пригласил Гвидона подойти ближе – посветить, другой рукой взял Ироиду за подбородок.

– У тебя оба глаза здоровы! Ты излечилась!

– Излечилась, милостью божьей! – Ироида бросила обиженный взгляд на Гвидона. – А то как куснула меня вредная мошка… а за что? Что я сделала? За мое-то усердие, за умение, за всегдашнее трудолюбие, в прислугу при родной сестре меня определили, да еще и зрения лишили!

– Ладно, ладно! – прервал ее недовольный Салтан. – Завела музыку! Вернемся домой – выдам тебя замуж. Найду боярина какого, вдовца, что поесть любит.

– Правда ли? – Ироида всплеснула мокрыми руками.

– Слово мое царское! Только ты смотри, ворон и лягушек ему не жарь!

– Да разве ж я… – Ироида вспыхнула от радости и даже стала почти миловидной. – Это ж все проклятье мое – всякую дрянь варить, и чтобы ни одно кушанье не удалось, все то недожаренное, то перепеченное… Такая была доля моя, пока не пришел добрый молодец, не избавил меня от горюшка лютого…

– А чем ты ее успокоил-то, сынок?

– Жаро-птицевым яйцом. Под руку попалось…

Вспомнив о яйце, Гвидон отошел от них и стал выискивать его на полу.

– Ничего себе! – охнул Салтан. – Да оно ж разбилось небось!

– Вон! – Углядев красный мешочек среди сора, Гвидон схватил его и осторожно ощупал. – Не! – Он радостно засмеялся. – Целенько мое яичко!

Он снова надел мешочек на шею.

– Оно, бать, меня и разбудило. А то спал мертвым сном…

– Ты нас опоила чем-то, да? – Салтан снова взглянул на Ироиду. – Квас был непростой?

– Ну… – Она потупилась. – Уж больно я на тебя, царь-батюшка, сердце держала досадливое. Сестру нашу младшую ты так отличил, а нас с Варей служить ей заставил. А мы ли были в чем виноваты? Вся вина наша – что приданого сито с обечайкой да веник с шайкой…

– Будет тебе приданое! Уймись только да больше пакостей не твори.

– А давайте спать! – Гвидон широко зевнул. – Умаялся я от таких пиров…

Остаток ночи прошел спокойно. Ироида, переменив платье, залезла на полати и свернулась там, тихая как мышь. Утром поднялась спозаранку и принялась тихонько греметь посудой возле очага. Салтан слышал эту суету сквозь сон, но, поднявшись, оценил усердие свояченицы: не в пример вчерашнему, она наварила хорошей каши, испекла румяные золотистые оладьи. Посуда сделалась почище: простая, деревянная, однако уже не треснутая и не засаленная.

– Вы, царь-батюшка, повремените еще малость, – предложила Ироида, пока они вдвоем с Гвидоном ели. – Рубаху тебе зашью, а то не царское это дело – в рванье ходить.

Она была права: ходить в разорванной сверху донизу рубахе Салтану не подобало, приходилось задержаться. Видя, как Ироида не слишком ловко вставляет нитку в иголку, Салтан вдруг вспомнил и спросил:

– А сестра твоя, Варвара, где обретается?

– Ох, не знаю, государь-батюшка, – вздохнула Ироида. – Люди княжьи уложили нас с ней спать в светелке, а проснулась я уже здесь, одна. Куда ее чары злые занесли – ведать не ведаю.

– Кто же тебе сказал, что будешь людей резать? Кто заклятье наложил?

– Голова лошажья.

– Кто?

– Сижу я, государь-батюшка, в себя прийти не могу. А вдруг засовывается оттуда, – Ироида показала на оконце, – лошажья голова мертвая и человеческим голосом говорит: мол, будешь тут жить, путников на мясо пускать, а как приготовишь пир, явятся к тебе гости, до человечины охочие. Может даже, сказала, замуж кто возьмет – и засмеялась так… по-лошажьи. – Ироида передернулась. – Голос был вроде женский, знакомый даже, только мороз от него пробирал. Потому и знаю, что ведьма-колдунья меня сюда определила.

– Медоуса? – Гвидон нахмурился.

– Ну… – Ироида бросила на него странный взгляд, – видать, она. Не сама же я, государь-батюшка! – Она жалобно взглянула на Салтана. – Разве я б своей волей стала тебя резать, хоть и нанес ты мне обиду горькую…

– Шей давай! – велел Салтан и, позвав за собой сына, вышел из избы.

Сидеть в избы бело скучно, да и унылый вид свояченицы только усиливал его тоску по Елене и досаду от собственных былых оплошностей.

Выйдя наружу, отец и сын немного отошли и растянулись на траве, на склоне пригорка, где стояла изба. Теперь, при свете дня, они рассмотрели то, чего не заметили в темноте: вместо камней под основание сруба были подложены огромные ржаные караваи – похоже, успевшие закаменеть от времени, – а кровля была крыта не дерном и не соломой, а блинами, засохшими и жесткими.

Вид отсюда открывался приятный: петля реки, луг, вдали опять лес.

– в ритме колыбельной запел Гвидон, лежа и опираясь на локоть.

Растрепанные золотистые кудри упали ему на лоб, лицо немного осунулось. Впервые в жизни он остался без женского попечения – до того с ним всякий день была сперва мать, потом жена. Но не мне же его причесывать, подумал Салтан. Пусть сам учится, здоровый вон какой… младенец годовалый.

При этом Гвидон осторожно ощупывал яйцо сквозь мешочек.

– Не треснуло? – спросил Салтан.

– Да вроде нет. Оно такое, знаешь, твердое…

– Может, это и не яйцо вовсе, а камень-самоцвет?

– Камни такими шустрыми не бывают. Оно же шевелится все время. И ты знаешь, – вспомнил Гвидон, – это ж оно меня разбудило. Прыгало и по лбу било.

– Яйца тоже такими шустрыми не бывают. Они лежат себе в гнезде…

– Ох, посмотреть бы, что там за яйцо!

– А что, Медоуса разве говорила, что нам с тобой этого яйца видеть нельзя?

– Нет. – Гвидон задумался. – Не говорила. Напротив того: сказала, что я могу, если хочу, яйцо себе оставить, только тогда мне Кики не видать. На это я не согласный. Но посмотреть – это же не значит себе взять?

– Не значит.

– Посмотрим?

Поколебавшись, Салтан согласился:

– Давай.

Гвидон сел, снял с шеи мешочек. Развязал шелковый шнурок и осторожно вытряхнул содержимое на ладонь…

По глазам ударил золотой блеск, так что оба отшатнулись. Потом снова посмотрели.

– Ого! – Салтан просвистел, Гвидон рассмеялся.

– Вот тебе и яйцо! Батя! – Князь взял диковинку в пальцы. – Ты смотри! Да это ж орех! Точно такие моя белка грызла… Милитриса Кирбитьевна!

– Золотой орех… – Салтан взял у него сокровище.

Орех из чистого золота был заметно крупнее обычного, округлый, чуть заостренный с одного конца, а с другого упрятанный в золотые, плотно сидящие листики. Ровно ничем он не отличался от настоящего, кроме того что был весь из золота, и как ни рассматривали его отец и сын, не нашли ни швов, ни спаек, ни еще каких-то признаков того, что его сделали человеческие руки. Ну или хотя бы нечеловеческие.

– Вот же бесова поделка… Может, отлит он таким, целиковым. Но тогда там внутри ничего нет.

Орех ощутимо дрогнул в руках у Салтана, и тот от неожиданности его чуть не выронил.

– Ну и знатный же изумруд внутри сидит! – воскликнул Гвидон. – С перепелиное яйцо будет! Только я мою Кику на него не променяю, пусть бы он хоть с гусиное яйцо был!

Гвидон упрятал орех назад в мешочек и крепко затянул шнурок. Орех задергался, как живое существо, недовольное неволей, и Гвидон прикрыл его ладонью:

– А ну цыц! Сиди тихо! Сказано – отнести тебя в Волотовы горы и на мою Кику выменять, так мы и поступим. И не пищи!

– Оно и пищит? – изумился Салтан.

– Пока нет. Но пусть и не думает!

Улегшись снова на траву, Гвидон закрыл глаза и задремал – ночью из-за суеты вокруг котла выспался плохо. Салтан не спал, смотрел то на сына, то вокруг, то поглядывал на избушку. Вспоминал хоромы Медоусы: вроде они с ней ночью говорили о сестрах Елены. Что-то она его спрашивала? Жалеет ли он о том, как поступил с сестрами жены? Он сказал, что жалеет, да, мол, где их теперь искать… Ох же и хитрая баба эта Стражница! Салтан покрутил головой. Да ведь она нарочно послала их сюда, к Ироиде. Окажись счастье на стороне одноглазой девки, попали бы они в щи да пошли на солонину. Что это еще за гости ожидались на пир – лучше таких гостей не видеть ни во сне, ни наяву. Так Медоуса отправила их на гибель? Говорила же, что зла им не желает и хочет помочь – обманула?

Или… Медоуса знала, что только одни двое, обидевшие сестер Елены, и могут вернуть им человеческий облик?

Гвидон забеспокоился: стал ворочаться, что-то бормотать, даже слабо отмахиваться. Боясь, что того во сне поедают заживо, Салтан легонько потряс его за плечо.

– Что – от людоедки отбивался?

– Ох, батя! – Гвидон сел на траве, хлопая глазами. – Снилось мне… будто что-то такое яркое мне в глаза бьет, а голос такой: расколи орех, мол, не пожалеешь! Я ему: уйди, мол! А оно опять: расколи орех, говорят! Врешь! – обратился он к мешочку у себя на груди. – Не выйдет по-твоему! Мне тебя не надо, будь ты хоть с гусиное яйцо, хоть с голову овечью! Мне моя Кика нужна, и я тебя в Волотовы горы отнесу и тому Тарху Тархановичу на руки сдам!

Мешочек затрясся; Салтану показалось, он слышит беззвучную, но яростную ругань.

– Экий прыткий изумруд! – засмеялся он.

Из двери избушки показалась Ироида и призывно замахала рукой.

Царь и князь вернулись в избу. На столе уже стояли щи; «Надеюсь, не из лягушек?» – проворчал себе под нос Гвидон, – а зашитая рубаха ждала на лавке. Шов посреди груди, сверху донизу, конечно, был заметен, но все же ее стало можно надеть.

Поев, отец и сын стали собираться в дальнейший путь.

– Пойдете, стало быть, в Волотовы горы? – спросила Ироида. – За царевной вашей лебедью?

– Пойдем, – подтвердил Салтан. – А ты-то знаешь, как тебе отсюда домой выбраться?

– Да уж выберусь как-нибудь, – вздохнула Ироида. – Даст бог, в Деметрии-граде встретимся.

Надев заплечный мешок, Салтан посмотрел на Ироиду с сомнением, но вспомнил, что это сестра его жены, и все же поцеловал ее на прощание. Вода в котле смыла с нее наведенный уродливый облик, исцелила красную опухоль на месте глаза, и когда ее черты перестали кривить досадливая обида и завистливая злоба, они стали почти приятными. Может, тот боярин еще и рад будет…

– Вы, вот что… – Ироида, польщенная, смущенная и взволнованная, поспешила за ними к порогу. – Вы того… Тилгана берегитесь.

– Это еще кто? – Гвидон, уже было взявшись за дверное кольцо, в удивлении обернулся.

– А ты и не знаешь? Это ведь тесть твой.

– Тесть? – Гвидон так удивился, как будто ему сказали, что у него есть собственный дворец на дне моря. – Какой еще тесть?

– Ну, отец твоей Кикниды-царевны. Тилган-чародей. Ты ж его видел… и подстрелил даже.

– Подстрелил? – Изумленный Гвидон сделал пару шагов назад к ней. – Не стрелял я никакого тестя! Я его и не видел-то никогда. Батя, что это за…

– Коли у Кикниды обнаружилась мать, – напомнил ему Салтан, – так должен быть где-то и отец.

Гвидон задумался. До недавнего времени Кикнида была в его глазах таким особенным существом, какое не меряют человеческими мерками; в родителях и прочей родне она так же не нуждалась и не могла ее иметь, как любая из звезд небесных. Он еще не свыкся с мыслью, что Медоуса – мать его возлюбленной супруги, а значит, его теща, как тут еще какой-то тесть обнаружился!

– Муж Медоусы? – спросил Салтан, про себя отметив: на днях мужа дома не случилось, а жена времени даром не потеряла.

– Ты видел его, – напомнила Гвидону Ироида. – Когда на остров свой впервые вышел и Кикниду повстречал.

– Я… – Гвидон наморщил ясный лоб, вспоминая, потом в изумлении распахнул глаза: – Коршун тот, что ли?

– Может он и коршуном явиться. Ему и не то еще по силам.

– Но он же умер… Я его подстрелил, Кика в море утопила…

– Это он только вид показал, что умер. Его так просто не убьешь.

– Но постой! Он же с Кикой дрался! Сам ее погубить хотел! Она мне так и сказала: ты мне жизнь спас! Да, про чародея тоже сказала, это верно. Это что же – он ее отец, и он ее сгубить пытался?

– Может, не хотел, чтобы она тебе помогала? – сказал Салтан.

И поймал взгляд Ироиды: она смотрела, как на дурачка, как на наивное дитя недогадливое.

– Что?

– Может, и так, – вздохнула Ироида. – Где мне их судить? Мое дело – горшки да скалки. Но вы остерегайтесь… Медоуса вам свою волю сказала, а у Тилгана-то своя воля имеется…

– И он не захочет, чтобы Кикнида вернулась? – спросил Салтан.

– Не ведаю я его желаний. Вы только поосторожнее…

На том отец с сыном и попрощались с Ироидой. Черно-серое перо все это время сидело над дверным косяком, а теперь, когда он и вышли со всей своей поклажей, сорвалось оттуда и полетело над тропкой, вниз по пригорку, назад к дороге. Гвидон живо устремился за ним, а Салтан, отойдя на несколько шагов, обернулся и еще раз помахал Ироиде.

– Ух тыыы… – Гвидон замер, ухватился в изумлении за шапку на голове и так застыл, во все глаза глядя вперед.

Расставшись с Ироидой, отец и сын весь остаток дня шли по дороге через луга и перелески. Однажды остановились и раскрыли заплечные мешки; к удивлению и удовольствию, припасов там снова было достаточно, будто их собрали только сейчас, и даже хлеб не зачерствел. Поев, пустились дальше и шли до самого вечера. Скоро луга сменились еловым бором, и конец дня путники шли сквозь зеленый сумрак с запахом хвои, смолы и влажноватого мха. Гвидон пел вполголоса, как бы для себя, а Салтан, вспоминая Ироиду, с беспокойством думал, не встретится ли им в конце этого дня еще одна избушка, где коротает одинокие дни еще одна обиженная одноглазка – Варвара Диевна, неутомимая ткачиха.

Издали било в глаза красное закатное небо. Бор кончился, и оба остановились, потрясенно разглядывая открывшийся вид. Далеко-далеко, на самом горизонте, громоздились горы. Железно-серые, с острыми гранями, они напоминали сидящих великанов, а иные, самые высокие – окаменевших исполинских воинов в островерхом шлеме. Гладкие каменные лица ничего не выражали, но так легко было представить, как отроются глаза на сером склоне, как дрогнет гора, как посыплются камни и земля, как спящий исполин медленно распрямится, встанет во весь рост, поднимет вооруженную каменной дубиной руку… Между вершинами белели озера тумана, а над ними разливался багрянец заката. Еще выше, полосами перемежаясь с красным, проступала густая темная синева, постепенно переходя в глухую тьму, как будто и на небе тоже продолжалась та темная великанья страна.

– Это ж Волотовы горы, да? – Гвидон обернулся к отцу.

– Похоже на то. Коли сюда перо нас привело, сюда нам и надо.

Они еще постояли, разглядывая горы и прикидывая свой предстоящий путь. Отсюда казалось, что идти до Волотовых гор придется много дней.

– Смотри – дорога опускается, – заметил Салтан. – Как подойдем, они еще больше окажутся.

От той опушки, где они стояли, уже было видно, что дорога идет по склону вниз. Горы стояли ниже того края, который они уже прошли, а значит, им предстояло спускаться, удаляясь от неба и светлого мира людей. С более близкого расстояния эти горы, надо думать, и вовсе заслонят небеса.

Сегодня идти дальше не стоило. Собрав сухих сучьев, отец и сын развели костер и устроились под елью, сделали лежанки из еловых лап. Салтан колебался, стоит ли им спать обоим одновременно или лучше по очереди нести дозор. Ничего опасного они за весь день не приметили, но это не значит, что опасностей нет.

– У нас вот какой сторож имеется! – Гвидон показал мешочек. – В теткиной избе яйцо наше… то есть орех золотой меня же разбудил. Пусть и теперь посторожит. Слышишь, Орех Орехович! – обратился он к мешочку. – Сделай милость, постой на карауле, пока мы будем спать. Тебе целый день спать можно, пока мы идем, тебя несем. Теперь твой черед, так по-честному!

Салтан не сдержал ухмылки, глядя, как его сын разговаривает с золотым орехом, будто с живым, да еще и разумным существом. Однако тот и правда был куда более живым и разумным, чем положено орехам, хоть простым, хоть золотым. Помедлив, орех дрогнул, что следовало понять как неохотное, но все же согласие.

Поев, притушили костер и легли спать. Гвидон заснул мгновенно, как уставшее дитя. Салтан еще какое-то время ворочался, прислушиваясь к звукам леса. Саблю он на всякий случай держал под рукой. Но ничего опаснее, чем крики вышедших на охоту сов, он не услышал и постепенно задремал. Однако полностью расслабиться не мог и несколько раз просыпался, прислушивался к звукам ночного леса. Усталость тянула в сон, настороженность не пускала, и Салтан впал в некое смутное состояние, на грани сна и яви. Ему казалось, что он вовсе не спит, мысли были ясными, однако тяжелые веки не поднимались, пошевелиться было нельзя. И, прямо сквозь веки, он как будто видел, что у погасшего костра сидит кто-то… Не Гвидон, кто-то незнакомый. Просто сидит, иногда оглядывается по сторонам. Присутствие чужака на расстоянии вытянутой руки должно было бы напугать, встревожить, однако от этой темной малоподвижной фигуры веяло покоем. Это не враг, это сторож, стерегущий наш сон – Салтан сам не знал, откуда у него эта убежденность. Однако под этой охраной он успокоился и наконец заснул крепким сном, несущим отдых телу и уму.

Утром они поднялись среди прохладного тумана, пока солнце еще не встало. От ночного сторожа, само собой, у костра не осталось ни малейших следов. Умылись в лесном ручье, несущем прозрачные желтоватые воды по торфяному ложу среди мха, вновь поели печеных яиц и хлеба с салом из мешка.

– Ничего тебе не снилось? – между делом спросил у сына Салтан.

– Вроде не… – Гвидон замер с куском хлеба в зубах, вспоминая. – А знаешь, снилось. Как будто вот тут рядом сидит кто-то и нас стережет. Я было хочу проснуться, открыть глаза, поглядеть на него – а не могу. А оно потом руку ко мне протягивает, по волосам гладит… Ласково так… Спи, дескать, не тревожься…

Салтан покрутил головой. Кто это был? Добрый лесной дух? Какой-то посланец Медоусы? Лукавая чародейка, конечно, не была с ними вполне откровенна, но ведь поклялась Алатырь-камнем, что зла им не желает и будет оберегать…

Покончив с едой, отец и сын пустились по тропе дальше – вниз, в широкую долину, ведущую к Волотовым горам. Быстро светлело, туман вокруг рассеялся, проглянуло солнце, но горы вдали оставались такими же сумрачными, словно их серых склонов солнце не решалось коснуться. Само небо над ними было иным – серым, мрачным, давящим. Вид их внушал тревогу, и даже Гвидон, посматривая туда, то и дело невольно касался мешочка на груди – сокровища, которое должно было обеспечить им успех этого похода.

И все же странно, думал Салтан: неужели тот Тарх Тарханович, то есть Мракотович, сын змееногой богини, сам не свой до изумрудов в золотой скорлупе и отдаст взамен и Кикниду, и весь город с ней в придачу? Не обманула ли их Медоуса и в этом? От этой мысли в груди холодело. Она ведь клялась, что сама желает возвращения своей дочери в белый свет.

Шли вдоль того же ручья; сбегая вниз по склону, поток ширился, тропка из песчаной стала каменистой. Через полдня ненадолго остановились поесть и тронулись дальше.

– Эй, эй, ты чего? – вдруг услышал Салтан.

Гвидон придерживал рукой мешочек – а тот дергался и прыгал так яростно, что это было видно даже через кафтан.

– Ишь, расплясался! – прикрикнул Гвидон на мешочек. – Ужо я тебе! Сиди смирно, тебе ночью опять сторожить! Спи давай!

И запел свою колыбельную:

Салтан усмехался: не дождался Гвидон от Кикниды детей, пусть пока на орехе упражняется. Вздохнул: ему самому тоже не привелось укачивать сына, тот вырос без него – в бочке засмоленной. Ну да какие наши годы, утешал себя Салтан. Хоть он и чувствует себя, глядя на это взрослое дитя, каким-то старым и мудрым, ему же всего двадцать лет! А Елене и того меньше. Вернутся они в Деметрий-град, еще семерых детишек заведут…

Отвлекшись, Салтан не заметил, как из-за вершин ближнего леса стрелой вылетела громадная темная тень – и пала прямо на Гвидона. Раздался крик – едва успев поднять глаза, Салтан не увидел сына, а увидел лишь, как громадная хищная птица падает к дороге, подняв крылья и вытянув вперед лапы с растопыренными когтями. Птица была огромна – в человеческий рост. А ее добыча – это он, Гвидон!

Вскрикнув от неожиданности, Салтан рванул саблю из ножен. Его и сына разделяло лишь несколько шагов – ему ударил в лицо порыв ветра от крыльев огромной птицы, – но собственные движения казались очень медленными, словно он вязнул в меду. Так бывает в дурном сне, когда надо бежать, спасая свою жизнь, а руки и ноги не то каменные, не то ватные, и не слушаются.

Напав на Гвидона спереди, огромный черный коршун ударил его ногами в грудь и опрокинул на землю. Салтан ясно видел его серовато-бурые перья, желтые лапы с загнутыми черными когтями и раздвоенный хвост – а размах крыльев превышал сажень, длину его собственных раскинутых рук. Желтые круглые глаза были выпучены и горели яростью, серые перышки на голове топорщились, длинные перья на концах крыльев напоминали растопыренные пальцы. Гвидон, лежа на спине, молотил руками и ногами в воздухе, кричал, пытаясь отбиться, но коршун впился когтями ему в грудь и рванул вверх.

Он хочет его унести! В ужасе Салтан наконец справился с непослушным телом, подскочил и ударил саблей по крылу. Коршун издал яростный крик, полетели по ветру перья, на дорогу брызнула кровь. Но враг не сдался – отмахнулся крылом от Салтана, мощным ударом отбросил его на несколько шагов, и снова сделал рывок. Салтан, с трудом устояв на ногах, опять метнулся к коршуну, занося саблю, а тот вдруг взмахнул крыльями, так что от мощного порыва ветра у Салтана волосы отлетели и полы кафтана затрепетали, – и взмыл над дорогой. В когтях его были зажаты клочья от голубого Гвидонова кафтана и белой сорочки.

– Мешок! – кричал Гвидон, лежа на дороге и пытаясь встать. – Орех! Он унес! Орех!

Вскинув голову, Салтан смотрел, как коршун разворачивается над ними, набирая высоту; сверху еще летели обрывки перьев, но ясно было видно, что в когтях пернатого разбойника зажат мешочек красного бархата на золотистом оборванном шнурке.

Так злодею не Гвидон был нужен, а мешочек! Золотой орех!

– Ах, чтоб тебя громом побило! – в бессильной ярости выдохнул Салтан.

Гвидон тем временем извернулся, встал на колени и схватился за лук. Тот вдруг оказался уже натянут, хотя носят его со снятой тетивой; еще миг – в руке Гвидона появилась стрела. Еще пока Салтан только высмотрел мешочек в когтях у коршуна, Гвидон наложил стрелу, прицелился и выстрелил.

Салтан видел в этом лишь жест отчаяния и вовсе не ожидал, что можно попасть – с такой скоростью, из такого неудобного положения, да еще и по птице, которая явно такая же простая птица, как Медоуса была простой повитухой с волдырем на носу. И тут же Салтан изумленно вскрикнул: наконечник стрелы вспыхнул огнем, она прочертила по воздуху ясно видимую линию. Коршун резко качнулся в воздухе, серо-бурые перья посыпались дождем, развеиваясь над дорогой и ближними зарослями, – стрела пробила ему крыло!

Коршун бешено забил крыльями, пытаясь удержать высоту – мешочек вырвался из его когтей и красной каплей крови полетел к земле. С яростным криком коршун извернулся, попытался снизиться и снова его схватить, но Гвидон, не мешкая, выстрелили снова и опять попал – стрела вонзилась коршуну в грудь. Салтан в ужасе ожидал, что сейчас этот демон в перьях рухнет прямо им на головы – но нет. Сила удара отбросила коршуна, но он удержался в воздухе и, не то летя, не падая, скрылся за вершинами леса.

А Гвидон уже несся по дороге, чтобы подобрать мешочек. Проследив за ним взглядом, Салтан снова охнул. Коршун порвал завязки мешочка, и еще в полете золотой орех оттуда выпал. Сияющей звездой он промчался по воздуху… и упал на крупный серый валун, торчавший близ тропы. Ударился о камень, со звоном отскочил…

Пытаясь спасти его, Гвидон нырнул вперед, словно рыбкой в воду. Поймал орех в воздухе, а затем, сомкнув ладони, рухнул вместе с добычей на укрытую мхом каменистую землю.

Салтан еще раз оглянулся на лес, но там все было тихо, коршун исчез. Царь кинулся к сыну.

– Ты цел? Сильно он тебя порвал? Ты расшибся?

Гвидон лежал лицом вниз, плотно сомкнув ладони. Салтан бросился рядом с ним на колени.

– Сынок! Ты жив?

Взял его за плечо, перевернул. Гвидон, весь в пыли, лежал с крепко зажмуренными глазами. Вдруг руки его задергались сами собой. Открыв ошалелые глаза, он сел. Даже Елена сейчас с трудом узнала бы своего прекрасного сына – чумазый, без шапки, со спутанными тусклыми от пыли волосами, с оцарапанным о землю лбом и подбородком. Но еще хуже пришлось его одежде – из кафтана и рубахи на груди были вырваны большие куски, на сорочке краснела кровь – когти коршуна оставили глубокие царапины.

– Лешачья матерь! – охнул Салтан.

Ему случалось на войне видеть раны и похуже, но Гвидон, его волшебное дитя, был не из тех, кто предназначен проливать кровь и переносить страдания.

– Ничего, бать! – ошарашенно бормотал Гвидон. – Я его поймал. Поймал… Все путем.

Сидя на земле, Гвидон осторожно раскрыл ладони. У Салтана похолодело в груди – он же видел, как орех со всего размаху ударился о камень. Достаточно ли он прочен, чтобы уцелеть?

Оба охнули: по боку ореха, лежащего в грязных ладонях, протянулась черная трещина. Из трещины ударил яркий изумрудный свет. Орех затрясся в руках Гвидона, трещина потянулась дальше, как будто неведомая сила распирала скорлупу изнутри. Опомнившись, Гвидон попытался сжать его, но орех выскочил из его ладоней на дорогу, чуть прокатился… исчез во вспышке зеленого света, такой яркой, что отец и сын разом зажмурились.

А когда спешно открыли глаза, то не сразу поняли, что видят. Орех исчез. Вместо него на каменистой земле перед ними лежало что-то небольшое, похожее на клочок меха цвета рыжей сосновой коры…

Протерев глаза и проморгавшись, Салтан наконец настолько прошел в себя, чтобы осознать – это…

– Белка… – пробормотал Гвидон. – Гляди, бать…

Как будто Салтан сейчас мог глядеть на что-то другое. Перед ними лежала белка – обычный с виду лесной зверек. Только лежала она, почти как человек, на животе, раскинув в стороны все четыре лапы и уткнувшись мордой в землю.

– Эй… белочка! Ты живая?

Гвидон осторожно потрогал пальцем ее спину. Белка пошевелилась и села. Салтан все еще не верил своим глазам: она сидела на земле, как человек, вытянув задние лапы, так что ему видны были ее розовые пятки. Передними лапами она обхватила голову, потерла морду. Потом подняла голову и взглянула на замерших людей. Белка была по виду обыкновенная – рыжая, с белой грудкой, с кисточками на ушах. Но глаза ее, не в пример обычным, были не черными, а словно два живых изумруда. Однако общий вид был не блестящий: слипшаяся тусклая шерсть, дрожащие лапы, помятые кисточки выдавали огромную усталость.

– Это же белочка моя… – прошептал Гвидон. – Милитриса… Кирбитьевна… Откуда ж ты взялась, родная?

Белка поднялась на лапы и широкими, хотя и тяжелыми прыжками устремилась прочь. Отец с сыном от потрясения могли лишь проводить ее глазами. Но ушла она недалеко – только до ручья, а там опустила морду в воду и стала жадно пить. Пила и пила, потом села и стала умываться, отчищая шерсть.

Салтан тронул за руку ошеломленно наблюдавшего за ней Гвидона и показал на прежнее место. Когда белка поднялась, стали видны две половинки золотой скорлупы – пустые.

Вот каким оказался «птенец жар-птицы» или даже изумруд величиной с перепелиное яйцо!

Оба встали на ноги и тоже, пошатываясь, направились к ручью. Белка, завидев их, отодвинулась на несколько шагов, но не убежала, а продолжала яростно чистить лапками за ушами. Сняв кафтаны, мужчины умылись и попили воды. Гвидон с тоской озирал лохмотья у себя на груди. Даже окажись здесь Ироида с иголкой, зашить не получилось бы – вся грудь в клочья. Салтан велел ему снять это безобразие и осмотрел раны: когти коршуна оставили с десяток глубоких кровоточащих царапин. Взяв один лоскут от сорочки, Салтан намочил его в ручье и промыл раны. Перевязать бы – да чем? Только если остатки сорочки, уже почти негодной, на повязки изорвать.

Пока они с этим возились, белка закончила с умыванием и ускакала в лес. Вскоре Салтан ощутил, что его дергают за рукав. Обернулся: белка, стоя на задних лапах, передними протягивала ему несколько широких зеленых листьев. Салтан в удивлении поднял брови, а белка взяла в пасть конец одного листа и показала, будто жует, а потом прикладывает к царапинам на груди Гвидона.

– Это она нам целебное зелье какое-то принесла, – сообразил Гвидон. – Только надо разжевать, а потом приложить.

Белка закивала.

– Так ты что… Милитриса Кирбитьевна, разумом владеешь? – спросил Салтан.

Белка выразительно посмотрела на него своими изумрудными глазами, сжала лапу в кулачок, выразительно постучала себе по голове и отошла.

– Это она сказала, что я дурак, да?

– Я тоже не знал. Раньше-то она только песенки пела. Эй, Милитриса Кирбитьевна! Может, споешь нам что-нибудь?

Белка окинула их обоих оценивающим взглядом, потом вскочила на камень у воды – пышный рыжий хвост мелькнул языком пламени, – встала на задние лапы, притопнула и запела:

Голос у белки был совершенно человечий: звонкий, девичий, выразительный; он вился ласковым ветерком и лился прозрачными струями, играл искристой росой. Полураздетые, с мокрыми лицами и волосами, Салтан и Гвидон зачарованно слушали: как пташечку не могли ощипать, не могли сварить, не могли съесть… Царь в это время задумчиво жевал листья для примочки сыну, и, вдруг опомнившись, подумал, что за этим занятием очень напоминает сосредоточенного барана. Однако становилось ясно, почему о белке шла слава по всему свету белому. Чудо уже то, что белка поет – но еще как поет!

Закончив, белка молодецки притопнула и прямо уставилась на двоих слушателей: вы что-нибудь поняли?

– Это она хочет сказать, что пташечку борзую мы того… не убили? – догадался Гвидон. – Что этот черт пернатый еще воротится?

Белка кивнула и сделала крохотной ладошкой знак: молодец, мол, соображаешь!

– Спасибо, Милитриса Кирбитьевна, потешила! – опомнившись, поблагодарил Салтан.

Пока белка пела, они отдышались, пришли в себя и опомнились. Даже кровь из глубоких царапин Гвидона уже не текла, а только сочилась. Салтан потянул ему на ладони разжеванные в кашицу листья, и тот, слегка скривившись, послушно растер по царапинам. И еще раз сморщился: защипало.

– Экие мы с тобой богатеи! – хмыкнул Салтан, глянув на кучу окровавленного белого и голубого тряпья, еще недавно бывшего княжеским нарядом для пира. – Владели царствами-государствами, а теперь у нас на двоих один целый кафтан и одна чиненая рубаха! Теребень кабацкая, голь перекатная как есть!

Белка откровенно захихикала. Гвидон протянул к ней руку, она резко отпрыгнула.

– Но это что же, – упоминание о царствах навело Гвидона на мысль, – это ее мы должны были Тарху тому Тархановичу отнести?

Белка закивала, но при этом ощерилась.

– Это ты была бы выкупом? А коршун… он пытался тобой завладеть, чтобы мы без выкупа остались?

– Мы и так остались без выкупа, – сказал Салтан. – Золотого ореха у нас больше нет.

– Так она есть!

Белка зашипела, еще отпрыгнула и выставила маленькие кулачки, будто вызывала на бой. Выглядело это потешно, однако Салтан ее понял.

– Ты не хочешь, чтобы тебя несли к Тарху?

Белка изо всех сил замотала головой.

– Уж не силой ли тебя в тот орех закрыли?

Это белка подтвердила.

– Медоуса? Это она хотела тебя к Тарху отправить?

Получив кивок, отец и сын переглянулись. Отчасти стало понятно, в чем ценность выкупа, почему Медоуса сказала, что от сего сокровища все богатства земные родятся: белка, способная из обычных орехов делать золото с изумрудами, и впрямь стоит немало. Вернув ее себе, Гвидон получил назад не просто одну из лучших своих диковин, но и возможность со временем – когда нагрызет побольше, – заново построить город на том же месте. Всего-то дела: купить на торгу орехов пару возов…

– Нет. – Когда Салтан сказал ему об этом, Гвидон подумал и решительно потряс головой. – Мне моя Кика нужна, а город тот… пусть Тарх забирает.

– Ну и как же теперь быть?

Отец и сын переглянулись, в глазах у каждого читался вопрос. Попробовать поймать белку, посадить в мешок… В прежний она не влезет, но можно соорудить мешок из обрывков Гвидонова кафтана. И все-таки донести выкуп до места?

Белка ясно читала их мысли: опять выставила кулачки и в придачу оскалила зубы. От вида этого бойца тянуло в смех, но Салтан покачал головой. И белка тоже – живая тварь, нельзя ее силой к волотам тащить!

– Как же быть-то? – спросил Гвидон.

Салтан только вздохнул и покачал головой.

– Ладно, Милитриса Кирбитьевна! – обратился к белке Гвидон и протянул к ней руку. – Не потащим мы тебя к Тарху силой. Вот только как быть теперь, не знаю. Как мне жену мою выручать без выкупа? Не подскажешь?

Белка смерила его пристальным взглядом, потом все же скакнула ближе и осторожно положила свою крошечную лапку на его ладонь.

В этот день Салтан решил дальше не ходить и устраиваться на ночь: и то дело шло к вечеру, а Гвидону после драки с коршуном стоило отдохнуть.

– Да и где теперь наше перо путеводное? – вспомнил Салтан и прошелся по дороге. – А вот… нет, не то. Батюшки-светы! Господь Вседержитель! – Он окинул взглядом землю перед собой. – Да тут этих перьев теперь видимо-невидимо!

Шагов на сорок вперед и по краям дорога была усеяна перьями – теми, что в битве потерял коршун. Были они такого же серо-бурого цвета, как и подаренное Медоусой. Гвидон тоже походил туда-сюда, набрал с десяток перьев, похожих на прежнее, но ни одно, будучи подброшено, лететь не желало, все падали обратно на землю.

– Постой! – Салтан, держа в руке три-четыре пера, пытался узнать нужное. – Сама их птичья матерь не отличит. Я вот что подумал – а не того ли коршуна перо и было?

Белка, сидя свесив задние лапы, на том самом камне, о которой разбился золотой орех, покивала головой.

– И это был Тилган? – спросил у нее Гвидон. – Тетка Ироида говорила же: Тилгана, мол, берегитесь. Но про орех ничего не сказала.

– Могла не знать. – Салтан посмотрел на лес, за которым скрылся подбитый коршун. – Ты не узнал его?

– Вроде похож. – Гвидон нахмурился, вспоминая первый день своей взрослой жизни. – Но я его тогда издали видел, они с Кикой над морем носились. Тогда я его подстрелил, теперь опять вот…

– Не всякому удается с тестем поладить! – Салтан усмехнулся и сочувственно потрепал сына по плечу.

Собрав хвороста, они разожгли костер и сели поесть. Предложили и белке. Та осмотрела припасы, взяла кусок хлеба и стала деловито грызть. Отец и сын внимательно наблюдали, но хлеб золотым не стал: видимо, ее чудоносная сила касалась только орехов.

– Эх-хе-хе! – Гвидон еще раз попытался запахнуть кафтан, но тот так и висел лохмотьями на груди. – Ты, Милитриса Кирбитьевна! Умна ты, не в пример другим белкам, может, и шить умеешь?

Белка посмотрела на него, потом выразительно протянула к нему передние лапки, растопырив пальчики с черными коготками.

– А что? – ответил Гвидон. – Руки у тебя не хуже моих! – Он растопырил собственную пятерню.

Белка постучала крохотным кулачком себя по голове и свернулась клубочком.

– Свойство белочка имела – говорить она умела… – пробормотал Гвидон.

– Что? – Салтан поднял глаза от огня.

– Да так… сам не знаю, откуда всплыло. Да и не умеет она говорить. Умела бы – может, подсказала что. Как теперь к Тарху идти, а, бать? Без выкупа… Не назад же к Медоусе возвращаться?

Да и сумеем ли мы вернуться, подумал Салтан. Это не белый свет – если просто идти назад, даже по собственным следам, не так уж обязательно, что придешь в то же место, из какого уходил. Того дворца, где их укладывали на пуховые перины, может, и не существует уже.

– Да и наряден я теперь! – Гвидон еще раз попытался уложить лохмотья на груди. – Такому голодранцу я бы сам жену не отдал.

– Тише! – Салтан вдруг вскинул руку, не отрывая глаз от опушки.

Гвидон проследил за его взглядом и тоже подобрался, протянулся к своему луку. Салтан взялся за саблю. Какое-то движение рядом отвлекло его взгляд: белка вдруг подпрыгнула, как подброшенная, заметалась по площадке возле костра, потом юркнула за спину Гвидону и забилась куда-то в камни и мох.

От опушки к ним приближалось нечто темное, ростом с человека. В руках Гвидона мигом оказался лук с наложенной стрелой, наконечник засиял огненным светом. Салтан отметил это краем глаза и снова мельком подумал: что же это такое? Его сын не просто светится в темноте, но еще и зажигает одним касанием самые обычные железные стрелы!

Еще не совсем стемнело, и, когда гость из леса приблизился, стало можно кое-что рассмотреть. Это оказалась женщина – молодая, стройная, в темном сарафане, кажется, зеленом, с густой копной распущенных темных волос. Остановившись шагов за сорок, она поманила их рукой.

Гвидон переменился в лице и встал; вид у него сделался очарованный.

– Кика… – прошептал он.

Салтан вздрогнул и вгляделся. Не так уж хорошо он успел узнать свою чудесную невестку, но сходство и впрямь имелось: высокий рост, стройная фигура, длинные темные волосы… Только лицо в сумрачных тенях было трудно рассмотреть.

– Кика! – крикнул Гвидон и подался вперед.

Девушка приложила палец к губам, призывая к тишине, и, снова поманив за собой, сделала несколько шагов назад к лесу.

– Сын… – предостерегающе шепнул Салтан.

Откуда Кикнида могла взяться здесь, когда они еще и до Волотовых гор не дошли?

– А вдруг это правда она? – Сбивчиво дыша от волнения, Гвидон впился глазами в темную фигуру. – А вдруг обманула Медоуса? Я в тот раз бился с коршуном – она пришла, теперь я коршуна подстрелил – она опять… Может, она не у Тарха, а у чародея того в плену была, а теперь освободилась?

– Тогда почему не подойдет к нам?

– Может, не может? Чары на ней какие?

Темноволосая девушка тем временем скрылась в чаще. Не вынеся этого, Гвидон кинулся за ней почти бегом, и Салтану не оставалось иного выбора, кроме как последовать за ним.

Они ворвались в лес, налетели было на кусты, но свет Гвидона в темноте усилился. Среди белых берез впереди мелькала одна темная, живая, все время попадая в лучи луны, как будто та нарочно ее выцеливала.

– Вон она!

Они шли через негустой лес, следуя за темной фигурой; время от времени девушка оборачивалась и снова манила за собой. И как ни старались двое молодых мужчин ее нагнать – только запыхались, а не приблизились ни на шаг.

Открылась большая поляна, на ней дом – весьма просторный и внушительный, сколько удалось разглядеть в полумраке, сложенный из громадных каменных глыб. Никакой ограды вокруг него не было, в продолговатых низких оконцах виднелся свет огня внутри. Девушка подошла к арочной двери в каменном обрамлении, еще раз обернулась, поманила, потом вошла в дом, гостеприимно оставив дверь открытой настежь.

Изнутри лился довольно яркий свет, видно было трепетание огоньков.

– Пойдем! – твердо сказал Гвидон. – Если это Кика, я должен…

Держа наготове обнаженную саблю, Салтан вошел первым и огляделся. Дом был очень велик, всех углов от входа и не разглядеть. Высокую кровлю подпирали столбы из бревен с грубо обрубленными сучьями – казалось, деревья продолжают расти. Вся утварь была срублена тяжелой и грубой, из черных, неошкуренных еловых бревен. Скамьи – расколотые пополам стволы плоской стороной вверх, поставленные на полукружья толстого древесного спила. На полу, на стенах, на всех лавках виднелись звериные шкуры: волчьи, медвежьи, рысьи, оленьи, кабаньи. Головы зверей украшали стены, и было этих голов несколько десятков – знать, хозяин знатный охотник. Ниже шли вделанные в стену оленьи рога, и на каждом отростке горела свеча, освещая убранство. Печь, сложенная из крупного камня, была так велика, что ее можно было принять за маленький домик; толстая труба из черновато-серых валунов уходила в крышу. Единственное, что разбавляло грубость обстановки, были сундуки, выкрашенные в разные цвета – зеленый, синий, брусничный, – и покрытые тонкой искусной росписью в виде трав и цветов.

Девушка скрылась где-то в глубине избы, и поначалу никого живого гости не увидели.

– Кика! – окликнул Гвидон. – Ты здесь?

– Салтан Салтанович! – раздался глухой голос – вовсе не девичий, а мужской. – Проходите сюда. Не обессудьте – выйти вам навстречу не могу, ноги не держат. Того гляди помру. Не бойтесь, вы в безопасности, Алатырь-камнем клянусь!

Снова показалась девушка. Яркий свет свечей упал на ее лицо, и Гвидон вскрикнул от горького разочарования – эти черты он видел в первый раз. Девушка улыбнулась, не разжимая губ, а только растянув широкий рот, быстрыми движениями худых проворных рук показала куда-то вперед и влево и снова убежала.

Салтан сделал несколько шагов и наконец увидел, кто с ними разговаривает.

У стены стояла широкая лавка, сделанная, должно быть, из расколотого пополам столетнего дуба. На лавке было постлано несколько перин, а на них, полулежа, опираясь спиной о большие подушки, расположился мужчина средних лет, укрытый одеялом из медвежьей шкуры. Глянув на него, Салтан вздрогнул: таким выразительным и необычным было это лицо – высоколобое, узкое, какое-то острое, смуглое, с длинной темной бородой, пробитой сединой, с острым горбатым носом, чуть раскосыми темными глазами. Брови, тоже черные, имели острый крутой излом, длинные черные волосы были наполовину седы. На лице краснело несколько свежих царапин и ссадин.

– Поздорову, Салтан Салтанович! – сказал хозяин. – Видишь, лежу, помираю, послал за вами. Поговорить надо.

– Ты кто такой, хозяин ласковый? – пробормотал Салтан, уже зная ответ.

Хозяин опустил тяжелые веки над своими горящими как угли глазами: правильно догадался.

– Тилган-чародей! – воскликнул Гвидон.

– И тебе здравствуй, зять мой любезный! Во как разукрасил для второго знакомства! – Тилган показал на царапины. – Давай уж мириться. А то как ни повстречаемся, так подеремся.

– Да ты сам меня нынче чуть когтями на лоскутки не разорвал! Ишь, налетел, слова сказать не дал!

– Не рвал я тебя. Другое мне было нужно. Давайте сядем поговорим, вам самим на пользу пойдет. Орех ты нашел, вижу. – Чародей заметил мешочек у Гвидона на груди, на связанных заново шнурках.

– Нашел, – подтвердил Гвидон, не уточняя, что теперь в мешочке лежат лишь две половинки золотой скорлупы.

– Ох! – Тилган вдруг глянул куда-то мимо него. – Ты выбралась, поскакушка!

Отец и сын обернулись: из-за локтя Гвидона выглядывала мордочка белки. Отец и сын было забыли про нее, а она пробралась вслед за ними и теперь живо вскарабкалась по одежде Гвидона к нему на плечо.

– Раскололся орех, – вздохнул Гвидон. – На камень с высоты сверзился. А все из-за тебя, старче! С чем я теперь к Тарху Тархановичу пойду? Какой выкуп предложу? Да и сам я теперь не князь, а шваль перехожая! – Он ткнул в лохмотья на груди. – Даже волотам на глаза показаться стыдно.

– Это дело мы поправим. Идите к столу, угощу вас, потом побеседуем. Простите, сам с вами не сяду, встать не могу.

Тилган откинул шкуру, и стало видно, что его широкая смуглая грудь обмотана многослойными повязками с проступившими пятнами крови. Такие же повязки были на правом плече и ниже на руке.

– Ох! – Невольно Салтан переменился в лице.

Судя по пятнам, стрела Гвидона мало не угодила в сердце. Для такой тяжелой раны Тилган был удивительно бодр – ему бы полагалось сейчас лежать без памяти и потихоньку отходить к праотцам.

– Да ладно! – Тилган увидел испуг на его лице. – Не в первый раз, авось отлежусь.

Он показал здоровой рукой себе на грудь: там среди полуседой поросли виднелось еще пять-шесть глубоких старых шрамов, одни старые и побелевшие, другие сизые, третьи более свежие, красные. Видно, за богатую приключениями жизнь чародея Гвидон был далеко не первым, кто ухитрялся нанести ему раны.

Салтан поискал глазами иконы, без особой надежды, и нашел в красном углу несколько высоких чуров: один с головой старика, другой – медведя, третий – орла, четвертый – быка. Тревожно было принимать гостеприимство такого хозяина. Но, как прикинул Салтан, другого выхода не видно. Ведь они, лишившись выкупа, понятия не имели, что теперь делать и идти ли дальше. Совет им необходим, а Тилган, муж Медоусы и отец Кикниды, как раз тот человек… если его можно назвать человеком, кто такой совет способен дать. Тут уж стоит помнить, что смелым бог владеет, есть отвага – будет и брага.

Пословица исполнилась напрямую – Тилган предложил им не только ужин, но и брагу на меду. Снова показалась та темноволосая дева, знаками пригласила к столу – такому широкому, что могли усесться двадцать человек. Тяжеловесные лавки возле него только медведь и сдвинул бы с места.

– Спасибо, хозяюшка! – сказал Салтан.

Та поклонилась, улыбнулась, не размыкая губ.

– Она не умеет говорить, – пояснил Тилган.

– А кто это? – спросил Гвидон, еще помнивший свое разочарование.

– Служанка моя. Из местных. Она не говорит, но слышит и все понимает. Зовут ее Дяглица. Чего понадобится – скажите, она все исполнит. Девка ловкая, на всякую работу, на всякие услуги способная. – Тилган взглянул на Салтана и выразительно подмигнул: как мужчина мужчине. – Позови – придет.

И кивнул на широкую скамью у стены, покрытую шкурами и предназначенную для сна.

– Нет уж, спасибо, хозяин ласковый! – Салтан мотнул головой.

Подумал: этот веселый огонек в темных глазах Тилгана не означает ли, что тот знает, с кем Салтан делил перину в покоях Медоусы?

Похвалы своей ловкости Дяглица оправдала: не успели гости сесть, как она стала проворно таскать на стол деревянные блюда, все как одно – с колесо тележное. И блюда были не пустые: на них испускало горячий дух всевозможное мясо, жареное, печеное, вареное. Все это была дичина: мясо лося, оленя, вепря, дикая птица – утки и гуси, бекасы и перепела, тушки молодых бобров, в таком множестве, что десятерым не съесть. К ним полагались подливы на меду, с чесноком, с брусникой, на разных лесных травах, пышный ржаной хлеб, тоже с добавлением лесных кореньев. От запахов кружило головы. Освещали стол свечи, вставленные в подсвечники из грубо опиленного оленьего рога.

Перекрестившись, Салтан и Гвидон с молодым усердием накинулись на еду. Дяглица сновала вокруг, убирала кости, подносила нужное, подливала браги. Иногда она невзначай задевала Салтана краем сарафана или бедром; от ее движений его касался запах еловой хвои и болотной сырости. Невольно поворачивая голову ей вслед, он заметил, что в густых ее темных волосах, плохо расчесанных, торчат еловые веточки с хвоей и всякий лесной сор. Ловя его взгляд, она приветливо улыбалась, все так же не размыкая губ. Лицо ее неудержимо притягивало: вроде и не скажешь, что красива, рот слишком широк, черты слишком острые, глаза такой прозрачной зелени, что даже при огне видно. Да и худа – приятной дородности и следа нет, руки как ветки, лицо землисто-бледное… Слишком длинный сарафан метет пол, лишь изредка мелькают под ним такие же худые босые ноги. Однако ощущался в ней некий притягательный задор, некая шаловливость во взгляде раздражала и волновала, и нельзя было не думать, какова-то она окажется в забавах на лежанке… Словно уловив эту мысль, Дяглица улыбнулась еще шире и подмигнула Салтану.

– Ох, бать! – Гвидон вдруг схватил его за руку, глядя куда-то вниз. – Батя, у нее хвост!

Салтан быстро глянул – и его пробила дрожь. Из-под подола темно-зеленого сарафана виднелся тонкий хвост с кисточкой, вроде коровьего.

– Господь Вседержитель!

На лежанке захохотал Тилган.

– Кто она? – Салтан обернулся к нему.

– Да лесовуха! – Тилган был явно рад, что так провел гостей. – Вы не бойтесь, от нее вреда не будет. У нее нет спины, под платьем – пустое место, как дупло. Но если там не щупать – в остальном девка как девка. Так что ты гляди…

Дяглица спешно одернула подол и смущенно улыбнулась. Эта ее приветливость повергала в дрожь: она вроде бы и стеснялась своей природы перед настоящими людьми, но и намекала, что покажет себя, если до нее снизойдут. Когда она отвернулась, Салтан вгляделся и заметил: на спине сарафан и правда немного западал внутрь, выдавая пустоту под тканью. Отвел глаза – и встретился взглядом с головой оленя на стене напротив. Моргнул – оленья голова тоже моргнула, глаза ее были черные, живые. Салтан глянул на кабана по соседству, на волка: у тех тоже желтые глаза следили за ним живым взглядом, кабаний пятачок дергался, волк слегка щерился… Зажмурившись, Салтан перекрестился.

– Не бойся, это слуги мои верные, – успокоил Тилган. – А вы мои гости, да еще и родичи, у меня в дому никто вас не обидит. Ешьте спокойно.

Однако от мысли, что перед ними стоит еда, приготовленная руками лесовухи и ею же поданная, всякий аппетит пропал. Еще окажется, что они тут лопают мох и камни, запивают водицей болотной, а потом от всего этого брюхо разорвет! Так или иначе, есть гостям больше не хотелось, и они, встав из-за стола, сели на два расписных сундука близ Тилгановой лежанки. К их удивлению, белка уже сидела на одеяле и Тилган здоровой рукой поглаживал ее по спинке и осторожно почесывал за ушком. Это зрелище утешило гостей: белка не вела бы себя так, если бы опасалась чародея.

Или он и зверька зачаровал?

– Что с Кикой? – первым делом спросил Гвидон. – Ты знаешь, что с ней?

– Да ты ведь уже знаешь, говорили тебе. У Тарха она, Мракотина сына, в Волотовых горах. Вы же туда шли.

– Шли. А теперь с чем идти, когда выкуп наш вон сидит? – Гвидон кивнул на белку. – Ты-то, старче, зачем хотел у меня золотой орех отнять? Или тебе не по нраву, чтобы твоя дочь в белый свет воротилась?

Тилган насупился и отвел глаза, поглаживая белку по спинке.

– Ты бы вот о чем подумал, – чуть позже он снова поднял глаза на Гвидона, – тебе самому-то стоит ли в Волотовы горы идти?

