— Японцы каждый раз нас с легкостью догоняют, Вильгельм Карлович. Все же у них отрядный ход на три-четыре узла больше, чем у нас — идут на шестнадцати, тогда как мы едва тринадцать держим, и то концевые мателоты отстают, причем не только «Севастополь», но и «Полтава».

Начальник штаба 1-й Тихоокеанской эскадры контр-адмирал Матусевич скрывал раздражение, поглядывая на сидящего в вынесенном на мостик кресле командующего. Контр-адмирал Витгефт, бессменный начальник штаба наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке адмирала Алексеева, был типичным кабинетным работником, и уважением среди адмиралов и офицеров не пользовался, все его воспринимали как неизбежное, правда, пока безвредное зло. Он оказался на мостике флагманского броненосца только в результате трагичного начала войны с японцами — 31 марта на мине подорвался броненосец «Петропавловск», на котором вместе с экипажем погиб командующий флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров со всем своим штабом. И вот с этого момента все русские моряки невольно ощутили, что надежды на успешный исход противостояния с вражеским флотом у них стали таять, подобно льду, брошенному на раскаленную плиту. Или подобно каплям росы, попавшим под жгучие солнечные лучи летнего утра. Вот такое поэтическое сравнение — русские подобны холодной влаге, а «острова» недаром называют «страной восходящего солнца».

— Важна не скорость, а двенадцатидюймовые пушки броненосцев — без них прорыва бы вообще не вышло. А так сражение идет практически на равных, и у нас появились некоторые шансы, пусть и минимальные, на успех нашего почти безнадежного предприятия. Повреждения не так значимы, все корабли пока сохраняют боеспособность. Да, я считаю прорыв во Владивосток не нужным делом, даже вредным. И отнюдь не скрываю своего отношения, но над нами «высочайшая воля», а потому царский приказ надлежит нам всем безусловно исполнить.

— Так точно, ваше превосходительство, повеление государя-императора на прорыв до Владивостока у меня не вызывает сомнений.

Голос Матусевича дрогнул — он вспомнил недавнее совещание флагманов и командиров кораблей — те с редким единодушием, приведя десятки вполне разумных доводов, высказались против «авантюры», а так они обиняков называли прорыв эскадры до Владивостока. Основным лейтмотивом прозвучали несколько непреодолимой силы соображений — уход эскадры из Порт-Артура вызовет сильный упадок духа у гарнизона крепости, и ее оборона надолго не затянется, так как моряки составляли достаточно внушительную по численности его часть. И второе соображение строилось на том, что имея в составе два тихоходных броненосца с небольшой дальностью плавания, прорваться не удастся, противник получит прекрасную возможность сосредоточить против русской эскадры превосходящие силы, как в Желтом море, так и Цусимском проливе, где находятся броненосные крейсера Камимумуры. И тогда имея двенадцать кораблей линии против шести русских, решительно и спокойно использует свой двойной численный перевес, обладая при этом существенным превосходством в скорости. Остальные соображения можно было не приводить — они только больше подкрепляли эти два «опорных столпа», что были поставлены еще наместником сразу после гибели вице-адмирала Макарова с «Петропавловском». Назначенный наместником на замену погибшего комфлота, Витгефт почитал своей главной задачей не допустить дальнейших потерь. И больше не рисковать, даже при нужде, а дождаться прибытия из Владивостока вице-адмирала Безобразова — но тот не пожелал рисковать, добираясь на джонке до Порт-Артура.

Война продолжалась, однако, даже несмотря на потопление под Порт-Артуром сразу двух вражеских броненосцев, флот так и не очнулся от охватившего личный состав, особенно адмиралов и офицеров, всеобщего уныния. «Господа» предпочитали откровенно манкировать службой, благо в крепости имелись солидные запасы спиртного. К тому же продолжали «удовлетворять естественные запросы» офицеров армии и особенно флота (жалование на кораблях под Андреевским флагом не в пример больше, чем в инфантерии) два вполне респектабельных борделя, как бы с ними яростно не боролась всесильная супруга начальника Квантуна Вера Алексеевна Стессель.

Учения, постоянные выходы в море и маневры, с помощью которых погибший Макаров вдохнул веру в моряков, при Витгефте уже не проводились, если не считать ежедневные занятия на стоящих на якорях во внутренней гавани кораблях, да окончившийся конфузом выход 10 июня. Теперь даже миноносцы не шли в ночной поиск, и намного реже проводилось контрольное траление на подступах к гавани. Многие из начальства слишком быстро восприняли желание Витгефта не рисковать, и теперь сами старались не проявлять никакой инициативы, мысленно памятуя, что оная всегда несет большие риски для карьерного роста.

Матусевич, будучи начальником штаба Порт-Артурской эскадры, как нельзя лучше знал состояние дел. Если бы не категорический «высочайший приказ» выйти в море, флот продолжал бы отстаиваться в гавани, дожидаясь подхода 1-й Тихоокеанской эскадры, которая дай бог, отправится с Балтики в конце осени. Или дождаться ошибки японцев, а затем выйти в море и одолеть врага. Вот только все это были мечты — реально боеспособными корабли стали в последние дни. С невероятным трудом удалось вернуть на броненосцы и крейсера снятые с них пушки, не все, правда, многие так и остались стоять на сухопутных фортах. Вернулись на корабли десантные роты, в которых уже имелись серьезные потери, и что хуже всего, нижние чины отвыкли за короткое время от корабельной службы, и само собой, им было не до вахт и учений, они сражались с японцами, отбили штурм. Ведь последние два месяца флот только и занимался тем, что помогал армии вначале готовить к обороне Порт-Артур, снимая с кораблей орудия, а потом и защищать крепость. И все это было сделано по настоянию Вильгельма Карловича, который на совещании флагманов и командиров кораблей 1-го ранга выступил с требованием всемерной помощи армии по примеру легендарной обороны Севастополя в Крымскую войну, что началась полвека тому назад. И эту «великую хартию отречения», как нарекли ее флотские острословы, приняли с одобрением, на берег отправляли все что возможно. Хорошо, хоть корабли не стали топить, «закупоривая», опять же по примеру героических отцов и дедов, гавань, как мрачно шутили лейтенанты и мичманы.

Однако «высочайшее повеление» никто из адмиралов проигнорировать не решился, и на корабли пытались вернуть все то, что с них сняли — но не тут то было. «Армейцы» уперлись, не отдавали, встали, как говориться «грудью». Поползли нехорошие разговоры, что моряки бегут, оставляя осажденную крепость на произвол судьбы. И пресечь их начальство было не в состоянии — флотские суматошно готовились к дальнему походу во Владивосток, прорыву с неизбежным сражением, к которому из-за нехватки времени как следует ни на одном корабле толком не подготовились…

— Неприятельская эскадра с кормового траверза — ход шестнадцать узлов. Порядок прежний — головным «Микаса», «Асахи», «Фудзи» и «Сикисима». За ними «Касуга» и «Ниссин», колонну замыкает «Якумо», вставший в линию. Японцы начали пристрелку по концевым «Полтаве» и «Севастополю», дистанция около пятидесяти кабельтовых.

В голосе флаг-офицера Кедрова явственно прорезалось возбуждение, которое до этого тщательно сдерживалось. Первая стычка с эскадрой Хейхатиро Того происходила на серьезных дистанциях, японцы вообще открыли огонь с семидесяти пяти кабельтовых, потом сближались до пятидесяти, ведя огонь в основном главным калибром, и лишь когда дистанция сократилась до тридцати пяти кабельтовых (ближе не сходились), уже полностью задействовали все свои шестидюймовые пушки. Стреляли часто, вот только добились всего едва полусотни попаданий снарядами всех калибров, причинив русским кораблям незначительные повреждения, не повлиявшие на боеспособность, как выяснилось по спешно сделанным докладам.

Русские корабли отвечали намного реже, берегли снаряды — все прекрасно знали, что восполнения убыли не будет, а потому берегли боекомплект для схватки на более близких дистанциях, хотя бы с сорока кабельтовых, но лучше с тридцати. Благодаря преимуществу в скорости хода именно японцы диктовали свои условия, но сейчас все моряки на флагманском «Цесаревиче» нутром чувствовали, что теперь противник начнет подходить к кораблям русской эскадры как можно ближе.

Однако прежнего страха, пусть опасений, уже не было — нижние чины повеселели, да и господа офицеры взбодрились. Полуденная схватка прогнала боязнь, моряки втянулись в бой, испытав давно забытые чувства — чтобы вот так лицом к лицу сойтись, то сейчас произошло во второй раз, если не считать той злосчастной первой ночи войны, когда «Цесаревич» и «Ретвизан» были торпедированы вражескими миноносцами, а утром в море появился весь неприятельский флот. Тогда бой пошел прямо на внешнем рейде — и ведь выстояли, несмотря на то, что оказались под жестоким обстрелом. А тут совсем не страшно — шестеро на шестеро, силы равные. Да, у японцев множество крейсеров, они обкладывают эскадру со всех сторон, но исход сражения определяют не они, а броненосцы.

— Должны выстоять, повреждения пока несерьезные, — тихонько пробормотал Матусевич, стараясь, чтобы его никто не услышал. Ведь именно он один на совещании флагманов и командиров рьяно ратовал на прорыве во Владивосток, все остальные не верили в успех этого предприятия, совершенно позабыв про заветы погибшего Степана Осиповича Макарова…

— Японцы теперь имеют перевес в один вымпел — «Якумо» встал в линию. Господа, теперь бой пойдет на близких дистанциях, а не так как давеча — на отдалении. Неприятель настроен весьма решительно, и не намерен нас пропускать во Владивосток!

Командир эскадренного броненосца «Севастополь», капитан 1-го ранга Николай Оттович Эссен внимательно смотрел на настигающую русскую эскадру колонну вражеских кораблей. В неприятельской линии добавился броненосный крейсер германской постройки «Якумо», по водоизмещению лишь немного уступающий его броненосцу. Да и в главном калибре у него восьмидюймовые стволы, в то время как на русском корабле солидные пушки в 12 дюймов. Жалко, что их осталось не четыре, а три — в начале апреля сломался станок одного из орудий в носовой башне, запросили выслать из Петербурга, сняв с «Сисоя Великого», имевшего точно такие же башни главного калибра, но не успели — японцы блокировали Порт-Артур.

На этот броненосец Николая Оттовича назначил командиром позже погибший командующий флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров, вот только такое стремительное продвижение по службе вызвало у Эссена нескрываемое раздражение, подобное тому, какое испытывает скакун, когда его запрягают в телегу. Он ведь командовал быстроходным крейсером 2-го ранга «Новик», построенным в Германии, и выдававшим непостижимую скорость в 25 узлов — недаром этот корабль называли «чехлом для машин». И не было ни одного боя, где бы он не сражался на крейсере, с отчаянно безрассудной командой выходя на вражескую эскадру, ведя разведку. А сколько было стычек с вражескими крейсерами и миноносцами подсчитать трудно — ведь его крейсер находился в двух часовой готовности к выходу, и при первых же выстрелах старался выйти в море, атаковать неприятеля. Недаром лихой командир «Новика» одним из первых на эскадре получил золотое оружие с надписью «за храбрость», а в команде половина нижних чинов была награждена георгиевскими крестами, а то и не одним.

И все бы ничего, если бы по возвращению в Порт-Артур «Севастополю» не заехал форштевнем в корму «Пересвет», командир которого Бойсман при разборе происшествия взял всю вину на себя. В то время как капитан 1-о ранга Чернышев всячески постарался всю вину переложить как раз на него, благо тот и не оправдывался. Вот только такое поведение привело к тому, что адмирал Макаров вскипел, порывист был и горяч, настоящий моряк, и с прожитыми годами кровь не остыла. И снял командира «Севастополя», а на мостик броненосца решил поставить Эссена — самого отчаянного и боевитого офицера эскадры, и не посмотрел, что тот всего капитан 2-го ранга. Назначение Николаю Оттовичу пришлось не по душе — он получил под командование самый медленный корабль эскадры, у которого скорость вдвое меньше чем у «Новика». И часто испытывал ощущение, будто к каждой его ноге привязали по гире — примерно тоже самое чувство испытывает лихой кавалерист, переведенный на обозную повозку извозчиком.

Ладно бы назначили командиром «Аскольда» — все крейсер 1-го ранга, и ход немногим меньше, чем у «Новика», но попасть на «Севастополь» для Эссена оказалось страшным ударом. Его оторвали от войны безжалостно и грубо, и он только ругался от приступов ярости, оставаясь в одиночестве, в просторном командирском салоне, с которым несравнима его скромная каюта на «Новике». Однако будучи человеком долга, он всячески готовил броненосец и его команду к боям, и офицеры с матросами это оценили по достоинству и рвались на бой. Выход в море всей эскадрой 10 июня воспринимался экипажем с неприкрытой радостью, вот только при заходе в гавань обратно по возвращении, броненосец подорвался на мине, точь в точь как произошло с «Петропавловском». Однако детонации погреба шестидюймовой башни не произошло, а возникший было пожар боезапаса, был потушен хлынувшей в огромную пробоину — три с половиной на четыре метра — водой, которая затопила и соседнюю угольную яму. Однако команда действовала самоотверженно и умело — возникший крен спрямили контрзатоплением, корабль Эссен довел до бухты Белого Волка, где простояли всю ночь, избежав атак миноносцев. Утром, в прилив, вошли на внутренний рейд, одиннадцать нижних чинов было ранено. Для исправления повреждений решено было воспользоваться кессоном, который изготовили для подорванного раньше «Ретвизана». С ремонтом команда лихорадочно торопилась, матросы понимали, что скоро эскадра выйдет в бой, на прорыв. Их, конечно, не сочтут трусами, но в предстоящем сражении каждый корабль будет дорог. Однако при отжигании листов в кессоне ночью 26 июня возник пожар, погибли два матроса, три десятка получили отравления и ожоги — огонь потушили с помощью бортового буксира «Силач». Это еще больше сплотило команду — и там где с «Ретвизаном» провозились три месяца, работы на «Севастополе» провели в полтора, и пять дней тому назад снова вошедший в строй броненосец стали лихорадочно готовить к прорыву. Успели установить в казематы 152 мм орудия и почти все 47 мм противоминные пушки, приняли почти тысячу тонн угля, этого запаса должно было хватить по расчетам до Владивостока, вот только Эссен сильно сомневался — и на то у него были причины. Да, путь чуть больше тысячи ста миль, но в бою расход угля будет увеличенным, эскадра станет маневрировать. Машины изношены — топки котлов уже и так увеличивают расход в полтора раза, а дырки в трубах приведут к еще большему расходованию драгоценного топлива, причем в несколько раз.

Это означает только одно — угольные ямы станут пустыми, стоит только миновать Цусимский пролив, а там придется топить броненосец, если из Владивостока не подойдут на помощь крейсера с угольщиками — тогда придется в море перегружать несколько сотен тонн, и молиться, чтобы не подошли вражеские броненосцы. И это маловероятно — японцы их не отпустят, а уйти от них на десяти узлах невозможно.

Поход самоубийц, у них всего один шанс из сотни, что они все же доберутся до порта назначения, и девяносто девять на худший исход!

— Метко стреляют, ничего не скажешь. Дело будет горячее…

Эссен поморщился, машинально вытер ладонью капли соленой морской воды с лица. Амбразуры боевой рубки заплеснула вода от близкого разрыва. И это несмотря на то, что по опыту стычек их широченные прорези в двенадцать дюймов довели всего до трех, надежно прикрытых стальными уголками и листами. Николай Оттович озаботился этим, хотя на других броненосцах отнеслись крайне безалаберно, предпочтя наспех заделать тросами. И если разрыв крупнокалиберного снаряда будет на самой броне рубки, то эту с позволения сказать «защиту», просто вынесет. А вот в том, что броненосец выдержит даже длительный обстрел ни командир, ни его команда не сомневались — главный пояс по ватерлинии в центре составляли 356 мм плиты прочной гарвеевской брони, свыше пятисот тонн которой закупили во время строительства в САСШ. Такая броня даже в упор не пробивается двенадцатидюймовыми снарядами — защита избыточна, можно было уменьшить ее толщину до двенадцати дюймов, даже десяти, а сэкономленный вес пошел бы на прикрытие незащищенных оконечностей. Единственный за весь сегодняшний день, попавший в «Севастополь» 305 мм снаряд оставил на столь толстой плите только небольшую вмятину.

Башни, барбеты, боевая рубка прикрывались девятидюймовой броней — и это считалось вполне достаточным, второй верхний пояс и башни 152 мм орудий имели пятидюймовые плиты. Даже пара шестидюймовых пушек с каждого борта, раньше стоявших открыто, сейчас были упрятаны в импровизированные казематы, которые прикрыли тремя наложенными друг на друга листами обычной кораблестроительной стали, каждый в дюйм толщиной. И такое прикрытие по всем расчетам должно было выдержать попадание шестидюймового снаряда. Так что броненосец представлял собой настоящую крепость, и бой сможет вести долго, не так легко его повредить, и тем более вышибить из боевой линии даже сосредоточенным огнем.

Да и нет у врага такого преимущества — в двенадцатидюймовых пушках почти тождество — на 16 вражеских 15 на русских кораблях. На восемь русских десятидюймовых орудий «Пересвета» и «Победы», только одна такая пушка на «Касуге» и еще десять восьмидюймовых стволов в башнях броненосных крейсеров. Так что бой предстоит упорный — японская колонна не только приближалась, она сближалась на сходящихся курсах. И сейчас «Полтаву» и «Севастополь» осыпали градом снарядов. Возникло ощущение, словно попали под «железный дождь», корабль вздрагивал всем корпусом от попаданий — дистанция в сорок кабельтовых позволила японцам теперь задействовать всю свою шестидюймовую артиллерию. На каждом корабле у японцев в бортовом залпе по семь таких стволов, только на «Якумо» шесть, да на «Фудзи» пять. Впрочем, перевес не столь и велик — на 46 вражеских русские будут отвечать из 33 своих 152 мм стволов.

Эссен спокойно смотрел на вражеские корабли — головной «Микаса» под адмиральским флагом уже давно обогнал «Севастополь» и стрелял по «Пересвету», флагманскому броненосцу князя Ухтомского, идущего впереди. Тот отвечал полными залпами, закончив пристрелку. И теперь скоро станет ясно со всей очевидностью — кто кого одолеет в этом бою…

Схема бронирования и вооружения эскадренных броненосцев типа «Полтава».

— Обе стеньги «срублены», ваше превосходительство, мы под обстрелом трех кораблей, не меньше. Если будет нужно поднять сигнал, то ничего не выйдет, если только флаги на крыльях мостика не вывешивать. Ох, никак пятый раз попали, и вроде в носовую переборку.

Командир эскадренного броненосца «Пересвет» капитан 1-го ранга Бойсман болезненно поморщился, словно не его корабль, а он сам получал ' «ранения» — корпус постоянно содрогался от попаданий, палуба под ногами вибрировала так, что удержаться порой было проблематично. Противник в самой завязке боя еще днем прекрасно видел развевающийся на грот-мачте флаг контр-адмирала, а потому пытался сосредоточить по «Пересвету» огонь, правда, сделать это тогда не удалось. Куда больше от противника досталось двум концевым тихоходным броненосцам, были хорошо видны выраставшие у их бортов огромные всплески, да еще интенсивно обстреливали «Цесаревич». Но сейчас били исключительно по двум флагманам — три неприятельских броненосца по головному кораблю, а «Сикисима» с двумя малыми броненосцами итальянской постройки (считавшимися и броненосными крейсерами, но слишком тихоходными) сосредоточили огонь по «Пересвету» — попадания теперь пошли одно за другим.

— Черт бы их всех побрал! Они пристрелялись по нам!

Стоявший рядом с командиром броненосца князь Ухтомский уже отнюдь не мысленно ругался в три знаменитых флотских «загиба», начиная осознавать, что надежды на благополучный итог стремительно «тают». Теперь прорыва может не получится. Зайдя в голову русской колонны, японцы, используя превосходство в скорости, начнут «отжимать» к северу флагманский «Цесаревич». Просто устроят тому «кроссинг», уже взяв под продольный огонь, сделав «палочку» над «Т». И против этого маневра есть только уход с выбранного курса, то есть пойти не на юго-восток к Цусимскому проливу, а в противоположную сторону, к Порт-Артуру, туда, откуда этим утром и вышли. Ничего тут не сделаешь — два тихоходных броненосца связывали по рукам и ногам, иначе бы трем броненосцам удалось проскочить мимо неприятеля. Да-да, именно трем — в «Ретвизан» за день до выхода получил подводную пробоину в носовой части, куда попал 120 мм снаряд из осадной пушки. Дырку прикрыли листом железа, поставили деревянный щит на распорках — и дать больше 13 узлов было опасно. Напор воды резко бы возрос, заплату могло вышибить, и тогда пойдет неконтролируемое затопление. Будь два-три лишних дня, тогда бы все заделали куда тщательнее, залили бы цементом, да и листы наружной обшивки подогнали.

Но время, время — «высочайший» приказ гнал эскадру в море!

На совещании Ухтомский склонялся к предложению начальника штаба Матусевича — осуществить прорыв во Владивосток только быстроходными броненосцами, четверка которых могла держать 15–16 узлов долгое время. А если на море начнется волнение, то прорыв обеспечен — вся 1-я эскадра Объединенного Флота, состоящая из шести низкобортных броненосцев, неизбежно отстанет. Однако повреждение «Ретвизана» смешало все расчеты — оставаться в Порт-Артуре дольше Витгефт не захотел, гонимый в море царским приказом. В «Цесаревич» угодило три снаряда, командующего ранило — вернее чуть царапнуло осколком. В «Пересвет» ведь тоже попало два таких же снаряда, к счастью, не причинившие никакого ущерба. И можно считать, что пока повезло — японцы стреляют «вслепую», по местам стоянок, «счисляя» примерную дистанцию, по карте и докладам с моря. Там постоянно ведя разведку, наблюдая через мощную оптику за гаванью, крутились на небольшом отдалении, чтобы не попасть под огонь береговой артиллерии, три «собачки» — быстроходные крейсера из отряда вице-адмирала Дева. Хорошо, что четвертый крейсер «Иосино» был протаранен «Касугой» и затонул в «черную» для японцев майскую неделю, когда на минах погибли два броненосца.

— С «Баяном» можно было бы и рискнуть прорваться, если бы успели его отремонтировать, а так слишком велик риск — лучше впятером через Цусиму идти, чем втроем, — тихо произнес адмирал, непроизвольно сморщившись от соленой воды — брызги от разрывов крупнокалиберных снарядов захлестывали широкие амбразуры боевой рубки, которые заделали едва наполовину. Теперь он желал только одного — чтобы Витгефт не полез на броненосцы Того, а отвернул к Порт-Артуру — имея эскадренный ход (а его диктует скорость самого тихоходного корабля) в жалкие двенадцать узлов о прорыве не стоит и думать. Завтра-послезавтра подойдут броненосные крейсера Камимуры, и все, хана. Имея дюжину кораблей линии против шести, русский отряд просто перетопят как слепых щенят в ведре. И без всякой пользы для обороны брошенной ими крепости…

Додумать мысль Ухтомский уже не успел, его как пушинку отшвырнуло на броневую сталь стенки, в ушах зазвенело, на минуту потерял слух, лицо обдало жаром. Он моментально понял, что о плиту рубки взорвался двенадцатидюймовый снаряд, никак не меньший калибр. В широкие амбразуры, из которых вылетели свернутые для защиты куски тросов, стал заползать едкий дым от сгоревшей шимозы. Везде слышались болезненные стоны, хрипы, незатейливая флотская ругань. Князь разглядел у своих ног лежащего командира броненосца в белом кителе, наклонился и стал поднимать.

— Что с вами, Василий Арсеньевич, вы ранены?

Вопрос можно было не задавать — заметил кровавые пятна на животе, на бедре и на плече. Бойсман был без сознания, глаза закатились, лицо бледное. На секунду в голове мелькнула вполне крамольная и необыкновенная мысль, что здесь в рубке броненосца происходит невероятное — он, Рюрикович по происхождению, поднимает боевого товарища, отец которого из самых что ни на есть социальных низов — крещеный еврей из кантонистов. Да и попал Василий Арсеньевич в Морской корпус лишь благодаря старшему брату, что ухитрился выслужиться в действительные статские советники, стать вице-директором департамента полиции МВД.