– Конечно, стоит! Там жена моя, я за ней пойду! И ее назад на белый свет выведу!

– Того ты не знаешь, дитя неразумное, – с некоторой даже досадой ответил Тилган, – что, попади ты на темный свет, не выйти тебе обратно.

– Это как – не выйти? – Салтан в тревоге подался к нему.

– Ты ли не ведаешь, в чем хитрость? – Тилган перевел взгляд на него. – Твой сын для того был рожден, чтобы сделаться ночным солнцем для Подземья. Скажешь, не знал? Ему от роду нет году, а он как твой ровесник смотрится! Не замечал за ним: в темноте он светится, луком от рождения так владеет, как не всякий опытный воин сможет, стрелы его огнем жгут и разят без промаха. Меня вот тоже… – Чародей еще раз указал на пятна крови у себя на груди.

– И что с того? – переменившись в лице, спросил Салтан.

Вроде бы Медоуса что-то говорила о связи Гвидона с солнцем – зачат он был в день зимней смерти солнца, рожден осенью – когда день стал меньше ночи… И что потому-то она и спровадила Елену с младенцем в бочке в море. Но тогда он ее не понял, не до конца понял, не осознал, что со спасением Елены из бочки беда вовсе не была избыта. Возможно, по вине красивого юного лица, что явила ему хитрая чародейка, влекущих берилловых глаз, тонкой шелковой рубашки и винного кубка в руках… Она нарочно все так обставила: рассказала ему достаточно много, чтобы он понимал, куда и зачем им идти, но слишком мало, что он понял опасность для Гвидона. От досады на себя Салтан прикусил губу: сам слишком еще молод и глуп, чтобы быть достойным родителем для чудесного солнечного дитяти!

– А с того! – язвительно ответил Тилган, и в его голосе слышали все прожитые им сотни лет. – Войдет он на темный свет – ходу обратно ему не будет, зато Тарху дорогу в белый свет он откроет. Навек там Гвидон останется, с женой своей любезной. А Тарх на белый свет выйдет и здесь сядет править. И ему жена будет…

Тилган осекся; в этот миг белка вдруг подскочила и замахала лапками, будто пытаясь закрыть ему рот.

– Другая будет жена, – угрюмо закончил Тилган.

– Но ты зачем хотел нам помешать? – спросил Салтан. – Когда пытался орех отнять?

Тилган помолчал.

– Ловко было все задумано, искусно спрядено, умело соткано, – заговорил он потом, не глядя на собеседников. Брови его изломленные так круто нахмурились, что почти скрыли глаза. – Да нашлась воля мятежная, перепутала пряжу. Кикнида… не за того вышла, для кого ее отец с матерью предназначили. Жена моя хочет все устроить как было. А я не хочу. Как было – тебе добра не обещает, останешься ты в темном свете, хоть и с Кикнидой. Думай, пока на воле: может, стоит тебе Кикниду Тарху уступить, коли уж ушла она к нему, а самому в белом свете остаться? Невеста, глядишь, и тебе сыщется хорошая…

Даже Салтан, потрясенный этим неприятным открытием, вопросительно уставился на Гвидона. Знал бы он сразу, чем Гвидону грозит путь в Волотовы горы, не пустил бы его.

Гвидон насупился, задумавшись, потом опять тряхнул головой:

– Нет. Я за Кикой пойду. Не брошу ее, во тьме подземельной. Я ее люблю, и она меня любит, ждет, в неволе томится…

Повисло молчание. Салтан порывался заговорить, попытаться убедить сына отказаться от поиска – но понимал, что это будет напрасной тратой слов. Что же это был бы за богатырь, откажись спасать жену любимую из-за опасности для самого себя?

Молчание нарушила белка. Встав на задние лапы, она уперла кулачок в бочок, притопнула и запела, приплясывая на медвежьей шкуре:

Песню Салтан узнал: Гвидон пел ее по пути.

Протянув руку, Гвидон нежно погладил певицу по спинке. В ее песне он увидел только милую попытку его развеселить, а Салтан подумал: странную песню белка выбрала, чтобы утешить мужа в разлуке с женой.

И поймал взгляд Тилгана: тому выбор вовсе не казался странным. Взгляд этих ночных глаз будто спрашивал: ну, когда ты уже поймешь?

– Значит, пойдешь за Кикнидой? – Тилган пристально взглянул на Гвидона.

– Пойду. И ты, коли сам твоей дочери добра желаешь, научи, как нам теперь быть, чем Тарха одолеть?

– Придется научить… – Тилган снова пощекотал белке за ушком. – Надобно тебе оружие добыть – такое, каким можно Тарха победить. Он тоже не в дровах найден…

– Да уж мы слышали! – Салтан содрогнулся, вспомнив рассказ о змееногой богине в глубоких пещерах.

– В тебе самом, зятек, сила солнечная живет, да против Тарха ее мало будет. Надобно тебе до самого Солнца Красного добраться и у него подмоги попросить.

– До Солнца? – Гвидон распахнул свои синие глаза. – Как же к нему добраться?

– А вот она тебя доведет! – Тилган кивнул на белку. – Только одно условие. – Чародей строго взглянул на Гвидона. – Как пойдешь в Волотовы горы – ее с собой не бери!

– Она доведет? – Гвидон наклонился к белке. – Ты, поскакушка, до Солнца меня доведешь?

Белка совершенно человеческим жестом скрестила передние лапки на груди и мордочкой изобразила: ну, если меня очень попросят, то все это в наших руках.

– Уж сделай милость, помоги. – Гвидон встал с сундука и отвесил белке почтительный поклон. – На тебя, матушка, на тебя, голубушка, на тебя уповаю! Не оставь меня своей милость, государыня Милитриса Кирбитьевна!

И очень удивился, когда Тилган разразился громовым хохотом, а белка сжала кулачок и уже знакомым жестом постучала себе по лбу.

На ночь гостей уложили на широкие лавки, на перины, набитые свежим пухом рогоза, укрыли одеялами из шкур. Встретив вопросительный взгляд Дяглицы, Салтан решительно помотал головой: нет уж, спасибо. Постель была удобной, почти все огни Дяглица потушила, оставив гореть свечи на оленьем роге в дальнем конце дома, но спалось Салтану плохо. То и дело он просыпался, вспоминал, где находится, оглядывался, моргая. Даже во сне помнил, что надо бы встать и посмотреть, как там Гвидон. Ему снилось, что он встает, подходит к сыну… а потом он опять просыпался и понимал, что вставал во сне.

В очередной раз приподняв голову, он вдруг увидел, что под рогом со свечами кто-то сидит – да не один, а двое! Это были две женщины: одна Дяглица с ее копной темных волос, а другая незнакомая, с длинной ярко-рыжей косой. Обе были заняты шитьем – работали, не понимая головы. Видно, к Дяглице на помощь ночью явилась подруга. На подруге было надето что-то вроде меховой телогреи без рукавов, колени ее прикрывало синее полотно, над которым она трудилась; вот она пошевелилась, и Салтан увидел ее ногу – голую по самое бедро. Он живо закрыл глаза, пока его не заметили. Лесовуха шила, не глядя по сторонам, рука с мелькала со скоростью совершенно нечеловеческой.

Салтан подумал бы, что это зрелище ему приснилось, если бы утром не обнаружил на краю Гвидоновой лежанки аккуратно сложенный новый синий кафтан и новую рубаху, а в придачу и новую шапку. Удивленно охая, отец и сын расправили и осмотрели обновы: были сшито точно по мерке, опрятно, умело, на груди пришиты шелковые шнуры, так что вещь вышла даже нарядной – хоть и не сравнить с тем кафтаном, в котором Гвидон пировал с отцом по случаю встречи и который теперь превратился в лохмотья, едва держащиеся на плечах.

– Поправили мы твою беду! – сказал Тилган. – Носи на здоровье.

– Ох, это кто же такая мастерица! – восхищался Гвидон. – Вот угодила! Выдь, покажись! Так и расцеловал бы!

Мелькнул рыжий пушистый хвост – широкими скачками к нему подлетела белка, встала на задние лапки, потянулась и подставила мордочку: дескать, целуй! Гвидон расхохотался, приняв это за шутку: недавно сам спрашивал у белки, не умеет ли она шить.

– А ну брысь! – Махнул на нее рукой Тилган. – Ишь, целовальщица нашлась! Не приставай к добрым молодцам, а то в хрустальный дом засажу!

Белка живо приняла бойцовский вид и выставила кулачки, и все трое мужчин покатились со смеху.

А Салтан мельком отметил: Тилган так упомянул хрустальный дом, будто он ему и принадлежит. Но это же только шутка? Однако Тилган и белка держатся друг с другом, как старые знакомые…

Сегодня Тилган уже не лежал, делая вид, будто умирает, а сидел, одетый, на своей лежанке, только двигался осторожно и морщился при этом, а смех его быстро перешел в стон. Дяглица подавала на стол – снова мясо, жареное, горячее. Глядя на проказы белки, она улыбнулась шире обычного – и Салтан увидел ее зубы, тонкие и острые, как у щуки. Отвернулся, содрогаясь: вот жуть-то будет, если кто, соблазнившись ее гибким станом и шальными прозрачно-зелеными глазами, попытается ее поцеловать! Уж лучше белку…

Когда стали собираться в дорогу, обнаружили еще один подарок Тилгана: две пары крепких, подбитых медными гвоздиками сапог из толстой кожи. Дар пришелся очень кстати: нарядные сафьяновые сапоги, с загнутыми носами и расшитыми жемчугом голенищами, мало годились для странствия по лесным и полевым дорогам и изрядно уже пострадали.

– Вот спасибо! – Салтан благодарно склонил голову перед чародеем. – Для дороги дальней самое то. А старые наши себе оставьте: пусть служанка твоя с них жемчуг спорет и себе ожерелье сделает.

– Не золотые гвоздики-то? – Гвидон улыбнулся, разглядывая подошву. – Ишь как блестят!

Тилган только ухмыльнулся.

Они переобулись, еще раз поклонились в благодарность дому и хозяевам и вышли за порог. На крыльце вдруг что-то легкое, мягкое упало Гвидону на плечо: это белка спрыгнула с крыши и устроилась, свесив лапы. «Туда!» – она показала лапкой вперед, на лесную тропу, уводящую прочь от реки и их вчерашнего пути.

Отойдя на десяток шагов, путники обернулись: Тилган и Дяглица стояли у порога, глядя им вслед. Помахали на прощание, и белка тоже помахала лапкой.

За ночь в Тилгановом доме у путников прежняя цель сменилась на другую, и их не удивляло, что белка ведет совсем в другую сторону – не на запад, а на юг. Это было видно по всему: и по положению солнца, и по тому, что теперь дорога по большей части шла вверх. К счастью, пролегала она почти все время через дубравы, где по сухой твердой земле было легко идти, а могучие кроны в пышной зеленой листве прикрывали от солнца. Указание дороги от белки не требовало много трудов: тропа была всего одна, даже без развилок. Гвидон пел, развлекая ее, пока Салтан не взглянул и не обнаружил, что белка лежит у Гвидона на плечах, притворяясь воротником, и мирно спит, свесив лапы!

– Будто всю ночь трудилась, рученек не покладала, спинушки не разгибала! – проворчал Гвидон.

Салтан вспомнил свой сон о двух усердных швеях. Одна была лесовуха Дяглица, а вторая? Сердце екнуло: уж не умеет ли Тилган превращать зверька в человека, если требуются услуги человеческих рук?

Несколько раз попадались ручьи, бегущие сверху по каменистому неглубокому ложу. За полдень у одного такого путники остановились отдохнуть, поесть и освежиться. Салтан, отойдя в заросли подлеска, обнаружил там куст лещины с почти спелыми крупными орехами. Набрав горсть, вернулся и высыпал перед белкой:

– Орешков, Милитриса Кирбитьевна?

Чего он никак не ожидал – что белка взовьется, схватит орех двумя лапами и со всей звериной силы запустит ему в глаз!

– Ой! – Салтан отскочил, хватаясь за глаз; мельком вспомнил окривевших невесток. – Ты что, рыжая, сбесилась? Я угостить тебя хотел!

Осторожно убрал руку – к счастью, орех угодил не в глаз, а в бровь, но и там оставил кровавую ссадину. Белка же, ничуть не раскаиваясь, уперла руки, то есть передние лапы, в бока и сердито зацокала. А потом, чтобы выразить свое презрение в полной мере, задней лапой поскидывала остальные орехи в ручей.

– Ладно, ладно! – Салтан отошел. – Я не знал, что ты на самом деле их не любишь…

Развязав мешок, опять достали хлеб, сало, печеные яйца.

– Видать, сама теща твоя хлеб пекла, своими руками чародейными, – заметил Салтан. – Уж который день, а все как только что сготовлено.

Гвидон не ответил – задумчиво жевал, нахмурив свой ясный лоб, синие глаза сосредоточенно смотрели куда-то вдаль.

– Бать… А куда мы идем-то? Ты хоть что-нибудь знаешь – где Солнце Красное живет?

– Кое-что знаю, – очищая печеное яичко, Салтан вздохнул о явной недостаточности своих знаний. – Рассказывал мне боярин Дарий: живет Солнце Красное в золотом дворце, поутру выезжает оттуда на золотой колеснице, на белых конях, а подковы у коней червонного золота. В доме у себя восседает он на золотом престоле, а служат ему двенадцать дев прекрасных. Как воротится он вечером, они его с колесницы снимают, коней уводят, Солнце само умывают, кудри его золотые и бороду расчесывают, спать укладывают на пуховые перины облачные.

– Двенадцать девок, стало быть, на него одного? – Гвидон улыбнулся. – Богато живет Солнце-князь! А что, княгини своей у него нет?

– Говорят, когда-то в давние времена была у Солнца супруга – Луна-княгиня. И как-то затеяли они спор: кто первым встанет, тому светить днем, а кто проспит – тому ночью. И вот встал Солнце-князь раным-ранешенько, посветил лучами на Луну, разбудил ее. Она ему и говорит:

А он ей в ответ:

С той поры рассорились они и ходят порознь, почти не встречаются. А как встретятся – браниться начинают, все никак Луна не может простить мужу, что ее обошел. Еще говорят, живут с ним Заря Вечерняя – его старая матушка, и Заря Утренняя – меньшая сестра…

На этом месте Салтан ощутил, что его дергают за полу кафтана. Опустил глаза – возле него стояла белка, держа в лапах лесной орех, по виду – тот самый, которым запустила ему в глаз.

– Тихо, тихо! – Салтан отстранился, на всякий случай прикрыв лицо ладонью. – Я понял, понял!

Белка положила орех на землю и протянула Салтану лапки. Прижала их к груди, закрыла морду и покачала головой, выражая раскаяние.

– Прощения просишь? Погорячилась, дескать?

Белка закивала.

– Да ладно, кто старое помянет… – Салтан запнулся и поправился, – тому чтоб глаз здоровый был!

Хватит с него окривевших.

Вслед за тем белка снова подняла орех, показала ему, положила наземь и обвела лапками перед собой как бы нечто шарообразное, а потом развела лапки, раздув «шар» величиной с себя саму.

– Что? – Салтан задумался. – Нужен большой орех?

Белка помотала головой, вытянула к нему лапки и стала загибать пальчики сперва на одной, потом на другой, потом опять на первой. Показала растопыренные ладошки.

– Нужно много орехов? Ты передумала?

Белка закивала.

– Пойдем, отведу тебя к кусту, сама выберешь, какие получше.

У куста белка запрыгнула на ветку, живо сорвала первый попавшийся орех, перепрыгнула Салтану на плечо и деловито засунула орех ему за пазуху. Салтан засмеялся – щекотно. За первым орехом последовал второй. Белка зацокала.

– Ты хочешь, чтобы я собрал много орехов?

Цоканье послышалось одобрительное.

– И куда я их дену? Не за пазухой же нести?

Белка умчалась и вскоре вернулась, волоча в зубах старую Гвидонову шапку. Салтан принялся собирать в шапку орехи, белка помогала, выбирая самые крупные. Ее деловитый вид наводил на мысль, что у нее есть план. Успокоилась она, только когда шапка была наполнена и убрана, по указанию крошечного пальчика, в заплечный мешок к Гвидону.

– Бать, так мы что, – опять заговорил Гвидон, когда Салтан вернулся к еде, – на самое небо идем?

– Выходит, на небо.

У Салтана у самого это не укладывалось в голове.

– С такой-то вожатой отчего не дойти? – Он кивнул на белку.

– Может, и не только в вожатой дело! – Гвидон, идя на земле, постучал пальцем по подошве своего нового сапога. – Бать, я на свету пригляделся – гвоздики-то не медные, а взаправду золотые…

– Ну, на золотых-то гвоздях отчего на небо не дойти? – Салтан улыбнулся, собирая остатки припасов назад в мешок. – Орехи смотри не растеряй.

После привала дорога через дубравы все круче забирала вверх. Однажды на открытом месте Салтан оглянулся – дух захватило от увиденного. Они были еще не на вершине мира, но уж на полпути точно: вид казался беспредельным, огромные леса отсюда выглядели лоскутами разных цветов темно-зеленого, луга – более светлыми. Реки лежали тонкими голубыми ленточками. Но и отсюда были видны Волотовы горы – на самом краю, одетые серой дымкой, все такие же неподвижные и грозные.

Гвидон тоже загляделся, но белка на плече затеребила его – надо поспешать!

Оглядываясь, Салтан замечал, что дубы вокруг них делаются все выше, толще, старше. Самый малый они с Гвидоном уже не сумели бы охватить даже вдвоем, сцепив руки. В три, в четыре обхвата! На толстых ветвях вырос мох, старые желуди покрывали землю толстым слоем. Подлеска почти не было, только трава, и путники шли, как через бесконечный зал с громадными живыми колоннами, под арочными сводами протянутых через тропу ветвей. Попадались деревья с дуплами – и на высоте, и прямо от земли, похожими на вход в древесный дом. Миновали несколько деревьев, разбитых молнией, наполовину сгоревших. Но еще страшнее выглядела полоса бурелома – десятки толстых дубов-исполинов были вырваны с корнем и брошены как попало, друг на друга. Перед вывернутыми с пластом земли корневищами человек был что комар на блюде. Какой же могучий и гневный дух здесь пронесся, что ему под силу было сотворить такое!

Белка, сидя на плече у Гвидона, порой подпрыгивала, словно подгоняя: скорее, скорее! Солнце клонилось к закату, и Салтан сам с беспокойством думал, где они окажутся к наступлению ночи.

Но вот, уже в сумерках, дубы-башни впереди расступились… и оба путника поняли, что значит по-настоящему огромное дерево. На высоком утесе, что обрывался в пропасть, высился Сыр-Матер-Дуб, сам огромный, как гора.

Пока они стояли, ошарашенно его оглядывая – ствол по окружности как иная крепостная стена, кору в трещинах, способных вместить человека, крону, уходящую за облака, – белка спрыгнула с плеча Гвидона и на задних лапах, как человек, пошла к дубу. Как привязанные, царь и князь потянулись за своей маленькой вожатой. Они шли и шли, а дуб делался все больше и больше, пока тень от ствола вовсе не закрыла небо.

Тут обнаружилось, что среди корней дуба имеется не то нора, не то низкое дупло. Издали оно было не больше мышиной норки и путники его не заметили, но вблизи оказалось, что туда свободно войдет не только пеший, но и всадник. Белка впрыгнула первой, отец и сын вошли за ней. В изумлении огляделись: они оказались в просторной пещере, вырезанной внутри ствола. Пол устилал толстый слой сухих дубовых листьев. Белка показала на ворох у стены: располагайтесь, дескать. Сложила лапки к щеке: будем ночевать. Путники подчинились без возражений: страшно было прямо так сразу лезть выше. Они прошлись немного по внутренности ствола, но не решились далеко отойти от входа, и дальние части этой живой палаты остались скрыты во тьме.

Судя по поведению белки, опасностей ждать не приходилось. Сидя на ворохе сухих листьев близ входа, путники открыли котомки и принялись за еду. Наткнувшись у себя в мешке на полную шапку орехов, Гвидон вынул один, показал белке, подмигнул: мол, будешь? Белка погрозила кулачком, но в драку не полезла. Только состроила презрительную морду: что, дескать, с вас взять, малоумных?

Изнутри дупла открывался вид прямо на небесный простор, залитый алым соком заката. Едва успели сесть, как снаружи разразился ливень, да такой, что пришлось перебраться глубже в дупло, а не то заливало брызгами. Дождь стоял стеной, выйди наружу – собьет с ног. Это был сплошной поток; видно, подумал Салтан, дождевые духи опрокинули бочки, а льющаяся вода еще не успела рассеяться на капли, чтобы разлететься по всей земле.

Пока поели, наступила темнота. Почти наощупь отец и сын подгребли под голову листьев и улеглись, будто звери в норе. За день устали, но спали некрепко. Над дубом поносился исполинский ветер, вызывая гул по всему дереву, раздавался в вышине топот копыт вихревых скакунов. Пролетела гроза: слышен был грохот колес Ильи-Громовника, с оглушительным треском били молнии куда-то вниз. Даже Салтан, не привыкший чего-то бояться, чувствовал себя мелкой мошкой перед этой мощью и зарывался все глубже в сухие листья.

Утром путников разбудил свет – особенно ясный, серебряно-чистый. Салтан первым вышел из дупла, потянулся. Воздух был полон густого жемчужного тумана; приглядевшись, Салтан понял – это роса, что выпадает в этот час на земле. У дуба роса собиралась в ямки и впадины, бежала меж корней прозрачным как слеза ручейком. Успели умыться и напиться, пока луч солнца, ударивший, будто раскаленный меч, не высушил поток.

– Вон он, Солнце-князь! – в изумлении и восхищении пробормотал Гвидон.

На лицо молодого князя упал светлый отблеск, волосы зажглись ярким золотом. Вслед за ним Салтан взглянул вверх и впервые различил золотую колесницу, тройку белых коней, искры от золотых подков на хрустальной глади… Само Солнце разглядеть не удалось: облик его тонул в ярком сиянии, больно было смотреть. И он по-прежнему был намного выше их…

Белка постучала Гвидона по сапогу; он глянул на нее, и она потыкала пальчиком в дупло: пора, мол.

Внутри дупла белка уверенно поскакала куда-то в глубину. При ясном свете утра удалось увидеть дальнюю стену – и тут оказалось, что по стене поднимается лестница, вырезанная прямо в теле ствола. Ступени были в пару локтей шириной и достаточно удобные для людей. Белка забралась Гвидону на плечо и показала: туда!

Отец и сын стали подниматься. Ограждения лестница не имела, и они держались вплотную к стороне. Лестница шла по кругу, опоясывая ствол изнутри, по спирали поднимаясь. Поначалу они видели дно ствола и свет на нем, но через пару витков оно скрылось. Они могли бы остаться в полной тьме, с жутким ощущением бездны внизу и вверху, но волосы и лицо Гвидона засияли, освещая дорогу ему и идущему следом отцу.

Больше того: Салтан вдруг заметил, что белка на плече у Гвидона тоже светится! Поначалу решил, что это падает на нее Гвидонов свет, но потом различил, что ее сияние было другого цвета: более рыжего, пламенного оттенка.

Они все шли и шли, переставляя ноги с одной ступени на другую. Еще погодя Салтан заметил, что и насчет сапог Гвидон был прав: из-под его ног на каждом шагу вылетали мелкие золотые икры. Посмотреть, оставляет ли сам такой же след, Салтан не решился, боясь утратить равновесие, если обернется. Еще не хватало – упасть с этой лестницы! Падением на дно дупла, как он подозревал, дело не ограничится – так и будешь лететь до самой бездны, откуда уж нет выхода и возврата.

В размеренном шаге через тьму исчезало ощущение времени. То казалось, что они покинули ковер сухих листьев совсем недавно и еще не сделали даже одного круга по исполинскому стволу, а то – что идут без отдыха уже несколько дней. Салтан и Гвидон не разговаривали, но и тихо не было: вверху постоянно слышался гул, неровный – то тише, то громче, то порывами, то сменявшийся грохотом и топотом. Почти привыкнув, что уши заполняет этот грохот ветров и туч, Салтан вздрогнул, когда услышал хриплый голос Гвидона:

– Бать… Там наверху свет. Видать, скоро придем.

Вскоре Салтан и сам различил, как лица касается светлый отблеск… свежий, влажный, прохладный запах грозы. Самый упоительный на свете запах – запах летнего дождя, теплых струй, влажной земли, напоенной травы, сока сорванных стихией листочков, запах воодушевляющий, бодрящий, и одновременно умиротворяющий, наполняющий блаженством, чувством бессмертия и всемогущества. То касается земли дыхание божества, господина небес и стихий, позволяя вдохнуть его и простым смертным.

Свет становился все ярче, и вскоре Салтан через плечо Гвидона уже видел впереди яркое голубоватое пятно. Гвидон ускорил шаг и первым выскочил наружу. Салтан вышел за ним и торопливо огляделся. Позади остался ствол дуба, все такой же огромный и уходящий еще выше, а перед ним расстилались бескрайние луга и серовато-синие горы вдали. Или это облака? Похоже, да: если приглядеться, то было видно, как эти горы медленно движутся и меняют свои очертания, порой сливаются вместе, расходятся уже в ином облике. Воздух был полон дыханием грозы, и казалось, если вдыхать его, можно обойтись без еды и питья – не так ли живут и сами небесные обитатели?

Взглянув вверх, Салтан снова увидел солнце. Оно уже миновало зенит и неспешно опускалось: к золотому сиянию примешалось багряное, и можно было мельком увидеть фигуру рослого мужчины в колеснице, из груди и головы испускавшего снопы лучей.

А еще выше было другое небо. На закатной стороне оно лучилось собственным светом, будто налитым под хрусталь, а на востоке, там, где солнце уже проехало, вслед за ним волоклась завеса темно-синего оттенка. В самом дальнем конце прокалывали ее тонкими иглами звездочки.

Пока Салтан рассматривал небо, задрав голову, его снизу подергали за полу. Он опустил глаза: белка деловито показывала ему на землю у дупла.

– Что, Милитриса Кирбитьевна?

Белка показала на него, потом опять на ствол.

– Мне идти туда?

Белка помотала головой.

– Мне оставаться здесь? Да? Мне нельзя идти с Гвидоном дальше? Почему?

Белка вытянулась на задних лапах, напыжилась как могла, подняла передние лапы, изобразила волну и зашипела, как вода на углях.

– Она, видать, говорит, что тебя Солнце-князь убьет, – догадался Гвидон. – Огнем спалит. Так, Милитриса Кирбитьевна? А меня? Меня не спалит?

Белка потыкала пальчиком ему в голову. А Салтан подумал: вот и снова сказалось различие между ними. Хоть он Гвидону и отец, но тот – чудесное дитя, кровью связанное с самим Солнцем, а он, Салтан, – просто человек, хоть и царь. И есть пределы, за какие людям уже нельзя. Он и так вон как далеко забрался…

Не споря, царь сел на землю, привалившись спиной к стволу. После долго подъема во тьме и ноги, и глаза нуждались в отдыхе. Белка лапками сделал знак: здесь и сиди, – а потом пробежала вперед и поманила Гвидона: пойдем, дескать.

– Бывай, бать! – Гвидон помялся. Со дня встречи они расставались впервые, и обоим стало неуютно. – Ты за меня не бойся. Главное, с места не сходи, а то потеряемся тут… а нам еще Кику искать.

– Ступай с богом! – Салтан снова встал и обнял его.

Гвидон помахал ему и следом за скачущей белкой отправился куда-то по нежно сияющим голубовато-зеленым лугам. Куда-то в бесконечность.

Дорог и тропинок никаких не было, во все стороны расстилались одинаковые виды – луга и горы-тучи на краю горизонта, – однако белка уверенно мчалась вперед широкими скачками. Поглядывая себе под ноги, Гвидон не понимал, по чему идет: если всмотреться в траву под ногами, то начинало казаться, что эта трава где-то далеко, а ступает он по почти невидимому своду из прозрачного хрусталя. То и дело он поглядывал на Солнце: колесница была еще далеко, однако заметно снижалась. Раза два белка оборачивалась, показывала Гвидону на Солнце и знаками объясняла: нужно успеть раньше него. Гвидон прибавлял шаг.

Через какое-то время он заметил впереди нечто живое. Две-три овечки щипали траву, и Гвидон остановился, рассматривая их: шерсть овечек была серо-голубой, и цвет ее все время менялся, играл оттенками. Они с белкой прошли еще немного и нагнали целое стадо таких. Уже пройдя половину, Гвидон заметил впереди человеческую фигуру. На вид ничего угрожающего: старуха в красном сарафане и зеленой душегрее, с клюкой в руке, подгоняла овечек. Обернувшись, чтобы подогнать отставших, она заметила Гвидона и остановилась.

– Бог помочь, бабушка! – Гвидон поклонился.

– И тебе, внучок! – приветливо отозвалась старуха.

Для обычной пастушки она была уж очень нарядна: под платком золотой парчи высился высокий узкий кокошник в жемчуге, по краям его сияли белые и голубые самоцветы.

– Не видал ли ты, внучок, там позади моих овечек? Гоню вот домой, а они разбегаются, неслухи!

– Видел, бабушка. Найти?

– Поищи, сделай милость.

Гвидон взглянул на белку: не рассердится ли она на такую задержку? Белка закивала, и тут старушка сказала:

– Надобно мне поспешать, а не то воротится домой сынок мой, рассердится, что не встречаю. Коли рассердится – худо будет, все нивы на полях сожжет, зноем спалит. А он уж вон где!

Она показала на Солнце, чья колесница заметно приблизилась.

– Так ты – Заря Вечерняя? – охнул Гвидон. – Солнцева матушка?

– Истинно так. А ты-то кто?

– А я – князь Гвидон, Салтана Салтановича сын. – Гвидон стянул с головы шапку и поклонился. – К вам-то у меня и дело, к тебе и сыну твоему.

И едва он снял шапку, как от волос его брызнул яркий солнечный свет, особенно заметный среди густеющих сумерек.

– Надень скорее! – Заря Вечерняя кивнула на шапку. – Пока сынок мой издали не увидал тебя. И беги за овечками, не то опоздаем – ни мне, ни тебе добра не будет.

Гвидон бегом пустился назад. Собирая овечек, разбредшихся по кустам, часто оглядывался, боясь потеряться, но старушка стояла на месте, держась за свою высокую клюку. Издали казалось, что это не женщина среди овец, а красный столб закатного света среди вечерних, подсиненных тьмой облаков.

Когда Гвидон вернулся, подгоняя трех заблудших овечек, белка лихо выплясывала перед старушкой, а Заря Вечерняя с улыбкой наблюдала за ней.

– Твоя зверюшка?

– Моя. Милитриса Кирбитьевна звать.

– Ишь, затейница какая! Ну, идем скорее.

Вдвоем они погнали стадо дальше. Вскоре впереди показалось золотистое сияние. Оно все росло, пока глазам Гвидона не открылся дом. Стены его были словно отлиты из чистого золота, крыша играла отблесками золота червонного. Дверь распахнулась, навстречу высыпала целая толпа женщин. У Гвидона зарябило в глазах, и он поспешно зажмурился: показалось, их целая сотня. Когда открыл глаза, оказалось, что девушек чуть более десятка, но они все одинаковые! Писаные красавицы, длинные золотистые косы, сарафаны нежно-розового цвета, шитые жемчугом, девичьи повязки серебряной парчи. Бросая на Гвидона лукавые взгляды, девушки погнали овец куда-то за дом, а Заря Вечерняя повела Гвидона внутрь.

Он ожидал, что внутри Солнцева дома совсем ослепнет, но нет: золотое сияние притихло, стало можно оглядеться. Утварь была красоты несказанной: вся в резьбе, мягкого золотистого дерева, посуда – золотая, все покрывала, ковры и занавеси – багряного шелка. У дальней стены стоял высокий трон почище любого царского: он и освещал этот дом, и никаких иных светильников не требовалось.

– Расскажи-ка, внучок, что тебя привело к нам? – Заря Вечерняя устало опустилась на скамью, а Гвидон, не смея сесть там, где сидит Солнце, уселся на пол. – Лучше бы мне тебя спрятать покуда. А то увидит тебя сын мой, с устатку разгневается.

– Как скажешь, матушка. А пришел я вот зачем…

Гвидон стал рассказывать о себе, от самого рождения. Заря Вечерняя участливо кивала, качала головой. Но не успел он довести рассказ до конца, как снаружи раздался поистине оглушительный грохот копыт.

– Ох! – Заря Вечерняя подскочила. – Сынок вернулся. А ну-ка, лезь сюда!

Она подняла покрывало на лавке и указала вниз. Гвидон, испуганный и шумом, и дыханием зноя, долетавшего через открытую дверь, живо юркнул под лавку. Белка забилась ему под локоть, прижала уши и слегка дрожала.

– Не робей, Милитриса Кирбитьевна! – Гвидон осторожно пощекотал ей за ушком. – Нас баба била-била, не разбила, дед бил-бил, не разбил – авось и Солнце-князю на яичницу не угодим!

Белка фыркнула от смеха и зажала лапкой пасть.

А потом оба невольно зажмурились и опустили головы. У входа раздался гром, треск, повеяло мощной волной жара. Даже сквозь покров ударил по глазам ослепительный свет. Воздух так уплотнился, что Гвидон хоть и был сам далеко не простым парнем, осознал всей кожей, каждой косточкой и жилочкой, как мал и слаб перед этой мощью. Порадовался мельком, что белка велела Салтану остаться возле дуба: отец его, человек обычный, уж точно сгорел бы и обратился в горсточку праха в это мгновение, когда Солнце-князь вступил в свой дом.

– Устал небось, сынок? – послышался заботливый голос Зари Вечерней. – Давай-ка венец твой.

Что-то стукнуло – похоже, крышка ларя, – и тут же жар спал, грохот утих, свет в доме резко угас и сделался переносим для человеческих глаз.

– Садись, сынок, отдохни! – продолжала Заря Вечерняя. – Эй, девушки! Скорее пить давайте господину нашему!

Гвидон, осмелев, приподнял край покрова и выставил любопытный глаз. Белка тут же сунула морду в ту же щель, так что он ощущал на щеке прикосновение ее шерсти и усиков. Было щекотно, но он почти не замечал, захваченный зрелищем: девки в розовых сарафанах одна за другой таскали со двора воду в серебряных ведрах, кому-то отдавали и тут же бежали назад – набирать снова. Самого хозяина Гвидон не видел – только мелькали подолы розовой парчи и серебряные туфельки. Из дальнего конца палаты слышалось шипение, и все больше поднималось пара – вскоре палата вся им наполнилась, словно баня.

– Ох, устааал я, мочи нет… – услышал Гвидон вздох исполинской груди. – Три неба обошел, двенадцать царств-государств! Я и свети, и согревай, и хлеба расти, и белье суши, и ягоды соком наливай! Все я, все один! Хоть бы кто помог! А то еще на полдороге супругу встретил – опять ругала, бранила меня, попрекала! А сама-то подурнела, с лица спала, едва половина от нее, горемычной, осталась. Уж скорее бы зима, хоть отдохну. Зимой-то мне куда легче: только выгляни со двора, да и назад, спи-отдыхай! А теперь и часу нет поспать: только ляжешь – сызнова поднимайся, поезжай!

– Ничего, сынок, отдохнешь, сил наберешься! – ворковала старушка. – А то у нас, может, и гость будет, позабавит тебя беседой…

– Что еще за гость? – Усталый голос сделался гневным, и Гвидон невольно втянул голову в плечи. – Никого видеть не желаю, хоть бы дома дали мне отдых!

Солнце-князь был явно не в настроении выслушивать просьбы. Но стоит ли ждать – ведь завтра ему предстоит тот же долгий путь.

Вдруг небольшая молния мелькнула мимо глаз. Гвидон не успел и понять, что происходит – а белка выскочила из-под лавки и мигом оказалась посреди палаты. Прямо перед золотым троном, где сидел, утомленный дневными трудами, Солнце-князь.

Сам хозяин охнул, взвизгнули девушки в розовых сарафанах, выпустили из рук серебряные ведерки, и те со звоном упали на пол. А на белке вдруг оказался красный сарафан, на голове белый платочек, другой платочек – в лапе. Она подпрыгнула, так что сарафан раскрутился колоколом, уперла лапу в бок, взмахнула платочком и запела звонким девичьим голосом:

Распевая, белка выплясывала по кругу, кланяясь то Солнце-князю, то Заре Вечерней, то розовым девушка-зорькам. Девушки, сперва изумившись, вскоре развеселились, глядя на ее пляску, стали смеяться и прихлопывать в такт.

Белка остановилась перед одной, стала вызывать ее в круг; девушка вышла, и они стали плясать вдвоем – большая и маленькая, разом помахивая платочками. От пляски девушки по стенам, по потолку побежали розовые отблески, похожие на тень речной волны.

Белка вызвала вторую девушку, и они стали плясать втроем: к розовым отблескам добавились голубые.

К тому времени как белка завершила песню, уже все двенадцать девушек плясали по кругу. Белые платочки в их руках играли, как чистейшие облака на ветру, золотые косы метали лучами, по всей палате разливались искристые отблески – всех оттенков розового, желтого, золотого. А белка в середине круга принялась вертеться колесом, кувыркаться вперед и назад, да так быстро, что совсем исчезла в вихре рыжего пламени.

Гвидон под лавкой ошалело наблюдал за этим весельем, слышал смех, хлопки и возгласы самого Солнце-князя.

Остановившись, девушки засмеялись, Солнце-князь и Заря Вечерняя захлопали в ладоши.

– Это чья же такая белка-затейница? – загремел голос Солнце-князя. – Где ты, матушка, раздобыла чудо такое?

– Да это не моя! – ответила Заря Вечерняя. – Это…

– Это моя зверюшка, Солнце-князь!

Гвидон выскочил из-под лавки и встал перед солнечным троном. Сорвал с головы шапку и поклонился, рассыпая по палате лучи.

– Ох ты! – раздался над ним голос. – Кто же ты такой, молодец? Вижу, мы в родстве с тобою?

Гвидон осторожно поднял глаза, прищурившись, чтоб ненароком не ослепнуть. На золотом троне восседал мужчина средних лет, скорее молодой, чем старый. Сказать, что красив он был, как солнце красное – но это же он и был. Сам вдвое крупнее человека, так что Гвидон себя перед ним ощутил лишь чуть больше белки. Волосы ниже локтя – чистейшего золотого цвета, такая же борода, червонного золота глаза под золотыми бровями. Широкая белая рубаха расшита золотом и синим шелком, на плечах широкий, в золоте алый плащ, сколотый золотой пряжкой. Сияние исходило от самого его лица, волны блеска пробегали по волосам и бороде, а на глаза Гвидон посмел глянуть лишь мельком – понимал, что взгляд их сожжет.

– Я – князь Гвидон, сын царя Салтана Салтановича. – Он еще раз поклонился. – А белка моя, Милитриса Кирбитьевна, еще и не то умеет!

Гвидон достал старую шапку, вынул орех и кинул белке. Белка живо его разгрызла, швырнула по сторонам осколки золотой скорлупы, вынула изумрудец и с поклоном подала Заре Вечерней. Солнцева мать охнула, девушки ахнули, а белка уже грызла второй орех. Петь и грызть сразу она не могла, но потешно притоптывала и кружилась, переходя от одной девушки к другой и всех оделяя изумрудами. Тут Гвидон сам ее поддержал и запел песню, не раз от нее слышанную еще в городе Лебедине:

Солнце-князь хохотал, девушки вскрикивали, рассматривали камешки в лучах, исходящих от их господина, и те играли чистейшим, несравненным светло-зеленым золотистым светом. Девушки прикладывали камешки то к пальцам, то к груди, то к ушам друг другу. Каждой досталось по два или по три – пока орехи в шапке не кончились, а перед Солнце-князем к тому времени выросла целая куча золотой скорлупы.

– Вот это да! – Солнце-князь смеялся, и от его дыхания по палате разносили жаркие волны с запахом грозы. – Уж и потешили вы меня! Золота у меня своего довольно, но чтобы из орехов самоцветы вынимать – в первый раз такое вижу! Откуда же у тебя такое чудо, молодец? В каком лесу ты такую белку поймал?

– Белку мне, Солнце-князь, Царь Морской подарил – Понтарх…

И Гвидон снова принялся рассказывать, откуда и с чем пришел. Девушки тем временем окружили Солнце-князя, расправили его длинные кудри и принялись бережно их расчесывать золотыми гребешками.

– Стало быть, жену свою, царевну, хочешь вернуть? – спросил Солнце-князь, когда Гвидон закончил.

По мере рассказа на сияющее его чело набежала тень, золотые брови нахмурились, в палате потемнело.

– Хочу, государь Красно Солнышко.

– У меня вот тоже жена была, да одно от нее беспокойство! – Солнце-князь вздохнул. – А твоя – того же поля ягода. Сам же говорил: днем свет божий затмевает, ночью землю освещает, месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит! В тебе – моя сила, а в жене твоей – моей Луны-княгини. Сам видишь – не вышло у нас с ней ладной жизни, а уж которую тысячу лет стараемся поладить! Жена твоя – Луна Подземья, она для Темного Света от рождения и назначена. Выходит, тот волот ей больше в мужья годится.

– Но она выбрала меня! – Потрясенный этим рассуждением, Гвидон даже решился спорить с Солнце-князем. – Я ее от коршуна спас, Тилгана, она мне помогать стала. А как я узнал о царевне, сама мне явилась в человеческом облике, согласилась за меня выйти.

– Луна – переменчива, – вздохнул Солнце-князь. – Ни двух ночей подряд не остается прежней. Кажется, такая же, что вчера была, а приглядись: сделалась чуть меньше или больше, полнее или худеет. Через семь дней – наполовину изменилась. А через две недели – и не узнаешь ее, была с блюдо, стала с волосок! И так всегда было, всегда будет. Нельзя на постоянство Луны полагаться. А в твоей жене – лунная кровь. Совет мой тебе: оставь ее, где она есть. Не стоит тебе так далеко ходить. Распотешил ты меня, молодец, – хочешь, из этих жену выбирай? – Солнце кивнул на двенадцать девушек, чешущих ему волосы. – Отдам тебе любую, и приданое выдам.

Гвидон оглядел девушек: одни при этом кокетливо потупили глазки, другие улыбались ему румяными губами, показывая жемчужные зубки. Они были почти одинаковые лицом и фигурой, безупречной красоты, и только приглядевшись, можно было найти маленькие отличия: у одной брови чуть гуще, у другой губы пухлее или глаза чуть больше. Любая из них, перенесенная на землю в своем сарафане розовой парчи, с широкой серебряной полосой от горла до низа подола, в жемчужной повязке, затмила бы любую царевну. Однако Гвидон покачала головой:

– Благодарю тебя, Солнце-князь, хозяин ласковый! Только мне моя жена нужна – Кикнида. У волота она в полоне томится, какой же я буду муж, если там ее покину?

– Помоги ему, сынок! – попросила Заря Вечерняя. – Вон он какой парень хороший, вежливый да старательный!

– Помоги, господин! – хором завели девушки-зорьки, уже украсившие себя белкиными изумрудами.

– Да и в том есть правда, – заметил Солнце-князь, – что коли в белом свете волот воцарится, то мне, да и брату моему, Грому Небесному, придется каждый день ездить с ним воевать. Будет на земле что ни день гроза с громом и молнией, все нивы пожжет, хлеба и плоды побьет, род людской голодным оставит. Надобно того не допустить, а волота еще в его Темном Свете истребить. Коли ты за это берешься, я тебе помогу.

– Берусь, господин Солнце Красное! – Гвидон еще раз поклонился.

– Вижу я, что в тебе моя сила от рождения пробудилась, – заметил Солнце-князь. – Но против волотов того будет мало. Как расчешут мне кудри, пусть каждая зорька со своего гребня даст тебе по моему золотому волоску. Ты возьми их и снеси к кузнецам, к братьям Сварожичам, Кузьме и Демьяну. Они скуют тебе три стрелы огненные, и будет в тех стрелах самая подлинная моя сила. Теми стрелами поразишь волота, не может их порода подземная против моей силы стоять.

– Благодарю тебя, Солнце-князь! Сияй, светлый и трисветлый, вовеки веков!

– Да изредка ведь и солнцу надобно отдохнуть, – вздохнул хозяин. – Такой уговор: коли ты родился солнцем подземным, то ночами я буду спать-отдыхать, а ты заместо меня светить.

– Я? – Гвидон пришел в изумление. – Да куда ж мне… светить?

– В тебе хитростями чародейными часть моей силы была заложена от самого начала. И сам ты знаешь: едва на ноги встал, уже луком владел, и любая стрела тебя слушается, будь она хоть тростинка простая. Бьет без промаха, разит без жалости. А я скроюсь, на земле тьма наступит – в тебе сияние пробуждается. Такова судьба твоя, Гвидон Салтанович, – светить.

– Все выполню, что скажешь, господин. Только помоги мне волота одолеть и жену мою воротить.

Солнце-князь сделал знак. Девушки-зорьки одна за другой стали подходить к Гвидону и, снимая по волоску с гребня, вкладывать ему в руки. Иные при том бросали на него обиженные взгляды, иные улыбались приветливо в благодарность за изумрудные серьги. Солнцевы волоски на ощупь были легкими, как паутинка, но горячими, так что Гвидон с трудом их держал. Когда набралась целая горсть, он поклонился в благодарность, а волоски спрятал в старую свою шапку и сунул за пазуху.

– Нынче переночуй у нас, а завтра утром мы тебя дальше проводим, – пригласила Заря Вечерняя.

Гвидон еще раз поклонился и украдкой подмигнул белке. Милитриса Кирбитьевна не прогадала, когда сообразила набрать у ручья орехов про запас…

Для ночлега Гвидону отвели место на полу за сундуком, чему он был и рад: это было самое темное место во всем доме, в котором невозможно полностью угасить свет. Девушки-зорьки принесли ему перинку, белую и тонкую, но мягкую, как пух. Однако спал Гвидон плохо: мешало сияние Солнца, хоть приглушенное во сне. Потом кто-то осторожно затеребил его плечо. Гвидон живо открыл глаза и охнул: над ним склонилась девушка такой красоты, что перехватило дух. Платье золотой парчи с алыми рукавами, расшитыми золотыми узорами, венец с высокими золотыми лучами и длинными жемчужными подвесками. Прекрасное лицо источало мягкий розовый свет, а глаза были темно-синими – как память ночи, что цепляется за край неба на заре, ночи, не желающей скатываться вниз, но вынужденной уступить всепобеждающей силе нового дня.

– Ох! – Поднявшись, Гвидон только хлопал глазами, не зная, проснулся он уже или это тоже сон.

– Тише, князь! – Дева поднесла палец к губам. – Идем скорее, я тебя выведу.

Подхватив кафтан, мешок и шапку, Гвидон тихонько выбрался из дома. Солнце-князь еще спал на пышной лежанке, Зари Вечерней нигде не было видно, только девушки-зорьки, свежие и румяные в своих нежно-розовых сарафанах, уже хлопотали по хозяйству, зевая и помаргивая заспанными глазами.

Снаружи было еще темно, лишь край неба побелел. Но едва девушка и Гвидон ступили за порог, как вверху и вокруг все засияло нежным розовым светом, посветлело, и стало легче дышать.

– Кто же ты, девица? – прошептал Гвидон.

– Я – Заря Утренняя. Ты вчера видел нашу матушку, я тогда спала. Теперь она спит, а я поднялась, за работу принялась. Сейчас выгоню овечек наших на луга, брата моего провожу на дневной его путь, а сама спать лягу. К вечеру матушка пробудится и тоже за дела примется. Так и меняемся. Одно жаль – видимся очень редко, только в пору самых коротких ночей, и то издали.

Девушки-зорьки уже гнали стадо овечек, но не вчерашних, голубовато-серых и черновато-синих, а белых, с легким серым и розовым отливом, как утренние облака. Или это те же самые?

Гвидон огляделся, отыскивая белку – та обнаружилась у его ног, зевала во всю пасть и потягивалась, раскинув в стороны маленькие кулачки.

– Ох ты, затейница! – Заря Утренняя наклонилась и погладила ее по спинке. – Слышала я, ты песенки поешь и пляшешь ловко. Поглядеть бы, да мне недосуг: времени мне отведено мало, а дела много. Ну, ступай, князь Гвидон. Не задерживайся здесь. Сейчас поднимется мой брат, взденет венец свой огненный, встанет на колесницу – если окажешься близко, то в венце мой брат спалит тебя огнем.

– Куда мне идти?

– Белка тебя доведет, она дорогу до кузницы хорошо знает. Знаешь ведь, затейница?

Белка подпрыгнула, выражая готовность пуститься в путь. Гвидон застегнул кафтан, поклонился н прощанье Заре Утренней, надел шапку и пошел за белкой.

Оглянулся, помахал рукой. Солнечный дом вдруг просиял – это раскрыл огненные очи Солнце-князь на ложе из пышнейших белых облаков. Гвидон отвернулся и почти бегом пустился за белкой.

Они снова шли по лугам. Пусть им пересекла женщина в белой одежде: к изумлению Гвидона, в руках она несла большое решето, а из него струилась вода, рассеиваясь облаком мелких капель.

– Что это ты, матушка, – не сдержал возгласа Гвидон, – решетом воду носишь?

– Так положено мне, молодец, ибо я – Росяная Мать, Росяница! – пояснила женщина. – Небушко синее – мое решето, из него роса по долинам земли растекается.

– Ну, серебро в… в решето! – пожелала Гвидон, как приветствуют тех, кто несет воду, и пошел дальше.

Яркий свет вдруг разлился по небу. Гвидон оглянулся, прикрывая рукой глаза, – солнечная колесница, запряженная отдохнувшими белыми конями, бодро взбиралась на хрустальных свод, и правил ею могучий муж в сияющем пламенном венце. Поклонившись ему издали, Гвидон отвернулся. Женщины с решетом уже не было – лишь таяло над лугом белое облачко пара.

Дорога снова скользнула в дубраву, и Гвидон вступил туда вслед за белкой. Он думал, что они вернутся к Сыр-Матер-Дубу, и уже предвкушал, как расскажет отцу обо всем увиденном, но его отвлек шум спереди. Издали доносились грозные раскаты, погромыхивало, то реже, то чаще, и они шли прямо на этот грохот. Белка уверенно мчалась вперед, от ее лап разлетались искры, будто и она была снаряжена золотыми подковами.

Вскоре Гвидон различил над вершинами дубов гору впереди. Темная гора, черновато-серая, сизая, тяжело содрогалась от ударов внутри. Зрелище было грозным, но тут Гвидон сообразил: да это же и есть кузница! Сердце в груди от волнения забу́хало молотом, но Гвидон не сбился с шага.

Вот дубрава кончилась, гора оказалась прямо перед ним. Никакой двери он не увидел, сквозь стены вылетали искры в такт ударам по железу, раздающимся внутри. Порой вся гора освещалась яркой вспышкой.

Белка подлетела к горе, обернулась, взмахнула лапкой – мол, за мной! – и юркнула прямо в стену. Вид рыжей затейницы Гвидону показался особенно возбужденным, усики дрожали. Боясь потерять свою удивительную вожатую, он приблизился к стене – и обнаружил, что хоть та издали и кажется каменно-плотной и твердой, на деле легко проницаема. Он сделал шаг – вокруг потемнело, его охватило ощущение густой влаги и холода, но тут же стена осталась позади, в лицо блеснул огонь, навалился жар.

Гвидон распахнул глаза. Внутри горы-тучи было темно, однако с темнотой так густо перемешивались пламенные отблески, что поначалу он мало что мог разглядеть. Потом присмотрелся. Посреди горы багровели пылающие угли в горне, рядом с ними громоздились мехи, сделанные, как видно, из шкуры самого могучего из быков небесных стад. Стояла наковальня – огромный черный камень, на нем лежал раскаленный докрасна длинный наконечник копья, что впору самому Илье-Громовнику.

Возле наковальни стояли двое – похожие, как братья-близнецы. Рослые мужчины с широкими плечами, с черными волосами и бородами, с могучими руками, перевитыми мышцами. Обнаженный густо-смуглый торс, прикрытый большим передником из бычьей кожи, у каждого блестел от пота.

Грохот стих, и в этой внезапной тишине Гвидон с удивлением расслышал цоканье белки. Милитриса Кирбитьевна без боязни вспрыгнула на камень-наковальню и быстро стрекотала, а оба кузнеца спокойно слушали ее. Один, потом второй метнул взгляд на Гвидона, и он скорее поклонился, чтобы убрать взгляд от этих глаз, черных и пламенных под густыми угольными бровями.

– Жару в горн, господа кузнецы! – вежливо пожелала Гвидон. – Илья вам в помощь!

– И ты будь здоров, князь Гвидон! – густым, низким голосом ответил один из братьев. – Говорят, Солнце-князь тебя прислал, чтобы стрелы сковать?

– Сделайте милость! А чем расплатиться за работу, у нас найдется. – Гвидон вынул из-за пазухи три завалявшихся ореха и с намеком показал их белке.

Белка взмахнула хвостом – как Гвидону показалось, насмешливо, и покружилась на камне, будто готовилась пуститься в пояс.

– Ничего нет на свете жарче Солнышка! – усмехнулся другой брат. – Чтобы волосы его разогреть и расплавить, особый нужен жар. Придется вам помочь – тебе и затейнице твоей.

– Мы поможем! То есть я-то готов… – Гвидон смешался, – хоть и не учили меня ремеслу кузнечному. Да вот белка моя Милитриса… от нее-то какой толк?

К его удивлению, в ответ братья-кузнецы дружно расхохотались.

– А вот увидишь! – сказал один. – Давай сюда волоски!

Гвидон вынул из-за пазухи старую шапку, развернул и протянул кузнецу горсть золотых волосков. Тот пересчитал их, кивнул и велел:

– Берись, качай меха!

И бросил двенадцать золотых волосков на багряные угли.

– Давай, красотка, жги! – весело крикнул другой, обращаясь к белке.

Белка подняла передние лапы, потянулась вверх. Потом притопнула и запела.

Белка пустилась в пляс, оба брата разом принялись ей подсвистывать – да так, что у Гвидона закладывало уши. Один сделал ему знак – качай, мол! – и он усердно принялся качать, не отрывая глаз от белки. Голос ее стал каким-то новым – не таким звонким, чуть ниже, но зато налился силой, какой Гвидон еще у нее не слышал.

Братья подсвистывали, позвякивали молотами по наковальне, от чего песня приобретала неукротимую лихость и мощь. Гвидону самому хотелось подпеть, но тяжелые мехи отнимали все его силы.

– густыми голосами подпевали кузнецы.

Внезапно белка сорвалась с наковальни и широким прыжком перенеслась прямо в горн! Туда, где лежали на углях двенадцать золотых волосков.

Над багряными углями взвилось высокое пламя. Гвидон вскрикнул и чуть не выпустил ручку, но волшебство огня, звона и пения держало его, вело, не давало остановиться и сбиться с ритма.

– звенело по кузнице, и явно слышалось, что поют два мужских голоса и один женский. Ошалев, Гвидон смотрел, как белка продолжает плясать внутри пламенного облака. Танец ее изменился – из ловкого и задорного хороводного он стал диким, причудливым, белка скакала и вертелась колесом, все быстрее и быстрее.

Белка вертелась так быстро, что очертания зверька слились в одно огненное колесо. Кузнецы подсвистывали, молоты звенели, женский голос пел…

А потом пламя прояснилось, из рыжего стало янтарным, желтым, почти белым… И Гвидон увидел, что внутри пламенного облака пляшет не белка, а человеческая фигура – стройная девушка с буйной волной огненного-рыжих волос до самых пят. Она была обнажена – да и какая одежда уцелела бы среди такого жара, но сама не испытывала неудобств – пламя было ее родной стихией. Она плясала, вертелась, и чем дольше Гвидон смотрел, ошарашенный и очарованный, тем сильнее ему казалось, что он уже видел этот танец. У себя дома, в Лебедине-граде, на последнем пиру, но принял за хмельное наваждение.

– Хорош! – вдруг закричал кузнец. – Готово!

Он потянулся к горну и клещами вынул пучок солнечных волосков – теперь они сияли нестерпимым алмазным блеском. Положив солнечные волосы на наковальню, оба брата принялись работать молотами… а из горна выскочил огромный сгусток пламени и припал к каменному полу.

Гвидон зажмурился от волны жара. А когда открыл глаза – в паре шагов от него стояла девушка, одетая густым облаком пламенеющих рыжих волос. Яркие глаза цвета изумруда смотрели прямо на него – чуть раскосые, смеющиеся. Девушка была красива какой-то задорной, непокорной красотой – овальное лицо, рыжеватые изогнутые брови, словно тонкий хвостик шаловливого пушистого зверька, чуть вздернутый нос, веснушки на щеках. Он видел ее в первый раз, а она смотрела так, будто хорошо его знает. Предстань перед ним вдруг змей огнедышащий – Гвидон и то не был бы так потрясен. Слишком долго смотрел на огонь, рябит в глазах? Он снова моргнул, ожидая, что видение рассеется. Но, когда опять глянул, девушка никуда не делась, зато обзавелась коротким платьем из рыжего меха. Руки и одно плечо оставались открыты, а снизу оно не доходило и до середины бедра. Глаза огненной девушки – яркие изумруды – казались неотвратимо знакомыми.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный! – насмешливо произнесла девушка, тоже отчасти знакомым голосом. – Что затих, как рак безгласный?

– Почему рак? – ошалело пробормотал Гвидон.

– Потому что глаза тоже на стебельках выпучились!

– Это ты, что ли, Милитриса Кирбитьевна?

– Фуууу!

Девушка выдохнула, как после тяжелой работы, и, пройдя сквозь стену кузницы-горы, исчезла.

Качать мехи было больше не надо, и Гвидон, только глянув, как дружно братья-кузнецы работают молотами, побежал за девушкой.

Она обнаружилась на опушке дубравы: здесь протекал ручеек, и девушка, стоя перед ним на коленях, опустив голову к воде, жадно пила. Гвидону бросились в глаза ее чистые розовые пятки – будто и не плясала на багровых углях и раскаленных добела волосках Солнца. Свою длиннющую рыжую гриву она придерживала, свернув в жгут и накрутив на локоть.

Гвидон подошел и остановился в трех шагах. Девушка пила так долго, что ему вспомнился тот змей, который проглотил три мешка соли и потом пил, пока не лопнул.

Но вот она выпрямилась и села на траву. Посмотрела снизу вверх на ошарашенного Гвидона и выразительно заявила:

– Сам ты Милитриса Кирбитьевна! А я – Смарагда!

– Смара… – Гвидон встал на колени, чтобы не смотреть на нее сверху вниз.

Девушка подобрала под себя ноги, но и так они почти целиком остались на виду.

– Смарагда! Чтоб ты знал, – она подалась к нему, уставившись ему в глаза своими изумрудными глазами в загнутых черных ресницах, – я не-на-ви-жу песенки! И орешки – ненавижу! И дом хрустальный! Сестра моя Кикнида отлично угнездилась в белом свете – вышла за тебя замуж. Насчет меня у матушки были другие замыслы, но меня они не устроили. И вот что я получила в наказанье: хрустальный дом со стрелецким караулом и корзину орехов… Ну и где теперь твой золотой город, мой прекрасный князь Гвидон? Не знаешь? А я знаю…

– Сестра? – Из этой речи Гвидон все же уловил главное. – Кика – твоя… сестра? Или ты – ее?

– Мы – сестры. Она – старшая, я – младшая. Медоуса – наша мать, Тилган-чародей – наш отец. Теперь понял?

Гвидону вспомнилось, как Тилган ласково чесал белке за ушком, а она держалась так, будто хорошо его знает. Теперь эта загадка получила разгадку… но голова шла кругом только сильнее.

Это – сестра Кикниды? Сколько Гвидон ни вглядывался в шаловливое личико, не находил в нем ничего общего со строгими чертами и величавой красотой своей Царевны-Лебеди.

– Но… кто тебя в орех засадил? Почему ты была белкой?

– Эх-хе… Эх-хе-хе! – многозначительно пропела Смарагда, вытягивая ноги и всем видом намекая, что беседа выйдет долгая. – В орех меня засадила мать. И белкой сделала она. Потому что я не такая умная и хитрая, как Кика. Ей изначально Тарх Мракотович полюбился, да матушка наша хотела ее за тебя выдать.

– Что? – Смысл ее слов не укладывался у Гвидона в голове. – Кто полюбился?

– Да Тарх-волот!

– Кому?

– Да Кике же! Сестре моей!

– Что ты несешь, рыжая? Кика – моя жена, она меня любит!

– Хитрая она, Кика. – Смарагда посмотрела на Гвидона с жалостью. – Всех провела: и мать, и отца, и тебя! И Царя Морского самого! Любила она Тарха, да матушка хотела ее выдать за тебя. Она и прикинулась, будто согласна…

– Погоди! – Гвидон взмахнула руками. – Чего ее матушка хотела? Я сам ее нашел! Как из бочки вышел, так увидел – коршун ее чуть не склевал, не погубил! Если б не я…

– Ох ты батюшка орел Владимир! – закричала Смарагда. – Очнись, князь! Ты ведь знаешь уже, кто был тот коршун!

– Это был…

Гвидону вспомнился Тилган, его шрамы на груди и один на шее – от той первой стрелы-тростинки.

– Это отец наш, Тилган-чародей! – подтвердила Смарагда. – Не склевал бы он дочь родную! Это Кика и придумала: притвориться, будто ей гибель грозит, чтобы ты ее спас. И мать того же хотела, вот они отца и уговорили тебе представление показать! Все вышло как по писаному. Так она тебя и завлекла. А потом, как ты в Деметрий-град шмелем прилетел, матушка сама тебе и рассказал: мол, царевна есть, что не можно глаз отвесть… Ты ж простой души дитя – про что услышишь, того и захочешь. Вот и пришел сам к ней просить: вынь да положь тебе царевну. Она и явилась во всей красе. А меня мать в белку превратила и вам на потеху служить заставила! Под караул стрелецкий!

– Погоди! – повторил Гвидон, задетый попреками в простоте. – Но зачем Кике надо было за меня выходить, если, как ты говоришь, все подстроено…

– Да ради города же твоего. Никогда бы Понтарх Кике не сотворил такого города, а тебе – со всей радостью. Она у него для тебя город выпросила – как бы в благодарность за спасение. Понтарх вспомнил отца твоего, их дружбу давнюю, вот и решил помочь – город тебе построил. Город Кике и нужен был, а не ты. А как стала она хозяйкой, так и улетела вместе с ним в Волотовы горы. И теперь она не просто беглая чародейка, а богатая невеста, царевна, с собственным владением! Такой невестке не только царь Салтан, но и Мракота обрадовался. У нее теперь не жизнь, а наслаждение: и город у нее, и Тарх ее любезный, и царицей она станет в самих Волотовых горах! Ты ей более не надобен, можешь опять в бочке жить! – ехидно добавил Смарагда.

– Ты врешь! – уверенно ответил Гвидон. – Не может этого быть. Кика меня любит. Может, тот волот и ждал, пока она в городе воцарится, может, ему город мой Лебедин был нужен, вот он и украл его с Кикой вместе. Теперь она у него в полоне томится и меня ждет.

– Болван ты, а не князь! – сердито ответила Смарагда. – Ступай с отцом домой, живи как все люди. Будешь цел. А пустишься в Волотовы горы – и голову там сложишь.

– А что же твоя мать нас туда послала? Тебя вот дала, – Гвидон прикоснулся к мешочку, который так и носил на шее, – только в виде ореха. Клялась Алатырь-камнем, что хочет Кику вернуть и будет нам помогать!

– Моя мать хочет, чтобы Кика была за тобой замужем! – в третий раз повторила Смарагда. – Только жить вы с ней должны в Волотовых горах. Она и думает: ты придешь туда, Кику у Тарха выменяешь… а потом он в белый свет уйдет, а ты в Подземье навек останешься! Вот чего мать хочет! Чтобы сложилось все, как назначено было. Кика ей помешала, к другому мужу сбежала. Вот она и думает теперь твоими руками дело поправить.

– Не верю я тебе, – угрюмо ответил Гвидон. – Вижу, ты сестру не любишь. Может, завидуешь? У моей матери сестры тоже так ей завидовали, что она царицей стала, а они нет, что от злости в чудовищ превратились! Мы уж одну встретили…

– Я завидую? – Смарагда вскочила на ноги, ее рыжие волосы взметнулись пламенным крылом. – Чему завидовать-то? Я лучше белкой всю жизнь буду скакать, чем в Волотовых горах жить и это чудище любить!

– А не завидуешь, то научи, как мне в Волотовы горы попасть поскорее.

– Попадешь туда – сам увидишь, что я правду говорю, да поздно будет!

– Знаешь дорогу – проведи. А иначе, – Гвидон жестко усмехнулся, – будешь у меня весь день плясать и песенки петь. Во саду ли, в огороде! Ты ведь мне отказать не можешь, да? Такое на тебя заклятье наложили, а иначе ты давно бы бросила эти пляски.

Смарагда насупилась, и Гвидон понял, что угадал.

– Вот то-то же, – с удовлетворением сказал он. – Покажи дорогу – и скачи куда хочешь.

В это время гора-туча у них за спиной растворилась, наружу вышли оба брата-кузнеца. Гвидон и Смарагда разом обернулись, потом поспешили к ним. У одного из братьев сверкали в руках три стрелы, целиком из золота. Багряные отблески пробегали по ним, даже на расстоянии ощущался исходящий от них жар.

– Готова работа! Принимай, молодец!

Гвидон осторожно принял стрелы. На ощупь они были горячими, но терпимо.

– Спасибо вам, братья-кузнецы! Смара! – властно окликнул Гвидон.

Он обернулся к девушке, вынул из-за пазухи три последних ореха и протянул ей. Она вздохнула, взяла их и по очереди разгрызла. Чудесную способность она сохраняла и в человеческом облике – в ее ладони оказалась горсть золотых осколков и три сверкающих светло-зеленых камня.

– Примите за труд, господа кузнецы! – сказал Гвидон, а Смарагда передала сокровище братьям.

– Вот еще возьми! – Один вручил Гвидону небольшой узкий колчан из темно-синей кожи. – Сюда убери, в этом колчане никакой ворог твои стрелы раньше времени не учует! Пусть хорошо послужит! Бывайте здоровы!

Кузнецы поклонились и скрылись в своей туче. Гвидон спрятал стрелы и повесил новый колчан на плечо.

– Ну, пойдем назад, Мили… Смарагда. Чай, батюшка меня заждался.

Сидя под стволом исполинского дуба, Салтан не замечал времени. Ему не хотелось ни есть, ни спать, но чувствовал он себя так бодро, как будто и ел, и спал. От дуба открывался вид, как казалось, на половину света белого – а может, так оно и было. Бесконечно можно было рассматривать леса, поля, луга, реки, море с кораблями, города и села где-то далеко внизу. Порой ветром нагоняло облака, белые и серые, и он ясно видел хрустальные слои один над другим, по которому небесные овцы перемещались. Видел он, как колесница Солнце-князя опустилась, как худеющая Луна явилась на смену своему супругу, как играли вокруг нее звездочки. Как потом потеснили их зорьки в розовых сарафанах, погнали в небесные луга белых овечек, а потом и Солнце-князь снова выехал, чтобы повторить свой ежедневный путь.

Сияющая колесница была уже довольно высоко, когда вдали показалась черная точка – и она приближалась. Движимый предчувствием, Салтан приподнялся. Точка росла, стали видны очертания большой птицы. Он подумал было о Тилгане, но нет – это был не черный коршун с его раздвоенным хвостом. Эта птица имела широкие крылья и маленькую головку на длинной шее. Да это же лебедь! Уж не Кикнида ли вернулась, сама вырвавшись из плена! Салтан встал на ноги. Птица снижалась, и теперь, когда солнечные лучи не слепили глаза, он рассмотрел: она не белая, она черная…

Этого облика Салтан никогда еще не видел, но безошибочно угадал, кто к нему пожаловал. И когда черная лебедь, немного не долетев до земли, хитро извернулась и чуть ли не в объятия к нему упала чародейка Медоуса, ничуть не удивился.

В этот раз Медоуса приняла облик зрелой женщины с легкой сединой в черных косах. На ней было широкое платье темно-синего шелка, с широкими откидными рукавами; передняя часть платья, подол, рукава были оторочены черным соболем, а по внутреннему краю оторочки шла широкая полоса жемчужного шитья. «Живая женщина с такой тяжестью не взлетит!» – мельком подумал Салтан. Да и настоящее ли это платье, или чародейка лишь морок наводит? Из-под верхних рукавов виднелись нижние, белого с золотым отливом шелка, тоже широкие, собранные складками к узкому опястью.

– Здравствуй, царь-государь! – Медоуса пылко обняла Салтана, а он чуть заметно поморщился: после пережитого не доверял этой любви. Кто же, как не Медоуса, и направил его прямехонько на стол к обезумевшей поварихе Ироиде? – Или ты мне не рад?

– Не ждал тебя тут увидеть, – сдержанно ответил Салтан, не зная, чего ожидать в этот раз.

– Да и я не ждала, что тебя тут увижу! – Медоуса села возле дуба и жестом пригласила Салтана сесть рядом. Раскинула по траве подол платья и рукава и снова стала напоминать крылатую птицу-лебедь. – Как же вас сюда занесло-то, любезные вы мои! Ведь совсем в другую сторону путь ваш лежал!

– У мужа спрашивай. Мы шли, куда было сказано, да он налетел на нас, хотел золотой орех отнять. Отнять не отнял, да выронил и расколол. Что нам было толку идти к волотам с пустыми руками? Коли выкупа нет – надобно оружие искать. Вот белка и привела нас… Что же вы с Тилганом в разные стороны тянете: ты одного хочешь, он другого…

– А того, что я дочерям добра желаю, а Тилган у них на поводу идет и всем их прихотям потакает! – сварливо отрезала Медоуса.

От досады ее лицо вдруг постарело, морщины стали глубже.

– У тебя, матушка, от злости нос растет, – мягко сообщил Салтан. – Улыбнись-ка, а то вовсе в Бабариху превратишься.

– А ты не хочешь меня Бабарихой видеть? – Медоуса и впрямь повеселела, подмигнула ему и помолодела лет на десять. – Так-то лучше будет?

– Ты, что ли, соскучилась по мне? – недоверчиво улыбнулся Салтан. – Чего примчалась?

– Ах, сватушка! – Медоуса всплеснула руками и приняла скорбный вид. – Давай с тобой совет держать: как нам с детьми нашими быть непослушливыми, непокорными?

– Да мой ничего вроде… – со сдержанной гордостью отца взрослого сына начал Салтан.

– Ты еще всего не знаешь! Слушай! Две дочери у меня: Кикнида и Смарагда. Как узнала я, что в темном свете родился князь для белого света, а в белом – для темного, так и подумала: отчего бы моим дочкам обеим царицами не стать?

Салтан невольно улыбнулся: вот так же рассуждали и боярыни Деметрия-града, когда заметили, что юный их царь подрос и сделался женихом.

– И задумала я так: Кикнида, старшая, выйдет за твоего сына. Гвидону суждено в темном свете править, и она с ним будет там царицей, как ей, старшей, полагается…

– Стой! – Салтан нахмурился и сжал ее руку. – Ты знала? Знала, что Гвидону в темном свете жить?

– Так я тебе уж говорила об этом! Помнишь, как был ты у меня в гостях… – Медоуса улыбнулась с игривым намеком.

Салтан стиснул зубы. Что именно она ему тогда сказала, он понял не сразу, а только в доме у Тилгана.

– И ты сей замысел не оставила, даже когда Елену с сыном из бочки вынули, – процедил он.

– Как я могу отказаться? – Уже без улыбки Медоуса устремила на него жесткий взгляд. – Не я же это все затеяла! Устроено все теми, кто посильнее и меня, и тебя! Сама Змееногая пожелала, чтобы сын ее в белом свете правил.

– И ты послала Гвидона в Волотовы горы, чтобы он там остался! Сама ты… нрава змеиного, хоть и не змееногая.

Несколько мгновений они сверлили друг друга сердитыми взглядами, потом лицо Медоусы смягчилось – видно, побоялась опять постареть.

– Погоди гневаться. Выслушай сперва.

– Ну, говори, – позволил Салтан, намереваясь верить ее словам с большим разбором.

– Есть ведь у меня, кроме Кикниды, и вторая дочка, Смарагда. Смарагда – младшая, ей я назначила царицей в белом свете быть…

– Почему младшей – в белом свете? – спросил Салтан. – Ты ее больше любишь?

– В темном свете править почетнее, – строго ответила Медоуса. – Ночь старше дня, мертвые старше живых, волоты старше рода людского. Потому в темном свете править надлежит той, что старше.

– А-а, – только и сказал Салтан.

Для него-то, наоборот, белый свет был лучше темного, и он еще раз осознал, сколь по-разному они со сватьей смотрят на жизнь.

– Смарагда должна была за Тарха выйти. Да воспротивилась, девчонка дерзкая! Не мил он ей, видишь ли! Только у меня не забалуешь! За непослушание надела я на нее шкурку беличью и велела песенки петь да орешки грызть! – Медоуса хохотнула. – Плясать она ловка – ты сам видел.

– Беличью шкурку? Орешки? Господь Вседержитель!

Перед глазами Салтана встала белка, ее смышленая мордочка, сердито сжатые кулачки… и как она запустила ему орехом в глаз, а потом отчего-то передумала и велела собрать еще…

– Так это была не зверюшка, а дочь твоя?

– Когда как, – усмехнулась Медоуса. – По белому свету ходить ей зверюшкой, пока… А как шкурку снять, она знает.

– Так что с моим сыном будет? – Салтан опять нахмурился. – Ты его послала на темный свет, чтобы он там остался?

– Скажи ему, чтобы не ходил! Он-то дитя послушное – волю твою родительскую исполнит безропотно! – язвительно ответила Медоуса. – Сейчас Тарх Мракотович владеет и Кикой моей, и городом ее Лебедином, и темным светом. Хочет твой сын владеть Кикнидой – придется ему с Тархом биться. Одолеет Гвидон – воцарится в темном свете, как ему от роду назначено.

– А если он туда не пойдет? – спросил Салтан, ощущая в себе твердую решимость употребить родительскую власть ради спасения чада.

– А не пойдет… Весь мир перевернется вниз ветвями, вверх корнями, и каждый из них, Гвидон и Тарх, там окажется, где ему быть назначено, только уже со всем своим царством-государством вместе. Не мы это устроили, не нам и менять. Так что самое лучшее: если Гвидон Тарха одолеет, с Кикнидой на темном свете останется и с городом своим. А Тарха на белый свет спровадит и жену ему вручит ту, что для него предназначена.

– Это кто? – Салтан запутался, голова шла кругом.

– Да та, которую я вам в орехе золотом вручила и велела Тарху передать! Дочь моя Смарагда! Белка-затейница! Понял теперь?

Золотой орех из красного мешочка оказался вместилищем белки… а под шкуркой белки прячется вторая дочь Медоусы…

– Что-то она не рада была! – Салтан вспомнил, как белка выставила кулачки, когда они рассуждали, не отдать ли ее волотам.

– Не рада. Потому и стала сперва белкой, а потом и вовсе орехом. Да Тилган вмешался, не хотел, чтобы дочку против воли замуж выдавали. Ишь, жалостливый какой! Да вон они идут, – вдруг сказала Медоуса, глядя куда-то в сторону.

Салтан глянул – от дубравы к ним приближались Гвидон и с ним какая-то девушка в пышном облаке рыжих волос. Первым сердца коснулось облегчение – сын возвращается живой и здоровый, – но внимание отвлекла его спутница, одетая… одетая…

– Господь Вседержитель! – Салтан закрыл лицо рукой. – У тебя вон какие платья, трех таких завернуть можно, а дочке шелков пожалела!

– Исполнит волю мою материнскую – оденется в шелка и бархаты! – язвительно ответила Медоуса. – Пока противится – будет в шкурке беличьей ходить. А из шкурки, сам видишь толкового платья для девицы никак не выгадать!

Хохоча, Медоуса попятилась за дуб и скрылась с глаз. Салтан пошел навстречу сыну и обнял его.

– Бать, я с добычей! – радостно похвастался Гвидон. – Три стрелы золотые, из волос самого Солнце-князя выкованы! Ты бы видел его дом! У него там все из золота! А служат ему двенадцать девок…

Слушая его, Салтан разглядывал рыжую девушку. Она смотрела на него и приветливо, и дерзко, но вдруг переменилась в лице: увидела, как из-за дуба выходит Медоуса.

Увидев чародейку, Гвидон осекся.

– Здравствуй, молодец! – Медоуса кивнула ему. – И ты здравствуй, затейница! Не надоело в беличьей шкурке бегать? Не все еще песенки перепела? Не все орешки перегрызла?

Смарагда только дернула головой, но промолчала.

– Так что, молодец, – обратилась Медоуса к Гвидону, – знаешь теперь, что тебя в темном свете ждет?

– Жена моя ждет, Кикнида-царевна, – твердо ответил Гвидон. – Я за ней пойду.

– Видишь? – Медоуса показала на него Салтану. – Попробуй-ка отговорить твоего сынка покорного! Расскажи ему, что коли даже и отобьет Кикниду, в темном свете с нею останется! А не захочет – сам белый свет и темный местами поменяются, и все так будет, как Змееногая пожелала!

– Коли так суждено, я и на темный свет готов, – почти без колебаний объявил Гвидон. – Лишь бы мне Кику найти.

– Ну так ступайте. А ты проводи их, – велела Медоуса дочери. – Опять в орех прятать тебя не буду. Не пойдешь за Тарха – весь век белкой проживешь, песенки распевая. А орехов-то сколько нынче уродилось – грызть не перегрызть!

Медоуса засмеялась – больше досадливо, чем весело, – взмахнула широкими рукавами, и над лугом взмыла черная лебедь. Трое оставшихся провожали ее глазами, пока она не превратилась в черную точку и не скрылась где-то в тучах между мирами.

Потом переглянулись. Салтан вздохнул. Не хотелось ему вести сына на темный свет, но что если иначе и правда весь мир перевернется вниз ветвями, вверх корнями? Мелькала мысль: если Тарха вовсе истребить, может, и переворачивать ничего будет не надо? С него же все началось, со змееногой богини порождения.

– Здравствуй, Смарагда! – наконец обратился Салтан к рыжей девушке. – Прости, что я тебе с орехами досаждал, но откуда же мне было знать?

Смарагда хмыкнула и дернула плечом:

– Кто старое помянет…

– Ты доведешь нас до Волотовых гор? – спросил Гвидон.

– Постой! – вмешался Салтан. – Смарагда… Тилгановна, тебе же самой нельзя в Волотовы горы! Твоя мать хочет тебя Тарху отдать, а ты, я так понял, вовсе того не желаешь…

– И верно, она говорила! – вспомнил Гвидон. – Что, мол, лучше весь век белкой скакать…

– Сейчас это не страшно, – ответила им Смарагда с горделивым видом пренебрежения опасностью. – Пока с Тархом Кика живет, я ему не надобна, а она свое место ни за какие груды изумрудные не уступит.

– Ты врешь! – опять возмутился Гвидон.

– Вот пойдем, и сам увидишь!

– Когда я Кику заберу, тогда ты поберегись, рыжая! Ты хоть ей не чета, а все же…

– Тише, тише! – Видя, как от возмущения рыжая грива Смарагды чуть не встала дыбом, Салтан кинулся между ними. – Молчи, сынок! Смарагда очень красивая, хоть и по-другому! Мне она больше нравится, – сказал он, обнаружив, что не так уж соврал.

– Да пусть будет красивая! – с видом трудной уступки набычился Гвидон. – Только пусть к Кике меня отведет.

– И отведу. – Благодаря вмешательству Салтана рыжая несколько остыла. – И ты узнаешь, что я тебе правду сказала!

– Обратно пойдем через дуб? – Салтан показал на дупло в стволе. – Вниз?

– Можно и так, но это долго, – ответила Смарагда. – Там ведь еще от дуба в горы сколько идти придется.

– А побыстрее нельзя? – спросил Гвидон.

Смарагда помолчала, что-то обдумывая, потом сказала:

– Нам нужна река.

Искать реку они пошли самым естественным путем – вдоль ручья. Тот привольно лился через дубраву, играл струями над выложенным разноцветными камешками дном, весело нес и крутил падающие листики – а потом вдруг, словно устал и захотел к маме на ручки, с маленького обрыва прыгнул в реку.

– Вот! – Смарагда с беличьей резвостью взлетела на большой камень при впадении ручья в более широкое русло. – Ну-ка, отвечай, – обратилась она к Гвидону, – какая мать своих детей сосет?

– Мать? Детей? – Гвидон воззрился на нее как на сумасшедшую. – Нигде такого не бывает!

– Это загадка! – вполголоса подсказал ему Салтан. – Помнишь, в Диволесье…

– Опять загадки разгадывать? – Гвидон был не в настроении. – А копье твое где? Не отгадаю – сгрызешь меня, как орех?

Смарагда фыркнула от смеха:

– Из головы твоей знатный изумрудец выйдет!

– Я знаю. Можно я скажу? – взмолился Салтан, как лучший ученик в школе, не в силах смотреть, как мучается какой-то увалень над простым вопросом.

– Ну, скажи, – повелела Смарагда.

Несмотря на нелепое платье, которое на ней смотрелось клочком меха и почти ничего не прикрывало, вид у нее на высоком камне был царственный – родство с Кикнидой сказывалось.

– Это море-окиян. А реки – его дети, в него впадают, его собой питают.

– Вот какой у тебя отец умный! – уязвила Смарагда Гвидона. – Учись!

– Он не виноват, – вступился Салтан. – Дети двенадцать лет учатся, пока мудрость превзойдут, а Гвидон вырос за одну ночь да один день. В бочке не до учения ему было, только бы жизнь спасти себе и матери.

– Ну, вот, мы разгадали загадку твою, – буркнул Гвидон, недовольный, что выставил себя балбесом. – Можно дальше идти?

– Еще нет. Во всякой реке хозяин есть, и эти хозяева – Понтарховы дети. Позови, царь Салтан, хозяина реки, авось он нам поможет.

– И верно, – сказал Гвидон. – Помнишь, в море Стримон путь нам указывал…

– Попробуем, – согласился Салтан и живо вскочил на камень, а Смарагда спрыгнула, освобождая ему место. – Только ты, сынок, как кто появится, его-то девкой не называй.

Смарагда опять фыркнула, но зажала себе рот рукой и приняла важный вид – что не очень получилось, ее чуть раскосые изумрудные глаза искрились весельем.

– Эй, господин сей реки хозяин! – позвал Салтан, обращаясь к светлым текучим водам. – Понтарха великого сын! Сделай милость, покажися, с нами крепко подружися!

Вдали у переката появился бурун и стал быстро приближаться. В этом движении сказывалось нечто мощное, даже хищное. Смарагда, ойкнув, спряталась за камень, но с любопытством выглядывала оттуда, как белка из-за ствола. Бурун остановился напротив камня, где стоял Салтан, а потом из воды показался… Тот, кто показался, выглядел как человек, но виден он был только до пояса, нижнюю часть его тела скрывала вода. Был он мускулистым, но довольно худощавым, смуглым, темные волосы падали на плечи и грудь мокрыми волнистыми прядями. С них непрерывно текла вода, пробегала по груди и пропадала в речных струях. Видного только наполовину, господина реки можно было принять и за человека – если бы не ярко светящиеся синие глаза.

– Здравствуй, царь Салтан! – Дух реки взмахнул мокрой рукой, на людей полетели брызги.

– А он красавчик! – пискнула из-за камня Смарагда.

– Иди ко мне. – Речной дух поманил ее обеими руками, жестом и повелительным, и соблазнительным. – Я тебя плавать научу, жемчуга́ на дне пособираем.

– Спасибо, в другой раз! – опасливо ответила Смарагда.

Дух реки засмеялся – зубы у него были белые, как жемчуг, только заостренные, так что не одна Смарагда, но и Салтан ощутил тревогу при виде этой улыбки.

– Кто ты, князь речной?

– Я – Меандр, Понтарха сын. Отец нам всем наказала тебе, царь Салтан, помогать, коли будет нужда. В чем нуждаешься?

– Не можешь ли ты, Меандр, к Волотовым горам нас провести?

– До самых Волотовых гор – нет. Туда другая река течет, сестра моя. До нее провожу, коли желаете.

– Проводи, сделай милость.

Меандр опустил руку в воду и взметнул волну. На миг люди зажмурились от брызг, а когда открыли глаза, возле камня стояла лодка.

– Садитесь. – Меандр указала на нее. – Кони мои резвы, вмиг домчат.

– Кони? – удивился Салтан, беря Смарагду за руку, чтобы провести в лодку. – Где же они?

– А вот.

Смарагда, уже было усаженная на скамью, взвизгнула – у носа лодки прямо из воды показались головы и спины двух белых коней. Длинные гривы непрерывно бурлили, как пена на перекатах, косили бешено на седоков глаза, пылающие синим огнем, скалились острые зубы.

– Держитесь крепче! – велел Меандр, убедившись, что все трое путников сидят в лодке.

А потом вдруг выпрыгнул из воды! В облаке брызг волна подняла его и забросила на спину одной из белых лошадей; он уселся боком, свесив длинный хвост в черновато-зеленой чешуе. Смарагда опять завизжала, а Меандр обернулся и весело подмигнул. Потом свистнул – и лодка помчалась. Смарагда от толчка повалилась на Гвидона, вцепилась в него, и он с перепугу обхватил ее руками.

– Держи ее! – прокричал ему Салтан сквозь шум воды. – Она – дух огня, воды боится!

– Ну хоть чего-то она боится! – буркнул Гвидон, одной рукой обхватив Смарагду, а другой прикрывая ее и себя от летящих брызг.

Лодка неслась стрелой. Под водой было не видно, как лошади перебирают ногами, и только пена бешено бурлила у них под грудью, обтекая крутые бока. Все трое седоков поначалу зажмурились со страху – никому из них не приходилось так быстро ездить. Лодка шла неровно, то подлетала, то опускалась, раскачивалась с боку на бок. Все трое держались за скамьи и друг за друга, некогда было и по сторонам посмотреть. Зато сам Меандр явно наслаждался поездкой – посвистывал, похохатывал. Мимо пролетали луга и рощи, сливаясь в сплошную зеленую стену.

– Как вам езда моя? – обернувшись, крикнул Меандр. – Удобно ли, хорошо ли лодочка идет?

– Да мо… – начал было Гвидон, желая сказать «можно потише», но Салтан перебил его:

– Отлично едем, Меандр! Прямо как чарочка по сладкому медку плывет!

– Эй вы, залетные! – весело крикнул Меандр.

Из руки его вылетела струя воды и плетью упала на конские спины. Скакуны помчались еще быстрее.

Немного попривыкнув, Салтан сморгнул брызги с глаз и глянул вперед.

– Вон они, Волотовы горы!

Смарагда сидела между отцом и сыном, крепко зажмурившись и пряча лицо у Салтана на плече, но Гвидон тоже посмотрел вперед и увидел далеко-далеко что-то вроде огромных серых облаков, лежащих на земле. Они приближались, росли, стали узнаваемы каменные склоны, похожие на лица спящих великанов.

– Как вам езда моя? – Меандр снова обернулся. – Не лишком ли трясет?

– Да чтоб черти в такой зыбке… – начал Гвидон, но Салтан снова перебил его:

– Нисколько не трясет! Ровненько, покойно, как младенцу в колыбельке!

– Ого-го! – донеся спереди ликующий крик Меандра, а потом лодка оторвалась от воды и взлетела!

Но это так показалось – на самом деле впереди был обрыв, куда с шумом устремлялся речной поток, а белые водяные кони просто прыгнули вниз. Пролетев с полет стрелы, снова рухнули в воду, лодка с размаху погрузилась по борта, ее окатил такой густой ливень брызг, что кричащие от страха седоки промокли насквозь. Хохот Меандра заглушал даже рев водопада.

– Да что б тебя, черт водяной задорный! – завопил Гвидон, а Смарагда проворно зажала ему рот розовой мокрой ладошкой.

– Тише ты! Рассердится – вовсе нас утопит.

Наконец течение несколько выровнялось, лодка пошла тише. Салтан отпустил онемевшую руку, который цеплялся за скамью, и вытер лицо. Меандр обернулся:

– Как вы там? Удобно ли вам, сухо ли?

– Да ты что, душу из нас вынуть… – начал было возмущенный Гвидон.

Смарагда снова зажала ему рот. Он попытался сбросить ее руку, но она вспрыгнула к нему на колени и обхватила его голову второй рукой – а сила в ней оказалась не девичья.

– Очень хорошо, Меандр Понтархович! – пока Гвидон возился, пытаясь вырваться, убедительно ответил Салтан. – И удобно, и сухо – как дитяте у родной матушки на коленях.

Меандр присвистнул – и лодка пошла ровнее. Теперь она почти не качалась, брызги стихли. Скорость тоже замедлилась, и путники смогли как следует разглядеть серые горы. Те уже почти заслонили небо впереди, а по берегам широкой реки тянулись темные еловые леса, взбираясь на первые отроги.

Так они плыли еще какое-то время, а потом впереди стал виден густой туман, опутавший какие-то густые заросли.

– Вон там она – сестра моя, Лета-река, – спокойным голосом сказал Меандр. – Не передумали еще ей кланяться?

– Лета? – переспросил Гвидон. – Она такая теплая, что ли?

– Наоборот, холодная скорее, – ответил Салтан. – По-нашему ее имя – Забыть-река.

– Забыть? Что – забыть?

– Жизнь свою прошлую. Кто из этой реки изопьет, забудет, кем был и как жил. А пока не изопьет, заново не родится.

– Зачем мне заново рождаться? – не понял Гвидон. – Я родился уже один раз!

– Это для мертвых, – шепнула ему Смарагда. – Сюда приходят те, кто в белом свете умер.

Гвидон не ответил, на лице его появилось изумление, потом глубокая задумчивость.

– Бать! – шепнул он чуть погодя. – Но я же никогда не умру? И ты? И матушка?

Салтан вздохнул и потрепал его по мокрому плечу. Слишком быстро выросший его сын не успел обзавестись понятием о смерти, что когда-нибудь подстережет и его самого, и всех, кто ему дорог.

Тихо, будто лебедь, лодка подошла к низкому берегу. Здесь поток делал петлю и поворачивал в другую сторону. Впереди над зарослями кустов висел туман, из тумана доносился чуть слышный шепот – такой тихий, что его можно было принять за морок, за шум крови в ушах.

– Прибыли. – Меандр соскочил со спины белой лошади.

Первым Гвидон, потом Смарагда, потом Салтан покинули лодку и ступили на поросший мхом берег. Вокруг стеной стоял темный еловый бор.

– Сестра моя вон там живет! – Меандр показал в сторону тумана. – Обождите!

Он нырнул – только хвост в черновато-зеленой чешуе плеснул над водой.

Утомленные поездкой путники присели на мох. В мокрой одежде мужчинам стало зябко, Смарагда трясла волосами, выжимала из них воду.

– Бать, – опять окликнул Гвидон. – А чего ты ему говорил… Он спрашивает, хорошо ли нам, издевается, селедка зеленая, а ты ему: хорошо, мол! Надо ж было сказать: ты, карась неуемный, вожжи придержи…

– Нельзя, – возразил Салтан. – Когда такие хозяева тебя спрашивают, нужно показать, что ты умеешь терпеть, сдерживаться, вида не показывать, что недоволен. Кто собой не владеет – тот не человек, а дитя или вовсе животное. Собака недовольна – скулит, дитя малое плачет. А мужчина – терпит. Стали бы мы его ругать – выбросил бы нас в воду, а то и вовсе утопил бы!

– Эко! Я не знал…

– Много ты не знаешь еще, сынок…

– Потому что ты на самом деле – дитя годовалое! – уязвила Гвидона Смарагда. – Только с виду взрослый муж!

– А ты… – Гвидон вознамерился толкнуть ее, но опомнился и сдержался. – Еще кто из нас животное, зверь лесной! Поплясать не хочешь? Может, орешков?

Смарагда примерилась и замахнулась дать ему в глаз, но Гвидон перехватил ее руку.

– Тише! – унял их Салтан. – Он возвращается.

В потоке снова показался бурун – да не один, а два. Всплыл Меандр, а с ним рядом – еще одна голова, женская. Над водой показалось безупречно красивое лицо, белая шея, точеные плечи. Очень светлые густые волосы стекали в поток и в нем растворялись. Огромные, вдвое больше обычных человеческих прозрачные зеленовато-голубые глаза взирали с полной безмятежностью.

– Вот, сестра, это царь Салтан, сын его Гвидон, а с ними зверюшка их ручная, – ухмыляясь, представил их Меандр. – Просят, чтобы проводила ты их в Волотовы горы.

– Отчего же не проводить, коли батюшка так желает, – приветливыми и в то же время безразличным голосом ответила Лета, а потом заговорила нараспев: – Испейте воды моей, путники, и все печали покинут вас. Воды мои сладки – исцеляют они горечь несбывшихся надежд, утешают боль разочарований, усмиряют сердечные бури и усыпляют, навевая сладкие сны…

Сам голос ее умиротворял, усыплял, расслаблял… Все, что волновало, отодвинулось, стало казаться неважным, потянуло насладиться покоем, который был уже близок, как чаша сладкого хмельного меда, поднесенная к устам…

– Тише, Летушка! – одернул сестру Меандр. – Эти гости сюда не насовсем – сделают свои дела и уйдут. Им не нужно во́ды твои пить. А не то забудут, что им здесь нужно.

– Как хотите, – так же приветливо-безразлично согласилась Лета. – Я хотела как лучше. К чему тащить с собой в новую жизнь весь груз прежних забот, боль разлук, напрасные обиды…

– Да тише ты! – снова одернул ее Меандр. – Вы, гости дорогие, лучше ее вовсе не слушайте. И помните: воды ее не пейте, ни капли! Иначе забудете, зачем вы здесь, будете вечно тут блуждать. Есть, правда, у нас тут другая сестра – Мнемозина, Вспомянь-река, но как вы вспомните, что вам из нее надо выпить?

– Сделай милость, матушка, доведи нас до Волотовых гор! – поклонился Лете Салтан. – Жаль, отблагодарить нам тебя нечем…

– Есть чем, – сказала Смарагда.

Наклонившись, она взяла с берега камешек, сжала в руке… а когда раскрыла ладонь, на ней лежал лесной орех. Привычно Смарагда сунула его в зубы, раздался щелчок, на ладонь ей упали три куска скорлупы и блестящее изумрудное ядрышко.

– Прими! – Смарагда кинула то и другое в реку, и вот уже сокровища сияют на влажной ладони Леты.

– О! Как красиво!

Та принялась вертеть камешек, любуясь разноцветными искрами.

– Благодарю вас, гости дорогие… усталые путники. Испейте моей воды, и все печали покинут вас…

– Лета! – строго прикрикнул Меандр. – Отвези их к Волотовым горам, и все!

– Ах, да. Я отвезу вас. Но к моей воде вы сможете пройти только через вот это место.

Лета показала рукой в сторону берега – и вдруг стала видна избушка на пригорке.

– Что это?

– Кто там живет?

– Стражница наша. Во́ды мои ее дом омывают с той стороны. Как выйдете – увидите лодку. Садитесь смело, я вас доставлю куда хотите. Если не передумаете. К чему тащить за собой весь тяжкий груз былых забот…

– Лета!

– Ах, да. Так я вас жду. С той стороны.

Лета медленно погрузилась в воду и пропала.

– Эх! – проговорил Гвидон, оглядываясь. – Вот нас куда занесло-то! А матушка бедная небось так и ждет на берегу морском…

– Ну уж отсюда нам назад не повернуть, – ответил Салтан. – Идем, что ли.

– Удачи! – Меандр приветственно поднял руку и так стал погружаться.

– Батюшке поклон! – крикнул Салтан ему вслед.

Все трое стали разглядывать домик – весь из кривых бревен и жердей, ни одной ровной. Чем ближе они подходили, тем менее приятным он выглядел: то ли туман так играл, то ли еще что, но казалось, что каждая жердь в этом домишке шевелится.

– Будто змеи, бррр! – Смарагда брезгливо наморщила нос и передернула плечами.

– Кто еще там внутри… – пробормотал Гвидон. – Какая змеища лютая…

– Не бойся раньше времени!

– Я и не боюсь! Это тебя, бать, в таком вот домике на мясо пустить хотели!

В оконце мерцал свет, изнутри доносилось пение. Трое путников прислушались.

– с трудом разобрал Салтан выпеваемые заунывным женским голосом слова.

– Что это за гадкая песня такая? – Гвидон неприязненно сморщил нос. – Даже эта рыжая лучше поет!

– Даже? – возмутилась Смарагда. – Даже лучше? Да я пою лучше всех на свете! Обо мне по всему свету белому слава шла! И ты сам уж как меня заиметь хотел – как услыхал, сразу прибежал, вынь да положь тебе белку, чтобы песенки пела…

– Да если б я знал, что ты…

– Тише вы! – прикрикнул на них Салтан. – Это погребальные причитания.

– Зачем это?

За год своей жизни Гвидон ни разу не видел похорон.

– Покойников так на тот свет провожают.

– Там внутри покойник?

– Здесь кругом везде одни покойники! – прошипела Смарагда. – Мы уже почти в царстве мертвых, ты забыл?

Пока они бранились, пение внутри смолкло. Раздался скрип – будто холодным ножом по самым костям проскрежетало, – и все трое, едва не подпрыгнув, обернулись.

Низкая дверь отворилась, в проеме показалась человеческая фигура. Перед путниками очутилась старуха: маленького роста, ниже Смарагды, она стояла, согнувшись вперед и влево. Очень старая – мягкая кожа на невыразительном лице измята морщинами, выражение обиженное. Единственной яркой чертой в этом лице были красные ободки воспаленных век. Да еще бросались в глаза крупные, прямо мужские загрубелые ладони.

– Проходите, гости дорогие, – сказала старуха, и неприветливый тон ее противоречил любезному смыслу слов. – Что жметесь? Я здесь для таких, как вы, и живу, работу свою работаю. Заходите, гостями будете.

– Для каких – таких как мы? – спросил Салтан, пока другие двое разглядывали старуху.

– Для покойничков непогребенных, вот для кого. Кто в лесу, в поле ратном, в воде, а может, в жилье забытом конец свой нашел, кости бросил. Кого ни обрядить, ни оплакать или некому вовсе, или родные тела не сыскали. Так бы и лежать им, упырями бродить неприкаянными, кабы не матушка Лампрофора Обряжальщица. Здесь сижу, саваны тку. Кто до меня доберется – тот на тот свет пойдет, как положено, и оплаканный, и наряженный. Вот вы, гляжу я, в воде смерть свою нашли – мокрые все.

– М-мы не мертвые… – Даже Салтан с трудом нашел ответ на эту речь, а зябкая дрожь, одолевавшая во влажной одежде, от слов старухи усилилась троекратно. – Мы… нам только пройти…

Старуха вдруг прикрыла глаза и резко втянула воздух ноздрями, лицо ее приняло отстраненно-хищное выражение. Было так жутко, что Смарагда тихо взвизгнула и спряталась за Гвидона, вцепившись сзади ему в плечо.

– И правда… живым духом пахнет. Кто же вы такие?

– Путники мы, – сурово ответил Салтан, не собираясь называть имена. – А путь нам указала Медоуса Стражница. Коли ты тоже – стражница, так сделай милость, пропусти нас через избушку твою.

При имени Медоусы старуха резко открыла глаза. Попятилась. Трое путников ждали в напоенном холодной жутью молчании. Что если она скажет, мол, живым здесь дороги нет?

– Коли Медоуса пропустила… – наконец пробормотала старуха, внимательно оглядывая мужчин, – стало быть, и мне надо пропустить. Заходите.

Она скрылась в избе, оставив дверь открытой. Незваные гости того света помедлили, переглядываясь, потом Салтан сделал мягкий решительный шаг. Перед этими двоими он чувствовал себя самым старшим. Хоть и мелькало порой подозрение, что Смарагда только выглядит молоденькой девушкой, а на самом деле ей столько лет, что лучше об этом не думать.

Придерживая саблю, Салтан согнулся и пролез в низкую дверь. Избушка была тесной – а может, так казалось из-за большого открытого очага и такого же здоровенного ткацкого стана. Помня Ироиду, Салтан прищурился на огонь – не висит ли там большой котел, поджидающий путников? Котла не нашел, но заметил, что камни, которым очаг обложен – белые, желтые, бурые, черные, – таращатся и скалятся на него. Камни? Таращатся? Господь Вседержитель – это черепа!

– Ой, там зззмея! – прошептала у него за спиной Смарагда, хватаясь за локоть. – Вылезла изо рта…

Салтан успел заметить гибкое тело и чешуйчатый черный хвост, что скользнул между черепами и скрылся в щели. Черный как сажа – гадюка, не иначе.

– Вы на это посмотрите! – за другим плечом Салтана шепнул Гвидон. – Облако…

Над ткацким станом и впрямь висело облако. Дым очага смешивался в нем с полосами тумана, тянущимися внутрь через оконце, а потом эта серо-белая смесь сотнями нитей стекала к стану, вплеталась в натянутую основу.

– Она ткет полотно из тумана, – прошептала Смарагда. – На саваны.

– Из дыма… – добавил Гвидон. – Бать, ты погляди, что у нее за дрова!

Салтан еще раз покосился на очаг: вместо дров в нем горели разнообразные кости. Сразу видно, что человеческие.

– Проходите, гостюшки, садитесь. – К ним подсеменила старуха. – Голодны небось? Я мигом на стол соберу, а вы пока одежду снимайте, сушите. – Она показала на очаг.

Салтан и Гвидон переглянулись: у них зуб на зуб не попадал. В избе, казалось, было еще холоднее, чем снаружи. Прежде чем идти дальше, обсохнуть и правда было бы полезно, как ни мало хотелось подходить к этому очагу. Салтан, кивнув сыну, стал расстегивать кафтан. Лампрофора-Обряжальщица только повела рукой – несколько нитей из облака окружили очаг, и она ловко развесила на них кафтаны и сорочки. Оба гостя остались в нижних портах, тоже отчасти влажных: старухи стесняться было явно нечего, но присутствие Смарагды мешало раздеться полностью. Сама же Смарагда снова распушилась: собственный жар огненного духа высушил и волосы, и платье из меха.

Старуха тем временем собрала на стол: поставила кашу в горшках, блины в мисках. От всего этого поднимался душистый пар – удивительно горячий, плотный. Сам его запах казался сытным. «Куда нам так много?» – подумал Салтан, глядя, как старуха таскает и таскает все новые горшки и миски. Вся посуда была разной: всяческих размеров и форм, с росписью и без, разнообразной работы, погрубее и потоньше. Салтан заглянул в горшок: каша из пшена, в нем изюм и мед, суда по запаху… Это же кутья!

Господь Вседержитель, да это же поминальные трапезы! Старуха угощает их тем, что по всей земле Русской ставят на стол, поминая покойников, чтобы насытить души горячим паром. Поэтому пар кажется более плотным, чем сами кушанья: именно им угощаются покойники. Салтан замер над столом, не зная, на что решиться. Потом махнул рукой: если весной на кладбище и осенью в доме можно разделять пищу с покойными, то почему нельзя сейчас? Да и не пройти им в мир мертвых, не приобщившись к их роду через пищу.

Осторожно они поели и блинов, и каши, и киселя овсяного. Не сказать чтобы было вкусно – пища казалась неживой, почти не ощущалась. И сколько они ни ели, голод не унимался, только брюхо тяжелело.

– Хватит, – шепнул Салтан сыну. – Этим наесться невозможно, хоть лопни.

Пока они ели, старуха села к станку и принялась за работу. Опять запела заунывно:

Под такое пение кусок не лез в горло. Вдруг Салтан ткнулся лбом в холодные доски стола – вздрогнул и обнаружил, что заснул сидя. Оглянулся: Гвидон и Смарагда тоже спали, навалившись плечами друг на друга и свесив головы.

Беда… Неужели старухино угощение их усыпило? Салтан оглянулся – оконце почернело, словно за ним воцарилась темная ночь. Могло и так быть – день их, начатый у ствола дуба в небесном краю, выдался очень долгим и давно пора бы ему закончиться. Что делать – разбудить этих двоих и увести отсюда? Но если там снаружи непроглядная ночь, куда они пойдут? Как найдут дорогу? По сердцу медленно расползался холод от чувства беспомощности: они понятия не имеют, что за земля вокруг, куда идти, что искать? Стоило бы дождаться утра – но придет ли здесь утро? Или всякая ночь для приходящих в эту избушку наступает навсегда? И уйти, и оставаться было одинаково тревожно, но и воля, и чувства оцепенели, и не было сил ни на что решиться.

Салтан хотел все же растолкать сына, но не мог шевельнуться. Пробовал помолиться – в голове стоял туман, привычные слова в нем путались и исчезали. Глаза закрывались, голова клонилась…

И вдруг одурелую тишину разбил истошный крик. Очнувшись, Салтан осознал, что опять заснул, убаюканный бабкиным пением, но этого пения уже не слышно. Вскинув голову, он моргнул… вздрогнул и вскочил.

Смарагда стола ногами на скамье, распластавшись по стене, и вопила во всю мочь. А перед ней на полу свернулась кольцами, готовясь прыгнуть, огромная черная змея. Встань она на хвост, оказалась бы ростом с человека. Угловатые челюсти были распахнуты так широко, что напоминали ворота настежь. Крошечные злобные глазки блестели, отблески перебегали по загнутым назад тонким клыкам.

В тот же миг все пришло в движение. Змея метнулась на Смарагду, та отпрянула в сторону, и змея врезалась головой в стену. Гвидон вскочил – он заснул так крепко, что свалился на пол, – его волосы вспыхнули светом. Смарагда нечеловеческим прыжком перенеслась в другой угол избы; змея, от столкновения со стеной свалившись на пол, задергалась своим гибким телом, снова свернулась кольцом и ринулась за ней.

– Ах ты тварь!

Пока Салтан лихорадочно искал саблю – снял, когда раздевался, и не мог вспомнить, куда положил, – Гвидон кинулся за змеей. Сумел наступить ей на хвост, а когда она вскинулась и голова ее метнулась к нему, ухватил обеими руками за шею и принялся душить. Мгновенно змея обмоталась всем телом вокруг него, так что Гвидон скрылся под черными кольцами в тусклой чешуе. Раздался сдавленный крик – змея так стиснула его, что вышибла дух из груди, затрещали ребра.