— Санитары, командира к лекарям! Живо носилки!

Появились санитары, вынесли застонавшего командира броненосца — тот был беспамятный, видимо, крепко головой об настил ударился. К штурвалу встал новый квартирмейстер, в рубке появился старший офицер броненосца капитан 2-го ранга Дмитриев (в бою находился в кормовой надстройке, чтобы при одном попадании не могли погибнуть вместе с Бойсманом), лицо встревоженное, вся щека в копоти. Доклад последовал крайне неутешительный, от которого стало понятно, что не то чтобы до Владивостока дойти, как бы на дно не отправится.

— Двумя двенадцатидюймовыми снарядами шарахнуло, один ниже ватерлинии. Вначале перед траверзной переборкой, обшивку вынесло, вода захлестывает, носовое помещение затоплено, ваше превосходительство. А вот второе попадание опасное — пробит нижний край броневого пояса за переборкой, затоплено помещение динамо-машин, они остановились. Носовая башня поворачивается вручную, снаряды подаются «беседками». Затоплено отделение минных аппаратов. Вода плещется в погребах и подбашенном отделении, люки матросы успели задраить, по докладу вроде вода больше не поступает. Там два десятка нижних чинов с кондуктором заперты, пока ход не сбросим и не остановимся, пробоину не заделаем и воду из отсеков не откачаем, им наружу не выйти.

Ухтомский только покачал головой — этого нужно было ожидать. Броневой пояс длиной в 95 метров, защищал почти три четверти длины корабля, оставляя небронированными оконечности, пусть и очень короткими участками, не то, что на «полтавах». Девять дюймов гарвеевской брони в центре и семь дюймов в оконечностях вполне надежная защита, только у самой нижней кромки броня истончена до пяти, а в оконечностях до четырех дюймов. Но даже такую плиту пробить невозможно, скорее пробитие с разрывом произошло еще ниже. Очень опасное повреждение, которое грозит обширными затоплениями. И ведь ход никак не сбросишь — идет бой и нужно сражаться, выходить из строя в такой момент для исправления повреждений недопустимо. Так что придется терпеть, и Ухтомский негромко произнес:

— Вступайте в командование броненосцем, Аполлон Аполлонович. Сами видите, что происходит. Нужно драться дальше…

Ухтомский остановился, осекся — ему показалось, что палуба под ногами ощутимо накренилась, градуса на четыре. Нет, все правильно, отнюдь не померещилось, крен действительно нарастает, это заметно. Да и старший офицер стал отдавать приказы на контрзатопление отсеков противоположного борта, требовалось немедленно спрямить крен, вернуть броненосцу остойчивость, иначе при маневре можно запросто опрокинуться — корабль и так построен безобразно, с перегрузкой свыше тысячи ста тонн. А сейчас расходуется уголь в кочегарных отделениях, пока его запасы с батарейной палубы вниз опустят, да из угольных ям извлекут. Пожары везде тушат из шлангов, вода поверху броневой палубы ходит, переливается по полузатопленным отсекам, а это крайне опасно…

Схема бронирования и вооружения эскадренного броненосца «Пересвет», уже сделанная японцами, после введения затопленного в Порт-Артуре корабля в строй под новым наименованием «Сагами».

— Ваше превосходительство, не помешало бы в боевую рубку спуститься — японцы сближаются, из среднего калибра фугасами стреляют. Мало ли что может случиться, Вильгельм Карлович, однако попадания неизбежны, а вам нужно руководить эскадрой во время прорыва…

— Оставьте уговоры, Николай Александрович, мне отсюда все прекрасно видно, а из рубки ничего толком не разглядеть.

Витгефт уже во второй раз отмахнулся от предложения сойти с мостика, вот только никакой бравады храбростью в том не было. Этот упрямец явно вознамерился погибнуть в сражении, чтобы заглушить все разговоры о трусости, что уже велись в кают-компаниях всех кораблей, да и по эскадре поползли нехорошие разговоры, если не о трусости, так о предательстве. Нижние чины и многие офицеры просто не понимали странной бездеятельности флота, в недоумении, если не сказать больше, находились солдаты гарнизона — ведь армия воевала, а на кораблях отсиживались, не желая выходить в море на битву с врагом. И только присутствие десантных рот на позициях, самоотверженность моряков в боях, не позволяло выплеснуться гневу, хотя на всех адмиралов уже косо посматривали. И он сам не раз, находясь на берегу спиной ощущал эти негодующие взгляды.

Николай Александрович только вздохнул, и остался стоять рядом на мостике, где столпились штабные офицеры, мысленно прощаясь с жизнью — погибать так глупо никому не хотелось, это было видно по отрешенности на лицах, но уйти под защиту брони было никак нельзя. Штаб должен находится рядом с командующим, где бы тот не был, а если трусишь в такой ситуации, то нечего было идти флаг-офицером. Так что воленс-ноленс, но сейчас место всех тут, под разрывами вражеских снарядов, а единственной защитой служит белый китель, с одним «старшим» орденом, у кого награды есть, или двумя — допускалось ношение и нашейных крестов. Но таковых Николай Александрович сегодня не надел, хотя у него были «владимирские» 3-й и 4-й степени, но полученные до войны, без мечей. Зато к кортику прикреплен георгиевский темляк — командуя 1-м миноносным отрядом в начале войны, он не раз сходился с противником в боях. И заслужил золотую саблю с надписью «за храбрость», и по представлению погибшего командующего флотом получил чин контр-адмирала. Так что сейчас, зная, что на золотисто-черный темляк его кортика посматривают офицеры, сохранял хладнокровие, жалея только об одном — что не успел выпить стакан коньяку и выкурить папиросу. Последнее на мостику дозволялось только флагману, а он хоть и адмирал, но лишь начальник штаба эскадры и младший флагман, а значит, лицо подчиненное, на которое данная привилегия не распространяется. А жаль — видеть, как взрываются вражеские снаряды то еще удовольствие, тут нервы стальными тросами должны уподобиться.

— Обкладывают нас со всех сторон, — пробормотал Матусевич, в который раз прикладывая к глазам мощный морской бинокль, германский, восьмикратного увеличения. Ощущение, что японские броненосцы идут чуть ли не вплотную, хорошо видны вспышки выстрелов, от которых хочется глаза зажмурить, настолько они яркие. Но зато прекрасно видно, сколько неприятельских орудий стреляют в бортовом залпе. Это позволяет уже точно знать, насколько велики повреждения от русских снарядов, ведь снижение огневой мощи первый характерный признак. Но пока японские корабли стреляли намного чаще русских, что били в ответ размеренно — вокруг флагманской «Микасы» и замыкающего броненосца вставали всплески. И по секундомеру, правильно определив дистанцию, можно было корректировать залпы уже точно зная, всплески от чьих снарядов видно — этим и занимались сейчас артиллерийские офицеры броненосцев. Теперь «Цесаревич» и «Ретвизан» стреляли по головному кораблю. «Победа» и «Пересвет» били сейчас по замыкающий отряд «Сикисиме», и это было правильным решением — снаряды летели на куда более близкое растояние, и тогда частые всплески мешали бы коррекитировать стрельбу — поди определи точно, чьи снаряды легли у борта или по курсу, с недолетами и перелетами.

Стрельба шестидюймовых орудий зависела исключительно от наводчиков — градом снарядов весом в два с половиной пуда старались осыпать каждый из вражеских броненосцев, что являлся соответствующим по счету во вражеской колонне, нельзя было давать вести огонь безнаказанно. А то, что японцы сейчас стреляли намного чаще, в том нет ничего удивительного — им не требовалось беречь снаряды, и к тому же, определенная часть боекомплекта перед стрельбой заранее подавалась в башни и подбашенные отделения, а к 152 мм пушкам напрямую в казематы. Да оно и объяснимо — японцы низкорослые, а потому не отличаются физической силой, в бою подавать руками та еще морока — быстро устанут.

Идущие концевыми в колонне «Полтава» и «Севастополь» сцепились с «гарибальдийцами» и концевым «Якумо». Главный пояс последнего русские 305 мм снаряды не пробьют, все же знаменитая, самая прочная в мире крупповская броня в семь дюймов — 178 мм вполне надежная защита. А вот гарвеевские шестидюймовые плиты, всего то толщиной в 152 мм, на малых броненосцах итальянской постройки, вполне по «зубам» двенадцатидюймовым снарядам, а их оконечности тем более — там вдвое тонкие плиты.

Два против трех — но броненосцы мощнее, двенадцать дюймов вполне сокрушительная пушка. Хотя он сам не раз рекомендовал Витгефту сделать иначе — видя неприятельскую колонну, можно было бы изменить порядок в кильватере, поставить за «Цесаревичем» двух «тихоходов» и замыкающим поврежденный «Ретвизан». А вот концевыми «Пересвета» и «Победу» — на последнем броненосце крупповская броня, так что вполне устойчивый будет к обстрелу. Десятидюймовые пушки вполне уверенно смогут пробивать более тонкую итальянскую защиту, чем толстые гарвеевские плиты вражеских броненосцев британской постройки.

Витгефт по своему обыкновению уперся — и переубедить этого упрямца совершенно невозможно, даже когда Вильгельм Карлович видит, что сам ошибся, совершив промашку. Но никогда в том не признается, почему-то считая, что его же начальник штаба посягает на прерогативы командующего. И не желает прислушиваться к мнению подчиненных, хотя зачем-то его выслушивает, но каждый раз поступает по-своему.

— «Якумо» вышел из строя, идет к «собачкам»!

В голосе сигнальщика прозвучала радость, вот только сам Матусевич настроен был не так оптимистично — скорее всего, вражеский крейсер нацеливался вместе с тремя быстроходными бронепалубными крейсерами атаковать отряд контр-адмирала Рейценштейна. Три русских больших бронепалубных крейсера, даже несмотря на отсутствие на каждом пары шестидюймовых пушек, с «собачками» бы запросто разделались, но наличие «Якумо» кардинально изменяло соответствие сил. К тому же к месту сражения поспешал старый китайский броненосец, японский трофей с прошлой войны, в сопровождении двух «сим» — столь же дряхлых бронепалубных крейсеров, вооруженных монструозными 320 мм пушками. Еще четыре малых крейсера противника крутились на отдалении, пока не рискуя атаковать русские крейсера, дожидаясь удобного момента, чтобы вцепится. Прочую «мелочь» вроде вражеских «истребителей» и миноносцев можно сейчас не принимать в расчет — время этой своры наступит ночью. Также как и восемь больших русских дестройеров — в паузе после дневной стычки Витгефт решил дать приказ капитану 2-го ранга Елисееву, атаковать ночью неприятеля, но когда тот запросил точку рандеву утром, ее не назвал и свой приказ отменил. Вот так и «рысили» два отряда миноносцев между крейсерами и броненосцами, а в конце довольно ходко шла «Монголия» — быстроходный транспорт, переоборудованный в госпитальное судно с белой окраской…

— Пора бы убираться под броню, — прошептал Матусевич, злобно поглядывая на сидящего в кресле Витгефта. Если тот не хочет жить, его воля, но ведь под смерть других подводит этот несостоявшийся протестантский пастор (как-то произнес Вильгельм Карлович, что в юности мечтал стать проповедником), а всем жить охота. В животе забурчало, будто приступ накатил — адмирал поморщился, непроизвольно отошел в сторону, испугался, что конфуз выйдет, еще примут за приступ «медвежьей болезни». И как-то оказался за спинами сигнальщиков, неожиданно для самого себя, будто ноги сами по себе двинулись, отойдя к броневой плите. Поднес к глазам бинокль, прижал окуляры, пытаясь рассмотреть японские корабли.

И тут над головой мощно ухнуло — в фок-мачту угодил снаряд, причем в двенадцать дюймов, никак не меньше, это Матусевич успел осознать краешком мозга, прежде чем чудовищный жар опалил лицо. Николай Александрович рухнул на палубу, будто его чьи-то мощные руки толкнули в спину, на него сверху повалился матрос, исходя животным воем от чудовищной боли. Вначале беззвучным — адмиралу показалось, что он оглох, но потом стал все слышать — контузия также быстро прошла, как появилась. Он посмотрел на искореженное крыло — и тех окровавленных ошметках, что лежали у обломков искореженного кресла, было трудно признать еще несколько минут тому назад вполне живого командующего эскадрой…

Роковое попадание в фок-мачту «Цесаревича», в результате которого погиб контр-адмирал Витгефт. На заднем плане виден возглавляющий отряд русских крейсеров пятитрубный «Аскольд»…

— Ваше превосходительство, вы не ранены⁈ Николай Александрович, как вы себя чувствуете? Боже, да адмирал весь в крови!

Сознания Матусевич не потерял — подбородок и правая щека буквально «горели», их жгло, а вот глаза все прекрасно видели. Спас их бинокль, который во время разрыва он смотрел, и непонятно куда девшийся. Побаливало предплечье, но и только, а в голове стоял сплошной бедлам — мысли путались. И к своему дикому удивлению Николай Александрович ощутил раздвоение сознания — довелось как-то говорить с врачом, и тот ему множество всякого поведал о подобных случаях. Но самым страшным являлось то, что вот эти вторые мысли являлись «чужими», именно так — чужими, потому что в них такое творилось, чего сам адмирал просто не знал, даже в голову никогда не приходило, даже когда крепко «принимал за воротник».

Странно, но он сейчас знал, действительно знал, чем вскоре окончится не только этот бой, но и война с японцами, злополучная, позорная по своим итогам для державы, которую сам считал по настоящему «великой». Однако моментально пришло осознание, что потом можно будет гадать, откуда ему «привалило такое счастье», как сказал бы любой классик литературы, сейчас же ему крайне необходимо этим знанием незамедлительно воспользоваться, пока не упущено время. Контузия это или нет, можно будет потом поразмышлять на этот счет за стаканом коньяка, сейчас же выбираться из «глубокой задницы», в которой оказалась и его эскадра, и весь флот с армией, и в конечном итоге, вся Российская империя от края до края.

Мысль была настолькочужая, что адмирал непроизвольно сглотнул, но тут окончательно пришел в себя, когда его чьи-то руки рывком подняли с покачивающегося и дрожащего под спиной настила. Он увидел флагманского артиллерийского офицера лейтенанта Кетлинского, и двух матросов, которые его подняли и поставили на сгибающиеся в коленках ноги, поддерживая под локти и ощупывая изодранный в лохмотья китель.

— Не надо вести… в лазарет… Вроде я уцелел — отведите в рубку, мне нужно командовать эскадрой… Бой продолжается…

Его услышали, рывком поволокли, и спустя минуту адмирал оказался в боевой рубке, за толстенной десятидюймовой броней. Машинально посмотрел на широкие амбразуры, заделанные в Порт-Артуре всяким хламом, а потому их вынесет при прямом попадании, которое вскоре последует. И тогда всем собравшимся здесь наступит полнаяхана, хотя выживут многие, но самому броненосцу перебьет цепи штурвала, «Цесаревич» с повернутым рулем выкатится из строя, начнет крутиться на месте, как собачонка, пытающаяся укусить себя за хвост. Этот маневр попытаются повторить идущие за флагманом корабли, в результате вся эскадра собьется в кучу, и японцы ее начнут избивать, как тех самых библейских младенцев.

«А нужно такое» — задав самому себе этот вопрос, Матусевич непроизвольно вздрогнул, и, посмотрев на командира броненосца, капитана 1-го ранга Иванова (каковых на русском флоте во все времена хватало), негромко произнес, отдавая свой первый приказ:

— Николай Михайлович — курс на румб левее, нужно разорвать дистанцию, у японцев ведь погреба не бездонные. И необходимо совершить перестроение, а для этого нужна оперативная пауза…

Осекся — последние два слова вырвались непроизвольно, они были ему не свойственны — видимо, контузию все же получил. В голове кавардак, мешанина из мыслей и понять где свои из них, а где чужие пока невозможно, все наслаивалось друг на друга. Неожиданно в голову пришло озарение, другого он просто не мог представить — и Матусевич коротко попросил, чувствуя, что броненосец плавно начинает отворачивать от неприятельской колонны, увеличивая дистанцию:

— Принесите мне новый китель, а то, как нищий в рубище стою, словно на паперти подаяние прося.

Шутка вышла немного натянутой, но стоявшие в рубке офицеры улыбнулись — все поняли, что обычно жизнерадостный и деятельный адмирал пришел в себя. И тут по броне жахнул разрыв — ощущение такое, будто находясь внутри колокола, попали под удар била — звон пошел такой, что оглохли. А вот Матусевичу поплохело разом — теперь он понял, что случилось то, что должно было произойти, и команду он отдал вовремя, на минуту раньше, и ее уже приняли к исполнению. Дистанция оказалась разорванной на десятки метров от «прежней», и руль уже выпрямили и двенадцатидюймовый снаряд попал не под амбразуры, а в основание броневой «коробки». Но и этого хватило, чтобы импровизированная защита частично «осыпалась» от мощного сотрясения взрыва. Но жар от шимозы только «облизал» стенки, и ядовитые газы от горения не проникли вовнутрь. И теперь Николай Александрович полностью уверился в том, что все произошедшее с ним пойдет во благо, а потому изрядно взбодрился, повеселел, и сделал то, что давно хотел. Извлек из кармана брюк серебряный портсигар, достал папиросу, вот только пальцы сами непроизвольно смяли картонный мундштук совсем не так, как он это делал в обыденности. Искренне удивился, но решил не обращать внимания — кто-то из офицеров поднес зажженную спичку, и адмирал закурил, дорвавшись наконец до табака и реализуя только ему данную привилегию, традиции на русском флоте соблюдали свято, со времен Петра Великого. И тут принесли из каюты свежий китель с рубашкой, но сразу надевать не стали — на предплечье оказалась рана от маленького осколка, вернее глубокая кровоточащая царапина, а еще одна на руке. Пришедший фельдшер перевязал, обтерев кожу от крови мокрым тампоном, от которого исходил явственный запах спирта. Затем на подбородок, лоб и щеку наложили пахучую мазь от ожогов, пахло от нее противно, но табачный дым «аромат» заглушал.

Наскоро перебинтовав адмирала, особенно обмотав голову, в результате чего зрелище стало не для слабонервных, на него надели белоснежную рубашку, потом китель, перетянули поясом с кортиком — «золотое оружие» никогда в бою не снимается. Подвесив руку на перевязь, Матусевич почувствовал себя карикатурной персоной, но все мысли сейчас были заняты войной, и он повернулся к флаг-арту Кетлинскому:

— Казимир Филиппович, вы предлагали вести наступление на противника строем фронта, но сейчас нам нужно разорвать дистанцию, потому будем отступать. Так что Хейхатиро Того придется или стрелять по нам с дальней дистанции, что можно перетерпеть, либо совершить маневр обхода, на что ему потребуется не меньше часа — этого времени нам вполне хватит. Так что поднять сигналы к повороту, надеюсь, командиры броненосцев не оплошают. Потом совершим прорыв — хотя время для него потеряно, я имею в виду для броненосцев, что сильно уступают вражеским кораблям в скорости. Да, на «Пересвете» сбиты стеньги — князю следует перебраться со штабом на «Победу» — этот корабль почти не понес ущерба, как мне кажется.

— Так точно, ваше превосходительство — в броненосец было только несколько попаданий шестидюймовыми снарядами, — ответил кто-то из офицеров, в то время как другие недоумевали отданным приказом. Все прекрасно знали, что Матусевич был ярым сторонником прорыва, а тут стал противником, по крайней мере, упомянув про «тихоходные» броненосцы, а таких было не меньше половины. А то и больше, если приплюсовать «Цесаревич», на котором в одной из труб зияла огромная пробоина от разрыва и качалась фок-мачта — стоит увеличить ход и она просто свалится.

— Как бы от них избавится половчее, и чтобы ничего толком не поняли, — пробормотал себе под нос Николай Александрович, стараясь чтобы его никто не услышал. Пришедшую в голову мысль он посчитал поначалу сумасшедшей, но сейчас, после короткого обдумывания, счел ее правильной. Оставалось только так «поставить блюдо», чтобы все те, для кого оно предназначено, «съели», не заподозрив подвоха.

— Перед рассветом первого августа в Цусимском проливе на траверзе острова Ульсан эскадру будут поджидать владивостокские крейсера. Но это чревато для них боем с эскадрой Камимуры, у которого четыре более сильных корабля, от которых «Рюрик» просто не сможет уйти и неизбежно будет потоплен. Но мы не сможем дойти туда со всеми броненосцами, теперь это стало очевидно — нужна скорость, а ее нет. Надо найти нетривиальное решение, господа, при котором уже сам Камимура окажется в опасности, а мы увлечем за собой японские броненосцы к Порт-Артуру. На мой взгляд, следует отправить в прорыв только броненосцы князя Ухтомского и крейсера Рейценштейна, я имею в виду «Диану» и «Палладу». «Аскольд» с «Новиком» останутся при эскадре, пока не будет отремонтирован «Баян». Да и не следует оставлять крепость без броненосцев — мы отвлечем на себя главные силы адмирала Того, в то время значительно усилившийся отряд во Владивостоке станет представлять для противника реальную опасность. Учтите — наши «иноки» вполне могут взаимодействовать с «рюриковичами». Ведь так?

Слова адмирала прозвучали настолько неожиданно, что офицеры штаба и броненосца, включая командира, чуть ли не застыли, некоторые из них даже быстро переглянулись между собой…

Японские броненосцы Объединенного Флота под командованием вице-адмирала Хейхатиро Того в бою 10 августа 1904 года (28 июля по русскому стилю) в Желтом море, концевым следует «Сикисима»…

— Оба наших броненосца с броненосными крейсерами будут представлять внушительную силу, ваше превосходительство, — первым отозвался командир «Цесаревича», явно успев оценить перспективы. — И спокойно могут прорваться через Цусимский пролив ночью, утром встретившись с нашими крейсерами из Владивостока. Впятером они изобьют отряд Камимуры, а обе богини' займутся малыми крейсерами Уриу. И ход у четырех наших кораблей практически соотносится — во Владивостокской эскадре не будет явных «тихоходов», а потому вот эти вражеские броненосцы, если они появятся, догнать корабли вице-адмирала Скрыдлова будут не в состоянии. Особенно в свежую погоду — тогда японцы значительно потеряют в скорости, их корабли недостаточно мореходные, с низким бортом.

По мере того как каперанг Иванов говорил, он приходил в возбужденное состояние, даже глаза заблестели. Тогда все не зря, и попытка прорыва и продолжающийся бой с вражеской эскадрой. Главное оттянуть на себя главные силы Объединенного Флота, чтобы обеспечить прорыв четырех кораблей, которые серьезно усилят Владивостокский отряд крейсеров, превратив тот в полноценную эскадру, способную, если не справится, то сражаться на равных со всеми шестью крейсерами Камимуры. А при волнении на море получат заметное преимущество — все пять кораблей линии имеют высокий борт с отличной мореходностью, как и пара больших бронепалубных крейсеров, что сейчас идут за «Аскольдом».

— Вы правы, Николай Михайлович — преимущество в Японском море у нас будет изрядное с подходом этих порт-артурских кораблей. Господа, мы не раз с покойным Вильгельмом Карловичем предварительно рассматривали подобный вариант развития событий, ведь в сражении все возможно, и этот момент настал — нам надлежит действовать без промедления.

Матусевич «заслонился» Витгефтом как «щитом», ведь сейчас это его решение не должно было выглядеть экспромтом. Приняв его, надлежало действовать, и как можно быстрее — более удобного момента для решения всех задач не подходило. И он на откидном столике принялся строчить карандашом на листах приказы, абсолютно идентичные, с небольшими изменениями — контр-адмиралам Ухтомскому и Рейценштейну, причем второй делался лицом подчиненным. Но если первый сочтет задачу прорыва невыполнимой, то в руководство отрядом немедленно вступит второй адмирал. Задумавшись на минуту, дописал, что с приказами должны быть ознакомлены командир и старший офицер флагманских кораблей — чужие мысли буквально захлестнули мозг, ядовито сообщая, что как раз адмиралы и бежали с поля боя, предпочтя прорыву во Владивосток интернирование в нейтральных портах. Причем одним из таких беглецов должен был стать он сам, хотя будучи серьезно раненым при недавнем взрыве. И это обстоятельство, в которое поневоле пришлось поверить, взбесило Николая Александровича больше всего, и он сильно нажимая карандашом, сделал несколько важных, но недопустимых с точки зрения этики, приписок. Тяжело вздохнув, набросал убористый текст еще на одном листке, протянул все три Кетлинскому. Единственный оставшийся в строю флаг-офицер их быстро подписал, визируя — так что стал временно выполнять обязанности начальника штаба флота.