«Удавит!» – успел только подумать Салтан. Сабля уже была у него в руке, но он боялся нанести удар, чтобы не зарубить заодно и сына. Метнулся вокруг столба, в который обратились эти двое, сплетенные телами, человеческим и змеиным, не на жизнь, а на смерть. Гвидон хрипел; Салтан видел его искаженное лицо с выпученными глазами, открытый в борьбе за глоток воздуха рот. Его волосы сияли так, что слепили, змея содрогалась, корчилась, шипела, видимо, страдая от этого света, но не ослабляла хватки.

Зайдя с одной стороны, с другой, Салтан все же примерился и взмахнул саблей. Счет шел на мгновения, а на кону была жизнь Гвидона, его волшебного чада.

Змеиная голова отлетела. Салтан выронил саблю и стал освобождать Гвидона от колец, но мышцы обезглавленного тела не ослабли, а наоборот, закоченели. Дрожащие руки напрасно скользили по жесткой шероховатой чешуе. Наконец Салтан снова взял саблю и стал рубить змеиное туловище на куски. Гвидон дергался, высвобождаясь из обрубков. Вот он освободил руки и стал сам отрывать кольца от себя. По пальцам его пробегал огонь, завоняло горелым.

Он освобождал ноги, когда долетел новый крик Смарагды.

– Она! Голова! Смотрите, смотрите!

Салтан обернулся. Змеиная голова, довольно далеко отброшенная, прыжками приближалась к ним. На каждом прыжке из пасти вылетал плевок и начинал дымиться там, куда упал. В маленьких черных, словно проколы в черепе, глазках плескалась вся ненависть мира.

Угадав миг между плевками, когда челюсти твари были сомкнуты, Салтан прыгнул навстречу и вонзил саблю в змеиный череп. Пригвожденная к полу, голова задергалась, раздалось шипение, как будто пять бочек воды вылили на огромное кострище.

– Да гори ты синим пламенем! – хрипло рявкнул Гвидон и вскинул руки.

На руках его вспыхнуло желто-синее пламя – и он бросил его на змеиную голову. Салтан едва успел отскочить. Голова и лежащие неряшливой кучей обрубки туловища вспыхнули разом. Повалил удушливый дым, Салтан и Гвидон отшатнулись. Сабля! Он не сумел быстро выдернуть саблю, и она осталась воткнутой, посреди этого пламени. Уцелеет ли она? Мало надежды…

Пламя утихло и опало. Но змея не сгорела полностью. Она по-прежнему лежала, вытянувшись темным бревном на полу…

Жадно глотая воздух, Салтан и Гвидон замерли в нескольких шагах, прижавшись к стене. Вдруг осознали, что наступила тишина – в ушах так шумело, что не сразу заметили прекращение шипа и свиста.

– Где бы… воды бы… – невнятно выдохнул Гвидон.

Змея лежала не шевелясь. Она изменилась – стала короче и толще. Если не знать, что за тварь, то можно подумать…

– Орел батюшка Владимир! – донесся откуда-то сверху хриплый смутно знакомый голос. – Там какая-то баба!

Салтан медленно поднял глаза. Из-под кровли на него смотрело испуганное личико Смарагды, ее рыжая коса свесилась до середины избы. Она сидела на балках, на высоте вдвое больше человеческого роста.

– Ты как туда попала? – прохрипел Салтан.

– Где баба? – одновременно просипел Гвидон. – Та старая?

– Нет, – сказала сверху Смарагда. – Новая какая-то. Лежит здесь.

Салтан с трудом оторвался от стены и сделал несколько шагов. На том месте, где горела синим пламенем змея, лежала, вытянувшись на спине, женщина. На первый взгляд – покойница, но ничуть не похожая на старуху Лампрофору. Намного моложе, более пышного сложения, только осунувшаяся, с заострившимся носом…

– Госпооодь Вседержитель… – протянул Салтан, ощущая, как вновь слабеют ноги. – Варвара…

– Варвара? – озадаченно просипел Гвидон. – Кто это? Ты ее знаешь, бать?

– Да и ты ее знаешь. Не разглядел, как в левый глаз кусал? Или правый.

– Чего? Тетка моя?

– Да вроде она…

– Мертвая?

– Ой, она шевелится! – взвизгнула сверху Смарагда.

Салтан и успевший подойти к нему Гвидон попятились. Ожидали, что покойница вскинется и бросится на них, норовя вцепиться в горло. Но та никуда не кинулась, однако по телу пробежала заметная глазу дрожь. Салтан вглядывался, и вид этого лица переносил его в давние времена – в прошлый год, когда в его доме правили три женщины. Из чувства вины перед Еленой он окружил почетом ее сестер и их «дальнюю родственницу» Бабариху, позволил им править всем хозяйством. Варвара Диевна, старшая из трех сестер, отличалась высоким ростом и плотным сложением; простые черты круглого лица были не красивы и не уродливы, таких женщин тысячи. Одно время она лишилась глаза – правого или левого, Салтан сейчас не мог припомнить сквозь сумбур в голове. В Деметрии-граде у нее, как и у ее сестры Ироиды, на месте одного глаза краснела опухоль, но сейчас ничего такого заметно не было. И когда еще через несколько долгих мгновений лежащая подняла веки, на Салтана глянули два изумленных, недоумевающих, испуганных, но совершенно здоровых зрячих глаза.

– Господь Вседержитель! Варвара! Это ты?

– Царь… государь… батюшка…

Женщина попыталась сесть. Переглянувшись с сыном, Салтан помог ей.

– Салтан… – она подняла руку, будто хотела тронуть его лицо, но не посмела, – Салтанович…

Зрелище было малопонятное, будь ты живой или мертвый, – царь-государь, в одних исподних портках, с растрепанными волосами, взмокший от пота, с гневно блестящими темными глазами и мерцающим на груди золотым крестом.

– Мы где?

– Тебе виднее, – язвительно ответил Салтан, еще сердитый за пережитое. – Ты же здесь хозяйка, покойников обряжальщица, саванов ткачиха…

– Ой! – Варвара закрыла себе рот рукой. – И ведь правда твоя… Меня сюда… Голова лошадиная… будешь, говорит, саваны ткать, коли ты такая… на весь мир… тут работы столько, что не переделать вовеки… Салтанушка! – Она молитвенно сложила руки. – Ироида где? А Еленушка?

– Они…

Салтану вспомнилась Елена на морском берегу, перед кустами шиповника с белыми цветами, потом Ироида на пороге избушки… Как ответить – где?

– Снимите меня! – послышалось сверху жалобное. – Если она больше не кусается…

Диволесье играло с царицей Еленой шутки – хорошо, что добрые. Цветы шиповника на прибрежных кустах постоянно меняли цвет. Перед рассветом они были белыми, на заре – розовыми, в полдень – алыми, на закате – багряными, а с наступлением темноты чернели. Однажды она с рассвета до темноты собирала веточки с цветами и сплела из них венок, с переливом цвета от белого до черного через все оттенки красного. Вышло красиво до умопомрачения, но надеть этот венок Елена так и не решилась. Подумав, пустила его в море и вскоре увидела, как венком играют морские девы, Понтарховы дочери, перебрасывая друг другу.

День проходил за днем, а Салтан и Гвидон не возвращались. Корабельщики обжились на берегу: сделали шалаши для Елены и для себя, ставил сети, варили рыбу, днем то дремали, то играли в кости, то пели песни. Елена порой отваживалась немного зайти в лес – у опушки было много ягод. На одном и том же месте вчера была земляника, потом появлялся черничник, а потом колючей стеной выстраивался малинник. Спелой малины было много, но что-то так затрещало в глубине, что Елена бегом пустилась назад на берег – как бы не медведь.

Раз на рассвете, еще пока не сошла роса, она решилась зайти в лес поглубже. Было тихо-тихо, как будто и ветер спал, и каждая веточка дремала. Казалось, сейчас, пока во всем мире не спит она одна, удастся подсмотреть какие-то тайны этого леса, понять, куда запропали ее муж и сын. Елена осторожно ступала по траве, оглядываясь. Шагов через сто остановилась – впереди первые лучи солнца пронизывали воздух и стояли меж деревьев белыми колоннами. А потом ей померещился среди этих колонн огромный всадник на коне, вооруженный копьем, сам белый и невесомый, как туман… Беззвучно охнув, Елена развернулась и кинулась назад. Потом жалела, сидя на берегу, что не попыталась заговорить с всадником, хоть что-то у него выведать. Но при мысли повторить этот поход ледяной немотой сковывало руки и ноги.

– Припасы наши на исходе, государыня царица, – однажды утром сказал ей кормщик Трофим. – Хлеба одна коврига, пшена две горсти, луку две головки, и те мелкие. Рыбы наловим, но мы и так уж столько ее съели, что вот-вот сами чешуей покроемся. Ребята говорят, не пора ли нам паруса поднимать да назад к Деметрию-граду править.

– Но как же царь? – испугалась Елена. – И князь Гвидон? Мы же не оставим их! Они вернутся – а корабля нет! Как же они с этого берега дикого без нас выбираться будут?

– Мы бы нашего царя-батюшку ни за что не бросили, так ведь он и не приказывал непременно его дождаться. Из тех краев, куда они ушли с сыночком, выходов-то много. Может, мы здесь их ждем, а они уже в Деметрии-граде!

– Было б так, царь бы прислал за нами.

– Государь-батюшка приказал: ждите, пока припасы не кончатся. Уж вторую неделю здесь сидим…

Трофим развел руками, намекая, что срок выходит. Елена не знала, что сказать. Вся душа ее противилась тому, чтобы уехать домой, оставив пустым то место, где она в последний раз видела Салтана и Гвидона, где надеялась увидеть их снова. Но не менее страшно было воображать, как она будет ждать здесь неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом – забытая песчинка на берегу величавой реки вечности. Ждать напрасно, пока не поседеет, не выживет из ума, не превратится в Бабу-Ягу, сама не забудет, кем она была и кого здесь ждала…

В огорчении Елена бродила вдоль прибоя, забиралась на высокие камни, устремляла взор в морскую даль. Может, она ждет не с той стороны? Лес глухо молчал, двое ушедших растворились в нем без следа. Может, Трофим прав, они уже в Деметрии-граде и вот-вот пришлют за ней другой корабль?

Стоя на камне, Елена высматривала парус вдали, когда вдруг услышала:

– Здорова будь, царица Елена!

Голос шел не сзади, с берега, а снизу – из воды, задорно плещущей меж мокрых камней. Вздрогнув от неожиданности, Елена опустила глаза и вздрогнула еще раз – в волнах под камнями виднелись две человеческие головы. Поднял руку и приветливо помахал ей уже знакомый рыбочеловек – Стримон, она узнала его широкие плечи, красивое лицо с крупными чертами и длинные волосы цвета морской пены. Сейчас, когда он был виден из воды только по грудь, его легко было бы принять за человека… но для человека он был уже больно велик.

– Помнишь меня, царица? А это мой брат, Меандр! – Стримон показал на такого же крупного смуглого красавца с темными волосами и пронзительно сияющими синими глазами. – Он тебе весточку принес.

– Весточку? – Елена торопливо села на камне и наклонилась, чтобы быть поближе к ним и ничего не упустить в плеске волн. – Здравствуйте, витязи морские! Что у вас за вести?

– О муже и сыне твоем, – сказал Меандр. – Не жди их больше здесь.

– Что с ними? – Елена в испуге почти легла грудью на камень, так что две мокрые головы оказались от нее на расстоянии вытянутой руки. – Они живы? Скажите скорее, не томите!

– Гм, живы-то живы… – ответил Меандр, – но, как бы сказать… отправились в царство мертвых. В Волотовы горы. И была с ними еще дева красная! – Он засмеялся и подмигнул.

– Кикнида? Они нашли ее?

– Не знаю, как ее зовут.

– Зачем им в царство мертвых?

– Так и я говорил – не ходите. И Лета, сестра наша… Ты, царица, не жди. Сюда они не воротятся. Если и выйдут в белый свет, так в другом каком месте.

– Что же мне делать?

– Возвращайся домой и молись богу. А здешняя дорожка заросла.

Это было все, что сыновья Понтарха могли сказать. Елена поблагодарила их, и они исчезли в волнах – только два хвоста мелькнули, один серебристо-голубой, другой черновато-зеленый. А царица вернулась к корабельщикам.

– Готовься в путь, Трофимушка. Возвращаемся в Деметрий-град.

Когда назавтра на заре они отплывали, Елена все не могла оторвать взгляд от того места, где видела Салтана и Гвидона в последний раз. Невольно думалось: а вдруг сейчас из леса выбегут две знакомые фигуры, станут махать руками, кричать: возьмите нас…

В глазах у царицы расплывалось от слез, и потому, наверное, померещилось, будто в тени опушки высятся три всадника с длинными копьями наперевес: один белый, как утренний туман, другой красный, как полуденный зной, а третий черный, как ночная тьма… Стража Диволесья, не пропускающая тех, кого здесь не ждут.

Но вот эти призрачные фигуры растаяли… и случилось то, чего Елена ждала: из леса выбежала маленькая человеческая фигурка и отчаянно замахала руками. Сквозь шум ветра донеся слабый крик. Елена тоже закричала, Трофим обернулся и сделал знак корабельщикам.

Когда корабль вернулся к берегу и подошел достаточно близко, в женской фигурке, ломавшей руки в отчаянном ожидании, Елена, не веря глазам, узнала сестру свою Ироиду…

– Как, как? Подпрыгнула и взобралась, – ворчливо отвечала Смарагда на расспросы. – Еще не туда прыгнешь, когда такая гадость тебя сожрать норовит…

Она неприязненно покосилась на Варвару – теперь та выглядела не опасной, а только удрученной и растерянной.

– Прости еще раз, Салтанушка, государь-батюшка! – Ткачиха поклонилась. – После свадьбы твоей затмение ума на нас с Ироидой нашло от досады. Думали, ничем мы Елены не хуже, но ей в царицы доля выпала, а нам, горемычным…

– Хватит, хватит! – Встряхивая подсохшую рубаху, прервал ее Салтан. – Слышал я уже эти песни. Кто старое помянет, тому глаз вон… опять! Ворочусь домой – выдам вас обеих замуж, Ироиду и тебя. Приданое дам. И будет об этом.

– Вот до чего меня злоба черная, зависть моя довела – до образа змеиного… – причитала Варвара, не в силах остановиться.

– Я, после Ироиды, думал, встретим сестру ее – догадаемся, будет одноглаза, – с досадой сказал Салтан. – А эта была не крива…

– Она была крива! – сообразил Гвидон: вскочил и изогнулся вперед и влево, изображая кривобокость. – Только на иной лад. Вот мы и не поняли.

– Темный свет на выдумки хитер! – многозначительно протянула Смарагда, дескать, мне-то его повадки давно известны.

– Как же отсюда домой-то воротиться? – жалобно спросила Варвара.

– А ты дороги не знаешь?

Она лишь беспомощно развела руками. Вид у нее был такой, будто она очнулась от жуткого сна, но не уверена, что уже не спит.

– Ну, пойдем пока с нами, а там…

Салтан не мог утверждать, что знает дорогу назад в белый свет. Судя по растерянному виду Смарагды, и та не знала тоже.

– А что это за девица? – наконец догадалась спросить Варвара. – Невеста твоя, что ли, Гвидонушка?

И прикусила губу – вспомнила, что когда ей привелось познакомиться в городе Лебедине с повзрослевшим племянником, тот был женат, и вовсе не на этой рыжей.

– Это белочка-затейница, – с ехидным удовольствием пояснил тетке Гвидон. – Помнишь, перед дворцом у меня ель росла, на ней был дом хрустальный, а в нем белочка сидела: песенки пела, орешки золотые грызла. Вот это она и есть.

– Ох, беда! – Варвара качнула головой. – У меня орешков-то нету, блины одни… Да и платье бы ей подлиннее, поприличнее. Я бы…

Она взглянула на свой ткацкий стан, на клубящееся над ним дымное облако.

– Спасибо, обойдусь, – язвительно ответила Смарагда. – Платье из тумана не удержится на мне.

– Больно кровь горяча, – буркнул Гвидон.

– Ну, господа мои хорошие, не пора ли нам в путь-дорогу снаряжаться? – Смарагда предпочла его не услышать.

Салтан взглянул на оконце – за ним было светло. То ли просто утро наступило, что ли сожженные чары унесли с собой и тьму.

– Правду говоришь. Одевайся, сынок. А ты, Варвара, не знаешь ли, где здесь течет Забыть-река?

– Откуда мне знать-то, Салтанушка? – Ткачиха опять развела руками. – Я ведь из избушки моей ни ногой, не положено мне…

– И долго ты здесь просидела?

– Да лет триста, мне так мнится.

Салтан прикинул: казалось, они втроем с Гвидоном и Еленой проснулись на пустом острове лишь несколько дней назад. Даже можно подсчитать: день на острове, когда они встретили Понтарха, потом день в море, когда Стримон вел их к Диволесью… Вечер и ночь в роскошном тереме Медоусы… Но даже эти дни путались в памяти, и каждый из них мог продолжаться куда дольше. Видно, и для Варвары ее одинаковые дни слились в один нескончаемый день.

Но на белом свете и на темном время идет не одинаково! Пока здесь проходит три дня – там может пройти триста лет! Салтан облился холодным потом: что если пока они здесь бродят, в Деметрии-граде миновало сто лет, Елена состарилась и умерла, их не дождавшись и не узнав, что с ними сталось…

От этой мысли еще сильнее захотелось поскорее достичь конца пути, каким бы он ни был, сомнения развеялись. Одежда мужчин успела почти высохнуть, и вскоре все четверо покинули избушку ткачихи. На Варваре был скромный темный сарафан и простенький белый платочек – Салтан мельком подумал, что в таком вот наряде ее положили бы в гроб, – Смарагда по-прежнему щеголяла в платье из рыжего беличьего меха, едва достигавшего середины бедра.

Стоило им отойти шагов на десять, как из оконца избушки донеслось заунывное пение. Салтан нервно оглянулся, но не стал ничего говорить. Видно, и это место пустым не бывает, ведь непогребенные мертвецы на свете не переводятся.

Над зарослями впереди клубился туман. Пробравшись через кусты, четверо путников едва не ступили в воду – она пряталась под покровом тумана, а текла тихо-тихо, как сон.

– Это она. Эй, госпожа Лета, Забыть-река! – стал звать Салтан. – Сделай милость, покажися, с нами честно подружися! Это мы, брат твой Меандр нас к тебе привел!

Вода прямо перед ним бесшумно разошлась мягкими кольцами, всплыла женская голова, плечи. На груди богини Леты сверкал мокрый изумруд, и прямо от подмышек начиналась жемчужно мерцающая чешуя.

– Привет вам, усталые путники! – прошелестел безразлично-приветливый голос. – Испейте моей воды, и все печали былого покинут вас…

– Лета! – невольно подражая Меандру, окликнул Салтан. – Мы пришли не за водой. Ты обещала отвезти нас к Волотовым горам. Помнишь, вчера?

– Помнишь? – удивилась Лета. – Что значит – помнишь? Я ничего не помню. И что значит – вчера?

– Поверь мне – ты обещала доставить нас к Волотовым горам. Тебя просил твой брат Меандр. А твой отец Понтарх велел всем своим детям помогать нам.

– Если вам так нужно – хорошо. Но лучше бы вам испить моей воды – зачем тянуть за собой весь груз былых обид…

– Лета! Нам нужна лодка!

– Ладно, ладно. Вот вам лодка.

Лета плеснула водой – и у берега встала лодка. Даже две. Тут же раздался испуганный крик Смарагды и Варвары, потом охнул Салтан – они разглядели, что это за лодка.

Это был гроб-домовина, вытесанный из половины дубового ствола, и к нему крышка – из второй половины. Огромный гроб, наводящий на мысль о мертвом волоте – почти в такой же, должно быть, улегся Святогор-богатырь, когда пришло ему время помирать.

– Да разве ж это лодка? – воскликнул Гвидон и сам прикрыл себе рот: вспомнил, что в таких делах выражать недовольство опасно.

– Других у меня нет. – Лета мягко развела руками.

– Ну, идемте! – Собравшись с духом, Смарагда первой шагнула к лодке-домовине. – Не вплавь же добираться.

– Белки плавать не умеют, – поддел ее Гвидон.

– Да – они на бревно залезут и на нем плывут.

– Где ты здесь бревно возьмешь?

– Да вон оно же! – Смарагда с торжеством наставила на него палец, отскочила, уклоняясь от попытки ее поймать, и метнулась к домовине.

– Постой! – Салтан перехватил Смарагду за руку. – Ты с нами дальше не пойдешь. До Волотовых гор мы, считай, добрались, спасибо тебе, что проводила. Но я твоему отцу обещал, что в Волотовы горы мы тебя не возьмем. Беспокоится он, как бы тебя волоты не полонили. Я ему слово дал, а мое слово царское…

– Ну и держи свое слово, царь-государь! – неожиданно мирно ответила Смарагда. – Только куда ж вам без меня? Вы здесь что младенцы беспомощные, а значит, это не вы меня с собой берете, а я вас!

И проворно забралась в лодку-домовину. Видеть ее там одну было так тревожно, что Салтан и Гвидон поспешили за ней.

Лавок в домовине не было, и все уселись прямо на дно, на слой соломы. Устроились по двое: Гвидон расположился перед Смарагдой, Варвара боязливо села позади Салтана. Само собой, без видимой силы, что придавала ему движение, двойное судно двинулось вперед; две части при помощи железных колец были скреплены бортами и шли как одно целое. Плыли тихо-тихо, без качки и волнения, даже без плеска. Воду скрывал туман, вокруг не было видно ничего, кроме тумана.

Из тумана доносился шепот. Казалось, за его пеленой прячутся тысячи шепчущих уст, но путникам вовсе не хотелось, чтобы туман разошелся и позволил их увидеть. Ни единого слова было не разобрать, и это тоже было к лучшему. Непонятно было, движется ли лодка или только белесое марево колеблется вокруг нее, и это делало тревогу мучительной. Что если это плавание – только морок, а настоящее продвижение в этих смутных местах и невозможно?

Но оставалось лишь тревожно озираться. Салтан и хотел что-нибудь сказать, подбодрить спутников, но не находил слов. Да и голос пропал – казалось недопустимым нарушать шепот тумана, оставалось слушать, не надеясь понять, и смотреть по сторонам, не видя ровно ничего.

– Хоть бы богу помолиться… – зашептала у него за спиной Варвара, не вынеся этого всего. – Да во всем темном свете только одна церковь божия и есть, да и та – без попов и службы, одни свечки в ней горят.

– Откуда здесь церковь божия? – удивился Салтан.

– Так провалилась которая. Храм Георгия-со-Змеем. Что же ты, царь-батюшка, старое предание позабыл?

– И правда! – сообразил Салтан. – Так Георгиев храм, по-твоему, теперь здесь?

– Ну а где ему быть? С белого света провалился, здесь и стоит.

– Что за храм провалился? – прошептал с другой половины лодки-домовины Гвидон.

– Был близ Деметрия-града, в селе Холмовицы, храм святого Георгия, который змея победил, и сам змей на нем был нарисован, на стене снаружи, преогромный – на всю стену, – стала рассказывать Варвара. – И в нем князь Петр похоронен, богатырь древний, и с ним Акритов меч, которым он змея крылатого одолел, что летал к его невестке, князя Павла жене. Был тот храм дивно изукрашен и росписью, и резьбой, и золотом, а еще имел он серебряные колокола звона дивного. И вот раз шла в храме служба, а прихожане были люди злые, вздорные, неблагочестивые, одолевала их зависть и досада, – Варвара покаянно вздохнула, – и до того дошло, что прямо в церкви подрались они. Пока дрались, облик человеческий утратили: стали у них рыла свиные, рога коровьи, ноги песьи, хвосты волчьи. Загремел вдруг гром, задрожала земля, расступилась и поглотила храм Георгиев. Провалился он, осталась яма. Водой заполнилась, и стало озеро, что зовут с тех пор Мутное. Стоит теперь храм на темном свете, а прихожане ее так и живут со свиными рылами. Каждый день они в церковь ходят, плачут, а прощения себе вымолить не могут. Только раз явился им отрок светлый и сказал: когда будете прощены, зазвонят сами собой колокола серебряные, и тогда храм Георгиев снова на белый свет явится…

– Да, есть у нас такое предание, – подтвердил Салтан. – Я с детства знаю, и озеро то видел. Тебе матушка не рассказывала о нем?

– Нет. У нас в Лебедине-городе какие еще храмы и церкви златоглавые были! – похвастался Гвидон и горестно вздохнул.

– Смотрите – там свет! – вполголоса окликнула их Смарагда.

Все обернулись, отчасти ожидая увидеть золотой купол Георгиева храма. Туман впереди редел, уже видны были серые громады гор, заслонившие небо, а где-то далеко, в долине между горами, поднималось тонкое бело-золотистое сияние.

Река несла их вперед, сияние постепенно усиливалось. Петля русла обогнула гору, сияние приблизилось…

– Это он! – Гвидон вдруг вскочил на ноги и закричал во весь голос. – Город мой! Лебедин! Батя, смотри, смотри!

Голос его разбил чары Забыть-реки: туман развеялся разом, двойная лодка сильно закачалась, как что сидевшие в ней вскрикнули и ухватились за дубовые борта. Лодка ткнулась тупым носом в серый песок и встала.

Перед путниками простиралась сумрачная страна – серые горы, покрытые кое-где темным еловым лесом, бесплодные каменистые долины. А далеко впереди видением из дивного сна стоял белокаменный город, точно такой, каким его увидели когда-то сперва Гвидон с Еленой, а потом и Салтан с Варварой. Все четверо вскрикнули разом – узнали белые зубчатые стены, златоглавые церкви, терема, сады…

Одним прыжком Гвидон перелетел из лодки на каменистый берег, крича и размахивая сорванной шапкой.

– Эй! Я здесь! Я здесь, князь Гвидон, повелитель ваш! Я нашел его, нашел! Кика! Где ты! Я здесь, я иду!

– Ты рехнулся!

Таким же прыжком Смарагда оказалась рядом с Гвидоном, вырвала шапку у него из руки и нахлобучила ему на голову, закрыв даже и лицо. Не поняв, что за ворог напал, молодой князь снова сорвал шапку, скрутил нападавшего и опрокинул на серый песок. Смарагда взвизгнула, но тут же прикусила губу. Некоторое время они молча боролись, катаясь по песку; Варвара в ужасе закрыла лицо руками, чтобы не видеть голых девичьих ног, дрыгающихся в воздухе. Потом Салтан, опомнившись, выскочил тоже на берег и вырвал Смарагду из рук ошалевшего сынка.

– Надень шапку, недоумок! – кричала негромко, но яростно Смарагда, не замечая свежей царапины на нежной щеке и собственных растрепанных волос, лезущих в рот. – Тебя без шапки в один миг признают! Сейчас набежит волотов толпа, затопчут, слова не дадут сказать! Тебя без шапки тут видно, как пожар в деревне ночью! Салтан, надень на него шапку, умоляю!

Она была права хотя бы насчет Гвидоновой заметности: среди царящих здесь сумерек его золотые волосы сияли зажженной лампадой.

– Ты сама сбесилась, зверюшка лесная! – запальчиво и сердито отвечал Гвидон. – Это мой город! Там мой народ, моя жена! Я пойду туда!

– Сынок, шапку надень! – веско сказал Салтан, вручая ему головной убор. – Она права, тебя слишком хорошо видно. Пока не разберемся, что здесь к чему, нам так сиять не годится.

Недовольно дернув носом, Гвидон, однако, отца послушал и шапку надел.

– Он думает, его здесь и сейчас, как в тот раз, церковным хором, колокольным звоном и золотой колымагой встретят! – возмущалась Смарагда. – И княжьей шапкой венчаться поведут! Опомнись, тут тебе не твой остров! Тут темный свет, Волотовы горы!

– Ну и что! Город-то все равно мой!

– Да нет же! – Смарагда подошла ближе. – Теперь городом твоим владеют Кикнида и Тарх! Они там княжат. А ты здесь никто. И ты для них опасен, раз уж сюда добрался! Они тебя обнаружат – сгубят.

– Я для них опасен, да! Для Тарха этого! У меня стрелы солнечные! А Кику я от него избавлю!

– Чтобы жену избавить, тебе важно не пропасть ни за грош, – вставил Салтан. – Беречься надо. Так что ты шапку пока не снимай.

Кривясь и выражая лицом беззвучную брань, Гвидон примирился с шапкой. Но по глазам его было видно: владеет им один душевный порыв – немедленно бежать к городу и ворваться в тот покой, где сидит сейчас Кикнида, его драгоценная Царевна-Лебедь, и прижать ее к груди.

– Но мы же пойдем туда? – нетерпеливо спросил он у отца.

Салтан оглянулся на Смарагду: в здешних делах она понимала лучше всех.

– Пойдем, конечно. – Та кивнула. – Только слушайтесь меня во всем. Я проведу тебя во дворец! – Повысив голос, она погасила возражение Гвидона раньше, чем оно сорвалось с губ. – Нынче же и проведу. Только надобно сперва других устроить в безопасности.

– Где же мы их устроим?

– Есть там в городе кое-какое место надежное…

– Еще одна избушка кривой старушки? – хмыкнул Гвидон.

– А вроде того!

– Да уж дело к ночи. – Салтан оглядел сумрачное небо, укутанное в тяжелые тучи. – Добрый ужин был бы нам однако нужен…

– Здесь сейчас ночь, – поправила Смарагда. – Когда в земном мире день. Когда там будет ночь – здесь появится солнце, проедет на черных лебедях. Но светит оно здесь не так, как в белом свете, раза в три тусклее.

– Ночью Солнце-князь у себя дома на пуховой перине спит, – бросил ей Гвидон. – Забыла – мы же с тобой были у него в гостях! Как оно может ночью здесь на лебедях кататься?

– Во сне! – уверенно ответила Смарагда. – Спит Солнце-князь, а снится ему, будто садится он на другую повозку – с черными лебедями, и едет по здешнему небу. Оттого он и недовольный такой, что ни днем, ни ночью ему ни отдыху, ни покою нет, ни во сне, ни наяву! Ну, идемте. Пока все спят, авось проскользнем.

И они направились к городу. Вокруг каменистой широкой тропы лежали пустые серые склоны, местами поросшие мхом и лишайником – белым, сизым, зеленым. Вот потянулись слободы и предместья. Гвидон вертел головой, отыскивая что-то знакомое. Бросалось в глаза, что город за это недолгое время обветшал: расписные палаты потускнели, краска облупилась, резьба на пузатых столбах у высоких крылечек пошла трещинами. Иные избы и вовсе покосились, заборы зияли дырами, будто дворы подрались и выбили друг другу зубы, вдоль улиц валялся всякий сор, битые горшки.

– Это что, – обратился Гвидон к Смарагде, – здесь теперь волоты живут, что ли? Эк грязи развели!

– Нет, жители все те же. Да без истинного солнца трудно им прежнюю красоту соблюдать. Чары им более не помогают, а взять метлу да подмести не у всякого руки доходят.

Гвидон скривил лицо, но промолчал. С каждым шагом его волнение возрастало. Встреча со своим городом его и обрадовала, и огорчила, но важнее города для него была Кикнида. От мысли, что вот-вот он ее увидит, теснило в груди, одолевали и радость, и тревога. Не окажись в роскошном ларце этой единственной драгоценной жемчужины – весь город станет ему не нужен.

Проходя по улицам, они не встретили никого, кроме спящих у ворот караульных стрельцов. В Деметрии-граде повинные в такой небрежности навлекли бы на себя грозный царский гнев, но здесь она была на руку незваным гостям. Стоит хоть кому-то из жителей их заметить, как Гвидон будет немедленно узнан, и поднимется шум.

Широкая улица, застроенная с двух сторон богатыми дворами, выводила на знакомую площадь. Засияли золоченые, расписные купола княжеских теремов, и сердце в груди Гвидона забилось так, что едва не лопалось. Он приближался к своему потерянному дому – единственному, который знал, тому самому, который появился на свет ради него и для него и был с ним связан куда теснее, чем бывает связана с простым человеком его изба, пусть бы даже он срубил ее собственными руками. Бывает, что человек уходит из дома, но дом сам ушел от Гвидона, был украден и вынудил пройти столько дорог по белому и темному свету, чтобы его догнать.

– А она, Кикнида, точно там? – не удержавшись, спросил князь у Смарагды.

– Где ей быть? – ответила та, кивая на высокий терем под голубой кровлей, с оконцами в голубых резных наличниках. – Вон там сидит твоя лебедь.

– А мы куда? – с беспокойством спросил Салтан.

– А мы… – Смарагда вздохнула. – Вон туда…

Спутники проследили за ее рукой – и ахнули. Раньше напротив главного дворцового крыльца стояла большая ель, а на ней хрустальный теремок для белки, величиной с большую корзину – много ли белке надо. Но теперь…

Тонко мерцающий терем резного хрусталя был высотой почти с княжеский дворец. Даже в тусклом здешнем свете его стены, столбы, наличники, скаты кровли искрились резными гранями. Стены напоминали оконное стекло зимой, заиндевевшее и покрытое морозными узорами, только узоры эти представляли собой сложное плетение цветов, листьев, побегов, плодов, птиц – и все снежной белизны. Изображения цветов и плодов выступали над гладкой поверхностью, на них искрились выпуклые капли росы, тоже хрустальные. Взгляд бесконечно скользил по переливам белого и прозрачного блеска. Было тихо, но казалось, эта красота поет звонким тихим голосом.

– Вот так хрустальный дом… – ошарашенно пробормотал Салтан. – Кто там живет?

– Я, – уныло ответила Смарагда. – Проходите, гости дорогие… гостями будете.

Обойдя площадь по краю, они приблизились к хрустальному терему. Здесь же нашлась и прежняя ель, но теперь она пряталась за крыльцом, и верхушка ее не доставала до крыши. Смарагда живо взбежала на высокое крытое крыльцо, гости последовали за ней не так решительно. Страшновато было ставить ногу на хрустальные ступени – выдержат ли, не треснут? Не скользко ли по ним ходить? Салтан осторожно тронул перила в резных завитках – ожидал, что они будут холодны как лед, но те были на ощупь гладкими, не холоднее кубка на столе.

Внутри хрустальный терем был таким же, как и снаружи. Вся утварь была хрустальной – лавки, столы, светильники. Из хрустального рукомоя с носиком в виде головы неведомого зверя в хрустальную лохань текла чистейшая вода. В трапезной палате хрустальный стол был уставлен хрустальной посудой, да такой, что даже царь Салтан ничего подобного не видел. Каждое блюдо или кувшин было сделано в виде какого-то зверя, настоящего или баснословного, с оправой из серебра или золота. В глазах хрустальных коней, лебедей, львов, орлов, слонов и грифонов сверкали небольшие чистые изумруды. «Нагрызла!» – подумал Гвидон, косясь на Смарагду, но промолчал. Хозяйка в своем скромном платье из беличьего меха казалась тут неуместной, но ее это не смущало.

– Сейчас подадут обедать, – объявила она и хлопнула в ладоши.

Салтан ожидал, что в палату зайдут слуги, но никто не показался. Просто блюда на столе вдруг оказались полны. Испускали пар густые похлебки и сладкие каши, свежий хлеб, жареное мясо, запеченные птичьи тушки.

– Угощайтесь, гости дорогие! – Смарагда указала на стол. – Ешьте смело – это вам не воро́ны жареные и не блины поминальные.

Подавая пример, Смарагда села в кресло с высокой резной спинкой во главе стола, тоже, конечно, хрустальное. Салтана движением руки пригласила занять место справа от нее, Гвидона – слева, Варвару – напротив. Едва успел проголодавшийся Салтан потянуться к ближайшему блюду с мясом – хрустальная ладья с серебряной лебединой головой на носу сама подъехала к нему по белой, шитой серебром скатерти. Сунулись под руку серебряный нож с хрустальной рукоятью и такая же вилочка, подъехал маленький обрамленный золотом возок с брусничной подливой. Высокий кувшин в виде терема наклонился к чарке с лихо изогнутой ручкой – будто та подбоченилась и собралась плясать. Из носика кувшина полилась золотая медовая струя – точно в чарку; и едва та наполнилась, как двинулась по скатерти к Салтану, поворачиваясь вокруг себя. И запела:

К кувшину подъехала вторая чарочка, потом третья, четвертая. В каждую кувшин сам наливал меду, и та немедленно вступала в пляску и подхватывала песню. Если закрыть глаза – так и увидишь толпу нарядных баб у богато накрытого свадебного стола.

Гости хрустального терема от изумления забыли о еде. А чарочки, которых никто не брал в руки, продолжали петь, водя хоровод вокруг кувшина с медом.

Смарагда слушала спокойно, даже утомленно. Гвидон подобрался и бросил на нее пристальный взгляд: эту самую песню пела белка-затейница на его свадьбе с Кикнидой, выплясывая на столе среди блюд. Тогда это казалось обычным делом – ко дню свадьбы к белке все в тереме привыкли, – а теперь он по-иному смотрел на дело, зная, что под рыжей шкуркой крылась родная сестра невесты. И не по своей воле она надела ту шкурку…

– Ешьте, гости, пением сыты не будете! – Смарагда поймала ближайшую чарку, и тут же все прочие остановились, замолкли.

Ухмыляясь, Салтан взял другую – та молчала и вела себя, как и положено обычной чарке.

Приступив наконец к еде, гости позабыли о чудесах. Салтан и Гвидон не могли и припомнить, когда в своих странствиях в последний раз хорошо ели – у Тилгана-чародея, что ли? Не считать же поминальные блины невесть от каких покойников, которыми их угощала Варвара, только в животе тяжелело от того угощения. В хрустальном тереме кушанья были настоящие, сделали бы честь и царскому столу. Рассольник из копченого гуся и поросенка, ватрушки с творогом, ягодами и пшеном, пирожки с говядиной, телятиной и птицей, холодец и язык говяжий с хреном, почки в сметане, солонина с перцем, имбирем, лавровым листом, гвоздикой, корицей и можжевеловыми ягодами, как делала еще старая царица, Салтанова бабка… Даже Варвара, поначалу робевшая, стоило ей положить в рот первый кусочек, как словно проснулась и потянула к себе блюда двумя руками, стала запихивать в рот все вперемешку. Косясь на нее, Салтан подумал: видно, все триста лет не ела ничего, кроме тех мертвецких блинов, понятно, что оголодала.

Смарагда ела умеренно; Салтан подмигнул ей и шепнул: «Орешков?» – и она только хмыкнула.

– А ты, что ли, всегда так роскошно здесь жила? – с набитым ртом пробурчал Гвидон. – Ну, когда к себе в домик убиралась?

– Да у ж конечно, – язвительно, но не очень серьезно ответила Смарагда. – Ты ж меня одними орехами кормил, а изумруды есть я не могу!

Наконец Салтан откинулся на резную спинку хрустального кресла и положил нож. Несмотря на все чудеса, неудержимо потянуло в сон.

– Идите отдохните, а я разведаю, что здесь и как. – Смарагда тоже встала.

Повинуясь знаку ее руки, сами собой отворились двери в три опочивальни.

– Я не хочу спать! – возразил Гвидон. – Ты обещала меня к Кике отвести.

Смарагда медленно смерила его взглядом, будто хотела подобрать ему другое платье.

– Это же опасно, – сказал Салтан. – Пусть Варя отдыхает, а я пойду с ним.

– Нет, государь-батюшка, – ласково сказала ему Смарагда. – Это будет не опасно, и ты отдыхай спокойно.

– Я не могу этого обалдуя одного пустить!

– Ничего, – подозрительно сладким голосом сказала Смарагда. – Глупостей он не натворит. Положись на меня.

Оказавшись в опочивальне, Салтан огляделся. Вспомнились палаты в тереме Медоусы – роскошные на привычный ему лад, но чем дальше они забирались, тем причудливее становились те места, где доводилось отдыхать. И здесь все было из хрусталя – резная кровать, скамьи. Побоялся было, что стены в хрустальном дворце окажутся прозрачными, но нет – они были матово-белыми, сплошь покрыты узорами под морозную роспись, но на ощупь почти теплые, и холода в комнате не ощущалось.

Раздевшись, Салтан осторожно улегся в пышную белую постель – в такой, наверное, спит сама Зимушка-Зима. Но и постель была теплой и душистой, будто сделанной из цветов ландыша. Салтан огляделся, как бы убрать свет. Никаких свечей он не обнаружил, но стоило ему опустить усталую голову на подушку, как тихое мерцание стен само собой угасло – не до полной темноты, но приятный легкий сумрак словно принял в мягчайшие объятия и разрешил: спи…

– Ох тыжжжж…

Когда Смарагда, ненадолго выходившая, вновь появилась в хрустальной зале, Гвидон вздрогнул и вскочил, было приняв ее за незнакомую. А когда разглядел рыжую косу и шаловливое личико с чуть раскосыми изумрудными глазами, присвистнул и невольно потянулся к пресловутой шапке, но на полпути рука опомнилась.

– Что, не признал? – холодно осведомилась Смарагда.

– П-признал. – Подавив изумление, Гвидон принял невозмутимый и даже чуть пренебрежительный вид. – Что тут дивного? Ты и там, на острове, в красном сарафане ходила… только мааленьком. – Он показал пальцами, имея в виду, что в те дни Смарагда была в облике белки.

Однако про себя Гвидон не мог не признать: между тем сарафаном и этим есть значительная разница. Этот был из светло-красной парчи, затканной тонким узором в виде золотых цветов; полоса от горла до низа была шита выпуклыми цветами с изумрудными серединками. Широкие рукава сорочки золотистого атласа имели такие же шитые золотом, украшенные изумрудами опястья, и те же зеленые звезды сияли на высоком девичьем венце. В ушах появились золотые серьги с крупными изумрудами. Буйная рыжая грива превратилась в косу длиной до колен, с красной лентой и косником. Вид у бывшей белки был такой роскошный, горделивый и царственный, что Гвидон в первый миг даже оробел. Как есть царевна!

– Пойдем уже, – сказал он, за небрежным тоном пряча изумление.

– Сейчас пойдем.

Смарагда подошла к нему вплотную.

– Руку дай мне, князь мой прекрасный, – ласково сказала она.

– Ты что, меня за руку поведешь, как дитя? – возмутился Гвидон.

Не отвечая, Смарагда сама взяла его за руку… и мир в его глазах опрокинулся. Хрустальная зала ринулась куда-то прочь, но не исчезла, а только стала во много раз больше. А сам Гвидон… исчез. На ладони Смарагды остался обычный лесной орех, чуть недозрелый, с одного конца плотно одетый в листики. Улыбнувшись краем рта, она засунула его к себе на грудь, под сарафан между изумрудными пуговками вдоль разреза, и величаво выплыла из хрустального терема.

Тем временем город проснулся: перед дворцом открывались лавки, сновал народ. Смарагда пересекла площадь, величавыми кивками отвечая на поклоны, и поднялась на высокое крыльцо. Палаты княжеского дворца – просторные, со сводчатыми потолками, расписными стенами, резными лавками, оконцами в частых переплетах – были ей хорошо знакомы, но ранее она видела их только глазами белки, когда пробегала в просторную столовую, чтобы веселить гостей на Гвидоновых пирах.

Вот и опочивальня, где совсем, казалось бы, недавно ее сестра Кикнида жила со своим мужем, князем Гвидоном. Двери были закрыты.

– Не изволили проснуться князь с княгиней? – не без язвительности осведомилась Смарагда у служанок в опрятных белых сарафанах, обшитых черной тесьмой. – Подите доложите, что прибыла ее сестра, Смарагда Тилгановна.

И уселась на резную скамью, крытую синим бархатом, уложила на коленях широкие золотистые рукава. Рассчитывала, что придется долго разглядывать пестрые изразцы высокой печи, но довольно скоро двери отворились и из опочивальни показалась Кикнида, царевна-лебедь. Темные волосы ее были не прибраны, поверх сорочки она накинула широкое, тоже белое одеяние, отделанное лебяжьим пухом и белыми хвостиками горностаев с черным кончиком.

– Смара! – Кикнида всплеснула руками, и широкие рукава платья взметнулись крыльями. – Ты здесь! Зачем? Как ты сюда попала? И как ты сумела…

Она окинула вставшую ей навстречу сестру изумленным взглядом с ног до головы.

– А ты думала, милая, я теперь белкой весь век проживу?

Внезапность появления, а также собственный роскошный наряд помогали Смарагде чувствовать преимущество перед более могущественной сестрой, ныне растрепанной и недоумевающей.

– Но тебя же мать зачаровала, что ты не сможешь в человеческий облик вернуться, пока…

– Ты знаешь, что мое спасение в твоих руках – и живешь себе спокойно? – возмущенно перебила ее Смарагда. – А я там пропадай – среди орехов и под стрелецким караулом?

– Говори тише! Чего тебе здесь надо?

Кикниду не столько обрадовало появление сестры, сколько встревожило; она беспокойно оглянулась на закрытую дверь опочивальни.

– Чего мне надо? – Смарагда вернулась к скамье и уселась. – Сама не догадываешься? Надоело мне белкой скакать по свету белому, песенки петь да орешки грызть. Я ненавижу песенки! И орешки ненавижу! Довольно с меня! Не хочу быть белкой-плясуньей, а хочу быть вольною царицей! И чтобы другие передо мной плясали, меня веселили!

– А от меня ты чего хочешь? – Кикнида вернула обычную уверенность и встала перед сестрой, уперев руки в бока. – Я перед тобой плясать не стану, не надейся!

– Знаешь сама, чего мне надо! Моего жениха мне надо! Ты его украла! – Смарагда тоже встала и приняла воинственную позу. – Тарха Мракотовича! И город мой – вот этот! – Она махнула золотистым рукавом в сторону оконца, за которым потихоньку гудел проснувшийся Лебедин-град.

– Ты сама Тарха отвергла! – горячо перебила ее Кикнида. – Не люб он тебе был – за то ты и белкой сделалась! А теперь он мой! И город мой! Мне его в приданое дали.

– Тебе его в приданое дали, чтобы ты в нем с Гвидоном, Салтановым сыном, жила. А ты бросила его и сбежала! Ты мать с отцом обманула, мужа обманула, Понтарха самого! Мать меня к тебе прислала. Велела сказать: поди наигралась уже, так возвращайся к Гвидону. А мне Тарха отдай – я с ним буду в белом свете править, как нам на роду написано!

– Глупости ты городишь! – гневно закричала Кикнида. – Не отдам я тебе Тарха! Он мой, я его люблю, и он меня любит! И город этот мой! А ты хочешь царицей быть, так ступай в белый свет и там устраивайся как знаешь! Можешь Гвидона себе забрать, вы с ним два сапога пара – оба дети глупые, неразумные!

Смарагда хотела ответить, но осеклась и охнула. Снова отворилась дверь опочивальни, неспешно, с хозяйским видом вышел тот, о ком они спорили. Смарагда попятилась.

В городе сын змееногой богини пребывал в человеческом облике – хотя за человека его не принял бы и самый недогадливый. Даже так он был ростом на две головы выше любого мужчины. Обнаженный торс бугрился мускулами, вытянутое, резких очертаний лицо от угловатой нижней челюсти круто сужалось к подбородку, одетому небольшой черной бородой. Густо-смуглая кожа, длинные черные волосы словно источали жар. Но сильнее всего его природу выдавали глаза – они сияли белым огнем, живыми алмазами выделяясь на темном лице. Зрачки сейчас были зеленовато-голубыми, но Смарагда знала, что они выражают настроение Тарха и меняют цвет вместе с ним.

Нынешний их берилловый оттенок выражал благодушие. Улыбаться Тарх не умел вовсе.

– Смарагда… – пророкотал он низким, гулким, как рев подземных черных рек голосом. – Не ждали… но рады.

– Я… – Кикнида, явно взволновавшись, стала теребить широкие рукава. – Разбудили мы тебя, Тарханушка, государь мой… прости…

Тарх подошел к Кикниде, наклонился и поцеловал ее в губы – таким властным глубоким поцелуем, словно хотел съесть; у нее подогнулись колени, она затрепетала, и Смарагда уже ждала, что сейчас ее сестра осядет на пол облачком лебяжьего пуха. Оставив ее, Тарх двинулся к Смарагде, но та еще попятилась и замахала перед собой руками.

– К чему вам ссориться? – Тарх подошел, припирая ее к стене, и навис над нею. Орех у нее на груди явственно ощущал, как дрожит отважная белка. – Ты хочешь быть моей женой, затейница? Так будь. Будьте обе. Дворец большой – места всем хватит. Меня тоже.

При последних словах его глаза вспыхнули, окрасившись огненно-янтарным цветом, – это у него означало улыбку.

– Т-ты… – забормотала Смарагда, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

Ее отвага не могла ничего поделать с повелительным давлением, что исходило от Тарха, даже когда он не двигался. Примерно так может ощущать себя жучок, на которого неудержимо надвигается тележное колесо.

– Т-ты… суждено тебе в белом свете править, Тарх Мракотович. Не здесь…

– Темного Света я никакому слизняку не уступлю. Моя мать – старше всех на свете, мне все самое лучшее полагается. Темный свет, этот город, старшая сестра… – Он оглянулся на Кикниду. – Но если на тебя такое заклятье положено, что ты будешь белкой, пока не выйдешь за меня – выходи. Вы мне обе нравитесь.

Его глаза вновь вспыхнули янтарным огнем.

– Такого не может быть, – с усилием произнесла Смарагда. – Тебе полагается только одна из нас – я. А Кика должна в белом свете жить.

– Будет так, как я хочу, – пророкотал Тарх; ему никогда не приходилось повышать голос. – А кто вздумает мне противиться – того сломаю, будто прутик! Раздавлю, как орех!

Он двинул мощными руками, будто ломал нечто невидимое. Смарагда отчасти понимала свою сестру: обаяние несокрушимой мощи, мощи, основанной на самых темных глубинах мироздания, могло покорить и волшебную деву. Даже сама она сейчас ощущала, как приятно было бы подчиниться, раствориться в его воле. Кикнида считает, что завладела наилучшим сокровищем обоих миров, оттого и смотрит такими злыми глазами…

– Я… подумаю… Тарх Мракотович… – По стенке Смарагда отползла в сторону. – Что еще наша мать на это скажет… Ведь перевернется… вверх корнями, вниз ветвями… сделается, как суждено…

– А перевернется, я обеими частями мира владеть стану один, – сказал Тарх так уверенно, будто каменную печать налагал.

Он сделал шаг к Смарагде, навис над ней. Наклонился, явно намереваясь ее поцеловать. Она прижалась к стене, дрожа и глядя на него в ужасе, как могла бы смотреть на катящуюся каменную лавину. Он еще наклонился, на ее лицо повеяло жаром. И когда его губы уже почти коснулись его губ… Смарагда исчезла, лишь что-то мягкое и пушистое быстро мазнуло по каменной щеке.

Глаза Тарха вспыхнули зеленым – он удивился. И тут же увидел, как прочь от опочивальни через расписные палаты улепетывает рыжая белка в маленьком сарафанчике красной парчи. Она мчалась, как положено лесному зверьку, на четырех лапах, широкими скачками, лишь мелькали розовые пятки и вился пушистый рыжий хвост.

Тарх гулко захохотал, поняв, что случилось. Его хохот грохотом камнепада провожал белку на всем пути до крыльца. Рыжий хвост почти заслонил ее от глаз Тарха и Кикниды, и ни один из них не заметил, что в зубах белка крепко держит обычный лесной орех.

Салтан проснулся от того, что на него упало нечто увесистое и пушистое. Вздрогнул, открыл глаза, привстал, моргая. Обнаружил, что на груди у него развалилась белка в красном парчовом сарафане. Протер глаза, не понимая, проснулся или нет. Белка лежала, как в тот раз на дороге, когда только вылезла из золотого ореха, бессильно раскинув лапы. Но сейчас она держала орех в зубах – не золотой, а простой.

– Ты… Смарагда! – прохрипел спросонья Салтан, убирая волосы с лица. – Это ты? Опять в белку… почему? Что случилось? Где Гвидон?

Мысль о сыне окончательно его пробудила. Подхватив легкое тельце зверька в руки, он сел на постели и положил белку себе на колени.

– Смара! – Осторожно он потрогал спинку белки пальцем. – Ты жива?

Белка выпустила орех из зубов, и тот покатился по одеялу. Она села, открыла изумрудные глаза и устремила на Салтана утомленный взор.

– Что случилось? – в тревоге спросил он; не мог не спросить, хотя и понимал, что в беличьем облике она ему не ответит. – Ну, ты… Смара… Хоть спой что-нибудь!

Но петь у белки не было охоты. Она встала на задние лапки, потянулась к его лицу и потыкала себя пальчиком в морду.

– Не понял.

Тонкий рыжий пальчик с черным коготком осторожно коснулся его губ, а потом опять показал на мордочку.

– Поцеловать тебя? – в изумлении спросил Салтан.

Белка закивала, подставила ему мордочку и кокетливо прикрыла глаза.

Салтан сглотнул. Чувствуя себя дураком, осторожно коснулся губами мягкой шерсти на щечке, жестких усиков. Впрочем, мало было случаев, когда он чувствовал бы себя умным, с того мгновения, когда проснулся на пустом острове, на траве вместо княжеской резной кровати с пуховыми перинами.

Вмиг тяжесть на его коленях возросла многократно, и ему на грудь повалилась Смарагда в девичьем облике. Салтан под ее тяжестью опрокинулся спиной на подушку, обхватывая руками бывшую белку. Она была разгорячена и тяжело дышала, тем не менее Салтан избавиться от нее не спешил.

– Ох, Алатырь-камень… – С протяжным стоном Смарагда поднялась, выбралась из его объятий и села на край кровати. Одернула сарафан. – Сыр-Матер-Дуб… Орел-батюшка Владимир…

– Что это было? – Салтан снова сел.

– Иногда помогает! – Смарагда ответила не на тот вопрос, который он задал. – Редко. Но в этот раз не кто другой, а сама я себя заколдовала, поэтому помогло. Кабы опять матушка – поцелуями я от шкурки не избавилась бы.

– Всегда пожалуйста! – Салтан усмехнулся. Целоваться с лесной зверюшкой его не тянуло, но то, что случилось потом, ему понравилось. – Сын мой где? Он жив?

– Да вон он, твой сын. – Смарагда огляделась, зашарила взглядом по одеялу. – Где-то тут был… Я его не потеряла, точно помню… Бежала, только пятки сверкали, но его не выронила.

– Гвидона? Выронила? – У Салтана мелькнула мысль, что в девичьей голове застрял беличий ум. – Ты его на руках, что ли, несла?

– Сначала вот здесь. – Шаловливая белка показала себе на грудь, под изумрудную пуговку сарафана. – Потом пришлось в зубах… Да вон он!

Не дав Салтану времени окончательно рехнуться, она подхватила из складок одеяла лесной орех. Соскочила с лежанки, поднесла орех ко рту, прикусила его зубами и тут же отбросила от себя, будто он мог укусить ее в ответ.

Взявшись как будто из воздуха, по белому ковру покатился Гвидон. Салтан подскочил, но вспомнил, что в одной рубашке, и остался под одеялом. Гвидон сел на ковре, потер руками лицо, поднял глаза, огляделся. Потом начал махать руками и ощупывать себе плечи, ноги.

– Батя! Она превратила меня в орех! Я был маленький, круглый, в скорлупе! Не мог ни двинуться, ни слова сказать! Это хуже, чем тогда в бочке!

– Теперь знаешь, каково мне было, когда ты обзывал меня жаро-птициным яйцом! – с торжеством заявила Смарагда. – Но ты все видел и слышал!

– Да! Я все видел и слышал! Кика… Ты с ней бранилась… Ты, рыжая, ты в волота влюблена! Батя, ты бы его видел! Он огромный и темный, как… как туча грозная! Глаза желтые, молниями горят!

– Я в волота влюблена! – возмутилась Смарагда и уперла руки в бока. В мятом сарафане, потеряв венец, с растрепанной косой, она имела уже не такой величественный вид, как раньше, когда покидала свой хрустальный терем. – Ты ничего не понял! У тебя мозгов как у ореха! Это она, Кика, в Тарха влюблена!

– Ты сама сказала, что хочешь за него выйти, чтобы перестать в белку перекидываться! Я слышал!

– Я сказала, чтобы ты послушал, что она ответит!

– Этот ваш Тарх весь белый свет заглотнуть хочет и темный с ним заодно! Я пойду к нему! Только не орехом, а как есть! Где мой лук со стрелами от Солнце-князя?

– Да подожди ты! Я еще пойду к Тарху, подольщусь к нему, постараюсь выведать, где его смерть живет. Он не очень-то умен – развесит уши и выдаст. Только бы Кику отвлечь…

– Я знаю, где его смерть! Для того к Солнце-князю ходил! Пусти меня, хватит! Хватит, слышишь? Что я, князь или дитя?

Салтан не успел вмешаться; Гвидон шагнул вперед, тесня Смарагду, преграждавшую ему путь к двери, в азарте сорвал с головы шапку и швырнул об пол…

Казалось, голова его превратилась в солнце – такие яркие золотые лучи брызнули от волос во все стороны. Салтан, уже привыкший в здешнему жемчужно-хрустальному полумраку, отшатнулся и закрыл лицо рукой. Горестно вскрикнула Смарагда. А лучи лились, пронизывая хрустальный терем, и весь он наполнился огнем, словно хрустальная лампада. Зрелище было прекрасное, завораживающее: игра солнца на бесчисленных хрустальных гранях рассыпала искры всех мыслимых цветов.

– Пожааар! – донесся из-за стены истошный вопль Варвары; разбуженная огненным светом, та не сообразила, где находится и что происходит. – Горииим!

– Да уж лучше бы пожар, – простонала Смарагда. – Царь-батюшка… Одевайся скорее. Сейчас весь город будет здесь…

Впервые после перемещения в Подземье Лебедин-град увидел настоящий солнечный свет. При виде такого дива всяк бросал дела и забавы и бежал со всех ног к княжеским палатам. Главная площадь быстро наполнилась народом, люди толпились в улицах, а по улицам подходили все новые жители. Пробраться на саму площадь уже не позволяла теснота, но до концов улиц достигал преломленный в хрустале солнечный свет. Хрустальный терем сиял, испуская тысячи лучей и бросая мириады разноцветный искр, а источник сияния таился где-то внутри него. И жители догадывались, что это за источник.

– Князь наш вернулся! – заговорили сперва отдельные голоса, а потом десятки и сотни.

– Князь! Князь Гвидон!

– Государь наш вернулся!

– Где он?

– Быть не может!

Понимая, что тайну уже не скрыть, Смарагда больше не пыталась удержать Гвидона в тереме. Когда он вышел на хрустальное крыльцо, светлые лучи от его волос простерлись над площадью и коснулись княжеского дворца напротив, пронзили оконные круглые стеклышки и заиграли на расписных стенах с такой силой, какой никогда не имело спящее солнце Подземья.

– Это он! – Кикнида сразу поняла, откуда это внезапное сияние. – Тарх! Ты видишь? Это Гвидон!

– Как он сюда пробрался? – Глаза Тарха позеленели от удивления.

– Не знаю… Уж не Смарагда ли его провела, сестричка моя хитрая? Не даром же она нынче здесь объявилась!

– Ну и хорошо, – с безразличием, которое могло сойти за миролюбие, ответил сын змееногой богини. – Не придется мне по всему свету белому за ним гоняться…

Вдвоем князь и княгиня вышли на крыльцо. Кикнида успела одеться в платье голубой с серебром парчи, расшитое по оплечью жемчугом и синими сапфирами, а из разрезов виднелись нижние рукава – тоже голубые, но более светлого оттенка. Черные косы, лежащие на груди, были переплетены жемчужными нитями, кокошник в виде длинного полумесяца рожками вниз был расшит жемчугом и сиял самоцветами, белыми и голубыми. Жемчужные подвески спускались с него по сторонам прекрасного лица. Казалось, сама Луна-княгиня явилась, потревоженная внезапным светом.

Рядом с Кикнидой стоял Тарх – на две головы выше, в черном кафтане, расшитом червонным золотом. Его глаза на темном лице мерцали рубинами.

Через площадь они смотрели друг на друга – Тарх и Гвидон, Кикнида и Смарагда. С другой стороны от Гвидона стоял Салтан, едва успевший одеться и несколько растерянный от внезапной встречи с врагом лицом к лицу.

– Здравствуй, город мой Лебедин! – Гвидон поклонился, держа в руке злополучную шапку, и толпа на площади ответила ему невнятным гулом. – Вот мы снова повстречались. Похитила тебя, город мой, вражья черная сила, – он кивнул на Тарха, – да и жену мою, царевну Кикниду, с собой уволок. Долго искал я тебя, город мой, сколько дорог исходил по суше и по морю, по свету белому и по свету темному. Три железных посоха истер, три пары сапог железных износил, три каравая железных сглодал. Но вот я снова здесь. Признаете ли вы, жители Лебедина, меня своим господином?

– Признаем… Признаем… – раздалось с разных концов площади.

Но немногочисленные голоса звучали неуверенно.

– Спаси нас, государь, князь наш! – закричали потом. – Пропадаем мы без тебя! Поля не родят, скотина не плодится в этом царстве темном, проклятом! Если не вызволишь нас опять на вольный свет, пропадем вовсе!

– Для того я и пришел, чтобы вас вызволить! А ты, Тарх Тарха… то есть Тарх Мракотович, что скажешь? – сурово воззвал Гвидон к сопернику на крыльце напротив. – Вон ты как вольно расположился в моем доме, подле жены моей! Да вышло твое время, придется все добро законному хозяину отдать!

– А то скажу! – прогрохотал в ответ Тарх: ему не приходилось напрягать голос, чтобы покрыть площадь и заставить народ в испуге присесть. – Слышу, комаришка пищит, так я его двумя пальцами раздавлю! Слышу, мушка жужжит – так я ее на одну ладонь посажу, другой прихлопну! Слышу, шмелишка шебуршится – я только дуну, его и нет! Ты, Гвидон, больно много возомнил о себе, пока только с бабами воевал, да и то в виде мухи! Я – не баба, меня тебе не одолеть. Попробуй-ка теперь меня в глаз укусить – зубы обломаешь!

– Я тебе не комар! – Оскорбленный Гвидон приосанился. – Я витязь, царский сын…

– Да чем ты славен? Только и было тебе подвигов, что теток своих покусал, да и то жальцем тебя чужая хитрость наделила! Сам ты так и сидел бы на острове пустом, и чудесами хвалиться не приходилось бы тебе!

– Я… – Гвидон в негодовании подался вперед. – Я Кикниду у коршуна отбил! Я ей жизнь спас, потому она моя по праву!

– Дитя ты глупое, неразумное! Обманули тебя! Поддельная была та драка! Тилган-чародей коршуном перекинулся, чтобы тебя с дочерью свести. Трудно ли было провести дурачка такого, что от роду имеет три дня? Это ты-то, с детским твоим луком, со стрелой из тростинки, думал могучего чародей завалить? Из такого лука курицу было не убить! Кто тебя стрелять-то учил – мамаша твоя, в бочке сидя! Ха-ха! Ты и по коршуну-то промазал, притворно он в море пал да и скрылся! Ты ведь только с виду витязь, а на деле-то – детишко несмысленное! Где тебе со мной драться? Ступай лучше к няньке, поиграй с ней в ладушки!

– А вот увидишь. – Гвидон стиснул зубы, не находя другого ответа. – Коли мало у меня дел позади, так будет лучшее – впереди! Тебя я одолею, чудище неумытое, змей переодетый! Вызываю тебя на бой, Тарх Мракотович! Будем с тобой драться, кто победит, тому и город, и Кикнида. Посмотрим, так ли ты на деле удал, как на словах!

– Изволь! Не тебя, комаришку, мне опасаться! Завтра жду тебя на равнине за воротами. А до тех пор сиди с нянькой да побольше каши ешь.

Тарх захохотал – будто камни с неба посыпались, – и ушел к себе в терем.

Через площадь Гвидон взглянул в лицо Кикниды, надеясь поймать ее взгляд. Она лишь взмахнула горестно широкими рукавам платья – и убежала вслед за Тархом.

Гвидон тоже вернулся в хрустальный терем, Смарагда чуть не пинками гнала его в белую опочивальню, чтобы набрался сил перед завтрашним поединком, но отдохнуть ему не дали. Поверив, что вернулся их настоящий господин, к нему потянулись жители Лебедина. Горько жаловались на свою нынешнюю жизнь: поля-де не родят в этом краю подземном, где и солнца настоящего нет, и скотина не плодится.

– В прежнее время торговлю вели, корабли мимо острова нашего бегали, вот и прирастало наше богатство! А теперь что – ни моря, ни кораблей, ни торговли! – рассуждали купцы и ремесленники, сидя перед своим князем.

– Только звездочки с неба не просят хлеба!

– Раньше белочка твоя была, изумруды да золото сыпала, мы и богатели. А нынче она где?

– Экая радость была ее слушать – «Во саду ли, в огороде…» А теперь кто нам пляшет, кто споет, сердце взвеселит?

– Натощак и песня не поется! Какое тут веселье тебе, когда с хлеба на квас перебиваемся?

– Да и торговать тут с кем – одни волоты круг города живут, каменное племя! Что им нужно – да ничего! И что у них есть на обмен – только камни да мох, больше ничего!

Гвидон утешал людей как мог, обещал возвращение в белый свет, но мысли его были сосредоточены на Кикниде. В виде ореха сидя на груди у Смарагды-затейницы, он был слишком потрясен своим положением, чтобы внимательно слушать разговор между хитрыми сестрами; каждая их них стремилась перехитрить другую, а Гвидон-орех и вовсе ничего не понял. С него довольно было того, что он видел Кикниду, свою звезду небесную, слышал ее дивный голос. Зато хорошо понял, как могуч и опасен Тарх. Даже на расстоянии, через площадь, ощущалась исходящая от князя волотов давящая, подчиняющая сила. Гвидон гнал прочь воспоминания об их недолгой беседе, но не мог избавиться от чувства Тарховой правоты. Чем он, князь Гвидон, может похвастаться по праву, что поставить себе в заслугу? Он за три дня вырос в двенадцатилетнего, потом еще за год стал взрослым мужчиной, но его ли это заслуга или тех сил, о которых он только недавно узнал? Теперь он умел стрелять как следует и, глядя даже на тот простой лук, что ему дали корабельщики, понимал, как беспомощен был тот, из дубовой ветки и шнурка от матушкиного нательного креста, из которого он стрелял в коршуна над морем – стрелой из тростинки без наконечника! Из такого оружия и курицу не убьешь, в этом бес темноликий прав. А потом чем он прославился? Весело жил, управлял как мог своим городом, в котором, милостью Понтарха, и так все шло хорошо. Кикнида превращала его в комара и муху, Кикнида дарила ему те чудеса, о которых он слышал в Салтановых палатах, и ровно ничего не просила взамен. Чем он и впрямь лучше балованного дитяти, что требует сластей и тут же получает их, а потому убеждено, что весь мир принадлежит ему?

И вот игрушку отняли – так же внезапно, как и дали. Однако за эти дни Гвидон стал опытнее. С тех пор он на самом деле ранил Тилгана-чародея – своими глазами видел раны от своих стрел. Снял чары с двух своих несчастных теток, Ироиды и Варвары, одолев их в нешуточной борьбе. Побывал у Солнце-князя и получил от него солнечные стрелы, а уж в них сила истинная. И завтра волот об этом узнает!

Но, стыдился Гвидон своей беспомощности или гордился заслугами, мысли его то и дело сворачивали к Кикниде, вспыхивало волнение, тревога, тоска. Сватаясь, он пообещал идти за ней хоть за тридевять земель – и выполнил обещание. Но любит ли она его так же страстно? Да, уверенно отвечало сердце. Она не может обмануть. Разве раньше у него хоть раз были причины усомниться? Она всегда была с ним ласкова – и в облике лебеди, и тем более когда стала девой. Сама красота ее дарит счастье, ради этого можно все ей отдать, все простить, на все решиться. Разве это красноглазое идолище – ей пара? Он избавит ее от волота, и они вновь заживут у себя на острове, счастливее прежнего.

А Смарагда лжет. Она сама любит Тарха и потому завидует сестре…

Но если бы точно знать, что Смарагда лжет, а Кикнида жаждет освобождения… Его силы утроятся, удесятерятся, если только он будет знать…

В хрустальную палату скользнул еще один гость – Гвидон заметил робкую старушку в большом темном платке. В душе что-то дрогнуло: за время этого путешествия он привык настороженно относиться к безобидным старушкам. Взглянул ей в лицо – не одноглаза ли?

И увидел темные глаза, сияющие звездами… Все лицо старухи вдруг показалось мороком – не бывает у старух таких глаз…

Гвидон невольно встал, не сводя с нее взора. А старушка проскрипела:

– Князь ты мой прекрасный, сделай милость, выслушай меня наедине, я тебе свое горе поведаю!

– Идем! – Дрожа от волнения и надежды, Гвидон указал ей на дверь той белой опочивальни.

Вдвоем со старушкой они вошли туда, и едва Гвидон затворил дверь… Старушка повернулась вокруг себя, вытянулась вверх, стала выше и стройнее. Исчез темный платок, мелькнули по воздуху две черные косы, перевитые жемчугом – перед ним встала царевна-лебедь в платье голубой парчи с серебром, узорном, словно песня зимы. Безупречный овал лица, темные брови-стрелы, чуть приподнятые верхним концом, яркие пухлые губы, темные глаза-звезды…

– Кика!

– Гвидоша!

Они бросились друг другу в объятия – это вышло само собой, Гвидон даже не успел подумать. А потом думать стало незачем: он целовал ее, Кикнида так же жарко отвечала на его поцелуи, прижималась к груди, давая понять, что это не видение.

– Дорогой мой! Желанный мой! – воскликнула она, едва смогла заговорить. – Я знала, знала, что ты придешь за мной! Я верила! Твое слово княжеское… Как я томилась, как смотрела в оконце всякий день… Уж и не упомню, как долго – долго для меня это время тянулось, без тебя!

– Долго же я тебя искал! Знала бы ты, сколько мы дорог прошли – я и отец. Но я бы и вдвое больше прошел, лишь бы тебя отыскать. Видела бы ты, что с нами было! Нас чуть тетки не съели – материны сестры в такие чудища превратились, и все съесть норовят! А еще я с коршуном…

Но тут Гвидон осекся: вспомнились попреки, что ты, мол, дитя, и он сам себя упрекнул: истинное дитя, все о себе, все бы хвастаться! И, сам себя перебив, заботливо спросил:

– Ты-то здесь как, желанная моя? Лебедушка моя белая, как тебе здесь жилось-то, у этого чудища? Не мучает он тебя? Ты на воле? Я думал, он тебя в темнице томит…

На миг Гвидон растерялся: вспомнилось, как она вышла из опочивальни, имея вид хозяйки дома, а вовсе не пленницы.

– Ох, желанный мой! – Кикнида припала головой к его груди. – Так держал бы он меня в темнице, идолище поганое, кабы я вид подала, до чего он мне противен! День за днем я слезы проливала, только следила, чтобы не узнал волот проклятый! А не то разгневался бы, засадил бы меня в темницу глубокую, там уж и ты бы меня не отыскал, и я бы тебе помочь ничем не смогла. Приходится притворяться, будто люблю его, да на самом-то деле тебя одного я люблю, тебя ждала всякий день, всякий час!

– И я тебя люблю! – твердил Гвидон, потрясенный зрелищем расстройства той, кого привык видеть спокойной, мудрой, уверенной, способной любое чудо тут же вынуть из широкого рукава. – Ты мне всего на свете дороже, для тебя все отдам. Но как он сумел тебя вместе с городом унести? Он такой чародей могучий? Сильнее твоей матери?

– Так еще бы!

Кикнида подвела Гвидона к кровати и усадила, не выпуская его рук.

– Его мать – богиня змееногая, что сидит на самом дне мира, старше и сильнее ее никого нет, ни в каких мирах! Она для сыночка своего что хочешь сделает. Он давно уже ко мне присватывался, да я не хотела с ним в темном свете жить. За то и отец меня бранил, за то мы и ссорились. Хотел он меня силой во тьму утащить и Тарху отдать – в тот самый день, когда мы с тобой на берегу повстречались.

– Но ведь говорили… – заикнулся Гвидон, – будто та драка поддельной была…

– Да кто говорит-то? – Кикнида не дала ему закончить. – Тарх, чудовище это?

– Еще Смарагда…

– Ты ее больше слушай! – убежденно и презрительно ответила Кикнида. – Не даром ее в белку превратили – ум-то у нее беличий! Завидует она мне, что я старше, и сильнее, и красивее ее. А пуще того завидует, – она прижалась к груди Гвидона и зашептала, – что меня и Тарх любит, и ты, сокол мой ясный! А в ней-то что хорошего – только зубы острые да колесом ходить горазда!

В мыслях у Гвидона мелькнуло шаловливое личико с чуть раскосыми глазами, веселая улыбка на ярких розовых губах, стройное длинноногое тело, едва прикрытое платьицем из рыжего меха… Нет, были у Смарагды еще кое-какие достоинства, кроме способности превращать простые орехи в золотые. Но не то что сказать вслух, даже довести до конца эту мысль он не мог, когда в его объятиях была Кикнида. Страстная любовь Гвидона делала ее во всем правой в его глазах. Одно ее слово могло перевернуть все, о чем он думал многие дни перед этим, и всему придать совсем иной вид. Мысленно он просто отбросил и Смарагду, и все, что она говорила, и снова обнял Кикниду.

– Тебя одного я люблю! – отрывисто шептала Кикнида, целуя его. – Будем мы с тобой жить-поживать… Ох, Алатырь-камень! – Вдруг она отстранилась и закрыла лицо руками. – Как мне завтрашний день пережить! А если он убьет тебя, милый мой, сокол ясный! Не буду жить тогда, умру с тобой вместе, пусть нас в одной могилке похоронят! Что мне за жизнь, зачем мне жизнь без тебя! Ни на белый, ни на темный свет и не взгляну больше!

– Да с чего же он меня убьет? – Гвидон отвел ее ладони от лица; в слезах ее темные глаза мерцали черными бриллиантами, слезинки на черных ресницах искрились каплями росы. – Я не такое уж дитя беспомощное! Уж ты-то должна в меня верить!

– Ты, душа моя, ты рожден самым сильным витязем на свете! – Кикнида с пылким восхищением обняла его опять. – Да и волот уж больно могуч! Его простым оружием не сразить…

– Так у меня непростое есть! – Гвидон засмеялся. – Есть у меня такое, что любого волота сразит, в камень обратит!

– Что же это? – Кикнида немного отстранилась и в изумлении взглянула ему в лицо. – Где же ты такое достал?

– У Солнце-князя самого! – Гвидон показал вверх, туда, где за несколькими слоями мироздания Солнце-князь сейчас спал на белой облачной перине, видя во сне, будто едет по серому небу темного света. – Я у него в доме был! Он мне двенадцать своих волосков подарил, небесные кузнецы из них стрелы выковали. А такими стрелами не то что волота, – он понизил голос и зашептал ей на ухо, – а сдается мне, и саму ту змееногую убить можно!

– Солнечные стрелы? – повторила Кикнида, в восхищении глядя на него. – Небесные кузне… Где же они сейчас, эти стрелы? Покажи мне! Никогда такого чуда не видывала!

– Да вот они.

Гвидон встал, взял с лавки резного хрусталя свой большой колчан и вынул из него другой, маленький, синей кожи. Раскрыл – и хрустальная палата озарилась еще более ярким светом, густо насыщенным пламенным оттенком.

– Ох! – Кикнида всплеснула руками. В ее глазах отражалось и восхищение, и боязнь. – Это верно… такого ни одному волоту не одолеть… Ну теперь я спокойна! – Она бросилась к Гвидону повисла у него на шее. – Милый мой, желанный! Теперь я спасена, и город наш спасен! Ступай на бой смело, не бойся ничего – если и будет трудно, я тебе помогу! Вдвоем с тобой одолеем волота проклятого, не сомневайся! Завтра же выйдем на вольный белый свет! Не могу дождаться!

– А чего дожидаться? – Гвидон бросил синий колчан на скамью, чтобы не мешал, и обнял ее. – Авось не проведает это чучело каменное, что ты здесь со мной, с твоим супругом законным!

– Один ты для меня на свете, я вся твоя!

Кикнида игриво засмеялась, глаза ее заискрились, и Гвидон ощутил то блаженство взаимной любви, что всякого, смертного и бессмертного, наполняет невиданной силой.

В белом свете Солнце-князь потягивался, готовясь проснуться, сестра его, Заря Утренняя, уже чесала косы перед тем, как выйти за порог и осветить земной мир, но пока там царила тьма. В Подземье сумрачный день клонился к вечеру, князь Гвидон, зачарованный ласками своей жены, спал глубоким сном и не слышал, как супруга, прильнувшая к его груди, тихонько выскользнула из его объятий, поднялась с кровати и прокралась к окну. Распахнула его во всю ширь, выглянула наружу. Народ давно разошелся, площадь была пуста. Напротив светились оконца княжеского терема: Тарх не спал, ожидая ее. Но возвращаться к нему было еще рано.

Легко Кикнида вскочила на хрустальный подоконник, сжалась в комок, потом раскинула руки… и наружу, за окно, вылетела белая лебедь. Неслышно, как видение, она покружилась над площадью, и кругами же стала подниматься. Все выше и выше, к здешнему сумрачному небу, так что хрустальный терем превратился в мерцающую далеко внизу звездочку, а потом пронзила сумрак белой крылатой стрелой и исчезла.

Теперь вокруг нее простиралась бархатная тьма, а лебедь летела все выше. Скользя в лунных лучах и пронзая их, она взмыла под самый хрустальный свод, сквозь черную пустоту, мимо серых колышущихся гор, навстречу мигающим звездам. Среди мрачных вершин пробивалось серебряное сияние и делалось сильнее с каждым взмахом лебединых крыльев. Вот далеко впереди показалась повозка из серебра, запряженная двумя медлительными волами; рога их были золотыми, глаза и носы черны, а подкованные серебром копыта высекали искры из темных ночных туч. Путь их был недалек от завершения, позади восточный край неба уже побелел, освещенный взором Зари Утренней.

Лебедь еще сильнее замахала крыльями, нагоняя повозку. Вот ей стала видна хозяйка волов – пышнотелая красавица в широком золотистом одеянии. Голову ее венчал кокошник в виде полумесяца рожками вниз, по краю обрамленный алмазами звезд. Серебряные волосы густыми прядями тянулись вслед за нею, концы их ниспадали до самой земли. Правя волами, круглолицая красавица задумчиво смотрела вниз, скучая и не ожидая, чтобы хоть что-то развеяло однообразие ее еженощного пути. Скука затенила часть ее светлого лица, так что часть щеки совсем исчезла во мраке.

Нагнав повозку, лебедь стала снижаться. Луна-княгиня подняла голову. Лебедь еще снизилась и села на край повозки.

– Это ты, Кикнида! – низким, гулким голосом сказала Луна-княгиня. – Давно тебя видно не было!

– Здравствуй, матушка, царица ночная!

Едва зазвучал голос Луны, как птица превратилась в Кикниду. Но сейчас, окутанная лунным светом, она была такой прекрасной, какой ее не видел ни Гвидон, ни Тарх, ни даже мудрая Медоуса-Стражница. Лицо ее стало строгим и ясным, во лбу загорелась звезда, под черной косой засеребрился месяц, по белому платья при малейшем движении пробегали искры.

Обретя человеческий облик, Кикнида мигом склонилась перед Луной. Даже не пыталась взглянуть ей в лицо: знала, что в глазах у госпожи – звезды, и яркого их света не способен вынести во всей вселенной никто, кроме только одного существа – ее супруга, Солнце-князя.

– Как поживаешь, Луна-княгиня?

– Ах, плохо! – Луна с недовольным видом взмахнула рукавом. – Мне скучно. Звезды меня не слушаются. Волы все время спотыкаются! Пока объедешь все эти тучи, всю меня растрясет, но как будто я за ними увижу что-то новое! Каждую ночь одно и то же! И так тысячу лет! А все он виноват – Солнце-князь, этот бессовестный негодяй! Если бы не он, я бы светила днем! Днем ездить гораздо веселее. Внизу все видно: где стоят города, куда идут войска, где цари и короли воюют друг другом! Видны все корабли на море, как они плывут от одной земли к другой, а если случится буря, тонут! Мне никогда не было бы скучно, если бы я ездила днем. Тогда у меня было бы много разных занятий, а теперь я только и могу, что колебать сине море-океан, качать его то к берегу, то от берега! И рыбы еще недовольны! Разве случится иногда поболтать с Понтархом, но нынче он спит, бессовестный грубиян! И дела ему нет, что я брожу здесь одна, так что даже некому…

– Некому увидеть твою красоту, госпожа! – подхватила Кикнида, едва Луна замолчала. – Они сами виноваты, что лишают себя такой радости – и Солнце-князь, и Понтарх. Мужчины! Что с них взять? Что они понимают!

– Вот именно! Ты одна меня и понимаешь.

Голоса их отдавались от туч вокруг и многократно умножались: ясный, нежный, звонкий – Кикниды, будто серебряный колокольчик, и более низкий, рокочущий, капризный – Луны-княгини, словно бубен из серебра.

– Кому же понять тебя, госпожа, как не мне! Ведь и у меня одни беды с этими мужчинами! – Кикнида заломила руки. – Представь, эти двое, которые так непочтительны с тобой, вознамерились погубить и мою жизнь!

– Вот как! – Заинтересованная, Луна-княгиня повернулась к ней, упустив из виду вожжи, повозка наехала на тучу и содрогнулась. – Что они тебе сделали, девочка моя?

– Твой супруг, Солнце-князь, хочет отдать меня замуж за того, кого я вовсе не люблю! Он помогает ему уничтожить того, кто мне дорог! Прошу тебя, госпожа, спаси меня!

– Солнце-князь вмешивается в твои дела? Да есть ли у него совесть? – возмутилась Луна-княгиня. – Мало ему меня, он хочет замучить и всех женщин на земле!

– Скажу тебе по секрету… – Кикнида, зажмурившись, придвинулась ближе к хозяйке повозки, но даже через крепко сжатые веки ее глаза терзал алмазный блеск. – О, нет, я не смею!

– Чего ты не смеешь? Говори же!

– О нет, я не могу! – Кикнида отшатнулась, глядя мимо Луны, на озаренные ее лучами тучи-горы. – Это такое нехорошее дело… разве я могу вмешиваться… разве я смею обсуждать такие дела…

– Немедленно говори! – Луна-княгиня нахмурилась, свет в небе померк, тьма внизу стала черной и непроглядной, как сажа.

– Он тебе изменил! – прошептала Кикнида.

Весь земной мир и те, кто не спал в этот час, мог видеть Луну-княгиню в небесах, но, к счастью, разговор ее с подругой с такой высоты до земли не долетал.

– Изменил? Мой муж? Солнце-князь?

Поводья замерли в руках Луны, но волы продолжали перебирать ногами. Они мало о чем задумывались в своей неспешной жизни, но твердо знали одно: выйдя в путь, останавливаться им нельзя.

– Конечно, он! – зашептала Кикнида. – Он прельстился одной земной царицей, и у нее есть от него ребенок!

– Ах он негодяй!

– Поверь мне! Это сын, он уже взрослый. Всякому ясно, что он не простого человеческого рода: за три дня он вырос и из младенца стал двенадцатилетним отроком, а потом каждый месяц прибавлял по году! Теперь он выглядит, как взрослый мужчина, но по уму и душе он – годовалый младенец! И за него-то Солнце-князь хочет отдать замуж меня! Видано ли где такое бессердечие!

– Ах он подлец! Вот для чего он спровадил меня ездить по этим тучам – чтобы самому спокойно устраивать свои делишки!

– Именно так, госпожа! Но ты же не позволишь, чтобы ему все это удалось?

– Алатырь-камень! Вы это видели? – возмущенно взывала Луна-княгиня, обращаясь к темным громадам туч, но те равнодушно молчали. – Пока я здесь катаюсь, он там заводит детей и еще… Надо мной все звезды будут смеяться! Ах, я несчастная! И зачем только я с ним связалась! А ведь мне говорили… Но разве я могу ему помешать?

– Можешь, госпожа! Солнце-князь дал сыну двенадцать своих волосков, ему сковали из них стрелы, и с этими стрелами он одержит победы над кем угодно! Если его не остановить, он захватит весь мир земной, и тогда там не останется никакого уважения к тебе! Никто даже не скажет тебе спасибо за то, что ты озаряешь своим ликом темноту ночи, будут говорить, что, мол, ты и свет-то взяла взаймы у мужа, а своего ничего нет…

– А не допущу такой подлости, лучше уж сразу брошусь в море и утону! Но что я могу сделать?

– Дай мне двенадцать твоих волосков. Я сумею ими распорядиться, и уже завтра этот солнечный витязь никому не будет опасен.

– Ну, хорошо, возьми. Он у меня узнает… Нет конца его пакостям!

Кикнида осторожно прикоснулась к волосам Луны-княгини, что стекали с повозки и ниспадали в нижнюю тьму, и стала осторожно отсчитывать тончайшие лучики.

– А с моим бесстыжим супругом я еще потолкую! – бормотала Луна-княгиня. – Это же надо! Ни в какие ворота не лезет! Встречу его, как под утро поеду домой – все ему выскажу…

Уже вскоре белая лебедь вспорхнула с лунной повозки, сделал над ней несколько кругов, прощаясь и блистая в серебряном свете, как заигравшаяся звезда, и устремилась вниз, еще ниже и еще. В клюве ее был зажат плотно свернутый комок лунных лучей, мягких как шелк и приятно-прохладных на ощупь…

К полудню пустынная долина между Лебедин-градом и Забыть-рекой была полна, как никогда от самого создания мира. Со стороны города толпились жители Лебедина – купцы, мастера-ремесленники, всякие обыватели. А со стороны гор темнела толпа волотов, и люди косились на них со страхом. Уже какое-то время лебединцы жили в Волотовых горах, заброшенные сюда злой силой, но разве можно привыкнуть к такому соседству? Волоты были раза в два крупнее людей – а самые старые и больше. Про них говорят, что они живут бесконечно долго и все время продолжают расти, хоть и медленно. Вырастают величиной с гору, и однажды наступает день, когда земле-матери уже не по силам их носить. Тогда волот ложится и замирает, каменеет окончательно, сам становится горой. Уходящие в бесконечность Волотовы горы – это и место обитания ныне живых волотов, и кладбище мертвых. А родятся они из горы: открывается однажды пещера и выходит новый волот наружу. А может, старый, оставивший в земле излишек каменного тела.

Волоты стояли плотной толпой – с кожей цвета камня, всех оттенков серого и бурого, одетые в зеленый мох и сизый лишайник, с угловатыми телами и едва намеченными лицами. Сама толпа их казалась горной грядой, а над ней там и здесь возвышались те, кто превосходил сородичей ростом, дольше всех прожившие старики. Двое-трое из них сидели на земле, но и так были куда выше остальных – словно горные пики. Глядя на них, Гвидон несколько побледнел, хотя не подавал вида, что смущен. А Салтан вспомнил, что еще отроком видел где-то в глухих местах древние каменные идолы; сходство оказалось таким полным, что теперь он усомнился, не волотов ли видел, которым и сейчас еще поклоняются где-то в чащобах?

Но Гвидон побледнел вовсе не от страха. Глядя на волотов, он не мог не думать: Тарх на самом деле тоже такой! Его человеческая внешность может показаться привлекательной, но в истинном облике он одно из этих каменных страшилищ. А то еще и змееногий! Каково Кике жить с ним, зная это! Гвидон готов был и жизнь отдать в этом поединке, лишь бы сгубить Тарха и дать Кике свободу.

Вот появился Тарх – в человеческом облике. Увидев его, Салтан задним числом испугался: приди тот в облике волота, тяжело бы Гвидону пришлось. Раньше молодой царь знал волотов только понаслышке, но сейчас оценил, каково было бы с этими каменными громадинами драться, какой ты ни будь могучий витязь. На Тархе был синий кафтан, шитый серебром, распахнутый на груди, так что на виду оставался темный амулет с изображением красивой женщины, чьи ноги на уровне бедер превращались в два змеиных хвоста каждая. Черные волосы падали Тарху на плечи, глаза на смуглом лице сверкали сапфирами. Суровые, грубовато вырубленные черты закаменели. И такая давящая сила от него исходила, что с его появлением на равнину пала тень.

Обе сестры, дочери Медоусы, тоже были здесь: Кикнида пришла с Тархом, Смарагда – с Гвидоном и Салтаном, но друг другу они едва кивнули. На Смарагде было платье золотисто-бежевой парчи с красноватым узором и бруснично-красными рукавами, а на Кикниде – темно-голубое, со светло-голубыми рукавами, затканными цветочным узором, и широким, на всю грудь, золотым оплечьем в бирюзе. Бирюзой с жемчугом был украшен и кокошник в виде длинного полумесяца, с жемчужными подвесками до середины груди. Жители Лебедин-града посматривали на ту и другую многозначительно, чуяли, что и эти два красотки – соперницы, только непонятно в чем. Гвидон же видел только Кикниду – свою голубую звезду. Она изредка бросала на него быстрые тревожные взоры, но не сказала ему ни слова. Да и как она могла бы это сделать на глазах у Тарха?

Гвидон перекрестился и первым сделал шаг навстречу противнику.

– На каком оружии биться будем, Тарх Тарха… Мракотович?

– На том, какое каждому привычно, – прогудел тот в ответ. – Ты, я вижу, лук принес – пускай в меня стрелы. А я вот к этому привычен! – Он показал огромную дубину. – Как хлопну – останется от тебя мокрое место.

– А из тебя хорошая гора каменная выйдет! – не остался в долгу Гвидон. – Ну так начинай, чего ждешь?

Тарх взмахнул дубиной – Гвидон отскочил. Лук, готовый к стрельбе, уже был у него в руках, узкий синий колчан прикреплен к поясу. На ходу раскрыв его, Гвидон выхватил сверкающую стрелу, наложил, быстро прицелился… Мельком заметил, что золотая стрела мерцает иначе – более тускло, с серебристым, а не пламенным отливом, но подумал, что так влияет на солнечные стрелы здешний сумрак. Выстрелил – стрела ударила прямо в открытую грудь Тарха, уже вновь занесшего дубину… и исчезла. Только серебряные искры полетели и осыпали Тарха, не причинив ему никакого вреда.

Гул толпы перешел в крик. Людская часть закричала разочарованно, в половина волотов заревела, загрохотала в ликовании.

Но Гвидону было некогда слушать толпу – надо было спасаться. Потеряв несколько мгновений на выстрел, он едва успел увернуться от удара, и все же дубина задела его плечо, заставив пошатнуться. Устояв на ногах, он выхватил другую стрелу и наложил, вскидывая лук. Некогда было думать, куда делась первая стрела и почему Тарх невредим. Гвидон не привык к мысли, что может промахнуться – с детства все его стрелы попадали в цель. Может, на Тархе есть защита, о которой он не знает? Может, попал в амулет, и тот отразил стрелу?

Гвидон спустил вторую стрелу – и прямо в лоб Тарху, снова подошедшему опасно близко. Он даже расслышал звон, когда наконечник ударил в узкий смуглый лоб – и вновь облако серебристых искр, а дубина уже летит… Пытаясь отскочить, Гвидон прянул в сторону, не удержался на ногах, покатился по каменистой земле.

– Вставай, вставай! – сквозь гул двух частей толпы долетел до него испуганный крик Смарагды. – Вставай, князь Гвидон!

Ожидая каждый миг удара дубины, Гвидон приподнялся с земли и встал на колени. К счастью, лук он не выронил. А Тарх уже был совсем рядом – подошел так, чтобы только замахнуться, воздвигся горой, и его дубина уже взмыла, заслоняя здешний жалкий свет. У Гвидона еще оставался выбор – уклоняться или стрелять.

Но что толку уклоняться? У него нет другого средства борьбы, кроме стрел, а теперь Тарх был совсем близко. Вся жизнь Гвидона, прошлая и будущая, сосредоточились в этой последней стреле. Не может Солнце-князь подвести своего младшего собрата. Не может быть, чтобы сила Солнца не одолела волота – ведь Солнце сильнее всего на свете! А не та змееногая, что таится во мраке самых глубоких слоев подземного царства, потому что даже капля солнечного света разом убьет ее.

Амулет! Прямо перед ним была смуглая грудь Тарха с выпуклыми мышцами, а поверх нее – темный круг литой бронзы с ликом змееногой. Показалось, что глаза богини на амулете вспыхнули: уж не она ли сама защищает свое порождение?

Дубина уже летела к князю; Гвидон выпрямился, стоя на коленях, наложил стрелу и выпустил почти в упор, в горящие красным огнем алмазные глаза Тарха.

Какое действие она произвела, Гвидон не увидел: на него обрушился удар, выбивший землю из-под ног, возникло ощущение полета, и все погрузилось во тьму.

Под крик людской толпы и рев волотов Салтан бросился вперед. Последний удар дубины подбросил Гвидона в воздух и швырнул прямо в гущу волотов. Этого Салтан уже не мог стерпеть – хоть и не думал, что его дедовская сабля поможет там, где оказались бессильны солнечные стрелы. У него на глазах Гвидон пролетел по воздуху, будто мяч, и с высоты упал прямо в толпу волотов. Как показалось – прямо в их раззявленные в реве пасти, снабженные каменными зубами.

Пробежав через площадку поединка, Салтан ловко обогнул Тарха и врезался в толпу чудищ. Сразу понял, насколько бессилен его порыв – в тем же успехом он мог бы расталкивать камнепад. Но где-то там впереди, в нескольких шагах, упал Гвидон – живой ли, мертвый ли? Рыча от бессильной ярости, Салтан в отчаянии рубил волотов саблей направо и налево, пытаясь пробиться через них, но сабля не причиняла им никакого вреда, только высекала искры. Волоты толкали его, оттирали, и ощущения были немногим лучше тех, как если бы его побивали камнями, но Салтан не отступал. Гвидон был его сыном и его товарищем; он восхищался этим красавцем, наделенным нечеловеческими силами, посланным ему в дар, и жалел лишь, что почти ничему не успел его научить. И теперь все, что в нем заложено, бесплодно погибнет, растоптанное каменными стопами…

Среди копошащихся каменных тел мелькнул голубой кафтан, блеск солнечных волос.

– Гвидоооон! – хрипло заревел обессилевший Салтан и сделал последний отчаянный рывок.

От грохота тел и голосов волотов он почти оглох и сам себя не услышал. Каменная рука ударила его по голове, и он без памяти повалился на неподвижное тело сына.

Постепенно приходя в себя, Салтан ясно ощутил только одно – боль. Малейшая попытка пошевелиться причинила такую боль во всем теле сразу, что он даже не понял, связан или свободен. В голове заревело – проснувшаяся память принесла первым делом беснование волотов, грохот их каменных глоток. Замелькали перед глазами локти и животы из серого камня – что находились на уровне его глаз, одетые в зеленый мох.

Гвидон! Мысль о сыне заставила Салтана сесть, хоть это движение и выдавило из груди невольный стон. Кроме боли, ничто не мешало ему двигаться – значит, он хотя бы не связан, уже хорошо. Кругом тьма. Лежит он на чем-то твердом и жестком. Опираясь об это твердое ладонями, Салтан ощутил, что под тонким слоем земли или сора кроются гладкие каменные плиты, явно рукотворные. Поднял голову, огляделся, но поначалу не увидел ничего, кроме тьмы. Развернулся, чтобы оглядеться получше – и заметил шагах в пяти от себя слабое мерцание, похожее на россыпь искр остывшего костра. Но эти искры были не красно-багряными, как последние вздохи гаснущих головешек, а светло-желтыми, как солнечный свет. Как…

Не в силах пока встать на ноги, Салтан на четвереньках пополз к этим искрам. Без боязни обжечься – не до того уже – тронул их рукой. Ощутил мягкий шелк длинных кудрей. С дико бьющимся сердцем пощупал рядом, нашел шею, плечи, спину…

– Гвидон!

Он хотел позвать, но из пересохшего горла вылезло какое-то жалкое сипение. Забыв о боли, Салтан дрожащими руками перевернул тело лицом вверх. Сияние чуть усилилось, и он смог различить черты лица Гвидона – с закрытыми глазами, с какими-то пятнами. Замирая от ужаса, прижался ухом к его груди. Вздохнул с облегчением, расслышав стук сердца.

Сидя на грязном полу рядом сыном, Салтан потер грязными руками лицо, расправил волосы, надеясь вместе с ними расправить мысли. Теперь он все вспомнил – неудачный поединок, свою бесплодную борьбу с волотами… Но Гвидон жив, и даже это сейчас казалось победой. Сердце бьется, он дышит, и даже солнечная сила его не покинула, свечение сохраняется, хоть и слабое.

– Гвидон! – Салтан еще раз попытался позвать сына.

Хотел потеребить за плечо, но не решился: вдруг ранен? Спохватившись, осторожно ощупал сына, ища раны и повреждения. Лицо, как он видел при свете собственных же Гвидоновых волос, было покрыто кровавыми ссадинами царапинами, но больше никаких ран он под пропыленной и порванной одеждой не нашел.

Где-то мы, наконец спросил себя Салтан. Протерев глаза, огляделся еще раз. Ничего не увидел. Кряхтя и постанывая, как старый дед, встал на ноги. Убедился, что у самого тоже ничего не сломано, только все тело сильно избито. Может, трещины в ребрах. Прислушался, но кроме своего дыхания ничего не услышал. Нет, вроде есть еще какой-то звук… Очень тихий, неопределимый, где-то в той стороне тьмы…

Медленно Салтан двинулся на звук. Ничего не видя, не решался шагать, а продвигал каждую ногу вперед, ощупывая ею пол, потом переносил на нее вес. Потянутые вперед руки погружались в пустоту.

Загадочный звук вроде бы усилился, но оставался слабым. Вот нога уперлась во что-то очень твердое. Салтан наклонился, задел камень… еще наклонился и ощутил, что кисть руки погружается в воду!

Встав на колени, ощупал каменный бортик, едва на высоту двух ладоней от пола. С другой стороны бортика была вода – и не стоячая, она двигалась, легонько бурлила, как в чаше родника. Наощупь Салтан определил, что родник бьется в каменном кольце-колодце, шириной с полсажени. Дна достать не смог – рука ушла вниз на всю длину, и он отпрянул, опасаясь свалиться туда вниз головой.

Господь Вседержитель его знает, что это за колодец и что в нем за вода! Однако пить хотелось нестерпимо. Салтан набрал воды в сложенные ладони, поднес к лицу, понюхал, попробовал. Вода как вода, свежая, холодная, показалась очень вкусной. Выпил с жадностью несколько глотков – брюхо не разорвало. Напившись и умывшись, Салтан огляделся в темноте: в чем бы отнести воды Гвидону? Он видел мерцание его волос шагах в десяти от себя, но на такое расстояние в горсти не донесешь – все меж пальцев выльется. Мешки их дорожные, где есть и котелок, и деревянные чарки, остались в хрустальном дворце Смарагды, и едва ли кто-то позаботился снабдить их законным имуществом. Это, по всему видеть, темница глубокая… И слава богу, что здесь есть вода.

Осторожно Салтан пробрался обратно к сыну, взял его за плечи и потащил к колодцу. Прислонил его в каменному ботику плечами, снова набрал воды в горсти, вылил сыну на лицо. Показалось, что тот дрогнул, и Салтан снова умыл его.

– Гвидон! Очнись! Ты ведь жив, сынок! Тут есть вода!

Салтан снова потянулся к воде, мельком отметил, что боль из тела почти ушла. Еще раз сложил ладони ковшом, набрал воды и вылил Гвидону на лицо, надеясь, что тот сумеет приоткрыть рот и хоть немного глотнуть.

Гвидон заморгал, его голова дернулась. Попытался приподняться и обрадованный Салтан помог ему сесть, опираясь спиной о бортик.

– Сможешь повернуться? У тебя за спиной колодец, воду вроде можно пить. Я тебя придержу.

Поняв его, Гвидон стал поворачиваться. А Салтан вдруг осознал, что хорошо его видит – в их темнице более не темно!

– Господь Вседержитель…

От изумления Салтан снова сел. Если бы он решился поверить своим глазам, то решил бы, что они… в церкви! Просторное помещение, сводчатые потолки теряются во тьме. Впереди тускло мерцает белым мрамором возвышение амвона, над ним поблескивает тусклым золотом иконостас. На стенах фрески – святые святители в два человеческих роста взирают на него справа и слева. А видит он все это, потому что вся церковь уставлена подсвечниками – круглые золоченые блюда на высоких бронзовых ножках, усеянные гнездами для тонких восковых свечей, – и в каждом десятки свечей горят. Чем дальше он смотрел, тем больше этих свечей загоралось, и вот уже в церкви стало свело, как днем. Стало можно разглядеть даже замусоренный пол, выложенный узорами из кусочков разноцветного мрамора: белого, светло-желтого, багряно-красного и темно-зеленого.

– Что это, бать? – раздался позади Салтана тихий хриплый голос.

– Не знаю, сынок. – Ошарашенный царь обернулся.

Гвидон, опираясь о каменный бортик, тоже оглядывался. Его золотые волосы слиплись и потускнели от пыли, лицо испятнали ссадины, но, похоже, помимо этого он был вполне здоров.

– Воды попей, – велел Салтан. – У меня от нее и боль прошла, и силы воде прибыло. Теперь ясно почему – если это не морок, что мы в церкви, тут и вода должна быть святая, целебная.

– Как мы попали-то сюда?

– Не знаю. Сам уже здесь очнулся, только темно было, хоть глаз вынь. Думал, мы в темнице сырой, в погребах глубоких. А тут вон… свечи сами загорелись.

– Сами?

– Как ты глаза открыл – они и вспыхнули. Ну, ты как? Не ранен?

– Болит все, а так… – Гвидон прислушался к себе, медленно стирая воду с лица. – А вроде уже и не так болит. О, смотри!

Свечи на большом подсвечнике горели все ярче, пламя поднималось выше и вот уже слилось в один широкий и длинный огненный язык. Язык задергался, заплясал… и не успел Гвидон сообразить, что ему это напоминает, как огненный шар сорвался с блюда подсвечника и покатился по каменному полу! Салтан испуганно охнул – не хватало им тут пожара! – и пламя погасло само собой. А на мраморных плитках остался… распростертый клочок рыжего меха, лежащий уже знакомым образом…

– Господь Вседержитель!

Салтан кинулся вперед и наклонился. Белка лежала мордой вниз, разбросав лапы и хвост.

– Смара! Девочка моя дорогая!

Себя не помня от радости, Салтан осторожно взял белку на руки. Дрогнуло веко, блеснул в щелке яркий изумрудный глаз. Держа зверюшку на ладони, Салтан ощущал, как тяжело она дышит. Но он уже знал, что делать. Подняв белку к лицу, с чувством поцеловал пушистую мордочку.

Может не сработать, мельком подумал он, если она не сама себя заколдовала, если опять кем-то наказана с ними двоими заодно…

Испугаться не успел – в его объятиях оказалось женское тело, по сравнению с беличьим такое увесистое, что Салтан повалился на спину, а Смарагда – на него. Невольно вскрикнул – при падении напомнили о себе трещины в ребрах.

– Эй, вы чего? – донесся изумленный крик Гвидона.

Он даже не успел разглядеть, во что превратился пляшущий огненный ком, а тут уже отец валяется на полу в обнимку с какой-то девкой! Нашел время забавляться!

Салтан поднялся и снова сел, усадил Смарагду рядом с собой. На радостях обнял ее за плечи и поцеловал еще раз. Успел в последний миг испугаться, что от этого поцелуя она опять обернется белкой, но обошлось. Смарагда оказалась снова одета в платьице из беличьего меха, не прикрывающее бедра, но и этому Салтан обрадовался: этот ее вид напоминал ему об их недавнем путешествии, а то, при всех его тревогах, отсюда казалось милой прогулкой, летним походом в березняк за земляникой и ромашками. Гулять бы и гулять так еще хоть целый год, чем лезть в эту проклятую волотову страну, где даже Солнце утрачивает свою волшебную силу…

– Она подменила… – выдохнула Смарагда, подняв голову и глядя на Салтана сквозь упавшие на лицо рыжие волосы.

– Что подменила? – Она ласково убрал пряди с ее лица и погладил по голове. – Кто?

Был так рад ее видеть, что все прочее ненадолго отступило.

– Да Кика же. Сестра моя хитромудрая. Она вам стрелы подменила. Ваши, солнечные, вытащила, а взамен другие подложила.

– И в суму его пустую суют грамоту другую… – пробормотал Салтан, переменившись в лице: вспомнил ту измену, которую пережил сам. – Дочка от матушки недалеко ушла, такая же змеюка… извини, – спохватился он, вспомнив, что Медоуса и Смарагде тоже мать.

– Какие еще другие стрелы? – Гвидон подался к ним и нахмурился. – Не может быть, они такие же были, золотые…

– Не золотые, а серебряные, чарами позолоченные. Из волос Луны-княгини выкованные! А лунная сила волоту не страшна, сами эти стрелы, в него ударив, искрами рассыпались.

Ну вот и ответ: почему стрелы из синего колчана не причинили Тарху никакого вреда. По сути дела, Гвидон вышел на бой совсем безоружным. И кто-то заранее знал, что так будет.

– И это сделала Кикнида? – удивился Салтан. – Зачем? Почему?

– Да потому, что победы она желала не вам, а волоту своему драгоценному! – как дурачкам, пояснила Смарагда. – Я ведь говорила! Она по доброй воле к Тарху улетела и весь ваш город с собой унесла! А вы не верили. Вот и поплатились.

– Да как же она смогла… – пробормотал Салтан, примериваясь к этой мысли, которую тоже не мог сразу принять. – Подменила… Откуда она узнала, что у него такие стрелы? Еще другие надо было достать… Мы ведь ей не показывали… Или это ты, поскакушка, сестре выболтала?