— Подозвать миноносец, отвести приказы на «Аскольд», «Пересвет» и «Севастополь», сейчас дать на них радио, если наша станция беспроволочного телеграфа работает. Но пока главная задача — оторваться от неприятеля, нам нужно хотя бы полчаса на подготовку к решающей схватке. Вроде адмирал Того как-то не стремится нас преследовать, хм…

Матусевич посмотрел в амбразуру, хмыкнул — видимо японский командующий сам не стремился продолжать бой, видя, как русские корабли отходят в обратном направлении, к Порт-Артуру. Но это вполне понятно — его задача не допустить появления во Владивостоке мощного русского флота, способного воздействовать на побережье страны Восходящего Солнца. Хотя с другой стороны, отсутствие русских кораблей в Желтом море полностью обеспечивает тыл японской армии в Маньчжурии, коммуникации ее «завязаны» исключительно на два порта, других просто нет — это Дальний, доставшийся японцам не поврежденным, и китайский Инкоу, причем обе гавани связаны железнодорожной линией.

До последнего времени русский флот вел себя крайне пассивно — после гибели «Петропавловска» из штаба наместника следовали строжайшие указания беречь корабли и не прибегать к решительным действиям, что полностью соответствовало взглядам самого Витгефта. Это и вводило в ступор моряков, прекрасно видевших, как в Дальний один за другим приходят японские транспорты со всевозможными грузами для армий. В самом оставленном порту японцы только вытралили русские заграждения, там базировались старые корабли 5-го отряда — броненосец береговой обороны «Чин-Йен», бронепалубные крейсера, канонерские лодки, дестройеры и миноносцы. А вот броненосцы 1-го отряда имели пунктом базирования острова Эллиота, с якорными стоянками — по опыту Порт-Артура в огромном Талиенваньском заливе русским миноносцам, найдись предприимчивые командиры, легче было совершить ночной поиск. А вот до Эллиотов «соколам» банально не хватало дальности хода — удалятся от Порт-Артура дальше, чем на одну сотню миль им было запрещено. Небольшие отряды перехватывались уже японскими дестройерами, и в боях русские понесли чувствительные потери — так погибли «Стерегущий» и «Страшный».

Сейчас, стоя в рубке «Цесаревича», Матусевич начинал понимать, что уводить броненосцы из Порт-Артура нельзя до самого последнего момента. Даже потенциальная угроза нападения русских кораблей на Дальний или Инкоу, вынуждает японцев держать здесь свои главные силы. Только до крайности необходимо всячески активизировать действия порт-артурской эскадры. Воевать с полной отдачей на море, а не посылать десантные партии на позиции. Матрос не солдат, его подготовка занимает много времени, а потому без ощутимой пользы расходовать столь ценные живые ресурсы нельзя. Но и корабли должны воевать в море, а не стоять разоруженными блокшивами в гавани. Хотя бы ценой определенных, пусть даже серьезных потерь, но постараться нарушить перевозки вражеских войск, и тем самым существенно помочь воюющей в Маньчжурии русской армии, особенно когда до первого генерального сражения под Ляояном остаются всего две недели. И если сейчас не использовать этот момент, то другого случая просто не представится. Именно так, не иначе — бесконечная цепь неудач и поражений уже деморализовало русский флот, и теперь на очереди армия…

— Представляю, какими словами меня сейчас костерят на мостиках Павел Петрович и Николай Карлович. Но зато я от них избавился, и конкурентов у меня теперь нет, контр-адмиралы Лощинский и Григорович не в счет. У меня есть примерно месяц, чтобы не дать Вирену окончательно разоружить и погубить эскадру, всего месяц, до того момента как Роберту Николаевичу вспорхнут «орелики» на погоны. Вот тогда он меня в угол и загонит, если сегодня не убьют, это тоже нужно учитывать. Боже мой — заветы Степана Осиповича забыли, если бы японцы преследовали, перестроение бы не завершили. А так разделились за полчаса на две «половинки» с необычайным трудом, с десятого июня в море не выходили.

Николай Александрович внимательно разглядывал перестроившуюся эскадру — теперь за «Цесаревичем» шли броненосцы «Ретвизан», «Севастополь» и «Полтава», причем два последних, начнись свалка, должны были действовать самостоятельно, на усмотрение капитана 1-го ранга Эссена, в храбрости и профессионализме Николая Оттовича он не сомневался, хотя предпочел бы его иметь на крейсерах. Второй линией шел «Аскольд» под командованием капитана 1-го ранга Граматчикова, на мачте уже не было адмиральского флага. За ним поспешал «Новик» и замыкали построение два больших «350 тонных» миноносца отечественной постройки — «Бойкий» и «Бурный». В том, что они, если и смогут дойти до Владивостока, то исключительно на буксире у крейсера в лучшем случае — тут никто из офицеров не сомневался, слишком часты на них были поломки, ставшие притчей во языцех, приводившие механиков в бешенство — построили абы как.

Второй колонной шли броненосцы «Победа» под флагом князя Ухтомского, мателотом следовал «Пересвет», лишившийся верхушек мачт. Корабль пострадал в бою, но по докладу был способен выдать при необходимости чуть ли не 17 узлов. А те повреждения что есть, смогут исправить в Циндао — на сутки в германском порту отряду придется задержаться для ремонта и погрузки угля на миноносцы, которых следовала два отделения, по три вымпела в каждом. Эти дестройеры были германской и французской постройки, механизмы много лучше отечественных и дальности плавания со взятым в перегруз углем могла позволить добраться до Владивостока. И за броненосцами следом шли два крейсера, «Диана» и «Паллада». Оба тихоходные, в издевку офицеры именовали их «богинями отечественного производства», язвительно заключая, что все отличие от британского пакетбота заключено в сниженной скорости, и наличии нескольких орудий. Для «Аскольда» с «Новиком» они словно «гиря на ногах». Как «Полтава» для «Цесаревича» — разница в ходе в четыре узла более чем существенная.

— Уже не вернутся обратно, надеюсь, доберутся до Владивостока, — пробормотал Матусевич и тяжко вздохнул — он пошел на чудовищный риск…

Только в этом бою на русской эскадре не случилось потери управления, и 2-я фаза перешла в 3-ю — организованный прорыв, а не суматошное бегство с последующим интернированием…

— Каков гусь, тоже мне, возомнил себя флотоводцем. «Вторым» Макаровым жаждет стать, «порт-артурский нельсон».

Раздраженно произнес Ухтомский, однако очень тихо, только для себя, и чтобы другие офицеры его слова не услышали. Хотя по большому счету Павел Петрович был доволен — прорыв во Владивосток принесет ему давно заслуженные лавры победителя, а в столице найдутся те, кто за него слово замолвит. На чин вице-адмирала по большому счету рассчитывать не приходилось, с двумя «орлами» на погонах Скрыдлов и Безобразов, которых никак не «обойти», но получить заветный беленький крестик можно, либо «золотое оружие». Пока пожаловали лентой святого Станислава, и крест дан с мечами — единственная награда за войну, а князю хотелось куда большего — вполне понятное для каждого военного желание. А еще сердце немного грело, то обстоятельство, что с Рейценштейном обошлись куда круче — «выдернули» у него «из-под задницы» флагманский «Аскольд», и тому пришлось переносить свой флаг на «Диану». Хотя все правильно — в Порт-Артуре должен быть хоть один большой бронепалубный крейсер 1-го ранга, «Новика» мало, да и слабый он со своими шестью 120 мм орудиями. И пока в строй подорвавшийся на мине «Баян» не войдет, на эти два крейсера выпадет чудовищная нагрузка — Матусевич «миноносник», и решительности ему не занимать, теперь это осознала вся эскадра. Не то, что погибший Вильгельм Карлович Витгефт, кабинетный работник — Николая Александровича еще Макаров выделял за энергичность и решительность.

Да и сегодня себя повел крутенько — не только приказы стал отдавать, но и требовать их безусловного выполнения. И даже захоти он пойти на интернирование, ему просто не дадут это сделать собственные офицеры, к тому же как можно не прийти в Цусиму, где будут сражаться «владивостокские» крейсера, с которыми назначено место и время рандеву. Но понимая разумность действий Матусевича, особенно выгодно отличавшихся от бездеятельности Витгефта, тем не менее, неприязнь в душе присутствовала — он ведь старше Николая Александровича по производству, и свой чин контр-адмирала получил до войны, но сейчас волей случая оказался в подчинении, которое мог оспорить — как младший флагман у начальника штаба. Но устраивать в бою «местничество» не стоило — не поймут, нужно было просто подчиниться обстоятельствам, что имеют на людей большое воздействие. Пусть и скрепя сердцем — у него самого появился шанс отличиться, доведя два броненосца и пару крейсеров с полудюжиной миноносцев до Владивостока. И тут Павел Петрович себя мысленно одернул — бой еще не начался, а каков его исход будет, остается только гадать. Для него главное создавшимся моментом воспользоваться, и вовремя его использовать, а когда, только ему одному решать — Матусевич почему-то решил полагаться на инициативу подчиненных, дав возможность в случае необходимости действовать самостоятельно. И сейчас князь пристально рассматривал идущие в кильватерной колонне японские корабли, с которыми уже дважды за день сходились в бою. И завязка сражения состоялась на сходящихся курсах — «Цесаревич» и «Ретвизан» уже открыли огонь главным калибром по неприятельскому флагману, «Севастополь» и «Полтава» вели пристрелку по третьему во вражеской колонне броненосцу, «Фудзи». Этот корабль был меньше и слабее трех других, к тому же не имел протяженного броневого пояса, как и два противостоявших ему броненосца, а только цитадель из чудовищно толстых плит. Потому огонь велся исключительно фугасными снарядами, нужно было «расковырять» оконечности, лучше всего носовую — тогда неприятельский броненосец поневоле сбросит ход, если получит подводную пробоину.

При этой мысли Ухтомский вздрогнул и сильно напрягся — идущий последним «Пересвет» имел как раз такую, под броневым поясом небольшую дырку, иначе бы давно от «пролома», давно бы принял бы сотни тонн воды. Но вернувшийся на мостик броненосца с перевязки Бойсман заверил его, что корабль сможет продолжать сражение, и последует за ним в Циндао, где за сутки откачает принятую в отсеки воду и заделает пробоину изнутри, поставив временную «заплатку». Пришлось поверить — старый моряк быстро оценил обстановку, приказал перенаправить принятую воду в междудонное пространство, кроме носовой части, крен быстро спрямили и броненосец вернул себе мореходные качества. И во время короткой паузы ухитрились заделать несколько опасных пробоин. К тому же выяснилось, что большая часть воды поступала через щель под нижним носовым казематом правого борта — броневую плиту вмял попавший в нее двенадцатидюймовый снаряд.

— «Асама» появилась, ваше превосходительство, пока держится на отдалении вместе со старыми малыми крейсерами. «Симы» с «Чин-Йеном» отстали, и вести огонь не смогут!

Доклады поступали один за другим, и теперь Ухтомский смог оценить ситуацию. Ему противостояли два броненосца итальянской постройки, которые шли на продажу из-за малой цены. Семь с половиной миллионов рублей за штуку — небывало привлекательная цена. Они расходились как «горячие пирожки» на «мелочном базаре». Четыре приобрела Аргентина, один Испания (уже потоплен американцами в войне), а вот эти два в последний момент прикупила Япония — за месяц до нападения на Порт-Артур.

И что скверно — ходили нехорошие слухи, что фирма «Ансальдо» хотела продать эти два броненосца, от покупки которых отказалась Аргентина, именно России, но начальник Главного Морского Штаба Рожественский отказался от этой покупки, и дельцы нашли сразу другого покупателя. Тут слов нет, одни маты — перед самой войной отказались от возможности усилить свой флот двумя кораблями, и хуже того — неприятель ими усилил собственную эскадру. До нормальных броненосцев «Касуга» и «Ниссин» не дотягивают, все же у них водоизмещение вдвое меньше чем у «Микасы», примерно такие же как «Баян». Пусть максимальная броня в шесть дюймов, но зато ее площадь огромная, корабли прикрыты плитами. Да, главный калибр слабоват — на одном четыре 203 мм пушки, на другом пара таких орудий, но еще одно в 254 мм, на «иноках» такие же установлены. Однако средний калибр необычайно мощный — в бортовом залпе семь 152 мм пушек, на две больше, чем на «Победе». «Подкачала» скорость — в штиль девятнадцать узлов дадут, но при малейшем волнении, как сейчас, скорость начнет уменьшаться. Корабли низкобортные, построены для спокойного Средиземного моря, но тут ведь Дальний Восток. Так что хотя и вооружены прилично, и хорошо защищены, как броненосцы, но считать их «настоящими» броненосцами нельзя. Маленькие слишком, хотя драться в линии могут, что сегодня весь день демонстрировали, оказавшись под огнем «Севастополя» и «Полтавы». Но в отличие от кораблей Эссена и Успенского, на которых берегли боезапас, «Пересвет» и «Победа» стреляли сейчас на пределе скорострельности, буквально осыпая врага четырнадцати пудовыми бронебойными снарядами, благо дистанция быстро сокращалась. А вот с японских броненосцев отвечали семипудовыми снарядами, вдвое меньшими по весу, а это давало русским броненосцам в бою заметное преимущество. И главное сейчас попасть в оконечности вражеских броненосцев, которые прикрывались тонкой трехдюймовой броней — а для 254 мм снарядов это не преграда.

«Победа» вздрагивала всем корпусом — броненосец вел беглый огонь всеми орудиями. В бою корабль практически не пострадал в отличие от «Пересвета», на котором прежде развевался адмиральский флаг. Именно потому японцы стреляли по броненосцу Бойсмана, зато теперь все наоборот. Зато «Победа» была построена позже и лучше, у нее вдвое меньшая перегрузка — всего пятьсот тонн, вместо тысячи ста, как на «Пересвете», что для отечественных верфей небывалое дело. И броня не гарвеевская, а более прочные плиты, закаленные по методу Круппа, для них восьмидюймовые неприятельские снаряды не страшны, а шестидюймовые фугасы опасны только для небронированных участков борта и надстроек с дымовыми трубами.

Вот только вести долгую перестрелку с врагом Ухтомский не собирался — она ведь чревата повреждениями, а их нужно всячески избегать. Ни к чему они сейчас, слишком далек Владивосток. И еще раз все мысленно прикинув, решив, что момент наступил, адмирал повернулся к командиру броненосца, капитану 1-го ранга Зацаренному, что со стоицизмом древнегреческого философа взирал на небольшие вражеские броненосцы:

— Василий Максимович, сваливаемся на неприятеля — «обрежем» ему корму и вырвемся в море. Впереди будет только «Якумо» и три «собачки», а с ними мы можем вполне справиться, четыре на четыре. Но у нас на броненосцах восемь орудий калибром в десять дюймов, против десяти стволов в восемь дюймов — вот такая нехитрая математика.

— Есть, ваше превосходительство, посмотрим, какие они вблизи, — совершенно спокойно отозвался Зацаренный, вот только глаза загорелись нехорошими для противника огоньками. Теперь Василий Максимович больше напоминал хищного зверя, увидевшего долгожданную жертву. И таковыми были все находящиеся в рубке офицеры — сегодня они впервые столь долго сражались с неприятелем практически на равных, и, наконец, поверили в собственные силы, чего не было раньше…

Японский «Ниссин» и русский «Баян», участники одной войны, стрелявшие друг в друга. Корабли практически равного водоизмещения, но хорошо видно по размерам, кто из них броненосец, а кто является броненосным крейсером…

— Какая-то сплошная полоса бесконечного несчастья, а не война. Японцам пироги и пышки, а нам синяки и шишки…

Матусевич бормотал себе под нос, прекрасно понимая, что сейчас его никто не сможет подслушать. Но как ни странно, но это не он говорил, слова сами вырывались, чужие слова, и чужие мысли, находящиеся у него в голове теперь озвучивались. Можно было испугаться этого наваждения, похожего на приступ безумия, но за эти три часа он с ним обвыкся, и теперь принимал как свое «альтер эго», спасшее его всего одним шагом за несколько секунд до попадания рокового снаряда в фок-мачту. Должен был получить тяжкое ранение в живот, но вместо этого отделался царапинами, а осколок перерубил бинокль, в который он тогда наблюдал за сражением. И второе, уже роковое попадание в боевую рубку «Цесаревича», в результате которого был тяжело ранен командир броненосца, что продолжал вести эскадру по прежнему курсу под адмиральским флагом, не последовало — он уже сам, предчувствуя, приказал выходить из боя, направившись на Порт-Артур. А ведь именно этот двенадцатидюймовый снаряд, один-единственный, решил судьбу сражения в Желтом море — «Цесаревич» закружился с заклиненным рулем, лишенная руководства эскадра сбилась в кучу, по которой стали стрелять все японские корабли. Именно в эти роковые полчаса многие корабли получили самые тяжелые повреждения, после которых путь во Владивосток был «заказан».

В мозгу непроизвольно всплыла картинка изувеченного разрывами вражеских снарядов «Пересвета», с пробитыми трубами, с проломами в борту — но сейчас этот броненосец вполне бодро шел концевым, причем с целыми трубами, хотя вмятин и дырок хватало. Тогда большие повреждения получил и «Ретвизан», его командир капитан 1-го ранга Щенснович, дерзновенный поляк, не желая «сбиваться в кучу», как он сам выразился, ринулся в атаку на эскадру вражеских броненосцев, имея заклиненной носовую двенадцатидюймовую башню. И этим лихим наскоком спас русские корабли от нещадного избиения, зато сам получил ранение, а его броненосец множество снарядов — ведь подошел на семнадцать кабельтовых, японцы восприняли этот отчаянный наскок как попытку таранить какой-нибудь корабль. Да и сам «Цесаревич» в своем беспомощном состоянии нахватался попаданий — и главное, его трубы зияли огромными проломами, в результате чего возник катастрофический, на порядок, перерасход угля, так что, придя в германский Циндао пришлось там интернироваться. Хотя…

— Нет, можно было выйти в море, наскоро залатав трубы, просто ни сам Иванов, ни я тогда на это не решились, потеряв веру в победу. А ранения стали поводом к этой «слабости». Да что там — оба мы струхнули…

Николай Александрович чуть ли не заскрежетал зубами — он в памяти увидел стоящий в бухте изувеченный броненосец, причем сами немцы посчитали весьма резонно, что русские моряки оказались «заражены» самым банальным «шкурничеством», отказавшись воевать. Ведь собственно броня не была пробита, механизмы целые, вся артиллерия действовала, а жести и листовой стали хватало, чтобы за сутки наскоро придать искореженным трубам «пристойный» вид. Просто не хватило тогда решимости, ни броненосцу, ни пришедшим миноносцам, а вот «Новик», загрузив уголь, решился пойти во Владивосток в обход Японии с океана, но оказавшись на Сахалине с пустыми ямами, его там настигли японские крейсера…

— Да что там — все струсили и бежали, сломя голову, в совершенной растерянности. Контр-адмирал Рейценштейн на «Аскольде», да еще с миноносцем, в Шанхае интернировался. Ливен на «Диане» до Сайгона добрался — дотуда вдвое дальше идти, чем до Владивостока. Зацаренный на совершенно целой «Победе» рвануть в Цусимский пролив не решился, хотя если бы рискнул, то на восьми узлах, при возможности дать на короткое время и все восемнадцать узлов хода, прибыл бы как раз к Ульсанскому бою, и тогда бы не погиб в бою с крейсерами Камимуры несчастный «Рюрик». Но решимости «нельсонов», выходя в начальство, не проявляют.

— Эх-ма, это не война, а тридцать три сплошных несчастья для нас, бросает с края на край — офицеры и матросы беззаветную храбрость показывают, а наши адмиралы «труса празднуют»!

Матусевич сжал зубы, замолчал, понимая, что «первый камень» именно в него и надо бросить. Но сейчас Николай Александрович настроился идти до конца, и если не прорваться всей эскадрой (а такое невозможно, просто угля не хватит), то обеспечить прорыв самых нужных во Владивостоке кораблей. А заодно избавится от двух адмиралов, что могли в Порт-Артуре его «подсидеть» — интриги всегда процветали на русском флоте. Впрочем, как и на любом в мире — ведь уповая только на свои качества и талант, наверх точно не выйдешь, просто другие бесталанные не дадут, им ведь тоже хочется выкарабкаться повыше, положение себе обеспечить, да детишкам на молочишко скопить, имуществом обзавестись.

— На «Микасе» кормовая башня не стреляет, ваше превосходительство! Из носовой только одна двенадцатидюймовая пушка по нам бьет!

От доклада флаг-арта Матусевич оторвался от размышлений, очнулся — словно из крещенской купели вынырнул. И подняв бинокль, прижал окуляры к глазам. Пристально смотрел пару минут, и убедился, что доклад верен — только одно из носовых орудий главного калибра вело огонь, ствол второго задран. А вот кормовая башня действительно не действует, она вообще развернута в диаметральной плоскости, стволами на кормовой флагшток. А это совершенно меняло дело — у противника из сражения фактически вышел целый броненосец, огневая мощь которого сейчас равна броненосному крейсеру, причем не самому сильному из состава японского флота.

— Отлично, Казимир Филиппович, отлично! Господа, грех упускать такой момент для прорыва — поднимите сигнал для князя Ухтомского, пусть поторопится с прорывом. Два «гарибальдийца» за ним не угонятся, да к тому же пусть «Полтава» по ним огонь перенесет, а то пока бесплодно по «Фудзи» стреляет вместе с «Севастополем». Лупят, а попаданий все не видно. Есть! Есть, молодцы! Все-таки попали!

Матусевич закричал как мальчишка, видя удивительное зрелище — яркую вспышку разрыва на крыше кормового барбета вражеского броненосца. Машинально припомнил, что там броня в шесть дюймов, и вроде фугасным снарядом ее никак не пробить, но, тем не менее, из орудийных амбразур выплеснулись языки пламени с черным дымом.

— Никак пороховой заряд на подаче воспламенился, — произнес Кетлинский, вцепившись взглядом во вражеский броненосец. — Сейчас огонь по подаче вниз пойдет, перекинется в погреб, а тот и рванет…

Голос лейтенанта звучал уверенно, все застыли в напряжении, Матусевич сжимал бинокль так, что побелели костяшки пальцев. Но секунды текли одна за другой, но удивительного зрелища внутреннего взрыва так и не увидел. Хуже того — дым перестал выплескиваться из амбразур, потихоньку стало доходить, что воспламенился только один пороховой заряд, а вот детонации снаряда не произошло, да и огонь не добрался до погреба. Японцам невероятно повезло, как и бывало часто в войну, о чем ему охотно и злорадно поведал внутренний голос. Зато «послевкусие» осталось после совершенно спокойных слов командира броненосца.

— Могу представить, как там сейчас шибает запахом сгоревшей человеческой плоти. Видимо, погреб успели затопить, а вот люди вряд ли выбрались, полсотни душ разом сгорело.

— Вы правы, Николай Михайлович, но сейчас это даже не «половинка» от полноценного броненосца — это ведь самый слабейший из броненосцев противника. Так что момент для князя Ухтомского самый удачный наступил, а вот и на «Победе» это осознали — повернули на «гарибальдийцев». Господа, теперь нам необходимо воспользоваться моментом — вы заметили, что японцы начали намного реже стрелять — просто у них заранее припасенные снаряды закончились. Так что два румба вправо, дать пятнадцать узлов, начинаем сближаться, пока противник пребывает в растерянности. Самый подходящий момент для общего «навала»!

Отдав приказ, Матусевич продолжил спокойно смотреть на эпическую картину развернувшегося сражения, той самой «третьей фазы», которой не должно было быть в реальности. Но в бою возникла одна лишняя пауза, и вот теперь ситуация кардинально изменилась — яркий пожар на «Фудзи» видели все. Все правильно — нужно выбирать самого слабейшего противника, и если тот серьезно поврежден, то нужно постараться обязательно добить его…

Кормовая башня «Микасы» после боя в Желтом море 10 августа 1904 года — флагманскому броненосцу вице-адмирала Хейхатиро Того крепко досталось…

— Недорубленный лес вырастает — а потому топить их нужно к такой-то матери, топить! Мы ведь ему не только пожар в барбете устроили — посмотрите — «Фудзи» ведь носом зарываться стал, у него у форштевня пролом!