Салтан схватил Смарагду за руку, но она потрясла головой:

– Ни слова я ей не говорила! Я-то знаю ее хитрость! Как она пронюхала – да Лихо ее ведает! Может, в воде увидала…

– Да нет, рыжая, ты врешь! – в ужасе воскликнул Гвидон. – Она обещала мне помочь! Так и сказала: ступай, мол, смело, я тебе помогу одолеть…

– Когда это она тебе говорила? – удивилась Смарагда. – Она там, с крыльца, и слова не сказала!

– Я видел ее потом! Говорил с ней. Вечером. И даже…

Гвидон замолк, не окончив: ему вспомнилась та часть вчерашнего свидания, которой он совсем не придал значения.

– Сынок, ты чего? Болит что-то? – обеспокоился Салтан, видя, как Гвидон опускает голову на руки, опираясь о каменный бортик колодца.

Но Гвидон только покачал головой, не поднимая лица.

Он-то знал, как Кикнида проведала о солнечных стрелах. Что там Смарагда предлагала: пойду к Тарху подольщусь, узнаю, где его смерть, он размякнет и выложит… Так все и вышло. Кикнида пришла, подольстилась… он, Гвидон, размяк и все выложил. Тархову смерть выдал, свою гибель взамен обрел. Их вчерашнее свидание, о котором отец и Смарагда не знали, подтверждало слова рыжей, пусть и вопреки желанию самого Гвидона. Он-то думал, что Кика тайком пришла повидаться с ним из любви, но ведь вышло так, что он показал ей стрелы… не за этим ли она на самом деле приходила?

Осознание всего случившегося – сегодня и намного раньше – навалилось такой тяжестью, словно все Волотовы горы разом сели Гвидону на грудь. Поначалу перехватило дыхание от этой тяжести, раздавившей саму способность мыслить. Но, пока он горстями пил воду из колодца, мысли, на беду, вернулись.

Кика сама навела разговор на то, чем он собирается одолеть Тарха. И он показал ей солнечные стрелы. Вспомнилось, как она на них смотрела: потрясенно и испуганно. Ему показалось, она боится их мощи. А она боялась, видя на их мерцающих остриях Тархову смерть. Она затем и пришла к покинутому венчанному супругу – не целоваться с ним, а разведать, чем он собирается погубить ее ненаглядное чудовище. Что ему стоило промолчать… или солгать, мол, сабельку имею вострую… Но разве ему могло прийти в голову таиться от жены! Это же Кика – его красавица, его любовь, мудрая покровительница, со дня выхода из бочки – по сути, первого дня его жизни, – осыпавшая его волшебными дарами. Он так любил ее, что ему даже в голову не приходило, что ее ответная любовь может быть ложной. Мысль, что она могла ему изменить, подсекала саму основу его жизни, будто острая коса – росистую траву. Будто земля выскочила из-под ног, оставив висеть в пустоте.

Душевная боль и стыд не давали поднять глаза. Гвидон жмурился, пытаясь от них спрятаться, а эти двое, Салтан и Смарагда, снова принялись его щупать, отыскивая не замеченные сразу раны.

– Да отстаньте вы! – пытался отмахнуться Гвидон, не открывая глаз. – Это я… я сам ей рассказал про стрелы. Она приходила ко мне вечером…

Как жена ушла, он не видел: спал крепко до самого утра, пока его не разбудил отец, и тогда, разумеется, оказался в постели один. Уж не был ли и этот сон таким же наведенным, как тот, после пира на острове? Царевна-ночь легко усыпляет тех, кого намерена обокрасть, а они и рады верить ей, ослепленные ее дивной красотой и льстивыми повадками. Ведь когда такая величавая красота нисходит к тебе с лаской, это покоряет куда сильнее, чем простое заискивание.

Но это же значит, что она и правда любит Тарха… и всегда любила… как его и предупреждали… и прямо, и намеками. Все знали, от Смарагды до тетки Ироиды. А он не верил. Гвидон и сейчас не мог в это поверить. Поверил бы в любое колдовство, только не в то, что все счастье его жизни, с первого дня, было обманом.

– Лучше бы он меня убил… – простонал Гвидон, снова опустив голову лицом вниз на камень колодца. – Зачем меня те чудища насмерть не затоптали?

– Да что ты говоришь? – Гвидон нахмурился. – Выжил ты, и слава богу! Пока человек жив, нельзя отчаиваться. Только смерть не поправить, а пока жив человек, все наладить можно… Придет счастливый час…

– Может, нас сюда засадили, чтобы казнить? – Эта мысль посулила Гвидону утешение. – Не будут же они нас тут вечно держать? Зачем мы им живые? И зачем мне эта жизнь?

– А я тебе говорила… – из уважения к его горю полушепотом напомнила Смарагда. – Теперь вот убедился, что я была права.

– Я ее любил! – К счастью, Гвидон был неспособен ее услышать. – Всю мою жизнь, с первого дня! Да лучше бы нам в той бочке утонуть! Да лучше бы мы на пустом острове с голоду умерли! Лучше бы меня коршун заклевал, чем такое! Я ее любил, даже пока еще не знал, что она – дева, пока думал, что она просто лебедь. А когда узнал… когда ее увидел… Что мне теперь делать? Как жить? Она у меня сердце вырвала, а не стрелы украла! Лучше б она меня этими стрелами заколола спящего, чем вот так…

Зрелище его отчаяния терзало Салтана и тронуло даже Смарагду, хоть та и не считала, что по ее сестре стоит так убиваться.

– Правы они все, даже эта рыжая – дитя я глупое, неразумное! Сосунок, теленок! А она не лебедь – змея она подколодная! Подманила, ужалила! Убила меня! В живых оставила, чтоб сильнее мучился, да? Лежал бы я сейчас мертвый лучше – не знал бы, что она сделала со мной! Куда мне теперь? Как жить, когда никому верить нельзя? Если Кика обманула – то и солнце обманет, и вода, и земля!

– Ну это уж ты хватил! – возмутился Салтан. Потом пересел ближе и обнял Гвидона за плечи. – Сынок, опомнись! Солнце, вода и земля – не той чародейке чета, они никогда не предадут, и ты на них напраслины не возводи. Не такая уж беда, чтобы на белый свет не глядеть. Ну, любил ты ее… а точно ли любил? Показали тебе царевну-лебедь, ты и ухватился за нее, как за пряник мятный!

Фыркнула Смарагда: ее насмешило сравнение сестры-лебеди с белым мятым пряником.

– Ты из бочки вышел дитем неразумным, да, но неужто время напрасно прошло? – продолжал Салтан. – Ты с тех пор мир повидал, разве нет? Или у вас в городе других девок не было? Их на свете тысячи!

– Мне другие не нужны! Кика для меня одна-единственная, на других и смотреть тошно! Разве может кто с ней равняться?

– От любви люди слепнут и глупеют! – вставила Смарагда. – Любая галка лебедью кажется…

– Кика и есть лебедь! Она как звезда…

– Снаружи звезда, а натура у нее змеехитрая! Сам убедился! Глаза протри – сам увидишь, что там любоваться и нечем.

– Помнишь, ты рассказывал, тебе Солнце-князь любую зорьку в жены предлагал? Вот уж кто красавица, девы душой чистые. Выберемся отсюда – пойдем с тобой к Солнцу за невестой, – убеждал Салтан, ловя себя на мысли, что опять разговаривает с сыном как с ребенком, пытаясь его в потере одного пряника, мятного, утешить обещанием другого – клюквенного.

– Никого мне не надо! – отмахнулся Гвидон. – Хоть бы умереть поскорее!

– Сынок, ты жить только начал! Рано отчаиваться. Это перетерпеть нужно, как боль от раны, а потом полегче станет. Сам увидишь.

Сейчас Салтан повторял те слова, которыми его самого утешал боярин Дарий, когда выяснилось, что путем неведомой измены царь потерял красавицу жену и новорожденного сына.

– На меня посмотри! – В этой мысли Салтан обрел новое вдохновение. – Вот я с войны воротился, думал – ворога одолел, буду жить поживать да добра наживать. А оказалось – худший-то ворог у меня дома гнездится! Жены нет, ребенка нет – тебя то есть, сбросили их в бочке в море, погубили! Меня предали, в своем же доме. И ничего не поправить, как я думал: изменника не сыскали, жену с ребенком не вернуть! Целый год мне на белый свет смотреть было тошно. Ничто не радовало: ни еда, ни питье, ни охота, ни пиры. Сиднем сидел, как дед безногий, из терема выйти мне казалось за тяжкий труд. Бывало, Дарию приходилось меня с постели подымать, а то так и лежал бы весь день, в потолок таращился. Тоже думал, теперь до самой старости будет у меня кровавая рана вместе сердца, неисцелимая. А те, кто мне в сердце нож вонзил, рядом со мной все те дни сидели, улыбались льстиво, в глаза глядели преданно! Жабы злобные…

Салтан сжал кулаки, подумав задним числом, что слишком милостиво обошелся с виновницами его несчастья. Ироида с Варварой заслужили, чтобы до конца дней – если он придет когда-нибудь – просидеть на том свете в облике чудовищ уродливых, самим себе противных. А Медоуса… Она все затеяла, а он не дурак ли, что с ней любовью тешился? Дал собой поиграть, как игрушкой, а она-то сколько раз его вокруг пальца обводила!

Одно хорошо: не будь Медоусы, не знать бы ему никогда ни Елены, ни Гвидона.

– И вот видишь: пришли мне добрые вести, поехал я на остров, а там вы с матерью мне навстречу выходите – живые и здоровые! Думал я, что в наказанье за свадьбу несвоевременную мне бог неведому зверюшку в дети послал – а это ты, солнечный витязь мой! – Салтан сжал плечи Гвидон и встряхнул, словно призывая вспомнить, кто он есть. – Сынок, ты ведь не простой человек, ты Солнцу самому младший брат! В тебе такие силы заложены могучие, что и я их не знаю, и ты не знаешь.

– Ну и на что ушли мои силы? – Гвидон со стыдом отвернулся. – Теток в глаз укусил… жил, как дитя, в пирах да забавах…

– Так значит, все у тебя еще впереди! Не может жизнь твоя кончиться, когда она и не начиналась толком! Тебя истинная твоя сила впереди ждет.

Гвидон не ответил, глядя на огоньки свечей.

– А почему тут свечи горят? – спросил он чуть погодя. – Их же не зажигал никто.

– Ты еще погляди, как они горят? – посоветовала Смарагда; сидя под стеной, откуда над ней нависал огромный бородатый святитель, она напоминала рыжего котенка.

Гвидон пригляделся. Каждая из тонких восковых свечей сгорала удивительно быстро, так же быстро, как падает уровень воды, если вынуть затычку. На раз-два-три каждая свеча сгорала начисто, огонек угасал, но тут же на ее месте оказывалась новая и тоже загоралась сама собой. Оттого свет был таким неровным: огоньки беспрестанно плавали сверху вниз, потом опять возникали на прежней высоте. Нет, не на прежней – одни свечи были заметно выше других, а иные и появлялись маленьким огарочком, кому жизни – на полвздоха.

– И что это значит?

– Эти огоньки – жизни людские. Где-то в мире человек родится, огонек загорается. Он жизнь проживет – огонек потухнет, а человек новый народится.

– Так это что же, – Салтан в изумлении взглянул на Смарагду, – это мы в храме Георгия-со-Змеем? Я знаю, мне бабка моя Соломонида рассказывала про эти огонечки… Мне года четыре было, но я помню…

Она молча кивнула.

– Но как? – Салтан забыл даже о сердечных терзаниях сына. – Откуда здесь взялся? Мы как сюда попали? Мы где?

Он еще раз огляделся, пошарил взглядом по стенам. Старинный храм имел окна в виде высоких узких арок с двумя рядами круглых стекол в переплете, но сейчас эти стекла были черны, будто снаружи глухая ночь. Или подземелье.

– Этот храм из белого света провалился в темный, здесь теперь и стоит. А вас сюда посадили, потому что темницы в городе нет, а храм пустой стоит.

– И правда, – подтвердил Гвидон, – мне в городе темницы были без надобности. У нас ни воров, ни убийц не водилось.

Вспомнив о своем городе, где теперь окончательно воцарился Тарх, Гвидон опять свесил голову.

– Не вышло из меня, батя, того богатыря, какого ты у матушки просил. Неудалым я получился…

– Глупостей не говори. Наши предки ради царства своего и на лягушках женились, и Кощею самому голову рубили. Потому мы – это мы, люди русские, своим царством владеем и владеть будем, пока белый свет стоит. И предки наши – в тебе, никуда их сила не делась. Но так устроено, что каждый ее в себе сам пробудить должен. Илья Муромец тридцать три года на печи лежал, прежде чем силу обрел. Бова-королевич, прадед мой, семь лет возрастал, прежде чем стал витязем могучим. А ты семи лет еще не прожил.

– Но как мне к этой силе своей подступиться? Если нас тут в живых оставят…

– Ты помни о городе своем. Я с семи лет знал, что один за державу свою отвечаю, за Деметрий-град. Два года на войне за нее кровь проливал. Боялся, сам не справлюсь, потому и просил у бога витязя могучего, богатыря, и поскорее. Теперь ты у меня есть. И надобно тебе для начала о городе своем позаботиться. Будешь тут сидеть, нюни распускать, кто тогда твоих людей назад в белый свет выведет? Так и сгинут тут все, с тобой заодно. Ты – мой сын, у нас в роду так не принято. Бова, прадед мой, был так мал, когда вороги его град захватили, что на коне усидеть сам не мог, однако же не сдался, по чужим землям скитался, а все искал способ врагов изгнать, державу себе вернуть. И вернул. И ты вернешь.

Гвидон только вздохнул:

– Как-то я… не думал об этом.

– Конечно, не думал, тебе с рождения все на блюдечке подносили – город, любое чудо, жену-красавицу! Слишком легко тебе все давалось, сынок. Легко пришло – легко ушло. А вот если ты своими руками, своей силой Лебедин-град вернешь, жену найдешь достойную – будешь ценить по-настоящему, и будут они твои по-настоящему, и никуда не уйдут, никто их не отнимет. Ты раньше жил для себя, для своей радости – так дети и живут. Теперь попробуй жить для других, вот и пробудишь в себе зрелую силу. И станешь тем богатырем, какого я у бога просил.

– Я постараюсь, бать… – прошептал Гвидон.

Впервые в жизни его души коснулась боязнь подвести другого – отца, который так много от него ждал, дедов, о которых он никогда раньше не думал. Сейчас он казался себе ничтожным и слабым, всю его веру в себя и в мир придавило тяжеленным камнем горе предательства и поражения. Он сидел, опираясь спиной о бортик колодца, и бездумно следил, как в высоком золоченом подсвечнике напротив безостановочно плывут вниз огонечки, гаснут, тут же опять загораются на прежней высоте. Каждый из них означал душу человек: люди рождались, проживали свой век, умирали, рождались снова… Есть ли более ясное подтверждение того, что любая сила как истощается, так и возрождается? А он, Гвидон, совсем юн, здоров, полон сил, способен добиться чего угодно…

Вот только Кику с ее любовью не вернуть, – напомнила о себе свежая рана в груди. Но и о Кике он сейчас подумал как о чем-то, что уже осталось в прошлом, уже отделено от него полосой пустоты. Тяжелый, болезненный разрыв свершился – с тем прошлым, в котором он жил и резвился, как дитя беззаботное, и которое оказалось обманом. Настоящее его – поражение и плен, будущее еще не выросло. Но если он сумеет окончательно сбросить оковы прежней боли, прошлое не помешает ему обрести нового, сильного и счастливого себя.

И он сумеет. Витязь он или дитя?

В темной церкви непонятно было, день сейчас или ночь. Сняв с себя кафтан, Салтан сделал из него подушку и уложил на нее Гвидона, велев еще поспать. Тот почти сразу и заснул, а Салтан сел около Смарагды. Вода из колодца чудесным образом изгнала боль – зная теперь, что это за место, Салтан тому не удивлялся, – прояснила мысли, и даже голода он не ощущал, хотя понимал, что прошло уже не так мало времени.

– Давно мы здесь сидим?

– Да уж давненько… – Смарагда вздохнула. – День пошел, ночь близится.

– Тот же самый день? – с облегчением уточнил Салтан. – Я уж подумал, мы без памяти неделю провалялись. И что, – решился спросить он, – для чего нас засадили сюда? Казнить будут?

– Про казнь я пока не слышала. Ты вот о чем вспомни, царь-государь. Это здесь, в темном свете, прошел день. А там, – Смарагда многозначительно подняла глаза, – год миновал…

– Где – там? Миновал… год?

До Салтана дошло, и холод потек по жилам.

– Это что… – он повернулся к Смарагде, – в Деметрии-граде проходило по году за каждый день…

Волосы шевельнулись от ужаса, так что он едва сумел вымолвить:

– Сколько дней мы уже…

Он еще раз попытался лихорадочно подсчитать дни после ночевки у Медоусы, но бросил это занятие, мысленно увидев долгую вереницу незаметно мелькнувших лет.

Однако ответ Смарагды несколько его успокоил:

– Пойдет третий день, как мы вышли на берег Забыть-реки. А у тебя дома – третий год.

– Госпооодь Вседержитель…

Салтан запустил пальцы в волосы. Для них эти два дня в Волотовых горах и пролетели стрелой, и прокатились тяжелыми бочками, полными событий и впечатлений. А у Елены прошло два года! Ей было восемнадцать, когда он оставил ее на берегу моря близ Диволесья, а теперь и ей двадцать! И она не видела мужа два года! Как и в ту злополучную зиму их свадьбы, он мелькнул перед ней и исчез как сон.

– И как же нам отсюда выбраться? – Салтан с мольбой устремил глаза в темную кровлю. – Если нас здесь оставят… там пройдет сто лет, Елена состарится и умрет… меня забудут… мое царство-то кому достанется…

Смарагда покосилась на него, но промолчала.

– Ты что-то знаешь?

– Ммм… нет. – Смарагда отвела глаза, но Салтан схватил ее за плечи и без особой вежливости развернул.

– Ты что-то знаешь! Хвостом не крути! Отвечай! Это же держава моя…

– Она, Кика… помянула было… – отводя глаза, неохотно выдавила Смарагда, – что домой возвращаться вам и незачем, что она еще вчера упредила… короля Зензевея… что тебя в царстве твоем государстве нет и скоро не будет…

– Зензевея!

Снова душу Салтана залило ужасом.

– Вчера упредила… – ощущая холод в жилах, пробормотал он. – Это значит… по-тамошнему – год назад! Это пока мы в тереме твоем отдыхали, она обернулась, успела. И Зенвевей проклятый уже год знает, что меня в Деметрии-граде нет, войско собирает…

Положение дел развернулось перед мысленным взором Салтана во всей губительной ясности. Он исчез из Деметрия-града на два года. И невесть когда еще вернется. Если Зензевей знает о его отсутствии, то у него было время заново собрать войско, явиться к Деметрию-граду и… Кто же будет защищать город, если не его владыка?

Счет идет на часы, на минуты!

– Смара! – Чуть не плача, Салтан затряс Смарагду. – Белочка моя! Затейница, чародейница! Придумай что-нибудь, вытащи нас отсюда! Ты ведь можешь! Мне себя не жаль, но как же Деметрий-град без меня! Проси что хочешь, что есть у меня, только помоги! Хоть в орех меня превращай, только вытащи отсюда!

Смарагда обхватила руками подтянутые колени и нахохлилась.

– В такой беде глубокой я не помогу тебя, Салтан Салтанович. Я ведь всего-навсего белка. Только и умею, что песенки петь да орешки грызть. Ты вон кого о помощи попросил бы, раз уж сюда попал.

Салтан посмотрел, куда она указывала – на одну из самых крупных икон золоченого иконостаса. Словно отвечая, пламя свечей перед ней поднялось и усилилось – выступил из мрака кудрявый юноша на белом коне, в золотом доспехе. Алый плащ вился за его плечом знаком отваги и силы, длинное тонкое копье в руке точно поражало шею зеленого змея с лапами и крыльями, похожего на ящерицу-переростка. Поблизости стояла дева-царевна в голубом платье – маленькая, как одна змееева лапа, а совсем далеко высилась узкая башня белокаменного города, наполненная людьми, и люди эти не сводили глаз с кудрявого юноши, ожидая, чем кончится его поединок, спасет ли юноша их всех из-под змеевой власти?

– И верно… как же я забыл… Ведь и князю Петру по молитве его помощь подана была против летучего змея…

Нашарив под грязной сорочкой свой нательный крест, Салтан сжал его в ладони – какое счастье, что не потерял, пока с волотами дрался! Мало было сил человеческих для такой драки, но волоты же, засадив его сюда, дали ему возможность попросить помощи более сильной.

– Святый, славный и всехвальный великомученик Георгий! – зашептал Салтан, стоя на коленях и издали глядя на мерцание золотой кольчуги святого воина, на его миловидное, спокойное лицо под шапкой кудрей. – В храме твоем и перед иконою твоею святою молю тебя, моли с нами и о нас Бога, да милостиво услышит нас, и дарует мне с сыном моим, державе нашей победу над сопротивными! Молим тебя, святой победоносец: укрепи данною тебе благодатию во бранях руки наши, разруши силы восстающих врагов, да постыдятся и посрамятся, и дерзость их да сокрушится…

Салтан еще не закончил молитву, как Гвидон, словно разбуженный его шепотом, вздрогнул и поднял голову…

Сон, охвативший Гвидона, едва он опустил голову на подушку из отцовского кафтана, был странным. Он лежал в оцепенении, не мог шевельнуться, мысли и чувства были скованы, опутаны усталостью и дремой. Но при этом он продолжал видеть храм с его росписью и огоньками свечей – видеть сквозь опущенные веки. Он даже слышал, как отец разговаривает со Смарагдой – они сидели довольно далеко и шептались, чтобы его не тревожить, но он слышал их голоса, хотя и не мог разобрать слов. Он видел, как отец настойчиво что-то требует от Смарагды, очень взволнованный, как потом он отходит от нее, становится на колени, сжимая в ладони нательный крест, устремляет взор на иконостас и что-то шепчет.

Юноша в алом плаще и золотой кольчуге, с золотыми кудрями, был точь-в-точь юный воин зари, солнечным копьем поражающий змея-мрак. А потом… в колеблющемся свете свечей алый плащ дрогнул, взвился на утреннем ветру, змей задергался, не в силах избавиться от копья, пронзившего шею. Голова юноши поднялась, лицо повернулось к Гвидону.

«Услышана молитва отца твоего, – раздался прямо в голове ласковый юношеский голос. – Акритов меч, что любое темных сил порождение убьет, в сем храме хранится. Подойди к святому колодцу, витязь Гвидон, и увидишь, что будет».

Приподнявшись на локте, Гвидон заморгал, глядя на отца. Салтан обернулся, заметив его движение. Гвидон взглянул на икону – изображение было неподвижно.

– Бать, ты слышал? – хрипло спросонья окликнул Гвидон.

– Мы тебя разбудили? Прости.

– Нет, не ты. Меня вон кто разбудил. – Гвидон сел и показал на икону. – Он говорил со мной. Сказал… Акритов меч, что любое темных ил порождение… он где-то здесь.

– Где?

Салтан встал на ноги и недоуменно оглядел темную церковь – в таких местах оружия не хранится.

– Подойди к колодцу, он сказал… И увидишь…

Гвидон встал. Он лежал в паре шагов от колодца, и ходить далеко не пришлось. Встав на колени, Гвидон оперся руками о низкий каменный бортик и наклонился.

Свет от его волос упал в темную воду. Выложенный камнем источник стал виден на довольно большую глубину, но до дна свет не достал. Стало видно отверстие в стене, через которое вода, бьющая из подземного ключа, утекала прочь, неведомыми подземными путями покидая храм, – и текла она, надо думать, в то самое озеро, что осталось на месте провалившегося храма в белом свете.

Поначалу Гвидон не увидел ничего другого. Стал вглядываться, сосредоточившись. Засияло в воде маленькое солнце в окружении лучей, но он не сразу понял, что это его собственное отражение. Потом внизу заблистало золото – не отраженное, настоящее, оно мерцало на глубине в пару локтей. Сияние усиливалось, подводный мрак рассеивался, отступал, Гвидон рассмотрел золоченый крест, украшенный самоцветами… А потом понял: это не крест, а крестовидная рукоять меча. Яблоко и перекрестье было в золотых узорах с красными, ярко блестящими под водой самоцветами, а сама рукоять обтянута чем-то черновато-зеленым, тоже блестящим, но более тускло.

Гвидон опустил руку в воду, потянулся… рука пронзала воду, но не могла коснуться меча. Гвидон наклонился еще. Пришлось опустить голову в воду, но глаз он не закрыл. Ощутил, как его хватают там, снаружи – отец испугался, что он упадет. Сквозь воду меч стал казаться огромным, чуть ли не с самого Гвидона ростом; он успел встревожиться, сумеет ли вытащить такую громаду из узкого колодца, потом испугался, что не достанет до него, потянулся еще, едва держась на каменном бортике… и тут его пальцы коснулись шероховатой рукояти. Ладонь сжалась, и Гвидон ощутил в руке тяжесть. В первый миг тяжесть показалась огромной – как будто меч был не просто величиной с дерево, но и сидел на дне, запустив в него корни. Но тут же тяжесть сменилась легкостью, Гвидон разогнулся, поднимая меч, и вынул его из колодца.

Ахнула Смарагда, охнул Салтан. Гвидон стоял на коленях у колодца, держа в поднятой руке меч острием вверх. С меча, с одежды и волос Гвидона стекала вода, а он дышал и не мог надышаться. Дело было не в том, что под водой ему пришлось задержать дыхание – с каждым вздохом он ощущал, как в жилы его вливается неведомая прежде мощь.

Теперь в колодце было темно. Гвидон осторожно положил меч на пол храма.

– Это… Акритов меч? – прошептал Салтан, во все глаза глядя, но не смея прикоснуться к чудесному оружию. – Которым князь Петр летучего змея поразил?

– Выходит, он, – так же шепотом ответила Смарагда. – Откуда там другому взяться?

– А что это за Акрит? – тихо спросил Гвидон, тоже разглядывая свое приобретение.

В свете свечей мерцало золото и красные самоцветы, но и на длинном клинке виднелись серо-черные узоры, сплетаемые из тонких линий, как струи реки, и это придавало мечу живой, дышащий вид. Длинная рукоять явно предназначалась для двуручного хвата. Гвидон осторожно тронул ее пальцами – ясно прощупывались чешуйки.

– Я не знаю, – ошарашенно сознался Салтан. – Этого мне боярин Дарий не рассказывал. Акритов меч, и все – так сказывают. А кто он такой был – видать, никто уже не знает.

– Я знаю, – возразил ему Гвидон, сам удивленный. Прислушиваясь к себе, он вдруг обрел знание, которого никто в него не вкладывал. – Родился Акрит от Амира, царя земли Аравийской, и Елены, девицы царского рода земли Греческой. Двенадцати лет от роду с мечом он стал играть, тринадцати – копьем. А в четырнадцать решил всех зверей самых лютых одолеть. Выехал он на охоту в первый раз, повстречал свирепую медведицу – не научен был еще зверя бить, схватил ее и так сдавил руками, что насмерть удавил. Бросился на него другой медведь – Акрит ему голову оторвал. Побежал на него громадный лось – Акрит ухватил его за задние ноги и разорвал надвое. Дивились все его силе, и тут выскочил из камыша огромный лев. Быстро выхватил Акрит свой меч; пошел на него лев, рыча свирепо, прыгнул, и ударил его Акрит мечом по голове, и разрубил на две половины. Тогда повели его к ручью, чтобы мог смыть с себя кровь. Едва же начал Акрит умываться, как прилетел змей трехглавый, хотел пожрать людей. Увидел его Акрит, взял свой меч, отсек змею все три головы и снова стал мыть руки. И все спутники дивились его удали и возносили хвалу Богу… Сдается мне, тут на рукояти – того змея шкура.

– Это меч тебе рассказал! – воскликнула Смарагда. – Он сам!

От восхищения ее глаза широко раскрылись и сияли яркими изумрудами.

– Выходит, что сам…

– Ты же как тот Акрит – годами юн, а силой многих мужей превосходишь! – Смарагда подпрыгнула от восхищения, ее глаза бросили по сторонам яркие изумрудные лучи.

– И знаешь, бать? – Гвидон поднял от меча задумчивый взор. Я сейчас вспомнил… Обманул меня Тарх, что я-де в Тилгана не попал, а тот сам притворно утонул. Хоть лук мой никуда не годился и стрела была без наконечника – а ведь был у Тилгана шрам недавний на шее, на том месте, куда моя стрела тогда ударила. Помнишь, он у себя в доме лежал и умирающим прикидывался? Вот тогда я этот шрам и видел. Выходит, важно – не что за лук, а что за руки его держат.

– Это так. Сынок, нам времени терять нельзя, там Деметрий-град, быть может, без меня пропадает!

– Больше не дадим мы никому пропасть. – Гвидон снова взялся за рукоять, примериваясь. – Поведал мне Акритов меч повесть о прежних своих деяниях, видать, хочет новой славы. И сдается мне, я знаю, где ему нынче разгуляться!

Тяжелая дубовая дверь старого храма разлетелась в щепки – от мощного удара изнутри. Снаружи ее сторожили пять-шесть волотов: не ожидая от обессиленных пленников никаких себе забот, одни лениво дремали прямо на земле, другие играли в камешки. От грохота ломающегося дерева волоты подскочили – чтобы успеть увидеть, как остатки двери вылетают наружу и в проеме двери появляется витязь с длинным мечом в руке. От лица и волос его исходил столь яркий свет, что волоты заревели и попятились, закрывая морды руками.

С трудом протиснув широкие плечи в узкий проем, Гвидон одним прыжком одолел несколько ступенек вверх – храм Георгия-со-Змеем стоял чуть ниже уровня земли. И меч его обрушился на волотов – да так, что Салтан, шедший следом, живо толкнул Смарагду назад, под защиту глубокого дверного проема в толстой каменной стене и прикрыл собой от летящих осколков камня. Когда Акритов меч со всего размаху вреза́лся в очередного волота, каменное тело разлеталось, будто стеклянное. Великаны даже не успели сообразить, что происходит – ступая по обломкам, оставшимся от их товарищей, Гвидон поражал одного и тут же другого. Взмыл к небесам рев и грохот – и все стихло. Гвидон остался один среди груд битого камня, где едва можно было различить чьи-то каменные головы или ноги.

Салтан и Смарагда высунулись из дверного проема, в изумлении разглядывая плоды побоища.

– А теперь – в город! – крикнул им Гвидон.

Храм Георгия-со-Змеем стоял на окраине Лебедин-града, отсюда были видны крайние дворы слободы. Привлеченные шумом, жители уже бежали посмотреть, что происходит. Увидев Гвидона с дивным мечом, в блеске золота и красных самоцветов, среди каменных груд, оставшихся от сторожей, люди ахали от ужаса и восхищения.

– Кончилось время волотов! – закричал Гвидон. – Всех перебью, ни одного не оставлю! А пуще того – Тарха самого! Вставай, Лебедин-град, князь твой вернулся!

– Ребята, ко дворцу! – закричал какой-то мужик, за ним подхватили.

По крайним улицам Гвидон двинулся ко дворцу. Народ сбегался со всех сторон и вливался в следующую за ним толпу. Гомон и крик все ширился, и теперь он был куда громче и дружнее, чем когда Гвидон впервые появился на хрустальном крыльце.

– Акритов меч! Акритов меч! – кричали в толпе. – Вот теперь волотам проклятым конец придет!

Гвидон не прошел еще и половины пути, а во дворце о нем уже проведали. Из боковых улиц побежали волоты, призванные Тархом на подмогу. С дубинами в руках, они угрожающе ревели, но Гвидона им было не напугать. От одного удара Акритовым мечом любой из них рассыпался кучей каменных осколков. Но и в этом была опасность – вскоре уже все лицо и руки Гвидона оказались в кровавых ссадинах, рассеченные этими осколками. А волоты все лезли: не способные испытывать боль, они не привыкли бояться за себя. Вскоре Гвидону пришлось остановиться: улица перед ним была так плотно завалена камнем, что через эту груду было уже не перелезть.

– Эй, братцы! – окликнул толпу Салтан. – А есть ли у вас в городе кузнецы, мастера-оружейники? Нам бы хоть какой доспех справить, а то мы в кафтанах рваных, даже саблю я свою об эти каменные головы затупил.

– Есть оружейники. – Гвидон опустил меч, даже не запыхавшись. – Северьян, Власий…

– Я здесь, княже! – замахал ему крепкий мужик из толпы, не снявший передника из бычьей кожи. – Пожалуй ко мне, все подберем.

В сопровождении радостной толпы Гвидон и Салтан отправились в Кузнечный конец.

– Тут какая была работа! – рассказывали по пути возбужденные Власий и Северьян. – Не работа, а одни слезы! Железа хорошего не достать! Раньше мы купцам заморским и шеломы, и доспех, и оружие всякое продавали, железо хорошее покупали, то была не работа, а праздник! А тут и не нужно никому! Не волотам же шеломы наши носить, у них головы каменные еще того крепче!

Весь город бурлил: приунывший было после поражения своего князя народ бросил вялую работу и прочие дела. Везде бегали ошалевшие толпы; кричали, что вот-вот уже вернется Лебедин-град на белый свет. Иные заполошные бабы кидались связывать пожитки в узлы, не сообразив, что как прибыли сюда вместе с избами, так с ними и отбудут.

Обрадованные кузнецы живо подобрали князю и его отцу зерцальные доспехи из стальных пластин, скрепленных кольчужными перемычками, шлемы, наручи и поножи. Самая большая круглая пластина, защищавшая грудь, – она и называется зерцалом, – была обычной, стальной, но, едва Гвидон надел доспех, засияла, словно в ней отражается само солнце.

Когда вышли, у крыльца стояли кони – привели купцы, захваченные всеобщей радостью. Усевшись в седла, князь с отцом двинулись по широкой улице к площади.

А там, между княжеским теремом и хрустальным дворцом, колыхалась тучей черной целая толпа волотов, да самых рослых – в два, в три раза больше людей. Лавки были брошены хозяевами, частично разбиты – волоты снесли их, не заметив.

– Таааарх! – закричал Гвидон, увидев княжеский дворец. – Сын змееногой, выходи! Вот сейчас я с тобой разделаюсь! Хитростью вы на первый раз одолели меня, стрелы мои выкрали, но меч Акритов попробуй-как укради! Иди сюда! Небось под лавкой хоронишься? Пожалуй-ка теперь на честный бой!

Тарх появился на крыльце. Был он все еще в человеческом облике, но стал еще выше ростом, кожа еще сильнее потемнела, приближаясь к бурому цвету камня, а глаза сияли багряными углями.

– Бейте его, братья мои, волоты! – прогремел над площадью его каменный голос. – Топчите! Человечишко жалкий, червяк, козявка! Я тебя на одну ладонь положу, другой прихлопну! Только топну – от тебя мокрое место останется!

– Так иди сюда, чего стоишь! А забоялся – я сам к тебе пройду. Хватит тебе в моем доме хозяйничать и с моей…

Мысль о жене, ради которой Гвидон пришел в Волотовы горы, уколола болью, но эта боль усилила ярость. Недолго же Тарх радовался, владея подлой изменницей!

И вдруг Гвидон увидел саму Кикниду – она появилась рядом с Тархом, а потом вскочила на перила, ограждавшие крыльцо, и встала, держась за резной столб. На ней было голубое атласное платье, затканное белыми и голубыми цветами, черные косы вились на ветру, глаза сияли, прекрасное лицо было искажено яростью.

– А ну убирайтесь все отсюда! – закричала она, и ее пронзительный голос покрыл шум толпы и грохот волотовых каменных ног. – Я вам приказываю! Я – княгиня, я – госпожа ваша!

– Не госпожа ты больше! – закричал Гвидон. В душе его вскипели две волны: он и обожал ее, и ненавидел, и смесь этих чувств едва его не убивала. – Воровка! Ты мой город украла! И стрелы солнечные! Сгубить меня хотела! Змея ты, а не лебедь!

– Это мой город! Мне Понтарх его подарил! Пока я жива, никому не отдам!

Из толпы вылетел камень и ударил в пузатый столб, за который Кикнида держалась. Зашипев, как рассерженный лебедь, она спряталась за столб и исчезла с глаз. Ей вслед полетели камни, поленья, всякий сор, репа и яблоки, застучали по дверям терема. Кое-что попало и в Тарха, но даже камни отскакивали от его лица.

С коня орудуя Акритовым мечом, Гвидон стал пробиваться к крыльцу. Волоты преграждали ему путь и разлетались осколками; град осколков стал таким частым, что мог бы убить и Гвидона, и Салтана, если бы теперь их не защищали доспехи и шлемы.

Тарх сошел с крыльца, держа все ту же дубину; с каждым шагом он рос, синий кафтан затрещал, не вмещая тело, порвался по швам и обвалился обрывками. Гвидон замешкался, пытаясь объехать каменные груды, мешавшие подойти к крыльцу. Тарх шагнул к нему – он еще вырос и просто переступил через остатки своих сородичей.

Возвышаясь над Гвидоном, словно башня, он занес дубину. В центральной пластине зерцального доспеха вспыхнул ярчайший свет, уколол в багряные глаза Тарха. Тот пошатнулся, прикрыл лицо рукой. Гвидон соскочил с коня, мигом взлетел на кучу камня – будто доспех его ничего не весил и не затруднял движений, – взмахнул мечом…

В это самое мгновенье Тарх исчез – только мелькнуло в воздухе что-то темное. Изумленный Гвидон завертел головой, не понимая, как мог столь огромный противник так быстро скрыться с глаз.

– Ой, летит, летит! – закричали на площади. – Вон он! Сверху!

– На крыльце! – завопил испуганный женский голос. – Чары творит!

Гвидон вскинул голову: над площадью набирал высоту огромный черный орел. Его распростертые крылья размахом превышали раскинутые человеческие руки. Он взмахивал ими тяжело, неуклюже, раскачивался в воздухе, будто не мог освоиться в этом теле.

А на перилах крыльца вновь появилась Кикнида – стояла, протянув над толпой руки в широких расшитых рукавах. Но, едва Гвидон взглянул на нее, как она спрыгнула с перил крыльца – и у всех на глазах над головами толпы промчалась белая лебедь.

Под бурю криков – изумленных, разочарованных, испуганных, гневных, досадливых, – лебедь догнала орла, и они вдвоем взмыли так высоко, что уже никакой стрелой их было не достать. Две больших птицы помчались прочь, превратились в две черные точки и вскоре пропали из вида. Гвидон провожал их глазами с высокой каменной кучи, выросшей перед княжьим теремом. Акритов меч сиял в его поднятой руке острым солнечным лучом, и такого яркого света никогда еще не видели Волотовы горы.

Птицы исчезли. Постепенно крики стихли, потом зазвучали опять, и негодование уступило место радости. Жители обнимались, бросали шапки вверх, осознав, что сейчас произошло: ложные владыки бежали, изгнанные возвращением владыки истинного. Гвидон опустил меч и сошел с каменной кучи; его не пропустили к коню, подхватили на руки и понесли к крыльцу.

– Да здравствует князь Гвидон! – сотнями голосов кричала площадь. – Да славится князь Гвидон, законный владыка наш!

Гвидона принесли к крыльцу и там поставили. Салтан едва сумел к нему пробиться и за пузатым столбом обнаружил Смарагду. Она успела нарядиться в розовый сарафан, шитый красными цветами, была возбуждена, как все, но и озабочена. Волосы растрепались, на лбу краснела ссадина – тоже подвернулась под осколок.

– Ты здесь! – Салтан с облегчением схватил ее за руку. – Я уж думал, как бы тебя не затоптали!

– Меня не затопчешь! Я вот про какое дело подумала…

– Слушай, народ мой! – тем временем заговорил Гвидон, и крики стали стихать. – Вернулся я к вам, и теперь со мной Акритов меч, что любое порождение сил темных уничтожит…

– Ты знаешь, – Салтан подтянул Смарагду к себе, – как нам город обратно в белый свет переместить?

– Ты думай лучше, как вам самим переместиться. Эти все еще здесь поживут, не состарятся, а у тебя, царь-батюшка, иной счет идет: здесь час пойдет, а в Деметрий-граде – две недели, и недель тех понабежит…

– Не можем же мы этих всех тут оставить!

– Пока Кика в силе, город отсюда не выдернуть.

– Где же ее теперь искать? И Тарха? Они небось с перепуга за три неба забрались!

– Прежде чем их искать, подумать надо, чем их истребить! Я вот что думаю: стрелы наши солнечные Кика уничтожить не могла, не по силам ей такое. Где-то спрятала…

Над городом вдруг разнесся гулкий звонкий удар. Смарагда вздрогнула и вцепилась в руку Салтана, вытаращив глаза. Гвидон прервал свою речь, оглянулся. Народ стал вертеть головами. А звук все длился, так долго, что показалось, он так и будет тянуться бесконечной серебряной нитью в небесах.

Постепенно истончаясь среди наступившей тишины, нить оборвалась, но тут же последовал новый удар. Над городом несся гул, одновременно глубокий и звонкий. После третьего удара четвертый последовал почти сразу, и они пошли часто, один за одним.

– Да это ж колокол церковный! – сообразил Салтан. – На службу, что ли, созывают? Только я таких колоколов не слышал никогда…

– Это в Георгиевом храме звонят! – закричала с хрустального крыльца Варвара, и ее услышали по всей площади. – А нем колокола-то не простые, серебряные!

Большой колокол отзвонил, вступила целая стая других, поменьше, еще звонче, начали вызванивать мелодию, сыпать невидимое серебро.

– Идем! – Гвидон кивнул отцу и сошел с крыльца. – Это нас призывают.

Они снова сели в седла и поехали назад, к оставленному храму с выбитой дверью. Колокола все звонили, к маленьким опять присоединился большой. По серому воздуху летели незримые серебряные волны, развеивая мрак, и каждый слышавший их, казалось, вдыхал этот звон вместе с воздухом, очищая душевное свое пространство. Звуки эти свежим ветром овевали лица, наполняя душу радостью. Колокола звонили то повыше, то пониже, будто состязаясь между собой, но вызванивая общую песню ликования, звали и подгоняли. Народ ускорял шаг, над толпой висело ожидание невиданного чуда. Впервые за невесть столько лет молчаливый и пустой храм Георгия-со-Змеем пробудился и звал к себе народ!

Все быстрее, быстрее – колокола будто пустились бегом. Вот и храм – его мощные беленые стены, арочные своды, шелом-купол, вырезанное слева от входа изображение длинного петлистого змея.

А перед храмом уже собралась особая толпа. Человек сорок стояли на коленях, истово молясь. Гвидон глянул на высокую колокольню: колокола плясали, двигались веревки, но никого не было видно.

Позади раздались испуганные крики, пробиваясь сквозь серебряный перезвон.

– Госпооодь Вседержитель! – охнул Салтан. – Гвидоша, ты посмотри на них!

Собравшиеся перед церковью были не простыми людьми. Да и вовсе не людьми. На шум толпы к Гвидону оборачивались свиные головы, сидящие на человеческих плечах. Кто-то был до пояса человек, а ниже – пес. У кого-то торчали из-под волос коровьи рога, у кого-то свешивались из-под одежды волчьи и лисьи хвосты.

– Это ж те самые! – Гвидон вспомнил рассказ тетки Варвары. – Те прихожане, что в храме подрались во время службы, вот и получили свиные рыла в наказание.

Завидев князя с солнцем на доспехе, уроды кинулись врассыпную. Гвидон поехал к храму. Двери не было, внутри свечи горели ярче прежнего. Гвидон сошел с коня, и тут все уроды, снова сбежавшись, повалились перед ним на колени.

– Прости нас, князь! – завыли они, и с человеческими голосами сплетались свиной визг, коровье мычание и песий лай. – Больше уж не будем бесчинства творить! Позволь нам в храм войти! Не покидай на вечную погибель!

– Я вам что, патриарх? – удивился Гвидон. – Сумеете – так входите. Если Господь вас допустит…

Но уроды расступались, не смея идти первыми. Звон малых колоколов разом умолк. Снова ударил большой колокол – гулким, медленным ударом. Последнее предупреждение – время вышло.

Гвидон и Салтан вошли в храм.

– И я, и я! – За ними ворвалась запыхавшаяся Варвара. – Меня-то возьмите, не пропадать же мне, горемычной…

Вслед за ней побежали уроды. Ошалело и с робостью ворочали звериными своими головами, падали на колени, расползались по углам.

Замер и обернулся тишиной последний гулкий удар серебряного колокола. И вдруг весь храм содрогнулся от мраморного пола до высокого золоченого купола. Уроды повалились на пол, пряча морды, Салтан ухватился за Гвидона.

Храм содрогнулся снова. Земля под ним загудела, будто возвращая впитанный недавний звон.

– Что это? – крикнул Салтан. – Опять проваливаемся?

– Что ты, царь-батюшка, против того! – радостно закричала сквозь гул Варвара. – В белый свет возвращаемся! Слава богу! Коли зазвонили Георгиевы колокола, значит, снято проклятье, выйдет храм провалившийся на прежнее место! И мы с ним!

Храм снова содрогнулся, задрожал часто. Гул усилился, оконный проем и оконца заволокла тьма.

– Стой! – охнул Салтан и быстро огляделся. – А Смарагда где? Куда наша рыжая подевалась? Смара! Отзовись!

И в этот миг старинный каменный храм Георгия-со-Змеем пришел в движение…

Царица Елена стояла на площадке белокаменной башни и смотрела на равнину внизу: впереди сжатые поля, слева еще зеленый лес, справа озеро Мутное, отливающее тусклым железом. На царице было широкое платье темно-синего, с фиолетовым отливом плотного шелка, расшитое серебристо-серыми цветами; только оплечье и опястья нижнего платья были более светлого, голубого шелка с жемчужным шитьем. Для такой молодой женщины – всего-то двадцать лет – этот цвет был слишком мрачным, он подошел бы скорее матери или даже бабке молодого царя, чем супруге в расцвете красоты. Но Елене это строгое платье шло: лицо ее, бледное и сурово-тревожное, казалось старше ее истинных лет. На ясном лбу между бровей прорезалась морщинка, углы рта опустились. Да и зрелище, открывшееся с башни, не радовало. Позади крепостного рва под стеной горелым полем лежал сожженный посад с торчащими печными трубами, а дальше, куда не доставали пушки со стены, насколько хватало глаз простирался воинский стан короля Зензевея. Если хорошо приглядеться, белел его собственный шатер – самый большой, с королевским стягом на верхушке.

Уже месяц как Деметрий-град был взят со стороны суши в крепкую осаду. Западной стороной он выходил к морю, и гавань тоже защищали стены. Не имея кораблей, со стороны моря Зензевей не пытался нападать, но с восточной стороны разместил войско гораздо большее, чем можно было собрать в Деметрии-граде. И главным защитником осажденного города оказалась она – молодая царица Елена.

Не этого она ждала, когда согласилась очертя голову обвенчаться с молодым царем Салтаном в тот самый святочный вечер, когда впервые его увидела. Потеряв мужа, она опиралась на чудесным образом возмужавшего сына. И вот их нет – ни того, ни другого, а она снова в родном городе, призванная судьбой заменить и царя, и богатыря.

Наступил и наполовину прошел сентябрь месяц. Лес еще зелен, лишь тонкие березки светятся золотыми свечками. Недавно шли дожди, но теперь стоит бабье лето, дни ясные, солнце светит ярко, хотя лучи его почти не несут тепла. Те самые дни, когда тлеет в душе глупая надежда, что зима не придет, позабудет, отвлечется на что-то другое, что вот так все и застынет. Но краснеют кусты, ветер срывает с них листья, будто слезы – нет, не миновать гибели, вся эта красота увянет и сгниет, как заведено. Зато яблоневые сады радуют созревшим урожаем, земля под раскидистыми деревьями каждое утро усеяла плодами – желтыми розовыми, красными, и их душистая сладость утешает в неизбежности зимы. Уже улетели журавли – туда, в море, где стоит Гвидонов теплый остров. Вслед за ними утки собираются в стаи на озере Мутном, том самом, что осталось на месте провалившегося храма Георгия-со-Змеем.

Три года назад в эти же дни она, Елена, родила свое дитя, словно замену умаляющемуся перед зимой солнцу небесному. Знать не знала, что порадуется ему лишь несколько дней. В те дни Салтан тоже бился с Зензевеем, только в той далекой стране. Теперь Зензевей был здесь, а где Салтан – только ветер и знает. На сжатых полях белеют шатры Зензевеева войска. К счастью, еще до осады крестьяне успели убрать рожь и пшеницу, в городе пока хватало хлеба.

Прошло два года с тех пор, как Елена на корабле с кормщиком Трофимом приплыла в Деметрий-град из Диволесья. Постеснялась бы и рассказывать, что с ней случилось, если бы рассказ ее не могли подтвердить корабельщики с Трофимом во главе и сестра Ироида. Что сын Елены, якобы отвергнутый отцом, за год вырос во взрослого, сильного молодца, женился на волшебной царевне; что царь Салтан воссоединился с семьей, которой вовсе не желал гибели, а потом ушел вместе со взрослым сыном искать пропавший город и невестку, царевну Кикниду… Ушел – и сгинул в темном лесу.

Елене помог старый кормилец Салтана, боярин Дарий. Он-то хорошо знал, как горевал Салтан о молодой жене, как гневен был на так и не найденного изменника, что подменил грамоту с его приказом. Не раз созывали боярскую думу, чтобы выслушать рассказ Елены и решить, как дальше быть. О Салтане и Гвидоне она могла сказать только то, что они живы. Но когда они вернутся? Их можно было ждать хоть сегодня – а можно через десять лет. Через двадцать лет. Сорок…

Договорились на том, что до возвращения мужа Елена станет править как полноправная царица. Сперва она удивилась такому благоволению думы – знала ведь, как ненавидели ее после свадьбы за то, что перебежала, сирота безродная, дорогу боярским дочкам. И лишь несколько месяцев спустя догадалась, в чем причина. Кружившие возле нее боярыни начали намекать: коли не воротится царь, то негоже женщине одной такой державой править, надобно мужа избрать… из удалых сыновей боярских… В воцарении одинокой молодой женщины, в то же время законной наследницы Салтана, самые хитрые живо увидели хороший случай для собственных неженатых сыновей и братьев. Не признай они прав Елены, захват престола любым из бояр был бы незаконным. Она, конечно, в гневе отвергла эти намеки, но время шло, Салтан не возвращался… А потом объявился король Зензевей с огромным войском.

На людях Елена сохраняла величавую и уверенную повадку. Твердила: царь вернется. Но все сильнее угнетала ее тяжесть ожидания и груз тревог. Она забросила яркие платья, которые ей нашили сразу после свадьбы, стала одеваться в темное, как вдова. Разве прилично было бы красоваться, когда Салтан невесть где, когда его, может, и на белом свете нет?

В Зензевеевом стане дымило множество костров. Войска разорили все деревни на несколько дней пути вокруг. В город набились беженцы, иные наблюдали со стены, как полыхают за полями и рощами их собственные селения. Пока Зензевей просто держал осаду. Предлагал сдаться, обещал не трогать жителей и их имущество. Говорил, что Салтана ждать напрасно, предлагал Елене выйти за него самого замуж, а Деметрий-град, дескать останется в ее владении. Но что ей было до владений, если Салтан и правда сгинул насовсем?

И кто виноват в таком несчастье? Не добра судьба к девкам, что на Святках прядут, и к парам, что на Святках венчаются. Поспешили они с Салтаном своего богатыря раздобыть, вот и остались ни с чем. Говорят, зачатый на Святках ребенок станет упырем-кровопийцей; Гвидон стал прекрасным сном, что мелькнул и исчез, как видение. Да и отца прихватил с собой.

А Зензевей не терял даром времени. Посад сожгли сами жители, когда увидели вблизи вражеское войско. Каждую ночь Зензевеевы люди подходили к стенам и, скрытые темнотой, расчищали широкий проход слева от ворот, где местность была наиболее ровной. Увидев однажды утром первые следы этих работ, Евсевий, опытный воевода, сразу сказал: потащат осадную башню. По иному Деметрий-град, защищенный высокими крепкими стенами, было и не взять, первые попытки штурма с использованием осадных лестниц стрельцы легко отбили.

Предсказание воеводы с тех пор подтвердилось. Проход уже был расчищен, обгорелый мусор сброшен в ров и утрамбован. Сейчас, в начале осени, воды во рву было не много. И вот уже ночами Зензевеевы люди доставляли на возах землю и камень, сбрасывали в ров, чтобы сделать перемычку до самой стены. Их обстреливали – вслепую, на звук, – из пищалей и пушек, осаждающие несли потери, но работ не бросали. А в последние дни Елена заметила, что проклятая земляная перемычка разрастается прямо волшебным образом, как будто под покровом тьмы силы осаждающих многократно увеличиваются. В спящем городе хорошо был слышен шум этих работ: как будто в землю били сразу множеством огромных тяжелых молотов.

Вздохнув, Елена повернулась, чтобы спуститься с башни… и вдруг что-то мелькнуло в воздухе прямо перед ней, внезапный порыв ветра ударил в лицо. Миг – и на площадке она оказалась не одна. В трех шагах от нее появилась еще женщина. Елена вскрикнула и отшатнулась, но тут женщина подняла голову – и Елена узнала свою волшебную невестку, царевну Кикниду.