Командир эскадренного броненосца «Севастополь» капитан 1-го ранга Эссен разгорячился, лицо покраснело. В рубке царило ликование — все офицеры и матросы прежде видели, как в мае под Порт-Артуром, подорвались два вражеских броненосца из трех пришедших, с парой броненосных крейсеров в сопровождении. Подорвались на минном заграждении, что ночью выставил «Амур», командир которого не желал смотреть, как безнаказанно ходят мимо крепости японские корабли.

Словно господь с небес помог православному воинству, поспособствовал. Предоставил возможность одним ударом победить супостатов, из куля в рогожку их одним махом обернуть!

Тогда нужно было немедленно выходить в море со всеми оставшимися в строю броненосцами, а их на тот момент в составе было три, да еще крейсера стояли под парами, а у «Баяна» броневой пояс по ватерлинии, да в башнях восьмидюймовые пушки. И все — половину вражеских броненосцев разом бы уничтожили, да к ним прихватили еще два крейсера боевой линии — пять кораблей куда лучше двух, победа стала бы грандиозной, каких у русского флота давно не было. Вот только тогда покойный ныне Витгефт вкупе с другими адмиралами не решился выйти в море и дать неприятелю сражение — и проклятья неслись со всех сторон на нерешительного командующего эскадрой, не упустившего, нет — по-настоящему прогадившего столь великолепную возможность победить японцев в войне!

Ладно, о мертвых или хорошо, либо ничего, кроме правды — недобрую память о себе оставил Вильгельм Карлович, страшно представить, чтобы случилось, продолжи он сегодня командовать эскадрой. Сейчас совсем иное дело — контр-адмирал Матусевич сам рвался в бой, два его броненосца наваливались на три японских, и туда же спешил «Севастополь», продолжая вести огонь по «Фудзи». Эссен прекрасно помнил и всецело разделял отданный перед вечером приказ по эскадре — с поврежденными вражескими кораблями сходится на максимально возможную ближнюю дистанцию, и в этом случае снарядов не жалеть, бить в упор изо всех стволов, что сейчас и делали. Идущая в кильватере «Полтава» сцепилась с «Сикисимой» — броненосцы обменивались полными залпами, только русский корабль стрелял чаще противника, это было заметно, к тому же дистанция до врага сократилась до двадцати трех кабельтовых, и в ход пошли бронебойные снаряды — такое расстояние позволяло надеяться, что снаряды прошибут броневые плиты.

— Я думал, сейчас мы на своих десяти узлах калеки, а вот он инвалид — «Фудзи» едва восемь узлов выдает!

— Мы у него форштевень разворотили, Николай Оттович, там пробоина в борту такая, что на повозке можно спокойно въехать с парной запряжкой, и не коней, верблюдов. Там краями не зацепишь.

Стоявший рядом с Эссеном старший штурманский офицер лейтенант Ислямов говорил с отчетливым кавказским акцентом — Исках Ибрагимович был чуть помладше Эссена, вплотную подступил к сорокалетнему рубежу. На «Севастополь» он был переведен с берега, где организовал цепь береговых наблюдательных постов — и штурман оказался отличный.

— Добьем, никуда не денется — от нас уже не уйдет. Теперь у Того нет превосходства в скорости, он сам связан по рукам и ногам этим подранком. Так что нужно сходиться как можно ближе — с пятнадцати кабельтовых мы в нем дырок понаделаем в оконечностях, будет как швейцарский сыр.

Эссен хищно посмотрел на ковыляющий «Фудзи», броненосец шел с сильным дифферентом на нос. И уже не стрелял, отбивался немногочисленным средним калибром. Из носового барбета пушки стреляли раз в несколько минут — там была устаревшая подача, для заряжания орудия каждый раз ставили в диаметральную плоскость на фиксированный угол. Кормовой барбет вообще замолчал после пожара, был закопчен до черноты, только легкий дымок продолжал сочиться из орудийных амбразур. Зато башни главного калибра «Севастополя» отправляли снаряд за снарядом, особенно носовая, где имелось одно орудие, и в погребе боекомплект был, по сути, удвоенным. И то, что нужно бить по оконечностям, где не имелось брони, артиллерийские офицеры хорошо знали. Бить в цитадель бесполезно — там чудовищно толстые плиты, которые и в упор не прошибить. Однако попадания пошли и туда, что было случайностью — Эссен насчитал не менее трех разрывов, но возможно, их было больше. Зато обе башни среднего калибра и пара казематных пушек, посылали во врага один снаряд за другим — припавшие к прицелам наводчики ревели от восторга. Правда, в правой кормовой башне из-за попадания была выведена электрическая подача боеприпасов, пришлось организовать подачу вручную, через верхнюю палубу, что привело к большому числу раненных осколками матросов, хватало и убитых. Но из-под броневой палубы им постоянно приходили на замену нижние чины — все сражались с отчаянной храбростью, самоотверженно, и выстрелы не стихали.

— Смотрите, броненосцы князя Ухтомского навалились на «гарибальдийцев». Вот пошла заруба!

Лейтенант Бестужев-Рюмин чуть ли не кричал, но Эссен на это не обратил внимания — они тут все оглохли от звуков собственной стрельбы и разрывов вражеских снарядов. Николай Оттович посмотрел на схватку, поморщился — разогнавшаяся «Победа» прошла позади малых вражеских броненосцев, «обрезав им корму» как говорится, и дав с полдесятка залпов десятидюймовыми снарядами. Но вот идущий в кильватере «Пересвет» стал существенно отставать от флагмана, и Эссен понял, что уже поврежденный в дневном бою корабль набрать ход просто не сможет. Возможно, Бойсман переоценил собственные силы и не отнесся серьезно к пробоинам, но стоило дать полный ход, как вода начала прибывать. Но надо отдать должное Василию Арсеньевичу — без колебаний направил свой корабль на «Касугу», и тот едва отбивается от яростного напора русского броненосца. А вот «Ниссин» вступил в бой с «Полтавой», и ту буквально накрыло градом 203 мм и 152 мм снарядов, способных понаделать дырок в небронированных оконечностях и дымовых трубах, снести и искорежить надстройки. А вот добить «Фудзи» не дала вставшая на пути «Сикисима» — и сразу же «Севастополь» содрогнулся всем корпусом от попадания двух крупнокалиберных снарядов. Уменьшившаяся дистанция играла в две стороны, японцы ведь тоже умели стрелять.

— Не дают князю Ухтомскому прорваться, «Якумо» с «собачками» на «Победу» навалились, наши крейсера вступили в бой!

Эссен немедленно посмотрел в сторону кормы — он помнил о приказе, где четко говорилось, что нужно обеспечить прорыв нескольких кораблей с минимально допустимыми для них возможными повреждениями. Действительно, «Победа» под флагом Ухтомского прорвалась, зато «Пересвет» отстал, и сейчас помочь не в состоянии — сам ведет ожесточенный бой. А «Диана» с «Палладой» и так не имеют средней пары шестидюймовых орудий, которые не успели установить, а против них сразу три «собачки». Эти неприятельские крейсера крайне опасны для «богинь» — у них не только больший на три узла ход, но и мощное вооружение из 203 мм орудий на носу и корме, и пяти 120 мм скорострельных пушек на борт. И весь этот жутковатый набор из семи орудий против русских четырех 152 мм на каждом из кораблей в бортовом залпе. «Диане» под флагом Рейценштейна досталось сразу — судя по всему, в крейсер угодил восьмидюймовый снаряд, затем накрыло градом 120 мм фугасов. Тут стало не до прорыва — флагман загорелся, и стал уходить в сторону, пойдя на разворот. А вот «Паллада» проскочила заслон, и пристроилась в кильватер за «Победой», а та перла прямо на «Якумо», что попытался остановить ее, став на пути. И бой начался ожесточенный, но десятидюймовые пушки не ровня восьмидюймовым, от них на короткой дистанции прочная германская семидюймовая броня защитить все же сможет, но так есть плиты куда более тонкие, и вполне способны к пробитию 14-пудовым снарядом. И начался бой не на жизнь, а насмерть, причем «Паллада» также вступила в схватку — против девяти 152 мм пушек на двух русских кораблях противник мог противопоставить только шесть.

— Смотрите, Николай Оттович, «Аскольд» на помощь «Диане» подошел! В «Такасаго» попадание, еще одно!

Пяти трубный красавец крейсер вмешался в схватку вовремя, иначе бы «Диану» вражеские корабли просто бы изуродовали. И хотя на нем не было пары шестидюймовых пушек, которые не успели поставить перед выходом — но имевшаяся в бортовом залпе полудюжина 152 мм стволов буквально «нашпиговала» неприятельский корабль снарядами. Ситуация переменилась кардинально — теперь «собачки», получив доброго «пинка», в виде града двух с половиной пудовых снарядов, заметались…

Русский быстроходный бронепалубный крейсер «Аскольд» имел уникальный вид — на Дальнем Востоке это был единственный пятитрубный крейсер, развивающий ход свыше 23 узлов при серьезном вооружении из дюжины 152 мм пушек. Он был способен догнать и утопить в бою один на один любой японский бронепалубный крейсер, особенно в свежую погоду…

— Прорыв состоялся, пусть и в половинном составе от задуманного. И остается только надеяться, что князь не струсит, и не пойдет на интернирование. Впрочем, ему не дадут этого сделать, у Зацаренного тоже есть приказ — а каперанг до сих пор не утратил дух своевольства.

Николай Александрович еще раз прижал к глазам бинокль — дымя всеми тремя трубами на каждом, «Победа» и идущая за ней «Паллада» уходили вдаль, сопровождаемые тремя вырвавшимися вперед миноносцами — проскочил отряд лейтенанта Максимова. Ровно половина тех сил, что были предназначены к переходу во Владивосток — и то хлеб, он даже думал, что такое не удастся, больно решительно набросились на них крейсера из отряда контр-адмирала Дева. Но быстроходным японским крейсерам сейчас не до погони — они сцепились с «Дианой» и «Аскольдом», и выходить из боя не собираются. Да и как — если в «Такасаго» попало не меньше десятка шестидюймовых снарядов, а для крейсера водоизмещением в четыре с половиной тысячи тонн это много, слишком много. Два других подобных корабля, только построенных в САСШ, а не Англии, отчаянно сражаются, пытаясь защитить «собрата» — тот едва «отползает» в сторону на десяти узлах. И будь полчаса времени, два русских «шеститысячника» потопили бы «Такасаго», но к месту сражения уже спешили два малых японских крейсера, за которыми поспешал третий, чуть больше размером. И хотя там еще крутился «Новик» и три русских дестройера, но становилось ясно, что Рейценштейну нужно отходить — численный перевес на стороне неприятеля.

— Жаль, «Баяна» нет, другой разговор бы пошел, — Матусевич только вздохнул, не в силах ничего сделать. Потеря единственного броненосного крейсера удручала всех моряков, предлагалось даже повременить с прорывом, чтобы «Баян» успели отремонтировать — работы в доке должны были занять месяц, все сильно торопились с ремонтом.

Николай Александрович еще раз взглянул в бинокль — «Победа» с «Палладой» уходили на полном ходу, и вроде без заметных повреждений. За ними гнался «Якумо», а вот подошедшая к месту сражения «Асама» напрасно кинулась в погоню — разогнавшиеся высокобортные корабли она просто не догонит, ведь через час начнет темнеть. И оба этих превосходных броненосных крейсера сейчас не помогут главным силам Того, которые хотя имеют перевес в вымпелах — шесть против пяти — но на самом деле уже уступают по числу крупнокалиберных стволов. Как минимум у неприятеля утрачено по большому счету семь 305 мм пушек — три прекратили стрельбу на «Микасе», и два, но фактически четыре на «Фудзи». На «Ниссине» оторван ствол 203 мм орудия в кормовой башне, а вторая пушка бьет с перерывами — судя по всему, башня заклинена. На «Ретвизане» похожее случилось с носовой башней — фактически два 305 мм орудия временно не участвуют в бою, стреляя изредка, когда стволы направлены на цель. «Пересвет» редко стреляет из носовой башни, там ручная наводка, динамо-машина затоплена, а в кормовой башне заклинило одну пушку. Так что, потери весомые, но у неприятеля намного больше — полностью вышло из строя шесть орудий, действуют семнадцать, пусть пятнадцать, но из них полдесятка восьмидюймовых стволов, чьи снаряды весом в семь пудов крупнокалиберными можно считать относительно. А вот на пяти русских броненосцах постоянно стреляют тринадцать 305 мм и три 254 мм орудия — по весу залпа даже небольшое превосходство выходит. И дистанция боя сократилась до двадцати кабельтовых, и разорвать ее теперь японцы не могут из-за возможной потери «Фудзи».

— Слишком много японцы истратили снарядов в дневной завязке, и без большого результата. Да и устали они, народец все же низкорослый — семь часов уже сражаемся с небольшими перерывами.

— Мы ведь впервые с ними так крепко сцепились, ваше превосходительство, не оторвать. Но команда дерется отлично, а ведь бой для нее по сути, первый. Думал, что забыли выучку, но силен «макаровский дух», снова ожил в офицерах и матросах благодаря вам, Николай Александрович. А то уж было разочаровались совсем, стоя в гавани на якорях.

Неожиданно отозвался командир броненосца, и Матусевич с удивлением на него посмотрел — не ожидал такой откровенности. Действительно, первый успех всегда окрыляет, вот только долгий ремонт и полное отсутствие морской практики сказывалось на офицерах и команде, как и отсутствие должной сплаванности на эскадре. Потому он разделил единую вроде колонну на три отряда, причем Ухтомскому и Эссену предоставил возможность проявлять разумную инициативу. И не пожалел — оба принимали верные решения, особенно Николай Оттович, выбивший «Фудзи». Но так этот вражеский броненосец самый слабейший у противника, по тактико-техническим характеристикам соответствует «полтавам», превосходя их в скорости, но серьезно уступая в артиллерии. Дело в том, что японцы были сильно недовольны малой скорострельностью главного калибра этого корабля, орудия которого чрезвычайно долго заряжались. А потому пошли на чрезвычайный риск — устроили под куполом барбета, крышей из тонкой шестидюймовой брони, своего рода зарядный погреб, по шесть выстрелов на каждый ствол. Это позволило в завязке сражения трижды использовать этот запас — потому и казалась, что японские броненосцы посылают снаряд за снарядом. Но вот теперь нужно пользоваться обычным способом, в результате скорострельность у «Фудзи» стала втрое меньше, а у других броненосцев, кроме новейшей «Микасы» один выстрел шел в полторы минуты (флагман благодаря новой подаче стрелял в два раза быстрее), в то время как русские броненосцы стреляли раз в минуту. Подобные проблемы с подачей имели и все броненосные крейсера британской постройки, солидный запас зарядов и снарядов находился как в башне, так и в подбашенном отделении. Риск неимоверный, ведь стоит раз удачно попасть двенадцатидюймовым снарядом, и начнется фейерверк. Но японцы сознательно на это пошли, чтобы в завязке боя обрушить на противника град снарядов, нанести наибольшие повреждения.

Коварны и умны самураи, только просчитались с дистанцией во время первого дневного столкновения — слишком большим оказалось расстояние между колоннами, и чудовищным расход снарядов при минимальном числе накрытий. Русские корабли в ответ по врагу практически не стреляли — Витгефт резонно посчитал, что с полусотни кабельтовых и дальше попасть невозможно, проще снаряды в море топить. И так на шестидюймовых пушках Кане, когда стали придавать большие углы для дальней стрельбы, стали ломаться подъемные шестерни. Зато сейчас, сблизившись с противником накоротке, снарядов уже не жалели, перейдя на бронебойные. И попадания пошли, не меньше, чем у противника, но до пожара на «Фудзи» казалось, что разрывы абсолютно безвредны, и пламя отнюдь не пожирает надстройки, как это было на «Пересвете» или «Ретвизане». Зато «Цесаревич» стойко держался под огнем — французы построили действительно хороший корабль, и тринадцати с половиной миллионов рублей он действительно стоил. Два броневых пояса от штевня до штевня — такого на русских кораблях никогда не было, да еще из прочной крупповской брони по центру внизу в десять, а вверху в восемь дюймов. В оконечностях броня была «поскромнее», но все равно в солидные 140 мм и 120 мм. Две башни главного калибра, как и боевая рубка прикрывались десятидюймовыми плитами, а шесть башен среднего калибра шестидюймовой броней. К тому же корабль имел две броневые палубы, а к ним еще специальную броневую противоторпедную переборку, которая уже показала свою эффективность в январскую ночь. Так что Витгефт не зря поднял на броненосце свой флаг, но допустил немыслимую глупость — не ушел под защиту толстых плит боевой рубки. А ведь сознательно решил жизнь самоубийством окончить, а как иначе трактовать эти посиделки в кресле на открытом мостике. Сам бы погиб, то ладно — но полдесятка людей вместе с ним разделили его судьбу, положив «живот свой»…

— Ваше превосходительство, вражеские миноносцы пошли в атаку со всех сторон. Боже, как их много!

Восклицание у флаг-арта вырвалось непроизвольно, а Матусевич с нескрываемым удивлением смотрел на маленькие кораблики, что выскакивали из-за вражеских броненосцев и смело шли в атаку на большой скорости. И это было безумие, в которое нельзя поверить — посылать еще при свете в атаку миноносцы на броненосцы, которые не потеряли боеспособности, неимоверная глупость. Такое просто в голову не укладывалось, но гадать над приступом безумия Того не было времени.

— Стрелять сегментными снарядами по неприятелю, и даже главным калибром — посмотрим, насколько они эффективны. Поднять сигнал — «отворачивать к норду по готовности»! Подставим под самодвижущие мины винты, будем отбрасывать их бурунами!

Отдав приказ, Николай Александрович стал вглядываться в утлые кораблики, что с какой-то отчаянной отрешенностью пошли в атаку на русские броненосцы. А те перестав стрелять по вражеским кораблям линии, открыли шквальный огонь по «челнам», перед которыми вырос «частокол» всплесков. Громко ухнул главный калибр, отправляя навстречу маленьким миноносцам сегментные снаряды, «начинка» которых представляли стальные стержни, своего рода дротики, что протыкали тонкую обшивку борта, как игла пронзает ткань. Понятное дело, что человеку лучше не попадать под такое «угощение», пришпилят как жука на гербарии. В погребах таких снарядов хватает, совершенно бесполезные по большому счету, но не тратить же фугасы или чугунные гранаты, которых и так недостаточно…

Бой в Желтом море был первым генеральным сражением, вот только его итоги оказались противоречивыми. Но то, что после него японцы стали действовать совершенно уверенно, уже не опасаясь противника, очевидно. А вот русские показали, что могут как сражаться, так и удирать. Именно в стремлении интернироваться в иностранных портах лежит основная причина того, что сделал контр-адмирал Небогатов 15 мая, на следующий день после злосчастного Цусимского сражения. Так что правильно в народе говорят, что дурной пример заразителен…

— Мы сильно недооценили гэдзинов — они умеют удивлять! И по своей храбрости нисколько не уступят нам, как и по выучке!

Впервые за свою долгую военно-морскую службу командующий Объединенным Флотом вице-адмирал Хейхатиро Того пребывал в полной растерянности, обусловленной непониманием тех событий, сейчас происходивших. Утром ему донесли, что русская эскадра начинает выходить из Порт-Артура, используя прилив. Броненосцы пошли один за другим, впереди был тралящий караван из полудюжины землечерпалок и пары пароходов — так поступали каждый раз, страшась подрывов, аналогично тому, на котором погиб броненосец «Петропавловск» с адмиралом Макаровым. И такие опасения не напрасны, и не только для них одних — чуть дальше, уже в открытом море, на выставленных минах, или в результате атаки подводной лодки (а такую возможность не следовало отрицать) погибли два броненосца под флагом Восходящего Солнца — «Хатцусе» и «Ясима». Это была «черная неделя» для Объединенного Флота — на мине погибла канонерская лодка, на камни выскочил авизо, а концом злоключений стало потопление быстроходного крейсера «Иосино», который в тумане попал под удар форштевня броненосного крейсера «Касуга». Спасти корабль, отличившийся в войне с китайцами в составе «летучего отряда», тоже не удалось, к великому огорчению всех моряков. Хорошо, что потери удалось возместить — перед самой войной в Италии удалось купить два небольших броненосца 2-го класса, и сегодня они оба показали, что йены не зря на них потрачены, вернее, фунты стерлингов, потому что оплата была проведена через срочно взятый на войну заем. Да и боевые действия в Токио не начинали до начала февраля, чтобы дать возможность перегнать эти броненосцы из Средиземного моря к берегам Японии. Ведь одновременно с ними на Дальний Восток шел сильный русский отряд из одного броненосца, двух крейсеров, десятка миноносцев и нескольких вспомогательных судов — в Петербурге если осознавали, что война скоро нагрянет, то не слишком торопились с приготовлениями к ней. А потому врага удалось опередить, а решительности в Петербурге не хватило — русские не только не атаковали на переходе «Ниссина» и «Касугу», но и повернули обратно, не желая рисковать кораблями во время прорыва в Порт-Артур, чего сам Того опасался. Ведь тогда ему пришлось столкнуться не с семью, а восемью броненосцами, да если бы «гэдзины» стянули бы еще все свои большие крейсера, то ход начавшейся войны стал бы совершенно непредсказуемым. И это он понял только сегодня, когда началось это сражение — даже в ослабленном составе «восточные варвары» показали, что их недооценка чревата жестокими последствиями, каковые и произошли…

— Бой на дальней дистанции «гэдзины» вести не могут, но на ближней они крайне опасны, — негромко произнес Того, внимательно рассматривая в бинокль приблизившиеся на два десятка кабельтовых русские броненосцы. Серые массивные корпуса, но не приземистые, как у кораблей британской постройки, построенных специально для японцев, а с высоким бортом, а потому с лучшей мореходностью, надвигались медленно, но неотвратимо. И стреляли русские намного чаще, чем раньше, и что хуже всего — попадания снарядов пошли сейчас одно за другим. И что страшнее всего — японские корабли оказались менее устойчивы к повреждениям, чем русские, и это в первую очередь сказывалось на мощи артиллерии. И сейчас его флагманский «Микаса», лучший броненосец Объединенного Флота, превосходящий даже британские «формидейблы», по образцу которых он был построен, выглядел крайне скверно, дважды попав под сосредоточенный огонь русских броненосцев. В командование броненосцем уже вступил третий по счету офицер, половина чинов штаба самого Того была убита и ранена — адмирал находился на открытом мостике, и защитой служили лишь уложенные противоосколочные «перегородки» из свернутых пробковых матросских коек.

Но хвала Аматерасу — он сам чудом остался жив и даже не получил ранение. И адмирал полностью уверился в своей «счастливой судьбе», которая будет хранить его до конца победной войны, в чем он сейчас не сомневался. Ведь выжить на открытом мостике в таком ожесточенном бою без помощи «высших богов» совершенно невозможно!

Кормовая башня главного калибра заклинена, орудия в ней придется менять, как и одно из носовой башни, поврежденное крупным осколком. Из семи орудий среднего калибра стреляют только четыре, три других выбиты, хотя по защите «Микаса» значительно превосходит другие броненосцы — но три десятка попаданий нанесли невосполнимый урон. И сейчас броненосец больше отвлекал на себя неприятельский огонь — и это было правильно, любой другой корабль уже бы давно не выдержал подобного по мощи обстрела. Достаточно взглянуть на медленно ползущий к британскому Вей-Хай-Вею «Фудзи», чтобы осознать простую вещь — война с русскими чревата слишком серьезными потерями. Ведь «гэдзины» до поры не трогали этот корабль, но когда под вечер сошлись в третий раз в бою, били исключительно по нему. И не имеющий достаточной защиты в оконечностях, вернее вообще ее не несущий, кроме карапасной броневой палубы, корабль не устоял. К тому же русским сильно помог приступ сумасшествия минного офицера, приказавшего поставить боевую часть торпеды в носовой минный аппарат, ведь противник только подошел на двадцать семь кабельтовых. Вначале по броневой плите, закрывавшей отсек, попал двенадцатидюймовый снаряд, не пробил, но расшатал. А потом угодил почти в тоже место второй такой же 305 мм снаряд, пробивший броню, и взорвавшийся внутри. Сразу детонировала так и не вставленная в аппарат торпеда, все находившиеся в отсеке моряки, включая безумца, погибли, а плиты просто отвалились от мощного внутреннего взрыва. А он был такой силы, что не только разворотило борт у самого форштевня, но заклинило подачу снарядов в носовой барбет.

Однако броненосец недаром назван в честь самого священного вулкана в Японии — он пережил это «извержение», грозящее гибелью, как до этого уцелел после страшного пожара в кормовом барбете. Там на крыше башенно подобного колпака тоже взорвался двенадцатидюймовый фугас — и через щели вовнутрь барбета ворвался огненный смерч. Но кораблю неимоверно повезло — все складированные внутри барбета снаряды и заряды, кроме последнего, были использованы. Но пороховой заряд вспыхнул, и в его пламени живьем сгорели два десятка чинов команды. Многим на кормовом мостике даже показалось, что видят их души, уходящие в небо. Огонь быстро скользнул вниз, в погреб — но кто-то из офицеров успел его затопить, погибнув со всеми, но спася от внутреннего взрыва броненосец. И лишь выплеснувшее из орудийных амбразур пламя показало всю высоту величия самурайского духа, презревшего смерть, но сохранившего для страны Восходящего Солнца ее «священную гору», которая очень нужна — сейчас каждый броненосец на счету, заменить их просто нечем, других таких у страны нет. «Фудзи» находится сейчас в крайне печальном состоянии — небронированный борт в оконечностях зияет пробоина, и даже не будь пролома, они сами по себе угрожают обширными затоплениями. И хотя до английской базы недалеко, однако рассчитывать на благополучный приход в нее искалеченного корабля не приходится — если ветер станет свежим, то волны поглотят корабль.

Туда же направлялся «Такасаго» — всего один попавший в небольшой крейсер десятидюймовый снаряд с «Победы» своим взрывом натворил дел — скорость корабля упала до жалких восьми узлов. Однако следом в корабль угодили не менее десятка шестидюймовых снарядов с двух больших русских крейсеров, выбив одну восьмидюймовую и три 120 мм пушки, убив и переранив до сотни офицеров и матросов. И теперь искалеченный крейсер также отходил к Вей-Хай-Вею, а в сопровождение его и «Фудзи» пошли два корабля 5-го боевого отряд, под временным командованием младшего флагмана контр-адмирала Ямады — броненосец «Чин-Йен», в который угодило два русских снаряда и крейсер «Мацусима». А вот два других крейсера из этого отряда — «Ицукусима» и «Хасидате» спешили на помощь двум крейсерам Девы — «Читосе» и «Касаги», уже серьезно поврежденным в бою. С теми вместе уже сражался подошедший 6-й отряд под началом родного племянника Того, уже контр-адмирала — малые крейсера «Акаси» и «Сума», всего по две тысячи семьсот тонн водоизмещения, и с ними чуть больший на пятьсот тонн «Акицусима». И впятером они не могли совладать с «Дианой», «Аскольдом» и подошедшим к ним «Новиком» — и не мудрено при общем равенстве тоннажа. К тому же корабли меньшего водоизмещения не могут вынести большого числа попаданий в отличие от более крупных в полтора-два раза противников. Но помочь собственным крейсерам было нельзя — у Того возникло твердое убеждение, что с прорывом «Победы» и «Паллады» русские предприняли хитрый маневр, цель которого уничтожить поврежденные японские корабли, а иначе зачем с ними пошли миноносцы. Исключительно для торпедирования «Фудзи» и «Такасаго». Потому приходилось держать для противодействия этому маневру «Асаму» и «Якумо», которые были крайне необходимы сейчас в борьбе с русскими броненосцами.

— Поднимите сигнал — «всем отрядам миноносцев атаковать неприятеля», — отдав приказ, вице-адмирал Того задумался, ведь завтра нужно будет произвести поиск поврежденных русских кораблей у Порт-Артура, и он произнес уточнение. — Большим контр-миноносцам в общей атаке не участвовать, они потребуются нам ночью!

Первые «классические» японские броненосцы построенные на английских верфях были тем самым пресловутым «первым блином», и серьезно уступали более поздней постройки кораблям…

— Да сколько же их тут высыпало — два с половиной десятка, никак не меньше. Ничего страшного — еще светло, и мы им зададим хорошую трепку!

Матусевич прекрасно знал, о чем говорил — сам в начале войны миноносцами командовал. И сейчас две дюжины маленьких корабликов, устремившихся в атаку, не представляли для пяти русских броненосцев реальной опасности — большая часть 152 мм скорострельных и 75 мм противоминных пушек в бою уцелела, а сумерки еще не наступили. К тому же нет нужды сейчас подставлять корму — до пуска торпед остается еще много времени, ведь миноносцы держались на весьма почтительном расстоянии от места развернувшейся баталии, а эти полтора десятка «лишних» кабельтовых им еще нужно пройти, что не так легко сделать.

— Того решился на отчаянную попытку переломить ход сражения, в котором терпит поражение. —

Посмотрев на ошарашенных его словами офицеров, Матусевич усмехнулся. Он сейчас слушал свой внутренний голос, непонятно откуда появившееся следствие контузии. И это «альтер эго» уже подсказывало, что так оно и было, и не раз русские достигая успеха, превращали его в одночасье в горшее поражение. Так и сегодня должно было произойти, когда на мостике был убит Витгефт, а потом снаряд попал в боевую рубку «Цесаревича», повыбивав там всех — от командира броненосца до оставшихся там чинов штаба командующего. В результате на броненосце подняли сигнал о передаче командования, в это время четыре броненосца смешались в кучу, а два — «Ретвизан» и «Севастополь», благодаря инициативным командирам, бросились на противника. А ведь вся эта катавасия случилась чуть раньше, чем Того отдал приказ отходить на Сасебо, посчитав, что потерпел неудачу. А то, что произошло дальше прямое следствие крайней непредусмотрительности Витгефта, который не обеспечил не только командиров кораблей, но и младших флагманов подробными инструкциями, что надлежит каждому исполнять во время сражения, подобными тем, что приняты в британском флоте. Но тут упрек косности Адмиралтейства — за всю историю русского флота оно этим вопросом не озадачивалась, предоставляя право командующим самим решать эти вопросы, а те не озадачивались, руководствуясь нехитрым жизненным правилом — раз такое не принято, то не хрен этим заниматься. Даже покойный Степан Осипович отдавал лишь «общие» инструкции, не детализируя их, но скорее ему просто не хватило времени.

Однако сейчас бой пошел по несколько иному сценарию — теперь в нем произошла пауза, сыгравшая для противников свою роль. У вице-адмирала Того получилась отсрочка, когда после гибели Витгефта эскадра не пошла дальше, а по приказу Матусевича вышла из боя, прервав его вторую фазу. И правильно оценить результаты именно второго столкновения, не с дальней, а средней дистанции, японский командующий не сумел. Ведь через полчаса, Матусевич уже реорганизовал управление и отдал новые директивы, гоняя миноносцы и поднимая на мачте сигналы — даже сигнальщики отчаянно махали флажками. И началась третья фаза боя, получившая из второй этим коротким перерывом. Русские броненосцы перестроились и снова пошли на противника — и вот теперь сближение на короткую дистанцию уже сыграло жестокую шутку с самими японцами.

На них обрушился шквал огня, как раз тех снарядов, что на кораблях порт-артурской эскадры приберегли в завязке сражения, когда перестрелка велась на значительной дистанции. Да, тогда японцы добились двух десятков попаданий против всего одного попавшего русского снаряда, но так и выстрелов сделали далеко за сотню крупного калибра. Во второй фазе корабли под флагами Восходящего Солнца стреляли намного чаще, а это порядком опустошило и так не бездонные погреба их кораблей. И вот пошел бой на коротких дистанциях, до двадцати трех кабельтовых. Именно на таких расстояниях готовились русские комендоры до войны, и сейчас попадали в цель куда больше противника, и при этом вели стрельбу чаще, сразу же пустив в дело бронебойные снаряды. И Матусевич в бинокль прекрасно видел, что теперь неприятелю сильно достается — борта и надстройки буквально покрываются «оспинами» от попаданий шестидюймовых снарядов, а еще внушительными дырками от двенадцатидюймового калибра.

— Есть, попали! «Ниссин» в «четвертинку», как «Микаса» превратился! Но из колонны не вышел, держит ход в тринадцать узлов!

Доклад флаг-арта отвлек внимание Матусевича — тот посмотрел в бинокль на концевой вражеский корабль, с которым насмерть сцепился «Пересвет». Корабль Бойсмана выглядел страшно, совершенно избитый, средняя и задняя труба в дырках, верхушки мачт снесены, кормовая надстройка изуродована, на носовой одно крыло мостика превратилось в искореженные взрывом конструкции. Из четырех пушек главного калибра стреляли только три, один ствол из кормовой нелепо торчал, как оттопыренный палец. Но хотя носовая башня давно перешла на ручной привод с заряжанием, снизившаяся скорость сошедшихся в схватке броненосцев, и короткая дистанции позволяли комендорам из нее стрелять чуть ли не на пределе возможностей. И ничего тут не скажешь другого — офицеры и матросы сражались героически. Они сделали невозможное — в сражении явственно наступил перелом, японцы не ожидали такого яростного напора, и видимо сильно устали. Все же неделю в море провели, с бесконечными вахтами, и бой уже идет семь часов — силы человеческие не беспредельны, и усталость свое возьмет, и в первую очередь на тех, кто имеет меньше рост, вес и физических сил.

Теперь «Ниссину» приходилось туго — малый броненосец банально проигрывал в полтора раза большему по водоизмещению «Пересвету», а ведь чем больше «корыто», как любят выражаться моряки, тем дольше оно тонет, а до того теряет боеспособность. Сойдясь на короткую дистанцию с русским броненосцем, и при этом получая большее число попаданий и соответственно повреждений, «Ниссин» держался только на самурайском духе, не иначе, в такой ситуации сами итальянцы давно бы обратились в паническое бегство. А японцы дерутся, хотя у них осталась всего одна восьмидюймовая пушка из четырех, и на борт у корабля стреляет только пара 152 мм стволов. Так что не бой идет, а самое натуральное избиение.

— Зря Того сошелся на близкую дистанцию с нами, ошибочка у него вышла. Броненосцы 2-го класса малого водоизмещения не могут на равных драться с первоклассными кораблями. Бойсману надо перетерпеть немного, и он потихоньку добьет «Ниссин». Да и «Касуга» на очереди, выглядит прескверно — броненосец избит не меньше, если не больше, но главным калибром пока бьет. Однако схватка с «Полтавой» для нее, видимо, будет последней. Против двенадцати дюймов ни одна шестидюймовая броня не устоит, что гарвеевская, что крупповская — все же снаряды в двадцать пудов весом такие плиты с двадцати кабельтовых легко проломят.

Матусевич усмехнулся, хотя «Севастополь» выглядел избитым — «Сикисима» всаживала в него снаряд за снарядом. Как и «Ретвизан», сошедшийся в схватке с «Асахи» — силы противников были равны, так как носовая башня русского броненосца начала действовать, видимо, ее как то ухитрились отремонтировать, но вот, сколько при этом на верхней палубе погибло под осколками матросов, лучше о таком и не думать.

— Господа, а ведь эскадра Того не может дать больше двенадцати или тринадцати узлов, но скорее и меньше — повреждения ведь растут с каждой минутой. До наступления сумерек еще почти час — успеем хотя бы одного из «гарибальдийцев» добить. Слабейшие корабли нужно выбивать первыми, и обязательно добивать «подранков». В бою с таким врагом нельзя проявлять благородства, и если есть возможность, то поступать также как делают японцы — отрядом на одного. Так потопили наши миноносцы «Стерегущий» и «Страшный». На «Варяга» с «Корейцем», что стояли в Чемульпо, вообще эскадру контр-адмирала Уриу отправили. Так что нам действовать теперь надлежит также — бить японцев и числом, и умением, тогда и у нас потерь будет намного меньше! Как в народе на этот счет правильно говорят — «артелью и батьку можно бить»!

Николай Александрович усмехнулся, посмотрел на улыбавшихся офицеров и матросов — все его спич оценили. Закурил папиросу и посмотрел на «Микасу» — вражеский корабль выглядел страшно, но под плотным огнем «Цесаревича» держался стойко, и даже пытался отвечать огнем — но последний был жалок, велся из одного 305 мм и трех-четырех 152 мм орудий. Но забронирован великолепно — страшный и опасный противник, и сражается доблестно, тут можно только рукоплескать, пусть и врагу, но настоящее мужество того стоит…

— Подставлять под торпеды не стоит, не та ситуация, что бы так рисковать. Так что приказ прежний отворот от противника «всем вдруг», набрать ход. Поднять сигнал к исполнению. Да, сегментных снарядов не жалеть, они в будущем без надобности, только лишнее место в погребах занимают. Как и торпедные аппараты — что-то никак не могу представить, чтобы они пользу в надводном бою принесли, а вот риск от них огромный, достаточно было посмотреть на форштевень «Фудзи», там ведь снаряженная торпеда рванула, раз плиты выпали, у наших снарядов просто пироксилина не хватит на такой силы взрыв. Так что по приходу в Порт-Артур следует все минные аппараты снять, головные части торпед с корпусами на берег отправить.

— Есть, ваше превосходительство, по приходу все аппараты выгрузим, как раньше убрали ненужные мины заграждения.

Первым ответил командир «Цесаревича», для которого наличие на борту столь опасного груза как торпеды, а раньше и небольших мин, которые предназначались для выставления в качестве оборонительного заграждения, было той еще головной болью, для чего в штате предусматривались должности минных офицеров. Кому из чинов МТК пришли эти «здравые» мысли в головы, сейчас не найти, но и так броненосцы перегружены изрядно при строительстве, так что много с них убирать придется, и первым делом под «сокращение» на всех броненосных кораблях попадут торпедные аппараты.

— Боевые марсы убирать нужно — излишний верхний вес. Катера с баркасами тоже, это ведь сейчас напрасная порча казенного имущества происходит, таскаем на кораблях лишний груз. И не говорите про спасение ничего — на дыряв и обгоревших плавсредствах команду не спасешь, для этого миноносцы нужны, что могут разом снять всю команду. И еще авизо, который на дальних переходах всегда должен сопровождать эскадру. И в случае необходимости принять спасенную с броненосца команду, а у нас таких нет, для «посылок» мы те же дестройеры используем, а им вражеские корабли топить нужно, а не у адмиралов на побегушках быть.

Матусевич разворчался, но в то же время наблюдал, как вражеские миноносцы проскочили свои броненосцы, и устремились на русские корабли. Правда, одному не подфартило — попал под форштевень «Асахи» и был буквально вбит массивным корпусом тяжелого корабля в море — вряд ли кто выжил в такой ситуации. Зато остальные «порскнули» как тараканы, нет, смертельно опасные черные «скорпионы», которых ближе десяти кабельтовых подпускать опасно. Их атаку лучше встречать кормой, отходя на полном ходу, что сейчас «Цесаревич» и делал, как и другие русские броненосцы. Николай Александрович в прорезь боевой рубки прекрасно видел, как левее уже вышел из циркуляции «Ретвизан», дальше были видны «Севастополь» с «Полтавой», и совсем далеко поворачивал «Пересвет».

— Поднимите сигнал для Бойсмана — пусть выходит из боя и идет на помощь нашим крейсерам. «Диана» сильно «захромала», ей среднюю трубу продырявили. На «Аскольде» заднюю трубу на верхушку «укоротили». Не стоит крейсерам против такой толпы бой вести — сейчас «Пересвет» им покажет, с какой стороны луковицу жевать, он как медведь среди своры шакалов будет. Да и поберечь его надобно — уже весь изувечили.

Матусевич посмотрел на стоявшего рядом лейтенанта Кетлинского — тот на откидном столике что-то быстро записывал. Заглянул через плечо, рассмотрел ровные строчки убористого почерка. Хмыкнул от удивления — тот прямо в рубке, в бою, на «коленке», как бы сказали, строчил основные пункты приказа по эскадре, с требованием убрать с кораблей все лишнее, о чем он тут десять минут назад говорил. И негромко произнес, низко наклонившись и ткнув пальцем в текст:

— Убрать с кораблей 1-го ранга все дерево, включая мебель и палубный настил — горит здорово, сегодня пожары замучились тушить. Господа офицеры пусть на берегу музицируют, а сейчас война и нам не до вокального пения. Опять же — в бою не будет порчи казенного имущества, и пищи для пламени тоже не станет, да и корабль на сотню тонн облегчится. Как видите, сплошная польза будет. Можно внутренние помещения выше броневой палубы не красить — краска ведь тоже хорошо горит, а японская шимоза самый натуральный жидкий огонь, везде брызгает…

Матусевич осекся, прикоснулся к перебинтованному лицу — то болело, все же ожоги начали сказываться. Поморщился, и тут ощутил неимоверный голод, вспомнив тут же, что с полудня маковой росинки в глотку не попало. Пришлось закурить — папироса сильно приглушала бурчание желудка, потому в воюющей армии и на флоте без табачного довольствия никак не обойтись. Солдат все перетерпит, но только не отсутствие махорки, это если он курящий, а не тот же старообрядец, или некурящий — тем усиленная порция сладкого полагается, кусок сахара или конфеты.

— Есть, попали в миноносец сегментным снарядом!

По рубке пошел радостный гул, и адмирал тоже посмотрел в амбразуру — а пятнадцати кабельтовых «парил» миноносец, потерявший ход. Котлы на нем не взорвались, но удивительно было другое — попали из двенадцатидюймового орудия, а тут как нельзя лучше поговорка подходит — «стрелять из пушки по воробьям». Но ведь как-то попали, тут или неимоверная удача, либо невероятное мастерство наводчика.

— Передайте в башню — сам вручу георгиевские кресты, — только и произнес Николай Александрович, покачивая головой, а командир броненосца только молча кивнул в ответ — слова были не нужны. Только спросил, памятуя, что бой продолжается, и пушки гремят не переставая:

— Как идет отбитие минной атаки⁈

— Ваше превосходительство, три вражеских миноносца точно ушли на дно, включая и тот, протараненный давеча «Асахи». Еще пара, вполне вероятно уничтожена нами артиллерией. Трудно рассмотреть, мешает дым, прямо полосами идет. Неприятельская эскадра им полностью скрыта. Не видно, что с концевой «Полтавой» и «Пересветом» — сплошная полоса идет.

— Сигнал поднимите, пусть доложат. И наши миноносцы пусть не суетятся, идут впереди — так их хорошо видно будет и с дурика снарядом не 'засветят. Ладно, бейте там по всему, что видите.

На подробный ответ Матусевич отозвался несколько сварливо, и задумался, поглядывая в амбразуру на сереющее море. Начался девятый час вечера, сумерки опускались на море, через полчаса ничего нельзя будет разглядеть. А там придет ночь и новая опасность — не нарваться бы в темноте на вражеские миноносцы, что будут рыскать — Того на это сражение имел под рукой чуть ли не полсотни вымпелов, правда, дестройеров насчитали чуть меньше двух десятков, семнадцать или девятнадцать. На этот случай Витгефт уже отдал приказ, и броненосцы будут идти ночью, не зажигая огней, и при обнаружении миноносцев не станут открывать по ним огонь, если те пройдут мимо, не увидев эскадру. Но будет лучше с приходом темноты изменить курс, и уйти восточнее к берегам Кореи, там точно искать не будут…

— Ваше превосходительство, неприятельская эскадра сейчас уходит к зюйд-осту, выстраиваются в колонну — «Микаса», за ней следуют оба «гарибальдийца», потом «Асахи» и концевым «Сикисима». Уходят и все крейсера, их отход прикрывают «Асама», а дальше рыскает «Якумо» — они оба идут к весту, вроде к Вей-Хай-Вею, куда пошли «Фудзи» с крейсерами.

Матусевич переосмысли сказанное — просто чувствовал неимоверную усталость. Громко сказал:

— Поднять сигнал — «противник бежал, море осталось за нами», и это так и есть господа. Мы добились победы, хотя не потопили ни одного крупного корабля, даже дестройера. Но мы не понесли потерь, а у противника серьезная убыль в вымпелах. Теперь возвращаемся с победой в Пот-Артур, и она вполне заслуженна. Но у нас появился шанс нанести японскому флоту серьезные потери, и такой момент упускать нельзя.

Адмирал задумался, риск имелся, и даже изрядный — «Якумо» с «Асамой» вряд ли будут безучастными, если увидят маневр сейчас. Но очень скоро наступит ночь, нахлынет темнота, и вот тут имеется шанс.

— Подозвать миноносец, сейчас напишу приказы, — Матусевич быстро черкнул несколько строк. Затем быстро исписал еще пару листов, торопясь. Передал вахтенному офицеру со словами.

— Это капитану 2-го ранга Елисееву, его миноносцам предстоит напасть ночью на японские корабли, что соберутся у Вей-Хай-Вея. Плевать на нейтралитет — всегда можно оправдаться плохой видимостью, темнотой, косоглазием — слов я найду много. Главное добить все поврежденные японские корабли, торпедировать и точка! Стрельбу из орудий не открывать, незачем. «Аскольду» и «Новику» надлежит обеспечить атаку миноносцев, и сопроводить их обратно. Но идем все вместе в ночь, демонстративно взять курс на Порт-Артур. С темнотой броненосцам с «Дианой» отвернуть к осту, крейсерам с миноносцами пойти на зюйд — не думаю, что японцы примут в английской базе дополнительные меры предосторожности.

Матусевич остановился, посмотрел на офицеров, молодежь взирала на него с восторженным блеском в глазах, и решительным тоном закончил:

— Если нам удастся потопить хотя бы пару поврежденных кораблей, пусть даже один броненосец, да хотя бы тот же «Фудзи», то я буду считать свою жизнь не напрасно прожитой…

Карта военно-морского театра с курсом прорыва русской эскадры от берегов Квантуна во Владивосток, начатом утром 28 июля 1904 года. Как всегда в России «планов было громадье»…

— Вроде не должны струсить, на «Новике» уж точно, но мало ли что. Все же шансы имеются — на каждом из пяти дестройеров по две-три торпеды и еще запасные. Пускать должны разом, не жалеть «рыбки», тогда шанс поразить корабль будет намного больше. Да и сам Шульц на своем крейсере точно в драку полезет, по крайней мере, внимание на себя отвлечет. Стоп, стоп — не предавайся беспочвенным мечтам, жди результата. Теперь осталось только ждать, терпеливо ждать до утра, а там все станет ясно. Главное для меня на миноносцы не нарваться, а то получить торпеду в борт неохота…

Матусевич откинулся на спинку дивана — странные выкрутасы судьбы, сам адмирал погиб, а его салон остался практически целым, только осколки борта прошибли, да иллюминаторы поразбивали, их сейчас крышками задраили, чтобы снаружи даже тусклого света лампочки не было видно. К вещам покойного Вильгельма Карловича он не прикасался — их завтра передадут сыну Владимиру, что служит мичманом на «Пересвете». Но только одну толстую тетрадь отложил в сторону — то дневник, который Вильгельм Карлович вел с момента своего командования флотом, и вопреки правилу не читать без разрешения чужие мысли, тем не менее, Матусевич принялся за изучение записей, решив про себя, что как бы окончательно принимает дела от погибшего командующего флотом. И текст настолько его ошарашил, что сейчас Николай Александрович оторвался от него с невероятным трудом и посмотрел на часы — время шло к полуночи, заканчивался невероятно трудный день 28 июля 1904 года, но то по русскому стилю, во всем мире было 10 августа, и через час начнется уже одиннадцатое число.