В глазах зарябило. От неожиданности этого явления Елена не могла поверить собственному зрению. Охватил жар и озноб разом – от волнения, безумной надежды. Елена резко огляделась, но больше никого не увидела.

– Царица-матушка! – нежным голосом позвала Кикнида и протянула к ней руки. – Это я, Кика, дочь твоя послушная. Неужто не признала?

Прежде чем ответить, Елена еще раз ее осмотрела и поняла, что ее так поразило. Прежде она видела Кикниду в белых одеяниях, в голубых, напоминавших о небе, ее родной стихии, о лебединых крыльях. Теперь же Кикнида была в черном, и ее черные косы сливались по цвету с шелком платья, лишь чуть расшитого белым, серым и черным жемчугом.

– Кикнидушка… – прошептала Елена. – Это ты! Откуда ж ты взялась? Куда ты пропала? – с волнением заговорила Елена, вспомнив тот уже далекий день, когда проснулась на траве рядом с Салтаном, а Гвидон проснулся один. – Куда ты исчезла? Куда весь наш город подевался? Мы очутились втроем на острове – я, Салтан и Гвидон. Тебя искали, кричали, Гвидон так убивался… Понтарх нас в Диволесье послал, они вдвоем ушли, и больше я о них два года вестей не имею!

Она подошла к невестке, взяла ее холодные белые руки. Кикнида смотрела на нее с тоской и болью, и эта боль в ее темных глазах стрелой пронзила сердце Елены.

– Матушка моя дорогая! – Кикнида склонила голову ей на плечо. – Похитил меня и весь город князь волотов, Тарх Мракотович. Держал меня в темнице сырой, понуждал за него выйти. Сказала я, лучше умру, но женой его не буду, не предам мужа моего венчаного, Гвидона Салтановича. И дождалась: пришел за мной муж мой дорогой…

– Пришел? Скажи скорее, где он? Где они оба, ты знаешь?

Елена хотела заглянуть в лицо невестке, но та уткнулась ей в плечо, не показывая глаз.

– Ох, матушка! – простонала та. – Не казни меня за весть черную, горькую. Сгубило чудище проклятое наших мужей, ясных соколов. Как навалилась на них толпа волотов – разорвали на клочки, растоптали, мокрое место оставили, и хоронить было нечего! Овдовели мы с тобой, матушка моя! Обе мы теперь – горькие кукушечки, доля наша – сидеть на сухом дереве, лить слезы горючие!

– Не может быть! – Елена оттолкнула ее. – Я не верю.

Кикнида, отступив, подняла залитое слезами лицо.

– Уж и я рада была бы не верить, – ответила она, ломая руки, – да своими глазами видела, своими ушами слышала. Никому их не воскресить, сгинули соколы наши безвозвратно, унесла их смертушка наглая, безвременная! Как нам с тобой теперь жить-вековать, кто о нас позаботится?

Елена привалилась к зубцу стены между бойницами. Ее плохо держали ноги, в голове нарастал болезненный гул.

– И тут еще… – Она слабо кивнула наружу. – Король Зензевей… Второй месяц осаду держит…

– Не придет наш царь-батюшка, не придет и витязь наш славный, богатырь могучий! Всему городу теперь пропадать. Возьмет его приступом Зензевей, мужей мечом посечет, дома разорит, церкви божии огню предаст, жен и детей в полон уведет! Разве что сумеешь ты умолить Зензевея о милости, чтобы не разорял Деметрий-град, не сиротил малых детушек.

– Я… умолить…

– Ты сумеешь, матушка! – взмолилась к ней Кикнида, будто ее собственное спасение тоже зависело от Елены. – Ты ведь и умница, и красавица! Сам Зензевей спит и видит – тебя в жены взять.

– Это правда. Он уже послов засылал, говорил мне…

– Надобно к нему посольство снаряжать. Я летела, видела – строят у него мастера заморские башню осадную, огромную, выше этих стен! – Кикнида махнула широким черным рукавом. – Как притащат эту башню сюда, как начнут с нее стрелы пускать да огонь горючий метать – перебьют всех защитников, на стены попрыгают, в город ворвутся, ворота растворят. Сам Зензевей в Деметрий-град победителем въедет, и тогда уж и нас с тобой, матушка, в полон возьмет, заставит быть у него в дому портомойницами! Поспеши, матушка! Посылай послов к Зензевею, предложи ему, что выйдешь за него, а он пусть поклянется город не разорять, малых детушек не сиротить…

Кикнида причитала с таким отчаянием, что Елене вспомнились предания о древней деве Карне, что летает по ночам над полем брани, оплакивая всех убитых разом. Попятилась: нежный, певучий голос Кикниды плел сеть, что опутывала волю, глушила мысли, наполняла душу отчаянием бессилия. Казалось, во всем свете белом не осталось надежды, не осталось другого пути, кроме как склониться перед несчастьем и попытаться спасти жизнь.

Но какой ценой? Вспомнилось лицо Салтана, которое Елена так часто рисовала себе в одинокие дни. Она так мало его знала, что теперь, после двух подряд двухлетних разлук, он казался ей каким-то царевичем из сказки, которого она вовсе никогда не видела, а только придумала. Продолговатое смуглое лицо, высоколобое и скуластое, черные брови-соболи, разрез глаз, чуть-чуть напоминающий о степняках-прадедах, легкая темная бородка, волосы, падающие на плечи темными волнами. Веселый прищур карих глаз, улыбка ярких губ, дружелюбная и уверенная – все это было так живо в ее памяти. Салтан был не так хорош собой, как их сын, но выражение ума, уверенности, веселости делало его в глазах Елены красивее всех на свете, не исключая и сына. Недаром она в тот вечер тут же протянула ему руки, забыв благоразумие, – ведь выше счастья быть его женой не знала ничего.

И сейчас сердце вспыхнуло, обожженное приливом любви. Разве можно смириться с мыслью, что Салтан никогда не вернется?

Да и Гвидон, ее солнечное, волшебное дитя. Его синие глаза, золотые волосы, приятные черты с выражением радостного удивления перед чудесами, которые мир щедро ему дарил… Чудо, посланное им с Салтаном вопреки нарушенным запретам. Богатырь, который так нужен здесь сейчас, когда враг стоит под стенами Деметрия-града…

– Я не могу, – прошептала Елена. – Не могу предать его… их обоих. Не отдам своими руками град Салтанов Зензевею.

– Да неужели ты весь Деметрий-град на погибель обречь готова? – закричала Кикнида, и стрельцы на стене стали к ним оборачиваться, не понимая, откуда здесь взялась эта молодая женщина в черном. – Нет иного спасения! Только если повенчаешься ты с Зензевеем, Деметрий-град уцелеет. Откажешься – и трех дней не пройдет, как будет здесь не город, а горелое место, и только волки да вороны будут мертвые тела терзать!

– Тише! – Елена подалась к ней. – Молчи! Не пугай народ.

– Что от народа таить, когда его гибель ужасная ждет! Все сгинут, все попадут, до последнего человека и скотины! Только ты можешь людей спасти, Елена, матушка царица! Того от тебя весь народ ждет! Пойдем, объявим думе боярской, с площади соборной народу объявим! – Кикнида схватила Елену за руку. – Сам народ тебя будет умолять о спасении! Неужели ты слезы матерей отвергнешь?

– Замолчи! – яростно ответила Елена и вырвала у нее свою руку. – Не смей никому говорить! А то сейчас такое в городе поднимется…

Елена достаточно долго пробыла царицей, чтобы понимать, как легко можно напугать осажденный город, повергнуть в панику и хаос. Тогда Зензевею почти ничего не останется делать.

– Нет и не будет иного спасения! Не губи мужей, матушка, не сироти детушек…

– Убирайся прочь! – изнемогая, закричала Елена. – Откуда ты взялась, туда и убирайся! Не хочу тебя здесь видеть!

– Я правду говорю! – завопила Кикнида, и ее нежный голос сменился пронзительным визгом. – Всех гибель ждет! Всех, до последнего человечка!

– Стрельцы! – закричала Елена, а те и сами уже бежали к ней со всех сторон по стене. – Это ведьма! Бейте ее! Гоните прочь!

Стрельцов не надо было долго просить: обнаружив возле княгини совершенно незнакомую женщину во всем черном, истошно кричащую и зовущую гибель, одни еще на ходу выхватили сабли, другие стали устанавливать пищали. Видя, как к ней несутся бородатые мужики со свирепыми лицами и сверкающими саблями, Кикнида вскрикнула – и одним прыжком вознеслась на верх зубца стены, выше человеческого роста, распростерла руки-крылья. Черные косы ее змеями вились по ветру.

– Всех вас гибель ждет! Если не выйдет Елена за короля Зензевея и тем вас от смерти избавит!

Голос ее разнесся над окружностью крепостной стены, полетел над рвом, над сожженным посадом, над улицами внутри. По всему городу люди поднимали головы, вглядывались в башни, не понимая, кто кричит так страшно.

Раздался выстрел, но пуля прошла мимо.

– Только то тебя спасет, Деметрий-град, если отдашь царицу Елену Зензевею! И сам ему на милость сдашься! Иначе гибель! Гибель!

Прозвучало еще два выстрела – и Кикнида пала с башни. Елена мельком подумала, что ее подстрелили, но тут же увидела, как прочь от города уносится черный лебедь. Подбежавшие стрельцы вглядывались через бойницы вниз, думая, что застреленная ведьма упала, не сразу заметили птицу и тем более не поняли, что это и есть ведьма.

Елену трясло. Вцепившись в край бойницы, она смотрела, как лебедь уносится на запад и исчезает где-то над Зензевеевым станом.

Снова послышался звон и топот ног в сапогах с серебряными подковками. Елена обернулась: придерживая саблю на боку, к ней бежал Васька Буйной, стрелецкий сотник, в кафтане василькового сукна, с золотым шнуром на груди, в красной лихо заломленной шапке с куньими отворотами. В мирное время этот плотный круглолицый молодец был заводилой всяческих проказ – это он тогда подбил Салтана посмотреть на будущих невест перед смотринами и сам подсадил его через забор на старый Диев двор, где невесты для царских смотрин были слишком бедны. Теперь его широкое лицо было встревожено, светлая бородка топорщилась.

– Что случилось, государыня-царица?

– Ведьма возле города рыщет, Васенька, – переводя дух, сказала Елена. – Беду нам пророчит. Ты стрельцам прикажи, чтобы в город ее не пускали. Увидят птицу-лебедь, что захочет на стену или на башню сесть или в сам город залететь – пусть бьют по ней из пищалей, рубят бердышами и саблями секут, только не пускают. Большая беда нам от нее может выйти.

– Прикажу, государыня, будут следит днем и ночью! – Васька почтительно взял ее за руку. – На тебе лица нет, видно, напугала сильно. Пойдем-ка, я тебя во дворец провожу.

Прошло еще несколько дней. Елена каждый день спрашивала у Васьки, не объявлялась ли ведьма, он клялся, что близ городских стен та не показывалась. Зато стрельцы доносили, что в городе зреют страхи и ожидание близкой беды. Мол, на всех торгах толкуют про какую-то чудовищную осадную башню и что жить Деметрию-граду осталось три дня.

Снова явился глашатай от Зензевея, повторил предложение: Елене сдать Деметрий-град и выйти за него, тогда он всех помилует. Елена снова отвергла такой договор, но вскоре узнала, что в городе ее упорством недовольны. Мол, бабы кричат, чего уж упираться, лучше царице за Зензевея выйти, чем всем пропасть.

– И то, государыня-царица, когда война на дворе, что же ты одна-то сделаешь, как оборонишь нас? – сказала боярыня Улита, передав ей эти слухи. – Уж не хочешь за Зензевея, так из своих мужа выбери. Хотя бы Васька мой – чем тебе будет нехорош? Государь наш батюшка ему во всем доверял, они с детских лет были приятели. Знал бы, сам бы тебе сказал: иди за Ваську, пусть он царем будет и Деметрий-град от ворога спасет. Он и сам, Васенька-то, с тебя глаз не сводит, все во дворце пропадает, такая, говорит, царица у нас ныне добрая да милостивая, я-де за нее в огонь и воду кинусь…

– Да разве захочет Васька у Салтана, друга своего, жену увести? – Елена пришла в изумление.

– Так ведь нет, поди, государя нашего на белом свете! – Боярыня Улита горестно скривилась и вынула платок, собираясь пустить слезу. – Уж кабы был в живых, так за два года объявился бы, весточку бы о себе прислал!

– Кто тебя этому научил? – закричала Елена. – Кто тебе сказал, что Салтан не вернется?

Кикнида? Все же пробралась как-то в город, распускает губительные слухи?

– О том слухом земля полнится, матушка! – заявила боярыня Улита, хотя сама легко годилась в матушки Елене. – Весь Деметрий-град уже ведает. Нету кормильца нашего, надежи-государя! Одна ты наша надежда теперь, на тебя и уповаем! Не можешь ты в чисто поле выйти и рати саблей вострой побить, так выходи за Зензевея, авось он на радостях нас помилует!

На закате Елена вышла из дворца, взяв с собой только двух служанок. Деметрий-град был тих и угрюм, и Елена прятала лицо, не желая быть узнанной. Она шла к морю, в гавань, где теснились корабли, захваченные в городе войной. Ушла на самый дальний причал, почти пустой, за ним уже высилась стена, вдававшаяся в море.

Служанок она оставила поодаль, а сама прошла на самый конец причала. Солнце садилось, касалось морской глади нижним краем, будто пробуя воду перед тем как нырнуть – не слишком ли холодна? Золотые широкие блики качались на темно-синих волнах, уводя к багровой полосе на горизонте, и солнце купалось в ней, как золотой глаз. Выше начиналась синева ночного неба, и никогда еще небо и море не казалось такими близкими одно к другому.

«Ты волна моя, волна…» – вспомнилась Елене мольба Гвидона, к которой прислушались волны, дочери Царя Морского. Он научился говорить в бочке – разом, будто от рождения умел. И сам понял, кого нужно звать на помощь. Разве может быть, чтобы этот чудесный юноша сгинул, затоптанный какими-то волотами, словно букашка?

Собравшись с духом, Елена закричала:

– Сыновья и дочки Царя Морского! Выйдите, покажитесь, со мной крепко подружитесь! Ради Салтана Салтановича, друга Понтархова, услышьте меня!

Она ждала, вглядываясь в воду. Показалось, что волны побежали быстрее, сильнее забились о сваи, будто под водой движется что-то огромное, и стало жутко. Потом вода сильно заиграла перед причалом, и над водой показалась морская дева – белокожая, одетая в платье из жемчужной чешуи, с волосами такой длины, что они плыли за ней подобно тем полотнам, что раскладывают по земле белить под первым снегом. Большие глаза девы сияли бирюзой, на шее было ожерелье из красных кораллов.

– Кто зовет нас? – звонким, похожим на птичий голос окликнула она.

– Это я, Елена, царица из Деметрия-града. Сделай милость, позови ко мне твоего брата Стримона! Или Меандра. Скажи, я молю их помочь мне.

– Хорошо! – И морская дева нырнула, выбросив в воздух длинный серебристый хвост.

Елена снова стала ждать. Солнце опускалось все ниже, и, когда перед причалом вынырнула еще одна длинноволосая голова, она с трудом различила знакомый облик Стримона.

– Здравствуй, царица!

Он махнул рукой, оросив ее брызгами, а потом волна подбросила его, будто конь, и Стримон сел на край причала. Голубоватый хвост его свешивался в воду, с длинных волос цвета морской пены текла вода.

– Здравствуй, Стримон! – Елена обрадовалась ему, будто брату родному, глубоко вдохнула идущий от него запах моря. – Два раза ты уже помог мне, в третий помоги. Принесла нам слухи царевна Кикнида, будто они оба… – Елена сглотнула, – и Салтан, и сын наш Гвидон… будто их в живых уж нет. Может, ты что-то о них знаешь? Или братья твои знают? Сестры? Понуждают меня замуж идти за Зензевея, чтобы город наш от лютой гибели избавить. Но как же я могу, если муж мой жив?

– А если нет? – сочувственно спросил Стримон. – Ведь немало времени прошло…

– Если нет – лучше я в море брошусь. Примите меня к себе?

Стримон ухмыльнулся, подумал, потом сказал:

– Кабы не приказал нам всем отец о Салтане заботиться… Жди.

Он прыгнул с причала, канул в воду и исчез. Елена снова стала ждать. Устав стоять, села на влажные доски. Солнце почти совсем село, море и небо потемнели, только узкая багряная полоска теперь разделяла их.

Когда у нее появились гости, она не сразу заметила в темноте.

– Эй, царица! – окликнул ее голос Стримона. – Вот я привел тех, кто тебе поможет.

Елена свесилась с края причала и вгляделась в воду. Прямо под ней на волнах качались трое: Стримона она узнала по светлым волосам и широким плечам, еще двое были ей незнакомы.

– Вот сестра моя Лета. – Стримон показал ей светловолосую морскую деву. – Она живет в Забыть-реке. Спроси у нее, не видала ли она Салтана и Гвидона.

– Кто это? – удивилась Лета, когда Елена задала ей вопрос. – Нет, я таких не помню. Много народа проходит каждый день через мои воды, разве я могу знать всех?

– Что это у тебя? – Елена вдруг заметила на груди у морской девы пятнышко света, играющее знакомыми изумрудными переливами.

Точь-в-точь как те камешки, что вынимала из золотых орехов белка в хрустальном домике под елью. Где-то теперь та милая белочка!

– Это мне подарили… – задумчиво начала Лета. – О! Ты говоришь, царь Салтан и князь Гвидон? Один смуглый, с золотой серьгой в ухе, другой светловолосый, с солнцем в волосах? Да, я видела их. Их привел ко мне Меандр. Они прошли через избушку Ткачихи…

– Какой Ткачихи? – вырвалось у Елены.

Сестра ее Варвара, искусная ткачиха, тоже за эти два года не объявилась.

– У той, что из туманов забвения и дыма погребальных костров ткет саваны для непогребенных мертвецов. Я провела их к Волотовы горам. Там они вышли из лодки, и больше я их не видела.

– Давно это было?

– А что значит – давно?

Понятия о времени Лета была совершенно лишена. У Елены гулко билось сердце: пока слова Кикниды отчасти подтверждались, Салтан и Гвидон ушли в Волотовы горы. Но что с ними сталось дальше?

– В Волотовых горах живет кто-то из вашего рода? – в волнении спросила она у Стримона. – Кто мог бы видеть их.

– Нет, но я привел того, кто знает, живы ли они. Стикс! – окликнул Стримон. – Это самый сумрачный наш брат. По-вашему его имя – Смород-река.

И Елена увидела, что на конце причала, в нескольких шагах от нее, сидит некая фигура, почти слитая с тьмой. Этот морской витязь имел почти бурую кожу и черную чешую, чуть поблескивающую серебряными искрами. Если бы Елена когда-нибудь встречала волотов, то заметила бы, что Стикс больше похож на них, чем на людей. Она же совсем не могла разглядеть его лица, только видела блеск глаз, целиком налитых белым светом, без зрачка, лишь с сизым отливом.

– Стикс… – чуть дыша от холодной жути, шепотом позвала она. – Сделай милость, ответь мне. Видел ли ты моего мужа, царя Салтана? И моего сына, князя Гвидона?

Сердце обрывалось, замирало и опять обрывалось в ожидании ответа.

– Нет, царица. – Голос Стикса был так глух, что скорее это был шепот, тем не менее Елена ясно слышала малейший его звук. – Я не видел их. Они не пересекали мои воды. Если они вошли в Волотовы горы, они там и остались. Но в царство теней, откуда нет выхода, они не вступали.

– Это хорошие новости, царица, – сказал Стримон. Он опирался локтями о край причала, так близко от Елены, что она ощущала исходящую от него прохладу морской воды, но даже забыла испугаться. – У Стикса память лучше, чем у бедняжки Леты. Если бы он видел Салтана, он бы не забыл.

– Неужели ты помнишь всех, кто умер… За тысячи лет!

– Я помню всех, царица, – прошелестел голос, схожий с шепотом морской пены на песке. – Но если я принес тебе добрую весть, я этому рад.

Его белые глаза погасли – без звука Стикс соскользнул с причала и пропал в волнах. Елена осталась одна, переполняемая ужасом и робким облегчением.

Кикнида солгала – Салтан и Гвидон не погибли. Но сильно ли от этого легче Деметрию-граду? Когда-нибудь они вернутся – но найдут ли на прежнем месте свой город, свою жену и мать?

Направляясь назад к своим служанкам, Елена подумала: но если Гвидон жив, то почему Кикнида объявила его мертвым? Для чего?

Да и как она, Кикнида, оказалась на свободе, если пытавшиеся ее освободить витязи погибли?

Назавтра царица Елена послала глашатаев созвать народ на Соборную площадь, куда выходило и главное дворцовое крыльцо. Сам Солнце-князь с высоты бросал прохладный, но яркий луч на царское крыльцо, словно тоже хотел послушать, что здесь будет говориться. Елена вышла в одном из своих первых свадебных нарядов: нижнее платье светло-красного шелка, верхнее – чуть темнее, заткано серебристым крупным узором из цветов и ростков, с полосой золотой парчи от оплечья до низа. Оплечье желтовато-коричневого атласа густо расшито жемчугом, красными и синими самоцветами. Царица надела высокий золотой венец с длинными жемчужными подвесками и выглядела будто живая молния небесная – прекрасная и величественная.

Народ, взволнованный и растревоженный слухами, догадками, опасениями и предположениями, смотрел на нее с особенным любопытством. Собираясь сюда, люди ожидали услышать, что-де царица молодая хочет идти за Зензевея и такой ценой весь город от разорения спасти. Одни встречали эту весть с облегчением, другие с негодованием. Теперь же вид Елены опровергал эти догадки: вздумай она сдаться, едва ли оделась бы так ярко и торжествующе.

– Народ наш русский, Деметрий-град! – громко заговорила она, когда смолкли серебряные трубы и на площади водворилась тишина. – Радостную весть я несу вам. Вчера на заре вечерней говорила я с сыновьями Морского Царя. Сыновья его – реки, они весь белый свет и весь темный свет обтекают, все знают, что там делается. Видела я самого Стикса – хранителя Смород-реки, той, что из самого Подземья Кощеева вытекает. И сказал мне Стикс: ни муж мой, царь Салтан Салтанович, ни сын наш, князь Гвидон, на берегах его не бывали. Если кто сказал вам, будто мертвы они – то гнусная ложь. И пока мой муж и наш царь-государь жив, другого мужа я не возьму и город наш, Салтаново законное владение, никакому ворогу не отдам. Будете ли вы со мной вместе биться за царя Салтана, на волю нашу, за край родной и веру православную?

– Будем! – через миг удивленной тишины заорал на крыльце Васька Буйной, в азарте сорвав шапку и взмахнув над кудрявой головой. – Да здравствует государь наш, царь Салтан!

– Будем, будем! – закричали стрельцы вокруг него и перед ступенями. – Да здравствует Салтан!

– Слава царице нашей Елене!

Тогда и народ, опомнившись, тоже закричал все дружнее:

– Да здравствует царь Салтан!

– Не выдадим!

– Будем биться!

– Слава царице!

Взглянув вверх, Елена увидела, что над площадью кружит лебедь. Слишком высоко – из пищали не достать. Но пусть знает и Зензевею расскажет: здесь ему легкой победы не видать.

Отзвучал и затих вдали серебряный звон георгиевских колоколов, но Смарагда того и не заметила. Она сидела в одиночестве посреди тронной палаты в княжеском дворце и задумчиво озиралась. Когда все побежали к храму Георгия-со-Змеем, она проскользнула с крыльца во дворец и заперла за собой дверь. Салтану и Гвидону нужно спешить вернуться в белый свет, но что они станут делать, когда настигнут Кикниду и Тарха? Пока те двое живы, Лебедин-град не вернется в белый свет. У Гвидона теперь есть Акритов меч, но Тарх не так глуп, чтобы подпустить смертельного врага на расстояние длины клинка. У самого ума не хватит – Кикнида подскажет. Уж у нее-то, сестрицы родной, ума да хитрости хватит на семерых. Вот ведь как ловко выманила у Гвидона солнечные стрелы! Пробралась в хрустальный дворец, так что его хозяйка не учуяла. И где эти стрелы теперь? Уничтожить их Кикнида не сумеет – создали их силы, ей, царевне ночи, неподвластные. Стало быть, спрятала. Но где?

Смарагда сидела на полу, посреди узорного круга из разноцветных кусочков мрамора. Напротив нее стоял на возвышении трон с высокой спинкой резного дерева, с подлокотниками в виде голов оленей. Справа от трона блестели позолотой двери во внутренние княжеские покои. При свете свечей, горящих в высоких подсвечниках, поблескивала позолота в росписи стен и могучих столбов, что поддерживают сводчатый, тоже расписной потолок. Роспись в синих, голубых, зеленовато-бирюзовых тонах, с белым и золотым, изображает разные сокровища и красоты морского царства – напоминание о том, откуда все это богатство взялось. В нижнем ряду идут хороводом изображения сыновей и дочерей Понтарха, с рыбьими хвостами, выше – морские витязи в бранном уборе. Еще выше – плывут расписные ладьи на раздутых парусах, вокруг них резвятся ветра, а еще выше – звезды частые водят хоровод. Вдоль стен протянулись резные скамьи, на которых рассаживаются бояре и старейшины градские, когда князю угодно пригласить их на совет, выслушать новости.

Но вот и все убранство – трон, скамьи, подсвечники да потолочные светильники. Здесь ничего не спрятать. Смарагда еще раз заглянула под все скамьи, встала и направилась в спальню. Скорее всего, дорогую добычу Кикнида укроет там, где сможет охранять ее даже во сне.

Шустрая малорослая старушка, похожая на морщинистую мышь, с торчащими из-под платочка оттопыренными ушами, заскочила в княжескую опочивальню и вытаращила маленькие глазки. Полный разгром! Перины и подушки были скинуты на пол, из ларей и сундуков цветное платье и белье выброшено на ковры.

– Кто здесь? Ах вы охальники! – заверещала старушка. – А ну сейчас стрельцов позову, в темницу вас отволокут, воры, разбойники! Карауууул!

– Не вой, баба Паладья! – Из самого большого сундука выскочила Смарагда, и старушка в изумлении закрыла рот. – Это я.

– Ах, деточка… – забормотала старая нянька сестер. – Вхожу, а тут будто Змей Горыныч пролетал да прямо здесь с Добрыней-богатырем бился. Могла ль я подумать… Думала, пока хозяев нет, воры какие залезли, чужим добром поживиться…

– Не знаешь ли ты, баба Паладья, куда Кика стрелы запрятала?

– Какие еще стрелы?

– Три стрелы, золотые. Они ей очень нужны, без них ей не спастись. Да пришлось, видишь, бежать, ничего ведь прихватить не успела?

– Только муженька своего любезного! – Нянька хихикнула. Ее блеклые глаза в окружении глубоких морщин полыхнули сизым, напоминая о том, что она родом из кикимор. – Окромя него – ничего.

– Ну вот. Она ждет, что я те стрелы найду и ей принесу. Куда она их дела? Не успела мне сказать, спешила очень.

– Не видела я тут стрел никаких. – Баба Паладья развела ладонями, удивительно большими для такого щуплого существа. – Нешто тут кладовая оружейная?

– О! Мудра ты, мать! – Смарагда подскочила. – Где же еще оружие прятать, как не в оружейной, правду говорю?

– Правду, деточка, правду!

Покинув Паладью среди разгрома, Смарагда унеслась в крыло дворца, где жили сторожевые стрельцы и хранилось все их имущество. С трудом сыскали сторожа, и тот согласился отпереть кладовую, только когда Смарагда ненадолго превратила его в орех и пообещала разгрызть. Попав в просторное подвальное помещение со стенами, выложенными из крупного камня-валуна, Смарагда опешила: ни девушкой, ни белкой она никогда не видела столько оружия, да и зачем оно ей? Понтарх постарался: тут были мечи и копья с бронзовыми литыми лезвиями, мечи железные, топоры и секиры начиная от тех, коими еще ахейцы воевали с троянцами за ту, самую первую Прекрасную Елену. Всевозможные шлемы и доспехи – от гривастых шлемов Ахилла и Гектора до ерихонок, в которых нынешний царь не посрамил бы себя на поле боя. Ножи и кинжалы тысячи разновидностей. Короткие скифские акинаки и длинные двуручные мечи. А уж стрел…

Видать, на дне морском Понтарх все эти дары собирал, подумала Смарагда, в изумлении озираясь. Ряды крепких полок и оружейных стоек уходили в бесконечность, наверняка покидая пределы дворцы и заканчиваясь где-нибудь в середине моря-окияна. При виде них можно было впасть в отчаяние.

– Но я-то кто? – спросила себя Смарагда. – Я – белка. Это они думают, что мое дело – песенки петь да орешки грызть. На самом деле самое лучшее, что я умею – это прятать. А потом – искать.

И она со скоростью огня, бегущего по сухой соломе, устремилась вдоль полок, высматривая блеск золотых стрел…

Когда явился здешний стрелецкий полковник, спешно вызванный сторожем, Смарагда сидела на полу в окружении целой груды стрел. Все они были не простыми: с позолотой и узорами, парадные стрелы владык разных веков, которые не столько во врага пускают, сколько на стену вешают. Смарагда осматривала их одну за другой и отбрасывала – не то! Ей пришло в голову, что хитрая Кикнида может изменить облик чему угодно: хоть самой себе, хоть любой вещи. Но провести сестру в этом деле она бы не смогла: Смарагда узнает стрелы работы небесных кузнецов, скованные при ее участии.

– Смарагда Тилгановна! – загремел полковник. – Ты с кем воевать собралась? Если с волотами, то на них это все не действует. А еще ребята интересуются: ты, что ли, теперь будешь наша государыня-царица?

– Я? – Смарагда, сидя по-восточному, разведя колени, замерла со стрелой в руке и удивительно в этот миг напоминала царевну-лягушку, дождавшуюся своей судьбы. – Зачем это я буду вашей царицей?

– Старые-то володетели наши все улетели – одни на крыльях, другие в церкви, будто это им не храм каменный, а летучий корабль! Ты ведь сестра царевне Кикниде – если будешь за нее править, так мы поддержим. Вот, и дьяк то же говорит…

Он обернулся, и за его спиной Смарагда увидела дьяка Афанасия – того самого, который был приставлен к белке вести учет золотым орехам и изумрудным ядрам. Проводя с ней целые дни, Афанасий привык к пушистому веселому зверьку и теперь выпученными глазами рассматривал деву, в которую тот превратился.

– Ты ли это, белочка моя? – пробормотал Афанасий. – Откуда ты… Может, орешков?

– А в глаз? – грозно нахмурилась Смарагда. – Хватит, наплясалась я на сто лет вперед! Но ты мне пригодишься, Афанасий. Ты изумрудами и литьем монет ведал…

– У нас все в исправности! – замахал руками дьяк. – Все до последней монетки сосчитано, ни кусочка не пропало!

– Веди в казну! – Смарагда встала и отряхнула руки.

Убедившись, что в оружейной солнечных стрел нет, она подумала с другой стороны: стрелы – сокровище, значит, их уместно хранить в казне, тем более что она и охраняется лучше всего.

Афанасию выдали ключи, и он ввел Смарагду в еще ниже расположенный сводчатый подвал. Только войдя, она жалобно застонала.

Весь пол обширного помещения был усыпан золотой скорлупой. Сундуки вдоль каменных стен вмещали груды изумрудов величиной с ореховое ядрышко и россыпи золотых монет с портретом Гвидона с одной стороны и птицы-лебеди – с другой, сколько уже успели начеканить из переплавленной скорлупы. На полках громоздилась золотая и серебряная посуда, и даже при свете двух факелов все это кололо глаз опостылевшим Смарагде золотым блеском. Ноги вязли, шаги сопровождались хрустом, скрежетом и звоном.

– Афанасий! – Смарагда повернулась к дьяку. – Возьми двух подьячих… или трех, или четырех, сколько найдешь! Дай им лопаты, и пусть ворошат все это, пока не найдут три золотые стрелы. А я буду в опочивальне… устала я что-то.

Рыться в золотой скорлупе у Смарагды не было сил, даже видеть ее не могла. Она прошлась по саду, внимательно оглядываясь. Кикнида хитра. Она могла превратить стрелы во что угодно. Это могут быть вон те три белых уточки в пруду. В тех стрелах – смерть Тархова, а значит, они могут быть в яйце, яйцо – в утке… Но тогда поверх утки еще должен быть надет заяц, а трех зайцев что-то нигде не видно. Или вон те три яблока на самой верхушке яблони. Она невесть сколько будет обшаривать все щели дворца, а в белом свете пройдут годы. Когда найдет, Салтан с Гвидоном уже состарятся, если выживут. Что же делать?

Серебряное блюдечко. Оно должно быть у Кикниды, и оно покажет ей искомое. Если захочет.

Проходя через тронную палату, Смарагда прихватила с подоконника подсвечник с горящими свечами. Нянька Паладья уже навела порядок после учиненного Смарагдой разгрома – ради этих талантов ее и держат.

– Подай мне блюдо самовидное! – велела Смарагда. – Вот сюда.

Она поставила подсвечник на столик, выложенные затейливым узором из десятка пород разноцветного камня. Охая, Паладья принесла обыкновенное по виду блюдце из тускловатого серебра, с простым узором-плетенкой по краешку, поставила.

– Свет мой, блюдечко, скажи, да всю правду покажи! – запела над ним Смарагда. – Где сокрыты три стрелы, что и остры, и светлы?

Она наклонилась и стала смотреть в блюдце. Обычно оно светлело и в нем, как в оконце, появлялось то, что искали. Но сейчас оно почти не изменилось, в нем отражались лишь огоньки свечей.

– Свет мой, блюдечко, скажи, мне всю правду покажи! – еще более умильно запела Смарагда, видя, что сегодня оно не в настроении. – Где сестрица стрелы прячет – не найти мне их иначе!

Ничего не изменилось. Смарагда протерла блюдечко первым попавшим платком, опять наклонилась над ним.

– Свет мой, блюдечко, скажи, да всю правду покажи! – угрожающе зарычала она. – Коль не хочешь показать, прикажу перековать!

Она еще ниже наклонилась, изо всех сил вглядываясь в отраженные огоньки трех свечей.

Три огонька… Язычки пламени над ними странно неподвижны и очень острые по виду…

Смарагда медленно выпрямилась и перевела взгляд с блюдечка на свечи. Кто зажег эти свечи, если хозяева дома сбежали? Они горят все то время, что она мечется по теремам и подвалам, и не сгорают…

Она протянула руку и осторожно вынула ближайшую свечу из гнезда подсвечника. В ладони ее оказалась длинная тонкая стрела, целиком откованная из блестящего червонного золота…

Царицу Елену спозаранку разбудил большой набатный колокол. Гулкие частые удары разлетались над улицами и площадями Деметрия-града, поднимая всех, предупреждая: беда, беда идет! Его уже слышали при первых попытках штурма, но потом много дней казалось, что Зензевей больше на приступ не пойдет, попробует взять измором город и царицу, оставшихся без царя. Оказалось – напрасно.

Спешно одевшись, Елена пробежала к лестнице и поднялась на крепостную стену. Там было полно стрельцов, на главной башне ворот она заметила Ваську Буйного, воеводу Евсевия и Никанора – стрелецкого полковника. Все трое пристально вглядывались в дальний лес. Подойдя к ним, Елена тоже увидела…

Из-за леса выползла осадная башня. Не знай Елена заранее, чем может быть это ужасающе огромное сооружение, подумала бы, что настоящую башню или церковную колокольню какое-то злое колдовство тронуло с места. Сколоченная из дерева башня была выше леса стоячего, чуть ли не под облако ходячее – так казалось издали. Зензевей с самого начала осады строил ее тайком, пряча за лесом, и вот работа завершилась. Более широкая в основании, немного суженная кверху, башня состояла из четырех ярусов, а пятый, верхний, имел открытую площадку. Передняя стена ее, как объяснил Елене Никанор, могла опускаться вперед, образуя мост, по которому нападающие перейдут на стену города – если им не помешают.

– А вон видишь, царица, – Никанор показал копьем, – спереди на ней набиты бычьи шкуры свежие? Это чтобы мы поджечь ее стрелами не смогли.

Бычьи шкуры? Отсюда казалось, что передняя часть башни обита шкурками мышей – такими мелкими они выглядели по сравнению с самой башней.

На огромных крепких колесах она медленно ползла по заранее выровненной дороге к Деметрию-граду. Позади нее шли Зензевеевы войска, готовые к штурму. Доносился барабанный бой и рев труб. Вился на ветру крошечный цветной клочок – Зензевеев стяг с красным львом на синем поле. И где-то под ним сверкала стальная звезда – это ехал на могучем коне одетый в латы сам Зензевей. Елена пока не могла разглядеть того, чьей волей двигалась и эта махина, и тысячи людей вокруг нее, но чувствовала, что именно эта звезда и есть злое сердце вражеского войска.

Сверху донесся пронзительный трубный крик. Елена подняла глаза: над полем вилась птица-лебедь, но белая или черная, в лучах встающего солнца было не разобрать.

На звуки набата со всех сторон сбегался народ: стрельцы в синих кафтанах, с пищалями, бердышами и саблями, простые мужики, вооруженные кто чем.

– Уходи, царица! – К ней подошел суровый Васька Буйной, особенно широкий в колонтаре и шлеме. – Опасно здесь. Сейчас подойдут ближе – стрельба начнется.

– Я еще побуду.

Страшно было смотреть на приближение чудовищной башни, но уйти и потерять ее из вида было еще страшнее. Башня уже выбралась из зарослей и приближалась по открытому полю. Обычно в такие сооружения запрягают волов, но никаких тягловых животных видно не было, башня шла сама собой! Люди на стене тоже это заметили, зазвучали крики о колдовстве.

– Вася! – окликнула Елена. – Пошли человека к епископу, отцу Памфилу, скажи, я прошу его, чтобы ударили во все колокола в городе и служили молебен о рассеянии злых чар и одолении на врагов.

– Это верно, матушка-царица! Божья помощь нам вот как нужна!

Васька ушел отослать гонца, а Елена снова отыскала глазами лебедь в вышине. Несомненно, это Кикнида! Странно было найти врага в прекрасной, ласковой невестке, которая на острове сделала им столько добра, подарила целый город… как они думали, пока не узнали, что и город, и морская стража – дары Понтарха. Теперь было ясно – они с Гвидоном поспешили довериться лебединой деве и тем более принять ее в семью. Но так же Елена понимала, что не смогла бы противиться желанию сына, даже если бы хотела. Прекрасная царевна полностью завладела его сердцем, он не мог и помыслить от нее отказаться. Пылкий, не привыкший встречать отказ, Гвидон даже матери не позволил бы встать между ним и его любовью. Господь Вседержитель, где же он теперь? Он не мертв, как утверждала Кикнида, но какие события сделали ту из любящей жены и невестки врагом ее человеческой семьи? Гвидон ли в том виноват? Чем он сумел ее так разозлить?

Чудовищная башня была уже так близка, что можно было рассмотреть каждое бревно. Она надвигалась, и уже видно было, что высотой она превосходит городские стены. Еще немного – и нависнет над площадкой, перебросит широкий мост, и побегут по нему люди Зензевея, что пока прячутся внутри башни, недоступные для стрел, пуль и даже ядер.

Со стены начали стрелять. Несколько небольших ядер попало в башню, но не причинило видимого вреда и не задержало ее продвижение. Позади башни, на расстоянии, чтобы раньше времени не попасть под обстрел, приближались пешие войска. Впереди несколько рядов латников, потом простые пехотинцы. Елена нашла глазами Зензевея: в окружении своих приближенных, тоже верхом, он въехал на небольшой холм и наблюдал за продвижением башни оттуда.

Позади, в городе, начался колокольный звон. Все сорок церквей зазвонили разом. Беспорядочный многоголосый звон и оглушал, и воодушевлял, сплачивая защитников и призывая на помощь бога; бог непременно услышит призыв, и даже если спасти Деметрий-град ему будет неугодно, пусть увидит, что честной народ сражался до конца…

Закрыв глаза, чтобы не видеть чудовищной башни, Елена начала молиться. Воображала архангела в золотой броне, с алым плащом за плечами, со сверкающим мечом; у архангела было знакомое лицо с приятными чертами, золотые волосы, яркие синие глаза, открытая улыбка…

Вокруг нее шла пальба. Башня так приблизилась, что до стены доносился скрип колес, и стрельцы вокруг Елены палили по ней из пищалей и пушек. Слышался треск, летели щепки, откалывались куски бревен, но башня упорно шла вперед, уже почти нависла над стеной. Что-то кричал Васька Буйной, готовясь отражаясь натиск, когда с башни опустят мост и на стену побегут враги. Елена понимала, что ей и правда пора уйти, чтобы не оказаться в гуще сражения, но не хотела прерывать молитву, расставаться с образом воина в золотой броне…

Пищальная пуля, пущенная с башни, ударила в край бойницы возле того места, где стояла царица, от камня откололся кусок и пролетел мимо ее лица. Колокольный звон позади, стрельба вокруг и впереди, едкий пороховой дым и грохот приближающейся башни – все смешалось, изгнало мысли, завладело душой, уже готовой оторваться и воспарить…

– Озеро, озеро!

– Смотрите, смотрите!

– В озере! Что деется!

– Святые святители!

Не сразу Елена расслышала, что крики вокруг изменились, но потом ее сознания коснулось слово «озеро». Она открыла глаза, высунулась в бойницу.

Озеро Мутное отсюда было видно хорошо – совершенно круглая чаша с водой железного цвета, обрамленная по дальнему краю желтовато-зеленой рощей. Оно всегда было тихим, прикрытое от ветра, но теперь забурлило. Да так, словно в нем вдруг открылся источник невиданной мощи. Бурун океанской силы поднимался из глубины, вода хлынула на низкие берега.

А потом… В самой середине озера что-то заблестело золотом. По стене пронесся дружный крик. Зензевеево войско тоже заметило, что у него сбоку и позади происходит нечто необычное, ряды смешались, барабаны и трубы смолкли, движение к стенам замедлилось, потом вовсе прекратилось. Только колокольный звон несся из города.

Из глубины озера быстро поднималось нечто огромное, округлое, золотое – словно там вставало солнце. Нет, не солнце, это золотой шелом великанских размеров, а по сторонам от него еще четыре таких же, но поменьше. За шеломом показались белые шеи и плечи – богатырь-исполин в боевом снаряжении, да с дружиной, стремительно поднимался со дна озера.

Не дожидаясь приказов, Зензевеево войско кинулось врассыпную. Видя, что прямо из озера на них выдвигается войско исполинов в золотых шлемах, ближайшие к берегу ряды пустились бежать. Так и слышался позади топот огромных ног и свист огромных мечей, секущих противника, словно траву. Увлеченные порывом, побежали и средние ряды, чтобы не остаться с открытым тылом перед неведомым врагом. Зензевей на пригорке вскинул собственный меч, призывая войско остановиться, но его голоса и даже трубы не было слышно.

Стрельба со всех сторон прекратилась, мощный ветер от озера мигом унес прочь дым. И стало видно…

– Храаам! – первым закричал Васька Буйной и вскинул руки. – Братцы, это же храм Георгиев с того света возвращается!

Теперь уже почти целиком стали видны белокаменные стены, центральный купол и четыре поменьше, по сторонам от него. Все пять куполов и кресты на них сияли ярчайшим золотом. Храм встал на поверхности воды во всей своей белокаменной громаде, вода стала стремительно уходить куда-то вниз, и вот храм уже стоит на песке, влажном и усыпанном камнями, ракушками, гнилым тростником и водорослями, как всякое озерное дно.

Колокола в Деметрии-граде умолкли – видать, туда дошла весть о чуде. На миг повисла полная тишина, такая невероятная после недавнего грохота стрельбы и шума близкого столкновения, что каждому казалось, он оглох.

А потом, отвечая звонницам в городе, ударил колокол Георгиевского храма. Мощный удар звонкого серебра полетел над равниной: вы звали меня, братья, я пришел! И завел свою песню: медленно, размеренно бил большой колокол, ему отвечали быстрыми ударами несколько меньших, будто торопили: «Спешим, спешим!» «Иду, иду!» – отвечал большой колокол.

На глазах у всех темный дверной проем храма осветился. Из него вырвался всадник: белый конь, золотая броня, красный плащ за плечами. Колокольный звон не унимался, и всадник, промчавшись по бывшему озерному дну, устремился к городу. Звон сопровождал его, вился за плечами, как плащ, и казалось, копыта его коня высекают серебряные искры звуков, ударяя об радостную землю. Длинный меч в руке витязя через считанные мгновения обрушился на те ряды Зензевеева войска, кто не успел ускакать. Кося их, как траву, всадник мчался к городу.

«Архангел!» – вспомнила Елена.

– Это ж сам Георгий! – закричал рядом Васька.

– Это князь Петр! – ответили ему не менее восторженные голоса. – Вон у него и меч Акритов!

Вокруг кричали: одни видели Георгия, другие Петра, третьи – архангела Михаила. А Елена, взглянув еще раз, тихо сказала:

– Это князь Гвидон…

Слезы застилали ей глаза, и видела она не всадника, а живое солнце, несущееся прямо к ней. Малое земное солнце, что сама она произвела на свет к исходу сентября, когда большое небесное солнце собиралось на покой.

Пространство перед всадником расчищалось само собой – Зензевеевы войска бежали, пораженные ужасом даже раньше, чем поражал их меч. Позади него оставалась полоса из разбросанных тел – кто не успел убежать. Подлетев к башне, он ударил по ней мечом. Казалось бы, бесполезно рубить одиноким клинком такое огромное сооружение. Но от места удара вверх по стене башни огненной змеей рванулась молния. Загорелась одна стена, потом другая. Огонь быстро расползался по башне. Изнутри послышались крики, потом из нее побежали люди. Одолеваемые дымом, жаром и ужасом, они не успевали спуститься по внутренним лестницам, прыгали с площадок, и немало их разбилось, упав с высоты. Тех, кто успевал выбраться, встречал меч витязя. А огонь стремительно заглатывал башню, уже горели все пять ярусов. Рвался порох внутри, и стрельцам на стене пришлось спрятаться снова.

Изнутри башни послышался низкий рев. Высунувшиеся было защитники Деметрия-града от неожиданности снова спрятались. Башня, сгорая, начала рушиться, летели вниз бревна и доски, проваливались сквозь перекрытия пушки. Вверх летели тучи огненных искр и пепла.

И тут стало ясно, что за силы ее двигали. Из пламени, из летящих туч пепла и россыпи горящих головней, вступили несколько мощных фигур, каждая в два-три раза крупнее человека. Черные как уголь, закопченные, с горящим деревом на плечах и головах, они, однако, не испытывали страданий, только глаза их на неподвижных лицах светились красным.

– Волоты! Волоты! – закричали на стене. – Вот это да!

– Да кто ж знал, что они существуют!

– Откуда же взялись!

– Из Кощеева Подземья самого!

– Из Волотовых гор!

– Смотри, смотри – мужики каменные!

Волотовы горы, вспомнила Елена. То самое место, куда ушли Салтан и Гвидон, где они погибли, по уверениям Кикниды.

Топча остатки горящей башни, трое волотов выступили навстречу витязю, и у Елены оборвалось сердце: таким маленьким он казался перед этими живыми громадами. Витязь смело устремился к чудовищам, воздев меч. Волоты хватали горящие бревна и швыряли в него, он или уворачивался, или отбивал их мечом. Вот он ударил с коня одного волота по плечу, и тот рухнул, как упавшая скала, еще в падении раскалываясь на части. Потом второй. Остался самый мощный. Этот был не чета другим: обликом он напоминал человека, только слишком большого, и если бы не угли, пепел и копоть, покрывавшие буровато-смуглое тело, он был бы даже красив. Одежда, если она на нем и была, давно сгорела. Подхватив горящее бревно, волот бросил его в витязя, тот увернулся и погнал коня, пытаясь зайти врагу сбоку.

В это время сверху раздался трубный птичий крик. Белая лебедь пала с небес – прямо на волота. Он тяжело поднял голову, а она села прямо на его лоб, взмахнула крыльями… и волот исчез, а прямо в воздухе откуда-то взялся огромный черный орел. Он неуклюже махал крыльями, падая и пытаясь удержаться, встать как следует на крыло. Лебедь носилась кругами над ним, трубно крича. Ошарашенные люди могли только наблюдать за этими страшными чудесами, не пытаясь вмешаться.

Всадник устремился к птице, пытаясь достать ее мечом, но орел успел рвануть вверх, и острие меча скользнуло под самыми его ногами. Справившись с собственными крыльями, орел стал набирать высоту.

– Бей! – закричал со стены Васька, и сам быстро сделал знак стрельцам, чтобы ему подали пищаль.

Пока заряжали и устанавливали пищали, орел и лебедь унеслись далеко. Несколько пуль полетели им вслед, но без толку.

Васька целился дольше всех, и когда уже казалось, что стрелять нет смысла – выстрел прозвучал. Громадный орел дернулся в воздухе и начал падать, переворачиваясь. Над стеной взмыли ликующие крики, но смолкли: чуть не у самой земли орел выровнялся и стал опять набирать высоту. Крылом он двигал так тяжело и неловко, что было ясно – серьезно ранен. Стрельцы вокруг Васьки опять закричали, замахали шапками, полковник Никанор потрепал его по окольчуженному плечу. Васька, не замечая этого, продолжал напряженно следить глазами за орлом. Набрав было высоту, тот опять стал снижаться, не в силах одним крылом одолеть земную тягу. Но обе птицы были уже далеко и вскоре скрылись в стороне моря.

Выстрелы отзвучали, и теперь тишину нарушал только треск горящей башни. Дым и тучи искры летели вверх, доставали и до стены, но ни одного живого врага поблизости от стен Деметрия-града не осталось.

Поглядев на поле, Елена увидела, что вслед за всадником со стороны храма приближается целый отряд человек из сорока. Впереди шел воин в зерцальном доспехе, в шлеме, с саблей на боку. Лица под шлемом было почти не видно, но что-то толкнуло Елену в самое сердце. От прихлынувшей надежды – веры, уверенности, – в груди стало сладко и больно.

Не промедлив, она пустилась бежать – по стене, к башне над воротами, вниз по лестнице, огибая стрельцов и мужиков, побросавших свое разнородное вооружение. Ноги несли ее, как невесомую тень, и при этом было чувство, что если надежда обманет, она тут же упадет мертвой.

Отряд тем временем подошел под самые ворота.

– Здрав будь, Деметрий-град! – знакомым всем здесь, хоть и подзабытым голосом крикнул воин и снял шелом. – Узнаешь меня? Это я, Салтан Салтанович, государь твой законный. Отворяй!

Ворота уже скрипели, тяжелые, высокие, обитые железом створки ехали внутрь. Щель все ширилась. И когда она стала достаточно широкой, Салтан увидел, что сразу за воротами стоит молодая женщина в ярко-красном царском платье, в сияющем венце под белым покрывалом. Ее руки в широких рукавах были распростерты, как огненные крылья. И ярче самоцветов венца сияли ее синие глаза.

– Елена…

Салтан отдал шелом кому-то рядом и шагнул к ней. Елена сделала несколько торопливых шагов навстречу и упала в его объятия.

И полетел над Деметрием-градом ликующий колокольный звон, разнося самую желанную для народа весть – государь вернулся!

Кругом было темно, только лужи отсвечивали стеклянистым, ледяным блеском. Пробираясь по низким, топким берегам, Смарагда то и дело проваливалась – хорошо если по щиколотку, а то и по колено. Провалившуюся ногу влажный, вязкий холод охватывал так плотно, словно ее уже заглотил какой-то нижний червь. Содрогаясь, Смарагда бросала вниз жгучие огоньки с ладони и выдергивала ногу. Порадовалась мимоходом, что сейчас на ней платье из беличьей шкурки – холодно, зато легче идти.

Единственное, что придавало ей уверенности в этом жутком месте, были три золотые стрелы, которые она крепко прижимала к груди. Даже ради Гвидона она не полезла бы сюда, если бы не эти стрелы. Сила Солнца превыше всего на свете, они защитят ее здесь, куда даже ей, дочери двух могучих чародеев, соваться не стоило. Увидел бы ее сейчас отец – поскорее запер бы в орех покрепче и еще сто лет не выпустил.

Впереди посветлело – вернее сказать, все пространство впереди заняла холодно блестящая поверхность воды. Но этот свет обманчив – светят здесь лунные слезы. Смарагда сделала еще несколько шагов и остановилась. Ее немедленно начало засасывать, и она, оглянувшись, встала на какую-то кочку. Опора оказалась неустойчивой – под весом Смарагды закачалась. Нога соскользнула в жижу, из-под грязи оскалился череп. Еще, значит, какой-то нечастный, кого не взяли на ладью…

Глубоко вдохнув, Смарагда закричала:

– Стииикс! Сын Понтарха, господин Смород-реки! Выйди ко мне! Стииикс!

Она замолчала, вслушиваясь. Стоны и вздохи, звучавшие вокруг все время пути, усилились, потревоженные ее громким голосом. По воде пошла рябь, полетели клочья белого тумана. Смарагда сдержала желание попятиться. Очень может быть, что из черной воды сейчас вынырнет чудовищный змей, расположенный закусить молодой резвой белкой, но два шага прочь ее не спасут.