— Страшные вещи ты оставил после себя, Вильгельм Карлович, хотя себя всячески обелить попытался. Ты не трус, что-что, а этого у тебя нет, потому на мостике в кресле сидел, ожидая смерть. Только тут вещи суть разные — храбрость офицера и мужество адмирала отличны, и вот последнего ты лишен, и, не желая брать на себя ответственность за неимоверно трудные решения. Старался спрятаться за «коллегиальность», проводя бесконечные совещания флагманов и командиров. И собственными действиями напрочь погубил боевой дух всей порт-артурской эскадры — когда сверху насаждается безответственность, никто своим положением рисковать не будет! Ни карьерой, ни должностями, ни будущим положением — а с таким «багажом» поражение страны в этой войне неизбежно! И не только в этой…

Николай Александрович усмехнулся, вот только помимо воли горечь от полученных знаний прорвалась наружу — он едва сдержался, чтобы не выругаться. Ведь об этом дневнике он узнал, будучи в бою, пять часов тому назад, и вот оно зримое подтверждение чуждых мыслей, что прочно засели в его голове, причем так прочно, что он уже не отличал их от своих собственных. Теперь оставалось только жить с этим тяжким грузом обретенного знания, но не заниматься впустую пророчествами Кассандры, которым все равно никто сейчас не поверит. Да просто в голову такое никому не уложится, невозможно поверить в то, что ожидает в ближайшем будущем страну…

— А с чего ты взял, что ход войны изменить невозможно⁈ Тут что — все с абсолютной непреложностью обусловлено, и мы все заранее отданы на заклание неизбежному историческому процессу⁈

Матусевич закурил папиросу — дымил он нещадно, нервы продолжали легонько вибрировать, как палубный настил под ногами. «Цесаревич» на восьми узлах вот уже час шел мимо корейского побережья, укрываясь темнотой — и так будет, пока не начнет светлеть. На корабле лихорадочно велись ремонтные работы, вся команда, от офицера до матроса прекрасно понимала, что японцы, если дерзнут, а они могут такой фортель выкинуть, то с утречка устроят перед самым Порт-Артуром «горячую встречу» русской эскадре. Ведь у них есть шесть броненосных крейсеров Камимуры, четыре из которых не побывали в бою, а два зацепили сражение лишь краешком. К тому же имеются два вполне исправных броненосца, с которыми англичане могут поделиться снарядами в Вей-Хай-Вее, а такую возможность не отрицали даже офицеры, а потому их нервозность передалась по команде. И правильно — люди будут пребывать в тонусе, «расхолаживания» не произойдет.

Николай Александрович прекрасно знал, что никакой японской эскадры под Порт-Артуром не будет, ведь дневное сражение в Желтом море завершилось с иным результатом, чет тот который был бы получен вчера, получи он тяжелое ранение в живот. Не поддавшись тогда на мостике наитию, и не отступи на один шаг, зайдя за двух матросов. Они оба погибли, приняв на себя удар, бинокль раскроило осколком, зато он сам уцелел, если не считать двух царапин и обожженного шимозой лица.

— Неоткуда японцам корабли брать, нет их лишних. Четыре «асамоида» в Фузане, и они там и будут стоять, если только Того не воспримет всерьез прорыва «Победы» и «Паллады», как случилось с «Аскольдом» в той реальности, когда на сутки Камимура решился выдвинуть пару своих броненосных крейсеров севернее Квельпатра. Но как ситуация прояснилась, вернул их обратно. Под рукой только «Асама» и «Якумо», но эти двое в драку на пять броненосцев не полезут, их командиры в здравом рассудке, чтобы так счеты с жизнью сводить. И все — более ничего у японцев нет, а то, что имеется, вряд ли прибудет в ближайшие дни. Так-так, а ведь это…

Матусевич осекся, он даже не замечал, что говорит сам с собою. Вернее, озвучивал чужие мысли, которые стали своими. Быстро развернул на столе карту, где еще рукой Витгефта был нанесен курс на обход Кореи, от берегов Квантуна до Приморья. Схватил дюймовую линейку, и с циркулем в руках сделал расчеты. И хмыкнув, снова заговорил сам с собою:

— Послезавтра доведет эскадру до Сасебо, вот только без «Фудзи» — того отконвоировали в Вей-Хай-Вей, и лишь заделав пробоины, доведут до Нагасаки и поставят в док. Там ремонта до середины осени, никак не раньше. И то в лучшем случае, ведь японские верфи работают лучше наших, их полдесятка вместо одной в Порт-Артуре. «Микаса» на месяц вышел из строя — на нем надо менять орудия главного калибра, да и досталось ему прилично, больше всех. Месяц, месячишко, никак не меньше — двух броненосцев неприятель на какое-то время лишился. Причем на весьма продолжительное времечко, до осени, и не ее начала, а ближе к середине.

Матусевич хмыкнул, снова приложил линейку к карте, затем прошелся циркулем, беззвучно шевеля губами. Откинулся на спинку дивана, вздохнул с нескрываемым облегчением, глаза из-под белых бинтов (ему сделали новую перевязку) засверкали горячечным блеском.

— «Гарибальдийцев» можно в расчет также не принимать — после боя с броненосцами они выглядели неважнецки, на «Ниссине» главный калибр полностью выбит. Так что остается в сухом остатке только два броненосца, а это отлично. «Асахи» и «Сикисиме» идти до Сасебо двое суток, ведь они не бросят поврежденных «гарибальдийцев» и флагмана в ситуации, когда сами японцы стопроцентно посчитают, что рядом где-то крутится «Победа». Двое суток — вечером тридцатого будут в гавани. Пара суток уйдет на загрузку угля, на погрузку боеприпасов, на срочные ремонтные работы — сомневаюсь, что Щенснович с «Ретвизана» и «Эссен» с «Севастополя» побросали свои снаряды в море. Как бы не так, попадания были, много, и значимых — так что срок нужно, как минимум, удвоить — до четырех суток пребывания, никак не меньше. Плюс парочка дней на обратный путь до Эллиотов. Вот и выходит шесть дней как минимум, а то и все семь, и то, если без отдыха все японцы будут работать как проклятые, без сна и приема пищи. Неделя у нас есть, да, именно так — имеется в запасе семь дней, в самом худшем случае, раньше подвести броненосцы японцы просто не успеют. Да это целая прорва времени, если им правильно распорядится, и не прощелкать клювом.

Последние два слова адмирал употребил впервые в жизни, и сам несказанно удивился. Затем в голову пришла настолько безумная мысль, что Матусевича затрясло, будто он в одночасье подцепил тропическую лихорадку. Адмирал с трудом поднялся с дивана, на не сгибающихся ногах подошел к шкафчику, вытащил из него со специальной подставки бутылку коньяка — Витгефт порой любил «пропустить» чарочку, хотя считался непьющим. Достал серебряный стаканчик, наполнил его до краев, машинально принюхался — пахло свежим яблоком, хороший французский коньяк, адмирал в нем знал толк. Жгучая, но приятная жидкость чуть обожгла гортань, потом горло. Николай Александрович постоял немного, и через пару минут почувствовал себя гораздо лучше, «лихорадка» стала проходить. Задумавшись на полминуты, он решил повторить, и снова налил себе коньяку, но уже «половинку» от принятого. И пил очень медленно, смакуя каждый глоточек. Опустошив стаканчик, кхекнул, вздохнул, и с нескрываемым сожалением вернул все обратно в шкафчик. Чуть подволакивая ногу, вернулся к дивану, уселся, откинув голову на высокую спинку. И тут сразу все тело будто налилось свинцовой усталостью, тяжкой, невыносимой, давящей — и Матусевич сам не заметил, как моментально ухнул в пучину беспамятства спасительного сна…

Возвращение эскадренного броненосца «Пересвет» в Порт-Артур после знаменитого боя в Желтом море 28 июля 1904 года. В таких случаях русские люди не зря говорят — «краше только в гроб кладут»

Построенный во Франции большой миноносец «Выносливый» относился к классу «350-ти тонных», хотя и был по водоизмещению на сорок тонн меньше — в Петербурге решили «чуточку сэкономить» на заказе, что являлось характерной чертой в деятельности Адмиралтейства и МТК. Построен во французском Гавре три года тому назад, а вместе с ним еще четыре корабля, два из которых сейчас в ночной темноте подкрадывались на десяти узлах к Вей-Хай-Вею, английской базе на полуострове Нандунг. По своему качеству эти миноносцы были гораздо лучше подобного рода кораблей, что закладывались на отечественных верфях, и примерно соотносились к ним, как «Цесаревич» к «Севастополю», или «Аскольд» к «Диане». Вроде бы и размеры с водоизмещение почти одни и те же, и вооружение соответствующее, вот только машинные установки разительно отличаются — русские механизмы постоянно ломаются, вызывая гнев и раздражения у всех, большинство зарубежных работают вполне надежно, и выдают контрактную скорость, которая для военных кораблей данного типа является одним из главных параметров. Машины «Выносливого» даже сейчас в случае необходимости могли выдать 27 узлов, в то время как те же порт-артурские «соколы» едва могли набрать, и то на короткое время, 25 узлов, и вряд ли больше.

«Выносливый» с началом войны облюбовал в качестве своего флагманского корабля начальник 1-го отряда миноносцев, куда вошли исключительно корабли зарубежной постройки, такие же «350-ти тонные» тогда еще капитан 1-го ранга Матусевич, который не раз водил свои миноносцы в бой, и был ранен прямо на мостике в одном из столкновений с японцами. Но сейчас на тумбе около 75 мм пушки стоял капитан 2-го ранга Елисеев, сменивший произведенного в контр-адмиралы Николая Александровича. Только вчера Евгений Пантелеевич, еще не оправившись от полученного ранения, возвернулся на корабль, на котором сразу же подняли его брейд-вымпел. Остаться на берегу, когда эскадра пошла в бой на прорыв, на возможную смерть, офицер не мог, и не только из опасения, что его заподозрят в трусости (такое бы в голову никому не пришло), но движимый исключительно чувством долга. Ведь что такое боевые товарищи он знал не понаслышке, да и «золотое оружие» недавно получил.

Рядом с ним стоял командир миноносца, лейтенант Рихтер, опытный 36-ти лет от роду моряк, награжденный за храбрость орденом святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Именно с ним Елисеев и разговаривал, пристально вглядываясь в чуть подсвеченный огнями берег, на фоне которого выделялись темными массивами, пришедшие в гавань корабли. Теперь бы только не перепутать английские броненосцы с японскими — как раз та ошибка, что может стать фатальной.

— Павел Александрович, если нашему адмиралу плевать на «нейтральность» порта, в который ушли японские корабли, то нам с вами и подавно не стоит заморачиваться политическими моментами. К тому же у нас есть письменный приказ командующего — найти и атаковать неприятельские корабли, где бы они сейчас не находились. Вот только огня из пушек не открывать, дабы не пострадало «мирное население», коего там нет, по большому счету. Но шальной снаряд есть шальной снаряд, и попасть может куда угодно. А нам зачем устраивать дополнительные хлопоты для дипломатов?

Евгений Пантелеевич усмехнулся, машинально коснувшись ладонью нагрудного кармана кителя, где лежал тщательно свернутый бумажный листок, полученный им от Матусевича. Сейчас Елисеев если не боготворил, то искренне восхищался своим командиром, который сменил столь вовремя погибшего Витгефта на мостике «Цесаревича» — и эскадра за считанные часы преобразилась. Пробудился давно позабытый «макаровский дух», и теперь никто не ломал голову, как сделать так, чтобы прорваться во Владивосток, избегая «решительного сражения». А ведь все пошли именно на бой, уходить из Порт-Артура никто не хотел, понимая, что флот просто бросает обреченный на скорую гибель в таком случае гарнизон крепости, который никогда не забудет и не простит такого предательства. Нет, если бы они просто вышли на бой, это одно, а вот удирать от неприятеля, причем до этого не дав тому ни одного сражения, совсем иное дело.

Все изменилось в одночасье этим вечером, с приказом Матусевича нанести неприятелю «решительное поражение», сближаясь с ним на короткую дистанцию, и обеспечить при этом прорыв броненосца «Победа» и крейсера «Паллада» на усиление отряда Владивостокских крейсеров. И все стало на свои места — про уныние и говорить не приходится, оно напрочь исчезло. Теперь все знали три задачи — надо одолеть врага, отправить в прорыв «Победу», и возвернутся обратно в Порт-Артур, помочь сражающимся на фортах солдатам. И что очевидно — ведь все выполнили с успехом, показав в бою самоотверженность. Пусть и не до конца — именно его миноносцам поставлена главная задача — сторицей отплатить неприятелю за первую ночь войны. И он шел с отрядом, чтобы напасть на неприятеля, и плевать, что гавань вроде как английская, главное для него, как и для других русских моряков, что именно туда ушли поврежденные японские корабли.

— Адмирал полностью прав, когда перед темнотой отдал по эскадре приказ об одержанной победе — неприятель ведь бежал от нас по большому счету. Бросив в атаку миноносцы и развернувшись на обратный курс, Того сам признал нашу победу, пусть в ней и не потоплено ни одного крупного японского корабля, кроме полудюжины миноносок. Но так и у нас нет потерь, и все задачи выполнены — и уже нет смысла бежать во Владивосток. Теперь эскадра начнет воевать должным образом — у нас появился адмирал.

Елисеев только вздохнул на горячие слова лейтенанта Рихтера — он сам думал точно также, и не находил себе места. Слишком горячим оказался денек, теперь нужно было его завершить достойно. За «Выносливым» следовали «Властный» и «Грозовой», все три миноносца французской постройки, по четыре трубы на каждом, поставленных попарно по носу и корме — характерный и узнаваемый силуэт. Еще два миноносца этого типа, бывшие в составе эскадры с начала войны — «Внимательный» и «Внушительный» — уже погибли. Тройку «французов» замыкали двое «русских» — «Бойкий» и «Бурный». Они были в полтора раза крупнее по водоизмещения «соколов», и кроме пушек несли три торпедных аппарата — к двум палубным поворотным добавили носовой неподвижных, и также по одной запасной торпеде на каждый. А вот с броненосцем «Победа» во Владивосток ушли три больших миноносца германской постройки — «Бесстрашный», «Беспощадный» и «Бесшумный». Эти «немцы» были чуть крупнее «французов», на один поворотный торпедный аппарат больше — три вместо двух — и вполне надежные машины. Восемьдесят тонн угля позволяли им проплыть полторы тысячи миль на экономическом ходу, но так еще с броненосца и крейсера по пути перенаправят на миноносцы еще угля, когда на тех ямы опустеют. На переход эти большие миноносцы, которых на Королевском Флоте именовали дестройерами, а на других флотах «истребителями» или «контрминоносцами», отправились только потому, что во Владивостоке единственный быстроходный крейсер «Богатырь» контр-адмирал Иессен посадил на мель, распоров тому днище. И все — ни одного нормального корабля для разведки не осталось, отправлять же маленькие миноносцы было предприятием крайне рискованным, в виду наличия у японцев тех самых «истребителей» с большой дальностью плавания. А с быстроходными крейсерами в русском флоте было плохо — «Варяг» погиб в Чемульпо, «Боярин» подорвался на мине в Дальнем и был брошен командой. Оставались только «Аскольд» с «Новиком», но они были позарез нужны порт-артурской эскадре. А «Диана» с «Палладой» строились отечественными корабелами, и при том же водоизмещении ухитрились получить всего восемь 152 мм пушек вместо двенадцати, ход в девятнадцать узлов, а не двадцать три, и дальность плавания на полторы тысячи миль меньше. Этих «богинь» нельзя было использовать ни при эскадре, в виду слабости вооружения, ни в качестве разведчиков из-за малого хода, ни для крейсерских операций в океане в виду недостаточного радиуса действия. Не вышло с них «истребителей торговли», как изначально в МТК планировали. Потому и ушли три дестройера германской постройки во Владивосток…

— Это «гарибальдиец» — две разнесенные к надстройкам дымовые трубы, посередине одна мачта — полная симметрия. Непонятно, «Ниссин» это, или «Касуга». А вон вроде еще один «японец», и больше размером — это мы удачно зашли на «огонек», оба броненосца тут.

— А вон и «Такасаго» у берега притулился, Евгений Пантелеевич. А за ним «Фудзи» — броненосец сильно в воду осел, под верхнюю палубу. Ах, ты, как хорошо, что мы тут их застигли.

— Пора склянки отбивать, Павел Александрович, полночь наступает, — Елисеев хищно оскалился, — устроим самураям «побудку»…

Как только не изгалялись пропагандисты в русско-японскую войну, делая «патриотические» лубки. И это только начало будущих пиар-технологий…

— Сучий сын! Почему «Такасаго» не тонет⁈ Почему⁈

Вопль рванулся из глубины души — настолько велико было потрясение Евгения Пантелеевича. «Властный» атаковал своего противника первым, и попал одной торпедой в «гарибальдийца» с расстояния в кабельтов — огромный столб воды взметнулся в небо, и буквально рухнул на броненосец итальянской постройки. И в этот момент «Выносливый» выпустил две торпеды в «Такасаго», как и предписывалось приказом командующего — стрелять с максимально близкой дистанции, выпуская сразу обе торпеды. И лейтенант Рихтер тут же приказал поворачивать к выходу из гавани, дав полный ход. Теперь нужно было «уносить винты», это перед атакой нужно идти на малом ходу, чтобы искры из труб не демаскировали корабль, но теперь скрытности нет, и единственный шанс на спасение заключается в большой скорости. Тут все взаимосвязано — чем быстрее небольшой кораблик вырвется из гавани и уйдет на расстояние свыше десяти, но еще лучше двадцати кабельтовых, и полностью исчезнет в темноте, тем меньше в него попадет снарядов из скорострельных противоминных пушек. А их на каждом корабле не штуки, десятки. От трехдюймовых до полутора дюйма калибра пушек, которые могут превратить борта в решето. Но самые страшные для любого миноносца стволы в 120 мм — попасть под их залпы очень не хотелось, а на «Такасаго» бортовая батарея из пяти таких пушек.

За спиной раздались два звучных взрыва, матросы радостно заорали, но спустя несколько секунд крики смолкли — Елисеев обернулся, и был не в силах поверить собственным глазам — японский крейсер стоял совершенно неповрежденный, именно враг. Тут не было ошибки — белые полоски на двух трубах, большие щиты на корме и носу крейсера, из которых торчали внушительные «бревна» стволов главного калибра — на крейсер водоизмещением всего четыре тысячи пятьсот тонн англичане поставили пару восьмидюймовых пушек, способных устрашить даже броненосный корабль. Вот только не взяли в расчет одно обстоятельство — боевой корабль является платформой для орудий, и чем она больше, чем меньше раскачивается, тем точнее стрельба. А тут две такие большие пушки, без которых можно было запросто обойтись, установив хотя бы шестидюймовые скорострельные орудия.

— Твою мать, да что это происходит⁈ Почему крейсер не тонет⁈

Сейчас творилось что-то совершенно непонятное — Елисеев видел два вскипевших гейзера, что обрушились на крейсер, но тот, словно какая-то собака отряхнул воду, и выглядел вполне целехоньким. И более того, с него уже стреляли по русским миноносцам пушки, зажгли прожектор и ослепительно белый луч пополз по воде, освещая свинцовые воды Желтого моря. И тут же раздался новый взрыв, и по набирающему скорость миноносцу пронеслись радостные крики команды. На этот раз Елисеев увидел все в мельчайших деталях — прямо из воды, по центру «Фудзи» выскочил огромный столб воды, чуть выше верхушки мачты, и рухнул на корабль. Зрелище было настолько впечатляющее, что у команды не выдержали нервы, и матросы восторженно закричали. Однако Елисеев сделал 'зарубку в памяти — торпед должны были выпустить шесть, но взрывов было всего четыре, а это означало только одно — взрыватели отказали в очередной раз, слишком они капризные. Так что каждую самодвижущую мину нужно перед выходом хорошенько перебрать и подготовить, малейшая оплошность чревата нехорошими последствиями. К тому же из-за невнимательности минера можно выйти в атаку, выпустить торпеды и без толку напрасно рисковать и кораблем, и его командой — в бою любые случайности не только возможны, но и закономерны. А потому лучше их заранее предвидеть, чем потом сетовать…

— «Сима»! По курсу «сима»!

Выкрик командира «Выносливого» запоздал — Елисеев зажмурил глаза — слепящие лучи прожекторов отразились длинными блестящими полосками по морской глади. И тут выступил из темноты корпус четырех трубного миноносца, но не «француза», русской постройки — и Евгений Пантелеевич опознал в нем «Бурного». Лейтенант Тырков вел свой маленький кораблик в атаку, под форштевнем миноносца вскипел бурун — ход был набран. Отчаянный бросок означал только одно — командир «Бурного» вызывал весь огонь на себя, давая возможность другим миноносцам, осуществившим более результативные атаки, покинуть гавань. И тут весь борт вражеского крейсера опоясали пульсирующие огни вспышек — там стояло полдесятка 120 мм орудий, и еще одна такая же пушка на корме.

— Это «Хасидате»!

Елисеев безошибочно определил вражеский корабль, что вот уже три месяца ошивался возле Порт-Артура, выходя каждый раз в составе отряда таких же «чудовищ» к крепости из Дальнего, в котором обосновался 5-й боевой отряд Объединенного Флота. И вот эти корабли русские моряки знали уже хорошо, как говориться, «набили глаз», осталось только «морду набить». И по большому счету было за что — слишком нагло себя вели. Бронепалубные крейсера старого типа, построенные по проекту французского кораблестроителя Эмиля Бертена, который придумал создать три крейсера, которые совокупно должны были стать в бою как бы одним броненосцем. Можно назвать эту идею бредовой, но французы всегда славились экстравагантностью, и выставили за все три корабля вполне приемлемую цену, воодушевившую японцев, которые тогда готовились к войне с Китаем. А «Поднебесная империя» имела два нормальных броненосца, а тут сразу три крейсера по цене одного «китайца». И Бертен расстарался — два крейсера, те самые «симы» построили во Франции, а третий — «Хасидате» стал первым кораблем заложенном на стапеле собственно в Японии. Причем «Мацусима» представляла собой как бы «перевернутый вариант двух других кораблей. И на то были причины — ведь получились обычные бронепалубные крейсера, средненькие по показателям, напичканные 120 мм пушками, и тихоходные — шестнадцать с половиной узлов. От броненосца на них был только главный калибр — огромная, да что там, чудовищная 320 мм пушка, при развороте которой на борт крейсер получал заметный крен, установленная на двух кораблях в носу, а на третьем в корме. И если тот же 'Такасаго» от пальбы из восьмидюймовых пушек раскачивался, то несчастные японские кораблики чуть ли не разваливались от выстрела из такого ствола, посылавшего снаряд в четыре с половиной центнера. Понятное дело, что в морском бою попасть в противника было невозможно, даже по такой огромной цели, как береговые укрепления Порт-Артура, «стоявшие на месте» — а куда сопки денутся — японцы постоянно промахивались. Лучше было бы снять тяжелое орудие, заменив его на пару 120 мм стволов, а сэкономленный вес пустить на установку бортового бронирования, но японцы сочли, что модернизация старого корабля слишком дорогостоящее дело. Так и пошли два таких корабля вчера в бой, только не попали ни разу ни в русские броненосцы, ни в крейсера, хотя старались, сделав по десятку выстрелов за весь бой без всякого результата — самый близкий разрыв от цели был в трех кабельтовых…

Вот только сейчас чудовищная пушка не стреляла — «Хасидате» бил беглым огнем из страшных для миноносца 120 мм скорострельных орудий, причем стоя на якоре и освещая гавань прожекторами. И добился своего — в огненной вспышке атакующий русский миноносец буквально развалился, и вырвалось огромное облако пара — взорвались котлы. И вряд ли кто мог спастись в этом аде — страшна была участь погибших, еще минуту назад отважно пошедших в свою последнюю атаку.

— Смотрите, это ведь «Бойкий»!

По вспышкам в стороне Елисеев понял, что видит пуск торпед — второй миноносец воспользовался моментом, который предоставил ему погибший товарищ, и, подкравшись со стороны не стрелявшего борт, атаковал вражеский крейсер. Но одновременно с взрывом торпеды ухнуло громадное носовое орудие, непонятно куда отправившее снаряд. Возможно, что японцы подумали, что с моря напали русские броненосцы и зарядили орудие, чему могла способствовать начавшаяся в Вей-Хай-Вее суматоха. Стоявшие в гавани, но далеко за островом броненосцы включили прожектора, видимо, английский адмирал попытался понять, что происходит. И в эту секунду капитан 2-го ранга Елисеев, обернувшись, оцепенел от удивления — прямо на месте светящегося вдали прожектора на носовой надстройке вспух огромный клубок разрыва, мелькнула в свете лучей мачта, верхушка которой рухнула в море. Прожектор больше не светил, зато можно было увидеть пожар, начавшийся разгораться на мостике. Зрелище было настолько удивительным, что опешивший офицер смог только пробормотать:

— Надо же — а ведь попали…

Корабли 5-го боевого отряда вице-адмирала Ситиро Катаоки сами японцы называли «забавный флот», настолько пестрый он имел состав. Достаточно оценить сам отряд — три крейсера так и не стали нормальным броненосцем, несмотря на первоначальный замысел. А включенный в состав трофейный китайский броненосец именовался таковым только для «устрашения» врагов…

— Твою мать в три погибели! Все же мы не смогли обмануть японцев — у Того слишком много миноносцев!

Николай Александрович озвучил первую мысль, которая пришла ему в голову — пробуждение оказалось неожиданным, под звуки орудийных выстрелов. Вскочил с дивана, на котором прикорнул, даже не заметив, стоило закрыть глаза, и устремился прочь из кабинета, желая поскорее подняться на верхнюю палубу, а там добраться до мостика, и понять, что же происходит. А «Цесаревич» готовился к бою, звуки подачи снарядов противоминной артиллерии ничем не спутаешь, да лязгали железные двери и люки. Матусевич по трапу поднялся к кормовой надстройке, глухо матерясь — сделать такой путь было затруднительно. Ободрал перчатки — на броненосце на каждом шагу можно было наткнуться на следы прошедшего боя, шимоза искорежила все, где прогремели взрывы. Обломков вокруг набросано столько, что если на них наскочить, то в лучшем случае порежешься или проткнешь себе что-нибудь, от ступни во флотском ботинке, до головы, прикрытой одной фуражкой. В мозгу тут же прорезалась чужаямысль, но Матусевичу сейчас было не до нее — отмахнулся, однако памятуя, что теперь не забудет.

Матерясь и сквернословя поднялся по искореженному трапу на мостик, машинально покосившись взглядом на изуродованное крыло, где еще лежали обломки кресла, но вот трупы прибрали еще вечером, в сумерках, снеся тела в корабельную баню, которая временно стала «мертвецкой». Там уже были командир броненосца Иванов и старший офицер капитан 2-го ранга Шумов, о чем-то переговаривались между собой, везде сновали нижние чины, у немногочисленных противоминных пушек застыли комендоры. А вот стрельба прекратилась, да и трудно было что-то разглядеть в предрассветной мути, на море плотной завесой стоял обычный в этих водах густой туман.

— Ваше превосходительство, ничего толком не поняли, — капитан 1-го ранга Иванов пребывал в раздражении. Судя по внешнему виду, за эту ночь Николай Михайлович вообще не сомкнул глаз, как и Дмитрий Петрович — да оно и понятно, на броненосце они за все отвечают. А потому пребывать в «объятиях Морфея» не будут, так как велик риск получить торпеду в борт — выскочит из тумана «мелкий пакостник» водоизмещением в полторы сотни тонн, произведет пуск, и потопит корабль, что в сто раз крупнее.

— Начала стрелять концевая «Диана», затем «Пересвет». И тут мы разглядели в кабельтове от борта, то ли миноносец, либо каботажный пароходик, разглядеть было трудно, сразу начали стрелять…

— Правильно, что потопили — в таких ситуациях вначале стреляют, потом думают и разбираются, — с облегчением, но с толикой сварливости в голосе отозвался Матусевич. Но тут же произнес уже спокойно и рассудочно, но с усмешкой, которую и не вздумал скрывать:

— Лучше перебдеть, господа, чем потом перебздеть! Нам надобно еще часок продержаться в этом «молоке», уже рассветает. И вряд ли это миноносец, скорее всего какой-то японский каботажник в море выбрался, чтобы в тумане на камни у побережья не сесть. Продольных дорог в Корее нет, тропы и грязь не в счет, перевозки до устья Ялу идут именно на таких пароходиках. Скорее всего, на такие и наткнулись. Но сейчас нужно быть в стократ бдительней — на звуки выстрелов могут другие набросится — тут их должно много рыскать. Но идем прежним курсом, по счислению мы ведь должны быть на траверзе Порт-Артура, как я понимаю?

— Так точно, ваше превосходительство, приблизительно в тридцати милях, прокладки курса штурмана ведут постоянно.

— Вот и хорошо — через час я снова поднимусь на мостик, — произнес Матусевич, — сейчас спущусь к себе, чая нужно выпить, хоть что-то горячее с утра пораньше. Потом посещу лазарет — надо посмотреть раненных, определить каких ранений больше. Но, думаю в основном осколочных, шимозных, в голову и тело, хотя и конечностям тоже досталось. Ожогов много, по себе знаю, потому что горит хорошо это японское «варево».

Посмотрел на удивленных его словами офицеров, и негромко пояснил им свою мысль более доходчиво:

— Матроса готовить долго, потребуется несколько лет. Офицеров требуется учить еще дольше, а вот убить тех и других легко, особенно шимозными разрывами — от массы мелких осколков нет защиты… кроме проверенных временем дедовских способов. Нужны кирасы, что-то вроде двух железных пластин, что прикроют само туловище, и каска на голову.

Для наглядности Матусевич коснулся собственной груди и головы ладонью, и вот тут его вроде бы поняли — взглянули с некоторым удивлением в глазах, и он решил, что его заподозрили в трусости. Покачал головой:

— Это не то, о чем вы подумали — мы в море, и каждый погибший или тяжело раненный офицер или матрос, уже опытный и знающий, уменьшает возможность нашего долгого противостояния с врагом. И поверьте мне, или моему пострадавшему телу — любая возможность нанести врагу больший ущерб стоит двух кусков листового железа и тазика на голове. Если потери можно будет снизить таким простым способом, то к нему стоит немедленно прибегнуть, не думаю, что это неосуществимо.

— Вы абсолютно правы, ваше превосходительство, — вот теперь старший офицер посмотрел крайне серьезными глазами, без всякой насмешки в них. — Большинство ранений получено во время нахождения на верхней палубе, когда тушили пожары. Да и будь такая защита на офицерах, что находились на мостике, не было бы стольких погибших, раненных и обожженных. Думаю, железного листа в линию толщиной, а это самое тонкое, вполне достаточно для наиболее подходящей защиты. Чуть выгнуть, сделать кирасу выпуклой, чтобы не мешала наклоняться, а то и вообще склепать из нескольких пластин на манер «чешуи» — тогда можно будет проводить в ней различные работы. Сделать защитные чехлы из брезента, да ремни для пригонки.

— Немедленно отдайте распоряжение в мастерскую, Дмитрий Петрович, пусть приступят к работам и сделают несколько образцов доспехов, — командир броненосца даже дернул подбородком, досадуя что не сообразил подобного раньше, тогда бы не случилось трагедии на мостике. Вот этим моментом Матусевич и решил воспользоваться.

— Обязательно изготовьте, а потом попросим адмирала Григоровича изыскать возможности и срочно изготовить для каждого броненосца хотя бы по сотне комплектов такой индивидуальной защиты. И без нее во время боя из-под прикрытия брони не выходить никому — от адмирала до сигнальщика. Представьте образцы, желательно нескольких видов на совещание флагманов и командиров — оно будет вечером, как только возвратимся в Порт-Артур. И доверьтесь мастеровым — они все сделают как нужно, русский матрос обладает смекалкой. А нам с вами нужно учитывать опыт войны, и смело вводить новшества, не дожидаясь распоряжений сверху, только руководствуясь здравым смыслом. Учтите, Адмиралтейство далеко, и любое наше предложение будет лежать в ворохе других бумаг месяцами. А потому всем нам действовать надлежит на месте, и быстро, надеясь только на самих себя. Порт-Артур заблокирован, так что, господа, мы должны сами изыскивать всевозможные способы. И все должны внести в наше общее дело свою лепту — и адмиралы, и офицеры, и матросы с мастеровыми. Все вместе выстоим!

Матусевич посмотрел на командира и старшего офицера — те поставленной задачей прониклись(чужая мысль тут как нельзя лучше подходила), да и нижние чины, что напряженно прислушивались к разговору начальства. Этот посыл адмирала все молниеносно уловили.

— Да, кстати — во время боя при совершении поворотов полупортики 75 мм противоминных пушек постоянно заливало, и это несмотря на то, что они были задраены. А что произойдет в бою, при отражении атаки миноносцев во время резкого маневра, да еще при крене?

— Черпанем воды, ваше превосходительство, — нервно отозвался командир броненосца, — я уже не раз докладывал, что противоминные пушки нужно убирать с батарейной палубы, и перенести их на верхнюю, вместо 47 мм орудий, которые можно отправить на сухопутный фронт. Порты же надлежит надежно прикрыть стальными листами, в три слоя, как сделали орудийные казематы на «Полтаве» и «Севастополе».

— Так и занимайтесь, здравый смысл и полезность прежде всего. К тому же с верхней палубы эти пушки гораздо больше пользы принесут, чем у самого уреза воды, когда стрелять из-за волнения проблематично. Поговорите с офицерами и командой, Николай Михайлович, поверьте, будет много весьма полезных предложений, люди ведь тоже переживают за дело…

Договорить Матусевич не успел — с броненосца стали стрелять противоминные пушки, вразнобой, и раздались крики:

— Минная атака с правого борта!

Повернувшись, адмирал увидел, как из начавшейся сереть «молочной» пелены тумана, края которой раздвинулись уже на три-четыре кабельтова, стали появляться одно-двух трубные приземистые корпуса приземистых корабликов, на флагштоках которых развевались хорошо знакомые всем русским морякам красно-желтые полотнища. И успел подумать, что оказался прав — японцы были где-то рядом и поспешили на звуки ночной стрельбы, по наитию выбрав правильный курс…

— Что, не понравилось, собаки сутулые⁈ Запоздали вы с атакой, раньше надо было, на полчаса раньше!

Матусевич чуть ли не прорычал, разглядывая небольшие японские миноноски, которые лихо выскочили из предрассветного тумана. Вот только на броненосцы наготове стояли расчеты у всех противоминных пушек, да и башни были готовы открыть стрельбу сегментными снарядами в любую секунду. Все бодрствовали, хотя началась та самая «собачья вахта» — четыре часа утра, когда спать больше всего хочется. Но сейчас лето, пусть и вторая половина — ночи еще не продолжительные, светает рано. Да и возвращение домой нисколько не расслабило экипаж, наоборот, все прекрасно знали, что японцы обязательно бросят в атаку свои миноносцы, которыми кишмя кишели здешние воды, каждую ночь воды перед входом в Порт-Артур минировали. И орудия загрохотали, причем не только на «Цесаревиче», послышался грохот и с идущего следом «Ретвизана». Затем «заговорила» артиллерия «Севастополя» и «Полтавы» — попытавшиеся выйти в атаку вражеские миноносцы встретил буквально шквал огня. По ним стреляли из всех имеющихся стволов, за исключением главного калибра, потому что из двенадцати дюймов бить по миноносцам крайне неэффективно, лучше поберечь заряды.

— Все, капец котятам! Да, впечатляюще…

Результат оказался потрясающий — две миноноски буквально разнесло в клочья, на них взорвались котлы. Третья запарила, потеряв ход, но тут ухнула правая носовая башня — и в кораблик попал шестидюймовый фугас, второй дал всплеск прямо у носа. И этого хватило — миноноску разломило на две части, и они в течение полуминуты скрылись под водой. «Цесаревич» ощутимо накренило — в ходовой рубке переложили руль, начав поворот. За кормой тот же маневр начал проделывать «Ретвизан» — на всякий случай, а вдруг еще по выходу из тумана вражеские миноносцы свои торпеды начали выпускать, вахтенные этого могли и не заметить.

Но вроде ничего страшного не случилось, да и сигнальщики были настороже — не закричали о приближении торпеды. Матусевич машинально попытался вытереть пот со лба и рассмеялся, совершенно забыв, что перебинтован как мумия, и доставать из кармана платок не стоит. И повернувшись к командиру броненосца, произнес:

— Светает, Николай Михайлович, вроде ночь пережили, все шесть кораблей целы. Нет только крейсеров и миноносцев, но они должны подойти к самому Артуру. Так что можно ход увеличить до десяти узлов, хотя трубы в факелы превратятся, больше вряд ли наберем.

Матусевич посмотрел на свой флагманский броненосец, хмыкнул — тот имел вид корабля вырвавшегося из самого адского пекла — борта покрыты дырками и «оспинами» от разрывов, надстройки частично искорежены, фок-мачта держится на «честном слове» чуть покачиваясь, а трубы вообще превращены взрывами в сплошное непотребство — там даже не дырки, зияют огромные проломы. Да, удивительно, что в таком состоянии не только генеральное сражение прошли, но победили там японцев — а как иначе рассматривать их судорожное отступление под прикрытием самоубийственной атаки миноносцев. И то удивительно, что корабль остался боеспособным — артиллерия практически не пострадала, оба броневых пояса не пробиты, затоплений нет. По большому счету все эти повреждения страшны только на вид, режут глаз, как говорится, внимательному наблюдателю. Но на самом деле, за исключением несчастного «Пересвета», которому досталось больше всех, все остальные броненосцы пострадали меньше «Цесаревича». Но так и японцы стреляли в первую очередь по флагманским кораблям, стараясь их поскорее выбить, как и русские по «Микасе».

— Угля больше потратим, с пустыми ямами придем, но двенадцать узлов на пару выдать сможем, ваше превосходительство. Тогда вовремя придем, еще прилив будет, и сможем пройти в гавань, иначе следующего утра дожидаться на внешнем рейде придется.

— К черту такое удовольствие — нам ремонт нужен, угля пока хватает, — Матусевич отмахнулся, но тут в голову пришла настолько безумная чужаямысль, что Николай Александрович ошалел, и даже помотал головой, пытаясь ее отогнать. Но куда там — та словно вбитым гвоздем прочно засела, тем самым, который кувалдой забивают насмерть. И состояние такое, будто крутым кипятком ошпарили в горячей бане. И видимо лицо адмирала в этот момент перекосилось, так что командир броненосца немедленно спросил с прорезавшимся беспокойством в голосе:

— Что с вами, ваше превосходительство⁈ Вам худо⁈

— Ничего страшного, видимо, вчера сильно контузило, оглушило взрывом — вот и сказываются последствия.

Матусевич от честного ответа увильнул, и командир броненосца вроде бы это понял, отведя взгляд, но тут Николай Александрович взял Иванова под локоть, и, наклонившись, негромко произнес:

— Очень вас прошу, Николай Михайлович, не терять времени и как можно быстрее подготовить броненосец к выходу в море через сорок восемь часов. Ладно, пусть будет трое суток. За семьдесят два часа возможно управиться? Поверьте, это очень важно.

Иванов молчал, ничего не отвечал адмиралу, а только неподвижным взглядом уставился на изуродованные трубы. И когда пауза затянулась, и стала для Матусевича невыносимо тягостной, командир броненосца негромко, но очень уверенно произнес:

— Через семьдесят два часа корабль будет готов к походу и бою, ваше превосходительство. Сколько угля грузить прикажите?

— Две трети от нормального запаса, не больше — перегруза всячески избегать, его быть не должно. Главный броневой пояс должен выступать из воды как сейчас, это имеет первостепенную важность.

Матусевич говорил очень осторожно, слишком безумная мысль, но именно она позволила ему под совершенно другим углом взглянуть на ход войны. И понимая, что каперанг начинает догадываться о замысле, решил его сразу поставить в известность — тут секрет хранить без надобности, не та ситуация, и не тот человек перед ним.

— Три дня нам хватит на подготовку, а вот адмиралу Того нет, — негромко произнес Матусевич и улыбнулся. Негромко заговорил, хотя все отошли от них на достаточное расстояние и не могли подслушать.

— Неделю не будет главных сил, мы им крепко наподдали. Им ход до Сасебо, там короткий ремонт, загрузка боеприпасами и углем, потом обратно идти. На это неделя уйдет никак не меньше. И этим моментом надлежит воспользоваться, атаковать Дальний, захватить все тамошние склады и высадить десант. Если мы сделаем это, то бесповоротно изменим ход неудачно начавшейся для нас войны. Вся японская армия в Маньчжурии «питается только через два порта, и главный Дальний! Что скажите, Николай Михайлович, нам стоит рискнуть тремя броненосцами? Ведь вышибать нас придут 'Асахи» и «Сикисима», возможно «Касуга», и вполне вероятно «Асама» и «Якумо». Но это все — крейсеров Камимуры не будет, они просто не успеют подойти.

— Я на вашей стороне, Николай Александрович — через семьдесят два часа вы выведете в море три броненосца. «Пересвет» вряд ли можно восстановить за столь короткий срок, как и «Ретвизан», но за неделю вполне успеют привести в боеспособное состояние. Для броска трех броненосцев вполне хватит, мы там все разнесем вдребезги и пополам, в руины превратим…

— А вот этого не надо, зачем нам собственную базу уничтожать? Да там припасов и снарядов столько навезено, что Квантун сможем полгода собственными силами удерживать. По приходу я найду способ уговорить генерала Стесселя, и одной дивизией мы просто запрем перешеек.

— Так вы хотите…

Командир «Цесаревича» посмотрел на адмирала вытаращенными глазами, и неожиданно поклонился, сняв фуражку — такого фортеля от Иванова Николай Александрович не ожидал. Однако и сказать ничего не успел, как раздался ликующий крик сигнальщика:

— Туман расходится! Наблюдаю дымы с зюйда! Ясно вижу «Аскольд», за ним идут четыре наших миноносца, концевым в колонне «Новик»! Дальность около семидесяти кабельтовых!

— Один погиб, значит, при набеге! Надеюсь, Елисеев сообразит немедленно доложить результаты совершенного предприятия?

Вопрос был ни к месту, теперь и Матусевич прекрасно видел, что крейсера с миноносцами стали увеличивать ход, густо задымили трубами — а это означало только одно — на них увидели возвращающуюся в Порт-Артур эскадру броненосцев гораздо раньше…

Эскадренный броненосец «Цесаревич» на следующий день после боя в Желтом море, по приходу в германский порт Циндао. Немцы сочли, что повреждения корабля не настолько серьезны, чтобы не успеть отремонтировать их за любезно предоставленные губернатором шесть суток. Но русские к работам не приступили и предпочли интернироваться и разоружиться, решив, что за них должны воевать другие. Вместе с броненосцем «дезертировали» и три миноносца, на прорыв пошел только крейсер «Новик»…

— Николай Оттович, вашим участием в бою я доволен, а потому снимаю вас с броненосца «Севастополь» — сегодня же передайте командование старшему офицеру, капитану 2-го ранга Бахметьеву. Николай Иванович ведь в этой должности уже больше года, корабль свой прекрасно знает, в его компетентности и храбрости я нисколько не сомневаюсь. А старшим офицером назначаю лейтенанта Бестужева-Рюмина — вполне зрелый моряк, тридцать один год самый возраст, да и на броненосце уже служит четыре года. Вполне достойная замена, вы не находите? А что касается вас, Николай Оттович, то вам с вашим характером и дарованиями не место на самом тихоходном броненосце нашей эскадры. Как вы смотрите на то, чтобы принять под командование «Аскольд», командир которого капитан 1-го ранга Грамматчиков пока будет на излечение на берегу, получил опасные раны в бою с японскими крейсерами. По выздоровлению Константин Александрович получит соответствующую чину должность, причем не равноценную, а более значимую. Так как, Николай Оттович, смотрите на мое предложение?

Матусевич сохранял каменное выражение лица — ему нравилось смотреть на Эссена, и на ту непосредственность с которой он встретил свое снятие с должности командира «Севастополя». На лице отразилась прямо вселенская обида, но тут же сменившаяся искренним удивлением и пониманием — если им начальство довольно, то значит, ожидает новое назначение, а услышав про «Аскольд» лицо прямо засветилось счастьем. Убраться с тихоходного броненосца, «перекинув сходни» на самый быстроходный крейсер 1-го ранга на всем российском флоте было для него немыслимым счастьем. Но на лице тут же проступила тень, и Эссен негромко спросил:

— А наместник не имеет на место командира «Аскольда» своего кандидата на эту должность?

— Мы в Порт-Артуре, и снимать отличившихся командиров с мостика не принято. А старшего офицера «Аскольда» капитана 2-го ранга Теше, заменившего на мостике Грамматчикова, я считаю опытным моряком — Лев Карлович на крейсере в должности уже год, а новому командиру придется вникать во все нюансы службы на новом корабле. А война не ждет — потому буду ставить командирами взамен убывших старших офицеров. Флот воюет здесь, а не в Мукдене — а я всецело полагаюсь именно на тех, кто досконально знает как корабли, так и офицеров с командой.

— А как же я тогда приму «Аскольд», если на мостике будет командиром Лев Карлович⁈ А я кем тогда при нем⁈

От лица побагровевшего Эссена можно было прикуривать — тот «закипел чайником», но пока «крышку» не сорвало именно потому, что Николай Оттович не понимал сути предложений Матусевича, и тот, еще раз полюбовавшись искренним возмущением, «открыл карты».

— Николай Карлович ранен, и спустил свой флаг, его отправили в госпиталь. Я назначаю вас начальником отряда крейсеров, хотя не терплю этого слова — начальники только в департаментах и министерствах. Поднимайте свой брейд-вымпел на «Аскольде», на первых порах поможете Теше командовать крейсером, но не подменяйте его. В бригаду пока входят «Аскольд», «Новик» и весь 1-й отряд миноносцев — они имеют значительный ход и дальность плавания. Через три дня вы должны выйти в море, отправиться в Инкоу, и разгромить там все что сможете и не сможете тоже сжечь! Фарватер реки перегородить транспортами, затопив и подорвав их. Необходимо полностью вывести порт из оборота, чтобы противник никогда им не смог воспользоваться в интересах питания своей Маньчжурской армии. Так что дерзайте, капитан-командор, вас ожидает слава с «орлами»!

Матусевич специально употребил пятый чин в «табели о рангах», давно вышедший из обихода, и Эссен все прекрасно понял, глаза засверкали — вот такие лихие налеты этот весьма деятельный и отважный каперанг очень любил. И воспринял назначение на броненосец с нескрываемой обидой на покойного Макарова, хотя тот и дал ему возможность получить очередной чин, который в обычном порядке с отбыванием ценза заиметь в мирное время было крайне затруднительно в виду порядка «старшинства».

Теперь для Николая Оттовича представился самый реальный шанс получить чин контр-адмирала — «за боевое отличие». А набег на Инкоу как раз из разряда таких, причем порт-артурская эскадра, имея в своем составе быстроходные крейсера, никогда не отваживалась на подобные предприятия. Теперь было можно и рискнуть — на Эллиотах не было Объединенного Флота, как и должно было случиться — японцы ушли «зализывать раны».

— Там если будут вражеские крейсера, то совсем старые и немощные. Могут появиться «Асама» с «Якумо», но так для поддержки я смогу привести «Цесаревич» с «Ретвизаном» и «Дианой» — вряд ли японцы рискнут с нами сражаться. А вот «Севастополь» и «Полтава» будут в Дальнем. Я решил первого дня августа зайти с эскадрой в Талиенванский залив, промедление чревато, ведь туда могут подойти корабли Объединенного Флота. А это самый уязвимый и важный пункт для японцев -тем самым мы сможем полностью пресечь отправку грузов для их войск в Маньчжурии.

Матусевич посмотрел на Эссена — всей мимикой Николай Оттович показывал, что не только разделяет взгляды командующего, но готов немедленно выйти в море. И потому как красноречиво посмотрел на дверь, можно было понять, что каперанг уже с нетерпением и крайним сожалением отсчитывает столь важные и драгоценные для него минуты. И тут Николай Александрович ему помог, произнеся:

— Обойдемся без излишних формальностей — Бахметьев нынче примет у вас броненосец, вы его сдадите. И немедленно готовьте крейсера и миноносцы к выходу, у нас с вами на все про все осталось всего шестьдесят часов. Через двое суток у вас все должно быть готово к набегу, для десанта возьмете минеров и роту с «Баяна», он все равно в доке. Идите, готовьте корабли к выходу в море, я надеюсь на вас, Николай Оттович!

Отпустив Эссена, что чуть ли не выбежал из кабинета, Матусевич подошел к окну — сейчас он уже был на берегу, сделав визит в госпиталь, где ему обработали ранения. Как ни странно, но потери на эскадре были небольшие, особенно на броненосцах — люди находились под защитой брони, и пожаров было не столь много — досталось только «Пересвету», все остальные были куда лучше защищены.