И змей показался… Сначала Смарагда увидела вдали огонек. Он медленно приближался по течению реки, ровно и беззвучно. Зато быстрее замелькали тени вокруг, стоны и жалобные вопли усилились. Стало видно, что плывет довольно большая ладья, на высоком носу ее укреплен череп какого-то змея, а пламя горит в его раскрытой пасти. Правил в ней некто, похожий на высокий сгусток темноты, из-под черного куколя[8] видна была только длинная седая борода и белая рука, держащая весло. Худая, как кость. Смарагда старалась не смотреть в отверстие куколя – знала, что лица там нет, а поэтому нет смысла пытаться разговаривать с гребцом.

Ладья приблизилась к берегу и остановилась в нескольких шагах. Прозрачные тени, подвывая и постанывая, стеснились напротив: им нужно было на ладью, но они боялись ступить в воду. Все застыло: единственным живым казалось пламя, дрожащее в пасти змеиного черепа. Гребец шевельнул веслом. Стеная, тени по очереди стали перебираться через воду и запрыгивать в ладью. Одну из них гребец так же молча оттолкнул веслом, и та с жалобным воплем отлетела назад на берег.

Вот все, кому было надо, оказались в лодье. Гребец выжидающе обратил пустое отверстие куколя в сторону Смарагды. Он его невидимого взгляда ее обдало холодом, но стрелы в руке вспыхнули и снова ее согрели.

– Тебя не возьмут на эту ладью, дорогая, – раздался у нее за спиной тихий голос, схожий с шепотом, но четко различимый.

Смарагда обернулась. В нескольких шагах от нее стоял по колено в воде… некто, схожий с молодым мужчиной, но назвать его человеком язык бы не повернулся. Черновато-бурая кожа. Черные волосы ниже пояса, мокрыми прядями облепившие тело. Глаза – продолговатые щели, налитые сизым огнем.

– Стииикс… – выдохнула Смарагда, испытывая и ужас, и облегчение. Он был очень ей нужен, но почти так же сильно она боялась отдаться в его власть. – Помоги! Ты – единственный поток, что течет отсюда! Вынеси меня в белый свет. И поскорее. Только ты имеешь власть над временем – к тебе оно не смеет заглянуть. Мне нужно, чтобы пока я выбираюсь отсюда, время не длилось.

– Многие хотели бы остановить время только для себя, – без улыбки сказал Стикс. Он никогда не улыбался, лицо с четкими острыми чертами всегда имело напряженное, тревожное выражение. – Но раз уж наш отец велел помогать вам… Но как я тебя перенесу? В ту ладью тебе нельзя. Другой у меня нет. А если ты коснешься этой воды… то превратишься в прах, едва ступишь на живую землю.

– Что же делать? – Смарагда заломила руки, по-прежнему сжимая в кулаке три стрелы.

Стикс задумчиво осмотрел ее, к чему-то примериваясь.

– Заверни эти золотые колючки в твое платье. Потом сожмись в комочек и закрой глаза.

Присев на корточки, Смарагда тщательно завернула три стрелы в меховой подол. Понятное дело, если вид их неприятен стражу истинного царства мертвых. Потом сжалась, будто опять хотела влезть в орех, и крепко зажмурилась. Лучше не спрашивать, как Стикс собирается ее увезти. Это тебе не землянику в роще собирать. С ромашками. Приятных способов тут нет…

Она правильно сделала, что не стала смотреть. Стикс опустил руки, прижал их к обнаженному телу – и вдруг на его месте оказался огромный змей, совершенно черный, без блеска чешуи. Только узкие глаза сияли тем же сизым огнем. Без малейшего звука змей двинулся по топкому берегу к сжавшейся в комок девушке-белке, раскрыл огромную пасть – будто пещеру, снабженную острыми, загнутыми назад зубами…

Если бы Смарагда увидела это, то ее бы охотно приняли в ладью перевозчика мертвых, ибо ее сердце разорвалось бы от ужаса.

Огромный змей принял ее в пасть, опустился в черную воду и стремительно заскользил по реке. Его длинное тело полностью растворилось в черной воде, только голову он держал высоко поднятой, и сизым огнем горели глаза среди мрака последней реки.

Теснота распахнулась, рыжий меховой клубок выкатился на что-то неровное. На Смарагду обрушился свежий, теплый, душистый воздух. Он показался ей душистым, хотя на самом деле здесь пахло лишь речной тиной, влажным мхом и немного смолистой хвоей. Жадно вдыхая, открыть глаза и распрямиться она сразу не решилась. Пошарила свободной рукой перед собой: редкая жесткая трава, мокрый песок, обломки ракушек…

– Вставай! – раздался над ней негромкий, четкий шепот.

Смарагда открыла глаза и огляделась, приподняв голову. Она лежала на боку, поджав ноги и оберегая завернутые в платье стрелы, вокруг был туман, но сквозь него просвечивал вполне обычный хвойный лес.

– Дальше мне нельзя, – добавил глухой голос позади нее.

Встав на колени, Смарагда обернулась. Все тело затекло, пока она сидела, сжавшись в комок… лучше не думать где. Позади нее стоял на песке обнаженный юноша с черновато-бурой кожей, длинными черными волосами, прилипшими к мокрому телу, с сизыми щелями глаз.

Смарагда поднялась и огляделась. Стрелы она снова прижала к груди.

– Где мы?

Ее собственный голос прозвучал как сиплый шепот.

– На границе моих владений. Вон там – Меандр. – Стикс показал на лес в тумане. – Ты легко туда доберешься.

Смарагда оглядела берег. Прямо от мускулистых человеческих ног юноши начинался и уходил в темную воду длинный широкий след вроде борозды, как будто там проползло нечто могучее, но вовсе не имеющее ног…

– Сп-пасибо тебе, Стикс, – прошептала она, жалея, что не может никак его отблагодарить.

Нет и не может быть у нее ничего такого, что для подобного существа имело бы ценность.

Стикс помолчал, подбирая ответ. Потом слегка взмахнул рукой и бросил:

– Увидимся.

Кивнул и попятился к воде. Вошел в нее по колено, еще раз оглянулся на Смарагду и исчез – растаял в облачках тумана над черной водой.

Смарагду передернуло. В устах Стикса это обычное прощальное приветствие имело необычный и жуткий смысл. Его можно счесть почти проклятьем. Но разве он сказал что-то новое? Да, ни одно существо кода-то родившееся и потому живое, не избежит смерти. Значит, и она когда-нибудь снова увидится со Стиксом. Но, хотя он был по-своему не менее хорош, чем прочие сыновья Понтарха, она надеялась, что эта встреча состоится еще не скоро.

Свободной рукой отряхнув платье, Смарагда побежала по песку к туманному лесу.

Когда впереди открылось море, серо-голубой конь направился к берегу. Смарагда мешком повалилась на песок. Три золотые стрелы были крепко обвязаны прядью ее собственных волос и заткнуты за пазуху, а руки ей требовались, чтобы держаться за гриву.

Она застонала, а позади нее раздался смех.

– Хорошо пробежались!

Смарагда с трудом развернулась. Меандр уже сбросил лошадиный облик и вернул человеческий. Он был куда больше Стикса похож на человека – почти обычный смуглый парень с черными волосами и синими глазами. Только крупноват он для человека, и зубы в улыбке слишком острые.

– Дальше я тебя не повезу. Но скажу, кто тебе нужен. Это Истр – он течет именно там, куда ты направляешься.

– Спасибо тебе, Меандр… – простонала Смарагда. – Но еще немного… и для меня самым подходящим спутником будет опять твой брат Стикс… Чтобы проводил до той ладьи…

– Не говори так, – ласково сказал Меандр, бросаясь рядом с ней на песок. – Ты ведь не обычная девушка. Ты была неутомима, когда пела и плясала на пирах, чтобы повеселить солнечного князя Гвидона. Неужели ты устанешь теперь, когда должна спасти его владения, а может, и жизнь?

Смуглой рукой он ласково провел по ее длинным, мокрым, спутанным волосам.

Смарагда села, поправила стрелы, торчащие из-под платья на груди.

– Говоришь, Истр?

С трудом поднявшись, она подковыляла к морю, зашла в воду и закричала:

– Истр! Сын Понтарха! Выйди, покажись! Ты мне очень нужен!

Огромная волна полетела ей навстречу, шириной в половину моря. Взвизгнув, Смарагда кинулась на берег и наткнулась на смеющегося Меандра; он поймал ее в объятия и мягко толкнул назад. И она обнаружила себя в объятиях уже нового морского витязя. Истр был похож на Стримона: столь же длинные волосы, светлые, но с золотистым отливом, глаза голубые. Черты лица крупные, нос с горбинкой, на шее путаница серебряных цепей.

– Кто эта красотка? – звучным низким голосом спросил он.

Смарагда оттолкнулась от его широкой груди; запах моря был таким сильным, словно она лежит в полосе прибоя. В густых волосах Истра била хвостом запутавшаяся рыбка.

– Истр… – Смарагда молитвенно сложила руки. – Помоги мне! Отнеси меня к царству славного царя Салтана! Это дело его жизни и смерти, и я очень тороплюсь.

– Очень торопишься? – Истр окинул ее взглядом. – Тогда придется сделать так… Пошли.

Он направился прямо в море, знаком пригласив ее за собой. Они зашли по колено, а потом Истр опустился в воду… и принял облик серебристого дельфина.

– Садись на него! – посоветовал с берега Меандр, смеясь. – Так будет всего быстрее.

– Мне нужно на тебя сесть? – уточнила Смарагда.

Сюда, к морю, она уже ехала верхом на Меандре, но тот хотя бы принял вид коня, а не огромной рыбы!

Дельфин шевельнул хвостом. Смарагда убедилась, что прядь не распустилась и золотые стрелы привязаны к ней надежно, а потом вскочила на спину дельфину и села верхом.

«Да я же в воду соскользну!» – успела подумать она, ощущая, как дельфин двинулся вперед и песчаное дно исчезло из-под ног. Море стремительно ринулось ей навстречу; Смарагда склонилась, легла лицом вниз на спину дельфина, крепко обвила его и руками, и ногами. Ее окатила соленая вода, и она зажмурилась. По сравнению в этим путешествие в пасти змея-Стикса было почти уютным, но… Сейчас главное – быстрота.

– Матушка, прости! – Гвидон почтительно, но решительно высвободился из объятий Елены. – Не время мне пока отдыхать и радоваться. Надобно мне их догнать. Сейчас они где-то близко, а то ищи потом опять за тридевять земель.

Сын и родители стояли за воротами Деметрия-града, а вокруг них кричала восторженная толпа. Горожане наводнили крепостную стену, крыши, деревья поблизости были заняты народом. Все кричали, бросали в воздух шапки. Звонили колокола, хотя и потише. Смолк набат – он сделал свое дело, вызвал подмогу. Рыдали прихожане Святого Георгия – в белом свете они наконец обрели обычный человеческий вид, избавились от свиных рыл. Ясное солнце ранней осени золотило желтеющую листву, горело на куполах городских церквей, а сквозь распахнутые ворота было видно, как отвечает им таким же жаром белокаменный богатырь – Георгий-со-Змеем.

– Да и мне пока пировать не время, – согласился Салтан. – Зензевей-то еще здесь. Придется нам с ним переведаться. Пойдем, Евсевий, расскажешь мне, что и как у нас с войском, что у Зензевея?

Втроем с Никанором они ушли во дворец обсуждать неотложные ратные дела, а Гвидон снова сел на коня и выехал за ворота. Васька Буйной, еще изумленный знакомством с царевичем – тем самым, кого три года назад засунули в бочку грудным младенцем, а теперь он уже ровесник самому Ваське! – предложил поддержать его стрельцами и пищалями, но Гвидон отказался: оружие, способное поразить Тарха, уже было у него в руке.

Всадник поскакал к морю, а людские толпы бежали за ним следом, махали шапками, кричали со стены, глядя, как удаляется бьющий на ветру лепесток его красного плаща.

Гвидон мчался, внимательно оглядывая сжатые поля, еще зеленые луговины, рощи, землю и небо. Тарха и Кикниду совсем недавно видели в облике птиц, но сейчас они могут быть кем угодно. Тарха нужно избыть во что бы то ни стало. Ясно вспомнилось и сошлось концами все, что Гвидон за это путешествие узнал о собственной судьбе, прошлой и будущей, и о ее связи с судьбой Тарха. Если отпустить сына змееногой, тот все равно попытается завладеть белым светом, рано или поздно. А если откажется от этой попытки, то сами белый свет и темный поменяются местами, и они оба окажутся там, где суждено: Гвидон – внизу, а Тарх – вверху. С кем останется Кикнида… Ее предательство жгло душу, Гвидон не хотел больше никогда ее видеть и о ней слышать, но не мог поручиться, что если она сейчас предстанет перед ним, зарыдает, станет ломать руки, клясться в любви, как в тот день в хрустальном тереме, – что он не даст слабины и не простит ее. Ведь Кикнида – это он сам, юный витязь, его былое счастье в Лебедин-граде. Слишком велико искушение вернуть счастливое прошлое, закрыв глаза на все, что ему противоречит. Но ведь сам Гвидон – уже не тот отрок, что брел по пустому песчаному берегу с детским луком из дубовой ветки и шелкового шнурка. Он обрел истинную силу и больше не будет игрушкой в руках чародейки…

Мелькнуло лежащее на дороге орлиное перо. Потом еще одно, потом несколько, а рядом с ними – пятна свежей крови. Тарх пролетал здесь, роняя перья и кровь из раненого крыла; значит, он теряет силы и снижается.

Вот и море засияло неоглядной голубизной впереди. Гвидон проскакал через редкий сосновый бор, отмечая пятна свежей крови на песке, вырвался к взморью.

Опоздал! Ладья с орлиной головой на носу уже отошла от берега на два-три полета стрелы. Был поднят парус, а на носу ладьи стояла она – женщина в белом платье с широкими, как крылья, рукавами. Подняв руки, она махала ими, и парус надувался, хотя вокруг себя Гвидон ощущал самый слабый ветер. Ее черные косы змеями вились перед ее лицом, будто хотели улететь раньше хозяйки.

Вскрикнув, Гвидон погнал коня к полосе прибоя. На седле у него был лук и полный колчан стрел – подарок кузнеца Власия из Лебедин-града. Не сходя с коня, Гвидон выстрелили раз, другой, но все стрелы падали в воду, не достав до ладьи.

Его заметили. В ладье поднялось что-то огромное, темное. Тарх все еще хранил облик человека, но выглядел жутко: одежда на нем сгорела в осадной башне, он почернел от копоти, только глаза горели багровым, да блестела на могучем плече красная кровавая рана от пищальной пули. Видно, в облике орла он оказался более уязвим для огненного боя, его рана и помешала им улететь.

– Ты волна моя, волна! – страстно закричал Гвидон. – Стань пред судном как стена! Придержи ладейный бег – выбрось их назад на брег!

Он взмахнул мечом – и ветер усилился, но теперь он задул от моря к берегу. Парус заполоскало, ладья чуть не опрокинулась, но Кикнида еще сильнее замахала рукавами. Ветры носились туда-сюда, простую ладью они давно бы уже опрокинули и утопили, но эта, раскачиваясь с боку на бок, черпая воду, крутясь на месте, держалась на волнах. А волны ярились, разозленные сопротивлением и чужим колдовством; они плескались все выше, ладья подпрыгивала на высоту собственной мачты. Ветер с моря доносил до Гвидона обрывки голоса – Кикнида упорно продолжала заклинать. Ладью то тянуло к берегу, то рывком толкало назад в море. Гвидон в нетерпении гонял коня вдоль полосы прибоя туда-сюда, не в силах дождаться, когда враги окажутся на расстоянии вытянутой руки с мечом.

– Ты волна моя, волна… – повторял он, то требовательно, то с мольбой.

В мыслях проносилось все, что он пережил за последнее время, все места и случаи, что давали ему новые знания и силы. Неужели все было зря? Уйди сейчас Тарх, да с Кикнидой – Гвидону и всему свету белому не знать покоя.

Гвидон глянул в море – и охнул, конь попятился. От горизонта шла огромная волна – высотой чуть ли не до неба, шириной сколько хватало глаз. Борьба Гвидона и Кикниды не на шутку разозлила стихии, сам Понтарх решил вмешаться. У Гвидона оборвалось сердце – если эта волна достигнет берега, она снесет и ладью, и его с конем, и сосновый бор, и хорошо если высокие стены Деметрий-града ее сдержат.

Но вот волна понизилась, и стало видно, что в середине ее мчится исполин с синевато-серой кожей, с буйными белыми волосами, весь опутанные золотыми цепями и браслетами. Глаза Морского Царя горели сизым огнем, а сидел он… на огромном белом олене с ветвистыми золотыми рогами. По бокам Понтарха мчались на белых морских коньках его сыновья – все те тридцать, кого Гвидон когда-то видел в морской страже, но теперь они были в истинном своем облике – с рыбьими хвостами, играющими всеми цветами глубин.

Порывы ветра от приближения Понтарха так усилились, что ладья легла на бок, мачтой к самой воде. Кикнида перестала заклинать, уцепилась за мачту… и над водой вспорхнула птица-лебедь. Она все-таки упала вводу и побоялась утонуть.

Но где Тарх? Его Гвидон не мог рассмотреть и надеялся, что каменный великан просто пойдет ко дну из опрокинутой ладьи.

И тут белый олень Понтарх наклонил голову, подцепил ладью концом золотого рога и мощным броском швырнул на берег.

Пушечным ядром ладья пролетела над ближним краем моря и днищем вверх упала на песок среди скал, на два полета стрелы от берега.

– Спасибо тебе, Понтарх! – закричал Гвидон и погнал коня к упавшей ладье.

Он еще не успел к ней приблизиться, как ладья дрогнула, приподнялась… и стала разваливаться. Во все стороны полетели обломки досок. Что-то огромное, темное поднялось с песка, и разломанная ладья сидела у него на вершине, как шляпка исполинского гриба.

Гвидон придержал коня – он понял. Тарх не утонул, он был на ладье и теперь принимал свой истинный облик. В треске дерева и вое ветра, в шуме яростных волн перед Гвидоном воздвигся князь волотов – в пять раз выше человеческого роста.

Белая лебедь пала с небес, и по песку покатилась женщина. Гвидон заметил ее лишь мельком: у Кикниды не было времени создавать себе роскошный царский наряд, в каких он всегда ее видел, на ней было что-то вроде рваного платья из лебединых перьев, оставлявшего на виду руки и ноги. Растрепанные косы стали еще длиннее, в ее собственный рост, и вились вокруг головы, как живые.

Не стоило терять времени. Гвидон справился с испуганным конем и послал его вперед.

Волот отбросил остатки ладьи, будто гнилой гриб, и встал, расставив ноги. Тело его закаменело, черты лица огрубели, руки стали толщиной с деревья. Он рычал, и его рык заглушал даже рев моря. Гвидон мчался к нему, держа меч наготове. Волот подхватил огромный камень, поднял над головой и швырнул в скачущего к нему человека…

И желанная страна вот уж издали видна… Смарагда боялась выпрямиться, выпустить гладкие, скользкие бока дельфина-Истра, которые обвивала онемевшими руками, и лишь мельком видела, как вырастают на горизонте невысокие зеленые горы. А море бурлило все сильнее, ее заливало волнами, она промокла насквозь, но это ее не заботило. Только бы не свалиться! Не потерять золотые стрелы! Канут они на дно – все три тысячи Понтарховый сыновей будут год искать!

Вдруг дельфин выпрыгнул из воды и полетел! Испуганная Смарагда подняла голову – и увидела сразу слишком много. Понтарха верхом на белом олене с золотыми рогами. Десятки морских витязей. Огромную живую скалу на берегу, а рядом с ней – красно-бело-золотую звездочку.

В этот самый миг живая скала швырнула в звездочку камень. Тут же полет дельфина кончился, он опять погрузился в воду. Потом снова прыгнул, Смарагда глянула сквозь текущую по лицу воду – всадник на белом коне преследовал каменного гиганта, а тот пятился к скалам, отыскивая новый метательный снаряд.

Живым пушечным ядром пролетев над волнами, дельфин-Истр упал в воду, стрелой пронесся остаток расстояния до берега, вылетел на песок. Смарагда сорвалась с его спины и покатилась по камешкам… и мир отчаянно закружился вокруг нее.

– Больше не могу! – хрипло выкрикнул Истр. – Загоняла ты меня, подруга!

Он лежал в самой полосе прибоя: человеческая половина тела на песке, рыбья – в воде. Длинные золотые волосы разметались, как лучи, широкая грудь тяжело и часто вздымалась – гонка отняла все силы даже у столь могучего существа.

А в трех шагах дальше к берегу… на песке распростерлась белка. Рыжая, насквозь мокрая, она лежала мордой вниз и не шевелилась.

– Вставай, красавица! – Истр подполз к ней, волоча по песку изумрудный блестящий хвост. – Извини – держал тебя, сколько мог, стала бы ты белкой в море, утонула бы на раз-два. Ну, вставай! Не зря же мы сюда с самого края света белого неслись!

Он взял белку в руки; в его крупных ладонях она казалась рыжей мышью. Истр подул на нее. Белка села, взялась передними лапами за морду.

– Очнись скорее! – торопил Истр. – Там витязю твоему туго приходится.

Белка подняла голову. Всадник мчался по берегу, преследуя волота, а тот выламывал кусок из прибрежной скалы, явно намеренный его швырнуть.

Белка соскочила с ладони Истра и схватила три стрелы с мокрого песка. Унести все три сразу ей было не по силам; она схватила одну в зубы и широкими прыжками помчалась к сражающимся.

Гвидон погонял коня, пытаясь приблизиться к волоту на длину меча раньше, чем тот выломает и швырнет в него скалу. Первый камень он встретил мечом; ни один простой клинок не пережил бы такой встречи, но от удара Акритовым мечом камень разлетелся в осколки. Но сам Гвидон оставался уязвим, как простой человек; попади в него тот обломок скалы, мокрое место останется.

И вдруг прямо на шею коню откуда-то внизу вскочило нечто маленькое, рыжее. Гвидон изумленно вскрикнул: за гриву всеми лапами цеплялась белка, а в зубах у нее была зажата золотая стрела. Гвидон придержал коня, одной рукой взялся за стрелу. Белка выпустила ее из зубов и сердито зацокала.

– См… Смарагда! – охнул Гвидон. – Это ты! Ты нас нашла!

«Нечего рассусоливать, давай стреляй!» – ясно разобрал он в ответном цоконье.

Тарх уже поднимал обломок скалы, натужив свои исполинские мышцы. Гвидон схватился за лук, висящий у седла, а белка спрыгнула с шеи коня и пропала.

Тарх вскинул обломок скалы над головой; Гвидон нацелил лук. Золотой наконечник смотрел прямо в грудь волоту. Мельком вспомнился поединок в Волотовы горах, те обманные стрелы…

Волот метнул скалу, в тот же миг солнечная стрела сорвалась с тетивы. На полпути они встретились; раздался грохот, скала разлетелась множеством осколков. Град камней осыпал Гвидона; конь дернулся, споткнулся, всадник вылетел и прокатился по песку. Тут же встал, в азарте не замечая боли ушибов, и спешно схватил лук.

Шагнув назад, волот оглянулся, примериваясь к другой скале. Иного противника он просто затоптал бы, но у Гвидона оставался в руке Акритов меч, и Тарху хватало ума не подходить близко.

Вдруг Гвидон увидел неподалеку Кикниду. В куцем платье из перьев, с вьющимися длинными косами, она казалось совсем другим существом: незнакомым, чуждым, жутким. Вся истинная ее суть, до того прикрытая белыми одеждами и сладкими речами, выступила на поверхность. Она была разгневана и испугана, глаза ее горели, протянутые руки плели из ветра чары.

– Кикнида! – закричал Гвидон. – Уходи отсюда! Я тебе смерти не желаю, только уходи! И город мой верни!

– Не отдам! – яростно, непримиримо отвечала она. – Это мой город! Тебе эта рыжая дура еще камушков нагрызет!

– Отдай, говорю! Мой город… это я сам! Я тебе его не уступлю!

– Это я не уступлю! Я только ради него к тебе и вышла! Отдать – кем я буду?

Что-то вдруг вцепилось сзади в одежду Гвидона; он резко развернулся, и на плечо ему вскочила тяжело дышащая белка с еще одной золотой стрелой в зубах.

– Ох ты милая! – обрадовался он. – Ты не одну принесла!

Накладывая стрелу на тетиву, он взглянул на Тарха. Тот все качал скалу, та трещала, но не отламывалась. Гвидон поднял лук.

– Не смей! – взвизгнула Кикнида.

Не слушая, Гвидон прицелился. По такой огромной цели промахнуться было сложно. На него вдруг пала лебедь – пыталась ударить его крыльями по голове, чтобы помешать выстрелить. Но всего на полвздоха раньше Гвидон спустил стрелу – и она пронзила лебедь.

Раздался истошный крик. Птица упала наземь; в крыле торчала стрела, белые перья усеяли песок вокруг.

Гвидон охнул и отшатнулся. Стрелять в Кикниду он не хотел. Она слабо пошевелилась, и он заколебался, не попытаться ли ей помочь… Но тут раздался яростный рев волота – он тоже увидел пронзенную стрелой лебедь.

Тарх сделал широкий шаг; тень его упала на Гвидона. Безотчетно Гвидон отшатнулся на несколько шагов и тут же понял свою ошибку – Акритов меч остался лежать на том месте, где он стрелял, ему ведь были нужны две руки свободными. Тарх протянул каменные руки, поднял с песка неподвижную лебедь. Попытался вынуть стрелу, но с яростным шипением одернул руку – сила солнца обожгла камень.

Кто-то яростно задергал Гвидона за край плаща. Он обернулся: позади него стояла на задних лапах белка. Одной передней лапой она дергала его за плащ, в другой держала третью золотую стрелу. Зверюшка тяжело дышала, ее шатало, и вид она имела такой, будто упадет, если выпустит плащ.

Сердитое цоканье пробудило Гвидона от оцепенения. Он взял стрелу, наложил… и пустил в широкую каменную грудь.

Стрела почертила по воздуху золотой след и ударила. Раздался звон, раскатился по всему берегу, и разом улеглись волны.

Волот застыл на самой границе воды и земли. Гвидон попятился, ожидая, что тот сейчас обрушится лавиной обломков, но нет. Волот, чуть согнувшись, замер в неподвижности – навсегда, обратился в высокую бурую скалу. Жизнь покинула исполинское тело, красный пламень в глазах погас, да и само лицо обернулось выступами и трещинами на верхней части склона.

И пока Гвидон в оцепенении смотрел на скалу, вновь раздался жалобный крик, и на макушке скалы показалась лебедь. Она волочила одно крыло, а второе простирала к морю, прося пощады.

Вдруг осознав, что остался без сил, Гвидон мешком осел на песок. Оглянулся: рядом с ним лежала белка, разбросав в стороны все четыре лапы, и на мордочке ее отражалось полное изнеможение.

Гвидон глянул на море. Понтарх исчез, только его сыновья и дочери еще качались на волнах, наблюдая, чем дело кончится. Но вот они помахали ему и нырнули – мелькнули голубые, изумрудные, серебристые хвосты с широким плавником и пропали в подобревших волнах.

Остался из них только один – Стримон. Высоко подпрыгнув над волнами, он указал Гвидону на горизонт.

Где-то там, далеко-далеко, над ясным солнечным морем вставало высокое золотистое зарево. Ничего другого нельзя было рассмотреть, но Гвидон сразу понял, что это такое.

Лебедин-град вернулся в белый свет.

Возвратившись в Деметрий-град, Гвидон повалился на постель и заснул, едва сняв доспехи. Сапоги с него стягивали уже со спящего. Рядом с ним, свернувшись клубочком, спала рыжая белка. Жители Деметрия-града бегали на берег – смотреть Волотову скалу, которой еще вчера там не было. При появлении людей с вершины скалы поднималась белая лебедь и начинала кружить, но не улетала ни к берегу, ни к морю. В крике ее слышалась горькая жалоба, но даже при виде Салтана и Елены она больше не обернулась девой. Сможет ли? Или удар солнечной стрелы навек лишил ее способности принимать человеческий облик? А стрела, как говорили, осталась лежать на вершине скалы, но только само Солнце теперь и сможет забрать ее оттуда.

После прибытия царь Салтан немедленно стал готовить городское войско к бою, чтобы прогнать от стен Зензевееву рать. Но на другое же утро от Зензевея прибыли послы – король просил мира. Он довольно видел – явление храма из озера, всадника, который косил его людей, будто косой траву, и сжег осадную башню одним ударом меча, да и поединок с волотом ему не остался неизвестен. Салтан пригласил Зензевея в город и принял у себя в палатах. Зензевей, которого Елена увидела впервые, оказался рослым мускулистым бородачом средних лет, очень широкоплечим, похожим на медведя.

Салтан ждал его, сидя на троне, в золотом царском платье и в венце. На золоченом кресле чуть ниже сидела Елена, уже без страха, лишь с любопытством рассматривая того, кто хотел стать ее новым мужем.

– Почему я снова тебя здесь вижу, Зензевей? – обратился к нему Салтан. – Ведь и года не прошло… а, да! И трех лет не прошло, как мы с тобой заключили мир и обязались не посягать на владения друг друга. – Он взмахнул грамотой с печатями. – Или это не твоя рука? Не твоя печать?

– Прости, царь Салтан, – пробасил Зензевей. – Я не нарушил бы нашего уговора, не взял бы назад слова, но мне принесли весть, что тебя нет в живых… Мне рассказали за верное, что ты погиб за тридевять земель и твой единственный сын тоже. А раз у тебя не осталось наследников, отчего же мне было не попытаться… поправить свои дела?

– Кто сказал тебе, что я мертв?

– Год с лишним назад ко мне явилась одна дева… дивной красоты. Сказала, что она была женой твоего сына и своими глазами видела его гибель. Научила меня идти вновь на твои земли и просить в жены царицу. – Зензевей бросил исподлобья взгляд на Елену; он ее тоже увидел впервые, но мог только сожалеть, что она ему не досталась. – Обещала помощь… и помогла. На днях явилась снова и привела волотов… и один там такой здоровенный, что они втроем тащили эту башню!

Год назад! Салтан прикинул: Кикнида успела метнуться из Волотовых гор в белый свет чуть ли не в тот же день, когда они с Гвидоном объявились на берегу Забыть-реки. Еще не зная, чем кончится столкновение, постаралась подгадить противникам, чтобы Салтану стало некуда возвращаться. И пока они там озирались, Зензевей уже начал собирать новое войско.

– Как видишь, я жив, и сын мой жив, ты скоро его увидишь, если пожелаешь. Готов ли ты подтвердить мир и убраться с моей земли добром?

– Готов, царь Салтан! – Зензевей развел руками. – Обманула меня та чародейка, выходит, позор мне поделом!

Чтобы его утешить, Салтан устроил пир. Зензевей так налегал на разные кушанья, приготовленные Ироидой, и на меды стоялые, что стал клясться Салтану в вечной любви и дружбе.

– Не хочешь ли и впрямь со мной в родство вступить? – улыбнулся Салтан, вспомнив еще кое-какие незавершенные дела. – У моей царица есть две сестры-девицы, не хочешь ли посвататься?

– А ну-ка, дай взглянуть. Где они?

Елена подозвала сестер. Варвара с Ироидой были хороши: в белых шелковых сорочках с рукавами необъятной ширины, собранных складками к узорному шелковому опястью, одна в лиловом цветастом сарафане, другая в зеленом, в одинаковых душегреях золотой парчи, с многорядными жемчужными ожерельями, с шитыми золотом венцами, с лентами в косах. Оба глаза у каждой были теперь здоровы, и они, румяные и довольные, хоть и не могли сравниться с Еленой, выглядели вполне достойными ее сестрами.

– Вот это Варвара Диевна, это Ироида. – Салтан показал на ту и другую, и девицы скромно потупились. – Если которая тебе по нраву придется, а ты ей, ту и отдам за тебя.

Зензевей застал, переводя взгляд с рослой, плотной, крутобедрой Варвары на тонкую, худощавую Ироиду.

– А как же я? – вдруг раздался озадаченный голос. – Царь-батюшка! Как же мы? Ироида…

К трону подошел растерянный Васька Буйной в нарядном кафтане, растерянно ероша свои густые светлые кудри.

– А ты, Васька, чего ищешь? – удивился Салтан.

– Так вот… невесту мою! – Васька показал на Ироиду. – Мы уж сговорились с ней, только тебя и ждали… для законного решенья… Ироидушка, ведь правда? Неужели ты меня покинешь теперь, коли к тебе король сватается?

– Сговорились? – изумилась Елена. – Когда же? Ироида? Это правда?

– Правда, Еленушка, – потупясь, с довольным видом призналась Ироида. – Мы с Васенькой друг друга любим… уже три месяца и восемь дней.

– Я неволить никого не стану! – сказал Салтан. – Если держишь слово, то выходи за Ваську.

– Я слову своему верна буду! – Ироида устремила на Ваську трепетный взор. – Пусть король на меня зла не держит – я мужа себе избрала!

– А я и не держу! – заявил Зензевей. – Мне и по годам, и по комплектности… сударыня Варвара лучше в пару встанет! Пойдешь ли за меня, сударыня Варвара?

Варвара, заливаясь румянцем, потянула ему руку. Довольный Зензевей взял ее и звонко чмокнул невесту в круглую щеку.

Во дворце и в городе продолжалось ликованье. На площадь выкатывали бочки меда и пива, звонили колокола, а Гвидон все спал и спал. Сон его продолжался трое суток кряду. Салтан и Елена часто заглядывали к нему, тревожась, но их сын после богатырской битвы спал богатырским сном, и никакой шум вокруг не мог его разбудить.

Может, он проспал бы и дольше, если бы на третий день не проснулась белка. Она потянулась, раскинув в стороны лапы, широко зевнула, протерла кулачками глаза. Посмотрела на сопящего Гвидона. Огляделась, перебралась на столик возле постели и долго пила воду из широкой серебряной чаши. Посидела, потом прыгнула Гвидону на грудь и пушистым кончиком хвоста пощекотала ему в носу. Гвидон глубоко вдохнул. Белка пощекотала еще раз. Тогда он чихнул – и от чиха богатырского белка улетела на другой край постели.

– Эх… – Гвидон сел и раскинул руки. – Это сколько же я спал?

Белка прыгнула снова к нему на колени и сердито зацокала.

«И еще дольше спал бы, если бы я!» – показала она, тыча себя пальчиком в грудь.

– А ну и сон же мне виделся! – Гвидон в изумлении потрепал свои спутанные кудри. – Будто еду я как бы на лодке, только не по воде, а вроде как по воздуху. А тянут ту лодку три лебеди черных. И вот я еду и смотрю: внизу поля, леса, реки вьются, одни белые другие серые, третьи черные, и как бы все туманом и сумерками укрыто. А от лодки моей по небу свет разливается, и где я проеду, там туман уходит и светлее делается. Горы внизу… огромные такие, серые… К чему бы такой сон, как по-твоему?

Белка скривила рот, постучала себя кулачком по голове и показала пальчиком за окно, на солнце. Потом показала, как оно идет по небу и спускается под землю. Потыкала в Гвидона. И еще раз постучала кулачком по голове.

– Это ты хочешь сказать… – начал соображать он, – я во сне… вроде как солнцем в Подземье ездил?

Белка кивнула и еще раз потыкала в солнце за окном, напоминая о былом уговоре.

– Хорошо хоть ты разбудила меня. А то так и ездил бы. Спасибо, Милитриса Кир… – по привычке начал Гвидон, поглаживая ее по гладкой мягкой спинке…

И тут белка подпрыгнула и маленьким кулачком засветила ему в глаз.

– Ой! – Гвидон откинулся назад. – Ты сбесилась! Да, да, я помню! Смарагда… Тилгановна ты! Я с тех пор как узнал, тебя белкой и не видел.

«А о время битвы с Тархом ты меня не заметил!» – подумала белка, но только погрозила кулачком.

Вошли Салтан с Еленой: слуги из-за двери услышали, что царевич проснулся и даже с кем-то разговаривает. Начались объятия и всякие поздравления. Гвидон узнал, что волот так и стоит скалой, лебедь вьется над ним, улететь, похоже, не может, зато с Зензевеем мир, и он еще не увел войско только потому, что идет спешная подготовка к его свадьбе с Варварой.

– Вот только как нам со Смарагдой быть! – Гвидон кивнул на белку, которая в это время сидела у Салтана на коленях. – Неужели она теперь навсегда такая? Не бывать ей больше человеком?

– А ты попробуй ее поцеловать, – посоветовал Салтан.

– Помогает?

– Иногда – помогает. – Салтан протянул ему зверюшку.

Смарагда выглядела нахохленной, тем не менее Гвидон с чувством чмокнул ее в мордочку.

Ничего не произошло.

– Хм… Дай я попробую.

Помня, что у него получилось, и даже дважды, Салтан поцеловал белку – и тоже без толку. Смарагда развела лапами – дескать, ничего не выйдет.

– Видать, этот способ только в темном свете работает! – Салтан тоже развел руками.

– Да уж ты, я думаю, в темном свете чудес повидал! – намекнула Елена.

– Меня лесовухой соблазняли, но не поддался я! Как же быть, дорогая моя? – Салтан наклонился к ней. – Неужели ты теперь навсегда белкой останешься?

Белка глубоко вздохнула – ох доля моя, долюшка! – и вытащила у Елены платок из верхнего рукава. Встала на задние лапы, взмахнула платочком, крутанулась на мраморном столике и запела:

Закончив, белка притопнула и бросила платком в Гвидона.

– Она этим что-то хочет сказать, – улыбнулась Елена.

– Я догадываюсь, что она хочет сказать! Твоя мать закляла тебя быть белкой, пока ты не выйдешь замуж, так? – обратился к Смарагде Салтан.

Та кивнула. Обрисовала лапами в воздухе что-то огромное, напыжилась и грозно оскалила зубы.

– Ты назначалась Тарху в невесты, чтобы с ним жить в белом свете, так?

Бела кивнула, потом вытянулась, прижала лапы к туловищу, выпучила глаза и застыла.

– Но он окаменел, и ты осталась без жениха?

Белка снова взяла платочек и показала вид, что утирает горькие слезы. Только в горе ее никто не поверил.

– Ну, я только один выход вижу. – Салтан устремил взгляд на Гвидона. – Без Смарагды мы с тобой солнечных стрел не добыли бы, теперь обязаны ей за добро отплатить, человеком сделаться помочь. Один из нас должен на ней жениться. Я уже женат. – Он взглянул на Елену. – Остаешься ты.

Гвидон посмотрел на белку. Вспомнил лебедь на вершине скалы… разгневанную женщину в платье из перьев, чьи косы вились по ветру черными змеями… Один раз он уже обманулся притворной милостью чародейки, ее якобы бескорыстными волшебными дарами. Но Смарагда помогла ему самому одержать победы, плодов которых у него никто уже не отнимет. Поначалу он не верил, что Кикнида способна его предать, но теперь точно знал, которая из двух дочерей Медоусы на самом деле на его стороне.

– Свет ты мой, Смарагда Тилгановна! – Гвидон протянул белке руку. – Изволишь ли быть княгиней моей и вместе со мной на нашем острове править?

Белка скрестила лапки на груди, отвернулась, подумала, подергала носом… потом повернулась и вложила маленькую лапку в руку своего богатыря.

– Я сошью ей на свадьбу крошечный такой сарафанчик из красной парчи! – в восторге прошептала Елена.

Пока царица шила сарафанчик, царь объяснялся с епископом Памфилом. Тот поначалу не соглашался венчать царевича с белкой – где же это видано! – но Салтан напомнил, что один из его предков венчался с лягушкой и из нее потом вышла вполне пристойная царица.

Свадьба Гвидон назначена была первой из трех. В собор набилось столько народу, что едва дышали: всем хотелось увидеть, как князева жена-белка превратится в человека. Жених держал венчальную свечу, рядом с ним стоял высокий золоченый подсвечник, а белка в красном парчовом сарафанчике сидела на чаше подсвечника и тоже держала обеими лапами тонкую горящую свечу. Когда пришло время надевать кольцо невесте, белка просунула в него всю лапку. Начался обмен кольцами: один раз… другой… На третий раз она просунула в огромное для нее кольцо только один тонкий пальчик.

Мелькнула яркая вспышка света – и рядом с Гвидоном оказалась девушка с длинными рыжими волосами. Дружный крик взлетел под купол. В первый миг показалось, что девушка только в рыжие волосы и одета; сарафанчик белки разлетелся на лоскуты и упал на ковер. Но тут же на невесте оказалось короткое платьице из рыжего меха. Однако не все успели даже заметить это соблазнительное зрелище: Варвара, ждавшая рядом наготове, тут же завернула Смарагду в накидку, окутавшую ее с головы до пят. Салтан, помнивший ее прежние превращения, знал, чего нужно ждать. В таком виде Смарагда завершила обряд, а на свадебном пиру предстала уже в царском платье золотой парчи, густо расшитом золотым шнуром, жемчугом, красными и зелеными самоцветами. Но еще ярче камней сияли ее изумрудные глаза.

Боярские дочки в цветных сарафанах и жемчужных венцах плясали в столовой палате и пели:

Гвидон обернулся к новобрачной и подмигнул: помню, как ты… Она тихонько пихнула его под столом и стала поводить плечами, словно приплясывать сидя, слушая, как другие поют:

Палили с пристани пушки, когда флот царя Салтана привез на остров князя Гвидона с молодой женой. Жители всем миром высыпали встречать своего володетеля, который сходил ради них на темный свет и сумел вернуть их назад под красное солнышко. Новая царица молодая была не хуже прежней: в платье светло-зеленого атласа, затканном лиловыми цветами, в разрезы широких рукавов виднелись нижние, цвета розовой зари с жемчужными опястьями, а широкое золотое оплечье расшито изумрудами в цвет ее глаз и аметистами. Под радостные крики толпы, под колокольный звон, под целой тучей брошенных в воздух шапок князь с женой и родителями прошел от пристани к дворцу.

– Ох, хрустальный домик-то на месте! – воскликнул Салтан, обнаружив блестящий беличий теремок под елью ровно там же, где увидел его впервые.

Четверо караульных стрельцов стояли навытяжку, с бердышами на плечах, а перед ними – дьяк Афанасий в новом кафтане, во всеоружии своей должности – с чернильницей на поясе и новым гусиным пером за ухом.

– Что, дорогая, – Гвидон слегка подтолкнул супругу локтем, – может, орешков?

И подмигнул, надеясь, что при народе она не попытается дать ему в глаз.

Но государыня княгиня Смарагда Тилгановна только улыбнулась с торжеством. А потом… наклонилась, стянула с ножки парчовую туфлю, размахнулась и запустила в хрустальный дом! С громким звоном тот рассыпался на множество осколков, хрустальные звезды брызнули по всей площади.

Народ ахнул, даже Елена вскрикнула.

– Да что же ты! – охнул Гвидон. – Такое полезное было… дело. Монету лили, по свету пускали… А, ну да. – Он смерил супругу понимающим взглядом. – Ты теперь в тот теремок все равно не поместишься.

– Не нужен тебе больше теремок, милый, – нежно сказала Смарагда. – Сам ты теперь своему владению и богатство, и всяческое счастье доставишь. Это прежде ты был дитя неразумное, что умело только просить и получать все на блюдечке. Но теперь-то ты уже взрослый, славный и могучий богатырь Гвидон Салтанович!

Гвидон ухмыльнулся и поцеловал ее. Радостно кричал народ, и Солнце-князь щедро лил на них золото с высоты, довольный, что отныне хотя бы ночью может спать и не видеть во сне нескончаемый свой труд.

А из погребов уже катили бочки с пивом и медом, и все усы в городе готовились нырнуть в чаши, и пир обещал быть самым веселым. Ведь княгиня Смарагда, хоть и говорит, что ненавидит песенки, все же жить без них не может.

Санкт-Петербург, январь 2025 года.

Вещи, которые знаешь с детства, трудно оценивать критически. Но если вдруг зацепишься мыслью, то откроется много неожиданного. Итак, как я все это придумала?

Первое, что меня однажды поразило: почему во всех экранизациях пушкинской сказки и даже в живописи царя Салтана изображают зрелым мужчиной, лет сорока? У Билибина он толст и с бородой ниже колен. Но ведь царь женится в первый раз – судя по тому, что у него нет других жен и детей. А значит, в условиях традиционной культуры ему должно было быть лет 16–18. В ходе возникшего обсуждения народ стал предлагать причины, по которым зрелому мужчине понадобилась невеста: овдовел, дети умерли… Однако в тексте Пушкина царь Салтан нигде не назван вдовцом, и эти объяснения – всего лишь попытки подогнать материал под наш стереотип. Откуда стереотип взялся, понятно: типичный сказочный царь – старик. Но этот типичный сказочный царь всегда выступает в роли отца истинного героя – царевича или царевны. (Исключение, кажется, только тот царь, за которого вышла Василиса Прекрасная.) А Салтан – не отец, он сам жених, принадлежит не к старшему поколению, а к младшему. Нет никаких причин считать его зрелым мужчиной. Да и его поведение в сказке: беготня под чужими окнами, подглядывание за девками, мгновенное решение жениться прямо сейчас, а потом подчинение трем вредным бабам – указывает скорее на молодого человека, чем на зрелого.

И с невестой его то же самое: порядочная древнерусская невеста должна иметь от роду не более 16 лет. Родив ребенка, она как бы стареет сразу на 20 лет, хотя известно, что Гвидон вырос мгновенно, и его мать не успела бы постареть. Когда семья наконец воссоединилась, это была очень молодая семья: отцу и сыну лет по 20, матери – 18.

Но самая большая загадка связана с календарным сроком происходящих событий. «И роди богатыря… (считает на пальцах) мне к исходу сентября», – говорит царь невесте. Несложно вычислить, что дело происходит в конце декабря. Смотрим фильм 60-х годов: да, на дворе зима. Три взрослых бородатых мужчины – царь в золотом платье, боярин и царский опекун-старик, валяют друг друга в снегу, то есть совершают бесчинства, которые зрелым людям не дозволены ни в какое время, кроме перевернутого времени Святок. Потом мы видим трех прядущих девушек, потом две неудачницы со злобы ломают прялки. Потом мы видим святочные гуляния. В тексте: «Царь недолго собирался, в тот же вечер обвенчался».

Теперь открываем «Славянские древности». Запреты на Святках: «Особенно строго соблюдались запреты шить, вязать, крутить, вить, мотать, сновать, прясть… иначе на свет появятся увечные новорожденные дети… Супругам следовало избегать половой близости, чтобы зачатые в „бесовское“ время дети не стали вампирами».

Далее открываем календарь церковных венчаний и видим: в Святки венчание невозможно, от Рождества Христова до Богоявления.

Таким образом, герои Пушкина нарушили сразу три запрета. Невеста-пряха (и ее сестры) нарушили запрет прясть и держать в доме орудия прядения в этот период. Салтан нарушил брачный запрет: нельзя венчаться и делать детей. Именно в то время, когда детей делать нельзя, он затребовал себе богатыря,

Возможно, эта поспешность объясняется тем, что «в те поры война была» и Салтан вырвался с фронта на побывку буквально на пару дней. Тем не менее, нарушение правил хорошего не принесло: родилась как бы «неведома зверушка», царицу с сыном запечатали в бочку и пустили в море. Тут еще надо отметить, что такое бескровное убийство применялось к детям, чья священная кровь обеспечивала благополучие народа, поэтому проливать ее было нельзя. (Источником сюжета «мать и дитя в бочке» служит миф о Персее, который родился от Зевса и заключенной в башню царевны, но угрожал жизни своего деда-царя.)

Но почему все так случилось? Пушкин, живя в эпоху традиционной культуры, не мог не знать обо всех этих запретах, и тем не менее заставил девушек прясть, а царя жениться за девять месяцев до конца сентября. В тексте сказки это никак не объясняется. Можно представить следующее (если военная необходимость не требовала немедленно отъезда Салтана из дома): наилучшим временем для свадеб считался зимний промежуток между Рождественским постом и Масленицей. Допустим, молодому царю пришла пора жениться. Он знает, что после Крещения ему устроят смотрины: перед ним выстроят шеренгу из девушек и ему нужно будет каждую невесту оценить за пару секунд, чтобы выбрать любовь на всю жизнь. Вот он и производил предварительную разведку, это вполне логично. Всеобщий разгул и бесчинство Святок давал ему хорошую возможность пообщаться с девушками в неформальной обстановке. И вот он нарвался на трех девушек, которые не ходят с ряжеными, не играют в игры, а занимаются самым обыденным делом – прядут. Опрокидывают обычай, который сам опрокидывает повседневность. Если вдуматься, это должно было шокировать. В такое время они не просто пряли – они тянули нить судьбы, принимая на себя работу богини.

В результате этого странного колдовства родился Гвидон – божественное дитя, выросшее мгновенно. Таких героев в сказке много, в том числе и тот Бова-королевич, из длинной повести о котором Пушкин взял имена Салтана и Гвидона. Но Бова и прочие дети-герои рождались для того, чтобы воевать с врагами и одерживать победы. Гвидон же у Пушкина пассивен. Он только принимает дары судьбы, а сам совершил лишь те «подвиги», когда укусил своих теток в глаз, да и то в облике насекомого. Явно же он был рожден не для этого? А для чего?

Разбор возможных причин и следствий этих странностей привел к формированию сюжета, который, как мне кажется, заслуживает быть изложенным подробно.

Скажем немного о самом неоднозначном образе пушкинской сказки – бабы Бабарихи.

Статус этого персонажа у Пушкина четко не определен: она называется «сватьей» – не указано чьей, и «старой бабушкой» Гвидона. Сватьи – это вообще все родственники через чей-то брак. А слово «бабушка» в данном случае надо понимать не как родительницу отца или матери, а как повитуху. В народной традиции повитуха называлась бабкой, сам процесс ухода за роженицей и младенцем – «бабить». «Идти бабить» – помогать при родах.

И это значение выводит на аналог образа, который и так достаточно очевиден. Аналог этот – не кто иной как Баба-Яга. Научные исследования[10] показывают, что в сказках в ряде случаев Баба-Яга навязывается в повитухи рожающей царице, после чего начинает творить зло:

– подменивает чудесных детей царицы на уродливых чад своей дочери, котят, щенков;

– добивается, чтобы Иван-царевич избавился от жены и детей;

– женит Ивана-царевича на себе или своей дочери.

Вполне очевидно, что эти схемы народных сказочных сюжетов повлияли на Пушкина. Именно эти поступки и совершает Бабариха, коварная разлучница. Она не подменивает Гвидона, чудесного ребенка, щенком фактически, но совершает этот подмен в глазах Салтана, которому отправляет весть про «неведому зверюшку»; ей не удается подтолкнуть Салтана к решению избавиться от жены и ребенка, но она делает это как бы от его имени. Она не пытается женить Салтана на себе или своих дочерях, и это, кстати, лишает ее злобу мотива – чем ей-то выгодна гибель царицы? Зато сестры царицы при Бабарихе играют роль как бы ее дочерей, и даже их одноглазость, хоть и приобретенная, указывает на них как на монстров с того света. Если бы Бабариха попыталась женить Салтана на ткачихе или поварихе, стало бы окончательно ясно, чьей родней они были по сюжетной схеме.

Даже имя ее отчасти указывает на источник: Баба-Яга – Баба-риха. Назови ее Пушкин, скажем, «сватья баба Ягигиха», ситуация окончательно прояснилась бы. А так ее ничем не мотивированная злоба несколько подвисла…

Вот соображения, которые вдохновили меня на первый в моей жизни фанфик (а вообще это у меня 58-й роман). Сейчас очень популярно направление «ретеллинг», то есть пересказ старых сюжетов на новый лад, особенно русских\славянских. И это очень показательное явление: потребность в таком пересказе возникает, когда привычка к старым сюжетам сильна, но старые смыслы уже человека не удовлетворяют. Я надеюсь, что история истинного взросления Гвидона и его обретения настоящего богатырского статуса соединяет в себе и традицию, и современность.

Идея об Акритовом мече, спрятанном в церкви, основана на трех памятниках средневековой литературы. Во-первых, это византийский роман «Девгениево деяние», где отрок царского рода, Актит Девгений, совершает богатырские подвиги на охоте. Во-вторых, «Повесть о Петре и Февронии муромских», где юный князь Петр при помощи ангела находит в церкви «Агриков меч» для борьбы с летучим змеем, скорее всего, меч того самого Акрита. В-третьих, это народная «Повесть о Бове-королевиче», где герой случайно нашел меч-кладенец прямо в углу темницы, куда его заключили враги.

Автор выражает благодарность Владимирскому Михаилу Юрьевичу, кандидату исторических наук, за ценную помощь в работе над книгой.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Голбец – чулан возле печи. (Примечание автора.)

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

Куколь – капюшон.

Из книги «Ласковое словечушко» Н. П. Павперовой (Свадьбы, хороводы, прибаски, побасенки, частушки, сказки, и песни Самарского Края), Самара, 1996.

По статье А. В. Никитина, М. В. Рейли «Баба-Яга в сказках Русского Севера».