В окно были видны сотни людей, что продолжали стоять на набережной, рассматривая вернувшуюся из сражения эскадру. Если сказать, что царило ликование, значит не в полной мере описать все то, что сейчас творилось в Порт-Артуре. Вначале было непонимание от того что вернулись не все, и на тральщиках, что держали сутки проход «чистым» на всякий случай, решили, что прорыв закончился неудачей. Затем, по мере ввода кораблей в гавань, вначале пошли броненосцы, пользуясь приливом, потом крейсера и миноносцы — вот с них то и поведали о героических делах. А они были весьма значимы — влепили в борт торпеду «Ниссину», и броненосец осел на грунт в британской гавани по самые орудийные казематы. А вот «Фудзи» судя по описанию, прилично досталось в дневном бою — на нем взорвался торпедный аппарат, а потом полыхнуло пламя в барбете. И хотя броненосец дополз до Вей-Хай-Вея, уже там полностью осел днищем на грунт. Вода через пробоины в оконечностях потихоньку залила отсеки, глубины там небольшие — под килем семь футов на счастье. А то, что торпедой в середину попали, то не убийственно — там толстенные броневые плиты, им взрыв даже четырех пудов пироксилина ничем не угрожает. По большому счету пластыри подведут, потом воду откачают, дырки наскоро заделают и уведут на буксирах в Нагасаки — работы на месяц, самое большее. Потому нужно наблюдать постоянно, и не дать увести корабли на ремонт — еще раз торпедировать если потребуется. А иначе через три-четыре месяца они снова в состав Объединенного Флота войдут, а такой вариант совсем не улыбается. А вот «Хасидате» ушел на дно с «концами» — для старого крейсера такое «купание» противопоказано, а судя по лоции с промерами глубин в том месте, там не семь футов, а семнадцать метров — с такой глубины корабль поднять крайне затруднительно, так что его можно смело вычеркивать из списков.

— Надеюсь, наместник мою депешу уже сегодня к вечеру прочитает…

Матусевич ухмыльнулся, он по приходу отправил срочную депешу адмиралу Алексееву на «Решительном», правда, сразу подстраховался от этих глупостей с интернированием в китайском Чифу. А то «прошлый раз» русский миноносец в порту на абордаж взяли, самураи плевать хотели с мостика на нейтралитет Китая, и Кореи — в Чемульпо ведь целой эскадрой «Варяг» с «Корейцем» заблокировали. Тот же «номер» он проделал с Вей-Хай-Веем, но чуяло сердце, что скандал поднимется грандиозный. А шумиха как раз и нужна. Так что отдадут депешу в руки «наблюдателей» из штаба наместника, и немедленно уйдут в море, где миноносец ожидает «Новик» — мало ли вражеские дестройеры вздумают по пути перехватить, с них станет от такой обиды наброситься, особенно после такой «побудки»…

— Генерал-лейтенант Фок потому отвел свою дивизию с перешейка, Николай Александрович, что ее фланги с моря в майские дни остались совсем открытыми, и вражеские корабли с западной части постоянно производили обстрелы, которые нанесли 5-му стрелковому полку полковника Третьякова тяжкие потери. Наших кораблей, как мне помнится, в Талиенванской бухте не было, лишь канонерская лодка «Бобр» стреляла по японцам, пока на ней не кончились снаряды. А две другие канонерки из Артура не вышли по причине неготовности, как сказал мне покойный Вильгельм Карлович, на них были вроде разобраны машины.

Хотя генерал-майор Кондратенко вроде говорил участливо, но в голосе прорезалась странная интонация, больше похожая на брезгливость — все прекрасно знали, что командиры «Гремящего» и «Отважного», отбывавшие в Порт-Артуре «ценз», проявили трусость и не стали выполнять приказ именно под этим предлогом, посчитав, что поход в Талиенванскую бухту для них равносилен самоубийству. Дело замяли, трусов сняли с командования, но куда «запашок» от этакой «тухлятины» денется — крепость блокирована, все прекрасно знают что происходит.

— Тогда, Роман Исидорович, наш флот не мог отправить в Талиенванский залив корабли — остались в строю всего три броненосца. Хотя будь я командующим, то рискнул бы — за минными заграждениями можно было маневрировать и встретить эскадру Того на подходе, к тому же было время, чтобы установить береговые батареи — как мне помнится отправили несколько шестидюймовых пушек Кане, пару установили в Дальнем, там они и достались японцам, а еще два орудия должны были стоять на самом Цзиньчжоуском перешейке, и обстреливать всю прибрежное мелководье западного залива, откуда позже стреляли японские канонерки.

Матусевич говорил осторожно — разговор с доброжелательным командиром 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-майором Кондратенко был начат им специально, ведь с генерал-лейтенантом Стесселем, начальником Квантунского укрепленного района он встретится завтра, а ситуацию необходимо «прощупать» сейчас. И если этот толковый генерал откажется принимать участие, то задуманное дело «аховое», и от него придется отказаться, вернувшись к первоначальному варианту — все погромить, сжечь, затопить все пароходы и уйти, сорвав японцам переброски на пару месяцев. По крайней мере, падение Порт-Артура может быть оттянуто на пару месяцев, да и в Маньчжурии сражение под Ляояном примет несколько иной характер, на что возлагались определенные надежды.

— Я сам неоднократно бывал на перешейке, всячески просил и требовал именно там оборудовать передовую позицию в три линии. Сама гора Самсон, или Наншань, она прямо в центре перешейка, за ней можно было построить тафаньшинские позиции, а тыловым рубежом могли послужить нангалинская линия. Но все работы не стоили выеденного яйца — флот должен был находится не в Порт-Артуре, а в Дальнем, и тем отвратить противника от захода в Талиенванский залив. Но после торпедирования в январе двух наших броненосцев, решено было устраивать крепостные фортеции, Степан Осипович заверял меня, что не допустит высадки японцев в Дальнем. После гибели «Петропавловска» на мине наместник адмирал Алексеев категорически отказался рисковать оставшимися кораблями. Потому и не укрепили толком перешеек, спохватились поздно. И между нами, Николай Александрович — командующий Маньчжурской армии отправил приказ, в котором прямо указывал, что не стоит вести на оных позициях «упорный бой». Хотя был бы в Дальнем наш флот, то держать там укрепления было бы намного проще. Фронт в три версты, а не в тридцать, как здесь в Порт-Артуре.

— Роман Исидорович, я готов через три дня повести в Талиенванский залив наши броненосцы. Минных заграждений там почти нет, но впереди пустим пароходы. Вражеских кораблей в заливе немного — их там нужно уничтожить. Затем разгромим и город, и пристани, и вообще все. Там огромные склады японцами устроены, с них питают армии в Маньчжурии — их тоже уничтожим, пока есть возможность. А там после ремонта снова подойдут японские броненосцы — грех такой момент упускать.

— Вы хотите разгромить Дальний…

Генерал посмотрел на моряка округлившимися глазами, но когда понял что это не шутка, а выверенное решение, чуть ли не задохнулся, даже слова не мог вымолвить. Прошла где-то минута, за которую Роман Исидорович собрался с мыслями и негромко заговорил:

— Но это нецелесообразно, Николай Александрович! Склады сразу четырех японских армий нужно не сжечь и уничтожить, а захватить и использовать для обороны Порт-Артура!

— Но для этого потребуется долгое время удерживать Дальний и перешеек, Роман Исидорович. Да, огнем корабельных орудий мы можем нанести противнику определенный ущерб, но силами одного флота удержать территорию столь долгое время мы просто не сможем. Это под силу только пехоте с полевой артиллерией, а ее у меня нет, только немногочисленные десантные команды. На отправку войск генерал Стессель не пойдет, найдя тысячу причин, даже если будет осознавать, что совместные действия армии и флота могут принести огромную пользу. Разве не так?

Воцарилась тягостная тишина — Кондратенко только кивнул головой в ответ, затем негромко сказал:

— Анатолий Михайлович не согласится, тут вы правы, найдет множество отговорок, чтобы не участвовать войсками в этом предприятии. Бог мой — но это ведь единственный нас шанс, и мы его так бездарно упустим!

Матусевич только усмехнулся — он не мог сказать генералу, что должен героически погибнуть при обороне крепости, сколько таких шансов бездарно профукал высший генералитет, что командует войсками в эту войну. Именно самодурство генералов, их неприкрытое «местничество» с интригами, нежелание чтобы слава доставалась другим, а порой и откровенное «шкурничество» и полное непонимание обстановки, и привели армию к печальным итогам, когда не было достигнуто ни одной победы. Впрочем, на флоте творится тоже самое — адмиралы на словах готовы воевать, но как доходит до дела, показывают свою полную неспособность. Почему это происходит, непонятно, ведь каждый из них по отдельности вполне квалифицированный военный, но поставленное монархом руководство вооруженными силами совершенно неадекватно насущному моменту и не отвечает обстоятельствам. И теперь Николай Александрович решился сказать, что думает на самом деле — после слов Кондратенко стало ясно, что терять больше нечего.

— Значит, нужно найти другой подход к Стесселю, и взывать не к уму, чести и благородству, к выполнению долга, а к другим мотивам, которыми руководствуется «их превосходительство». По флоту я прекрасно знаю, что адмирал Алексеев и его протеже контр-адмирал Витгефт сделали от себя все зависящее, чтобы дать японцам прекрасную возможность нанести нам поражение с самого начала войны. Не смотрите на меня так, Роман Исидорович, я отдаю себе отчет в сказанном. Посудите сами — о том, что японцы начнут воевать с нами, все понимали еще с китайской компании, требовалось усиливать флот всеми доступными мерами. Но что вместо этого было сделано за последние три года свидетельствует о совершенно другом подходе. Из Порт-Артура увели на Балтику, якобы для ремонта три броненосца и броненосный крейсер, но к работам на них не приступили до самого начала войны. Предлагали ремонтировать здесь, на месте, но деньги выделили на Дальний, а тамошние доки и город с портом отдали японцам в неповрежденном состоянии. Отправленный сюда броненосец «Ослябя» с крейсерами на полпути повернули обратно, хотя вышедшие намного позже него «Цесаревич» и «Баян», да что там — купленные противником в Италии броненосцы — пришли как раз к началу войны. Да, может быть это странно — но «Ниссина» и «Касугу» предлагали выкупить вначале нам, но начальник ГМШ тогда контр-адмирал Рожественский отказался, мотивируя тем, что эти корабли не подходят для нашего флота. Вот какой умник — война на носу, а ему корабли не подходят! Японцам подошли, по нам стреляют, а ему не нужны!

Матусевич вызверился, посмотрел на опешившего генерала — искреннее смущение того вполне понятно, ведь флотский выкладывал перед ним «грязное белье» своего ведомства, а «такое» было не принято показывать. Но терять больше было нечего, нужно продолжать «резать правду-матку».

— А может быть дело в другом, как шепчутся «злые языки» — адмирал Абаза потребовал с фирмы «Ансальдо» мзду — за «комиссию» выплатить ему миллион рублей. Понятно, что не только себе в карман, нужно поделиться с генерал-адмиралом и прочими чинами Адмиралтейства. И это сложившийся порядок казнокрадства, когда цены на корабли искусственно завышаются, чтобы потом на «откатах» от подрядчика получить «детишкам на молочишко». Только итальянцы обошлись без наших вымогателей взяток, моментально нашли покупателя посговорчивей, ими японцы оказались. И что получилось — мы потеряли два броненосца, которыми могли усилить свой флот, а японцы за приемлемую цену приобрели пару броненосцев, один из которых мы с таким трудом вчера потопили. Но это еще полбеды по большому счету, а вот настоящая беда в ином кроется…

Квантунский полуостров в миниатюре напоминает Крым — единственный путь туда ведет через свой «Перекоп», только узкий перешеек, всего три версты, причем перекрывается огнем корабельной артиллерии от Талиенваня. Именно Дальний, а не Порт-Артур является значимым местом — порт стал центром по приему грузов для воюющей на континенте японской армии. Более лучшего места не найти, но именно перешеек и стратегическую гавань было решено сдать противнику практически без боя, проявив о нем даже «заботу» — в гавани все сооружения и брошенные пароходы достались в исправном состоянии. А ведь от начала войны прошло почти четыре месяца…

— Вся эта Маньчжурия сплошная авантюра дельцов, преследующих своекорыстные цели, и вы о том знаете, генерал. Именно они нас втянули в эту войну, а вторая группа высокопоставленных аферистов, имена которых на слуху, прикладывает большие усилия, чтобы мы потерпели в этой войне поражение. И к нашей беде такое возможно. Флот не воевал полвека, о временах Синопа давно забыто, и только вчера наши моряки вкусили «крови», одержав первую над врагом победу. А ведь наши «отцы-командиры» сделали все, чтобы флот перестал существовать как реальная боевая сила. Смотрите сами, Роман Исидорович — крейсер «Варяг» по приказу наместника загнали в Чемульпо, где его пришлось потопить. Загнали новейший крейсер в «занюханный» корейский порт, где достаточно было оставить канонерку «Кореец» — такую там и потерять не страшно, хотя и обидно. Ведь предлагали адмиралу Алексееву расставить по нейтральным портам абсолютно ненужные «Забияку», «Джигита» и «Разбойника», их потерять не жалко, давно на слом отправлять. Все семь канонерских лодок могли собрать в единый кулак в Дальнем, там они с тихоходными броненосцами представляли бы из себя мощную силу. Однако сам всемогущий Витте воспротивился использовать Дальний в качестве военно-морской базы, для чего он стократно больше подходит, чем Порт-Артур, нет мороки с выходом в открытое море только в прилив. Нужно было выделить деньги на строительство укреплений на перешейки, поставить береговые батареи, оборудовать доки и завод. И эти затраты многократно меньше тех ассигнований, которые ушли на строительство укреплений Порт-Артура, где цемент покупали по завышенной цене как германский, а получали через подрядчиков отвратный японский, в результате чего перекрытия выдержат попадания только шестидюймовых бомб, а не одиннадцатидюймовых, как первоначально рассчитывалось по смете.

Слова адмирал, сказанные в сердцах, поразили генерала Кондратенко — он ведь вел фортификационные работы и прекрасно видел махинации на подрядах, но сделать ничего не мог, хотя несколько раз докладывал о том Стесселю. Но все ассигнования проходили через канцелярию наместника ЕИВ, к таким вещам не только простого строевого генерала никогда не допустят, но оказалось, что и начальника Квантунской области, командующего войсками. И Роман Исидорович хорошо помнил, как Анатолий Михайлович несколько раз непечатными словами высказывался в адрес дельцов, что смогли обмануть даже самого наместника, втершись к нему в доверие. И в самом Дальнем градоначальником был Сахаров, статский советник, доверенное лицо всесильного сановника Витте, министра финансов, а ныне председателя кабинета министров. И решал порой он куда больше Стесселя, самолюбие которого было не раз ущемлено строгими депешами из Петербурга, когда тот по незнанию попытался посягнуть на коммерческий порт. И о том он решил напрямую сказать моряку — откровенность на откровенность.

— Я знаю это, Николай Александрович — начальник Квантунской области несколько раз указывал наместнику и даже докладывал военному министру генералу Куропаткину, но ему было велено не лезть в свое дело. И когда началась война мы многократно просили наместника о строительстве укреплений на перешейке, и о кораблях в Дальнем. Однако нам в том было категорически отказано. Впрочем, и сам прибывший командующий Маньчжурской армией не посетил Квантун, а 1-й Сибирский корпус генерала Штакельберга не стал стягивать к Цзиньчжоу, когда неприятель высадился у Бицзыво. И даже дал указание не отстаивать перешейки из-за недопустимости потерь — Фок отводил полки, имея на то прямой приказ от его высокопревосходительства, хотя оборону на Зеленых горах держал месяц.

— Вам не кажется, Роман Исидорович, что таких странностей слишком много? Вот дневник погибшего контр-адмирала Витгефта, так случилось, что тут он дает объяснение, почему не отозвали пароходы с моря, и их там захватили японцы. И почему был погублен «Варяг», исходя из каких расчетов. Вообще, у меня порой складывается ощущение, что все время происходят какие-то непонятные странности, более того — то ли это умопомрачение, или самодурство, а может быть приступ ничем не объяснимого идиотизма. Знаете, как один умный человек однажды высказался — в России нет страшней беды-напасти, чем идиот, дорвавшийся до власти. А чем объяснить то, что во Владивостоке контр-адмирал Иессен решил в тумане отправиться на какое-то совещание на «Богатыре», и усадил тот на камни. В результате наш лучший быстроходный крейсер теперь надолго вышел из строя. Он что не мог на миноносце сплавать? Или вот еще пример — в Дальнем подорвался крейсер «Боярин» и его бросил командир — несчастный корабль плавал сам по себе сутки, хотя его можно было отремонтировать.

— Таких непонятных случаев много, Николай Александрович — сразу по приезду командующего Маньчжурской армией из Порт-Артура увезли по его распоряжению двухмесячный запас продовольствия, и тут же телеграммой из Петербурга нам запретили забирать зерно из пакгаузов Дальнего, хотя оттуда его уже было вывезти морем в какую-либо страну невозможно. Но ведь зерно и фураж можно было отправить железной дорогой в Ляоян на питание войск. Но вместо этого его оставили неприятелю, который захватил город неразрушенным. И таких случаев действительно много, это режет глаз.

Кондратенко говорил осторожно — хотя у него на душе накипело, как и у адмирала, но неосторожные слова могли подслушать, хотя железная дверь адмиральского салона была плотно прикрыта, задраена, как говорят на флоте. Ведь они сейчас говорили о том, что могло сильно испортить карьеру обоим, и за меньшее порой со службы в отставку отправляли. Но тут моряк усмехнулся и произнес совсем крамольные слова:

— Это Россия, Роман Исидорович, у нас трудно понять, где кончается самодурство, и начинается измена. И то, и другое, очень сильно похожи друг на друга, порой неотличимо, но по своим последствиям одинаково. И беда в том, что ни самодуров, ни изменников притянуть к ответу в обычных условиях невозможно. Но мы с вами, я подразумеваю армию и флот, в условиях осажденной крепости, и генерал-лейтенант Стессель имеет прекрасную возможность вписать свое имя в историю. Если крепость падет, и он подпишет капитуляцию, то на него навесят всех дохлых собак, если же удержит ее, то станет героем на все времена. Но сам по себе устоять Порт-Артур не имеет возможности — тут нет ни людей, ни запаса продовольствия. До весны дотянуть можно на голодном пайке, но не больше, да и боеприпасов не хватит. Помощи никто не окажет — пока генерал Куропаткин в Маньчжурии, армия будет терпеть поражения. Так что воленс-ноленс, но спасение утопающих дело рук самих утопающих, и нам нужно самим проявить должную энергию и обеспечить возможности сопротивления хотя бы до лета следующего года. А там с подходом 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Рожественского ситуация на море изменится кардинально. Остается только найти этот способ к спасению и начать действовать. Ведь так?

Генерал испытал облегчение — слишком близко они подошли к опасной теме, ведь оба присягали императору, а тут стали сомневаться в его выборе руководства армией и флотом. Вернее, в их компетентности, а это напрямую подрывает те принципы, на которых строится устройство вооруженной силы государства. Но вот с заключительными словами Матусевича Роман Исидорович был полностью согласен — подобные мысли ему высказывал в приватных разговорах и погибший адмирал Макаров, хотя крамольных речей Степан Осипович никогда не вел. И потому решительно сказал:

— Оборонять три версты перешейка фронта, да еще под плотным прикрытием собственной артиллерии гораздо легче, чем тридцать верст. Мы сможем установить пушки колесо к колесу — по сотне стволов на версту. Да еще при поддержке корабельной артиллерии — проломить такую оборону противник никогда не сможет. Запасы вражеской армии в Дальнем огромны, да и наших припасов там много осталось. А потому захват порта и города обеспечит наши войска всем необходимым на год осады, а то и дольше, если потребуется. Так что я всецело поддержу ваше решение захватить Дальний атакой с моря и высадить там десант. Но хватит ли у флота решимости и возможностей перевезти сразу три полка — это все части, что у нас есть в резерве? С меньшими силами удержать город просто невозможно — генерал Ноги сразу же развернет свои дивизии и попытается отбить утраченное. Ведь его армия фактически окажется в окружении.

— Ее надо уничтожить — ведь потеряв склады, японцы не смогут долго вести бои — у них просто закончатся боеприпасы. С продовольствием они вопрос решат быстро — реквизируют все у китайцев, и это очень хорошо…

— Что здесь хорошего для нас, Николай Александрович, если они обеспечат себя местными ресурсами, как говорится «подножным кормом»?

— А тем, что они окончательно озлобят местное китайское население, которое мы сможем потом отмобилизовать, и влить в поредевшие роты по несколько десятков китайцев. И тем самым получим пополнение, которое найдем чем вооружить и обмундировать. Вот я сделал наброски плана, Роман Исидорович, над которым нам нужно поработать, — адмирал достал из стола внушительную стопку листов. И негромко добавил:

— Генерал-лейтенанту Стесселю тогда придется завтра или принимать этот план, или отвергнуть его, время ведь поджимает…

Контр-адмирал Иессен недаром носил на флоте нелицеприятное прозвище «крейсерская погибель». Первым посадил на камни «Богатырь», в результате корабль простоял до конца войны в ремонте. За этим первым случаем потянулась страшная цепь последствий, при самом деятельном участии этого «флотоводца». В результате чего из четырех крейсеров ВОКА к майским дням 1905 года, когда они были очень нужны для помощи 2-й Тихоокеанской эскадре, в строю остался только один крейсер, и то в те дни в неисправном состоянии…

— Господа, только что пришла новая телеграмма из Мукдена от его высокопревосходительства наместника Его Императорского Величества адмирала Алексеева. Как вы знаете, позавчера наша эскадра по именному повелению государя-императора Николая Александровича вышла из Порт-Артура и дала неприятелю в Желтом море сражение…

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Скрыдлов обвел взглядом собравшихся в салоне флагманской «России» командиров крейсеров. Шел первый час ночи 30 июля, и вот уже двенадцать часов на кораблях отряда шли лихорадочные работы, русские моряки торопились подготовить их к выходу в море, на все про все у них еще оставалось четыре часа. Трагизм ситуации был в том, что отряд возвернулся из долгого похода, на «России» перебирали машины, на «Громобое» и «Рюрике» только закончили чистить котлы. Сообщение о прорыве, начавшимся утром 28 июля пришло с запозданием больше чем на сутки — вчера сразу после полудня. Наместник приказывал немедленно выводить в море крейсера, чтобы успеть подойти к восточному входу в Цусимский пролив рано утром, и встретить прорывающуюся эскадру. И начался сумасшедший аврал, причем никого подгонять не пришлось — бросить своих товарищей в беде было в глазах русских моряков натуральным кощунством, и несомненным предательством. Люди буквально жилы на себе рвали, загружая на крейсера боекомплект, уголь, припасы. Все делалось в чрезвычайной суматохе, нужно было закончить погрузку в чрезвычайно короткий срок, крейсера ведь не миноносцы, им не часы нужны на подготовку, счет идет до нескольких суток.

— В ходе ожесточенного боя с неприятелем погиб командующий нашей эскадрой контр-адмирал Витгефт, — Скрыдлов тут встал со стула и перекрестился, его примеру последовали адмиралы Безобразов и Иессен, все сидевшие в салоне офицеры. Скорбно постояв минуту, все по жесту командующего флотом уселись обратно на стулья. Николай Илларионович продолжил говорить, стекла пенсне блеснули в тусклом свете электрической лампочки.

— При этом взрыве ранен находящийся вместе с ним начальник штаба контр-адмирал Матусевич, который принял командование. Отказавшись от прорыва всей эскадрой, новый командующий решительно навязал неприятелю генеральное сражение, которое длилось до позднего вечера. И закончилась битва тем, что неприятельский флот бежал из Желтого моря, прикрывшись атакой миноносцев, в которой было нашими кораблями потоплено не меньше полудюжины сегментными снарядами шестидюймовых пушек и огнем противоминной артиллерии. Может и больше, но шесть достоверно — взяты пленные, спасли два десятка японцев. Далее наш флот начал решительное преследование неприятельских кораблей, и настиг ночью один из вражеских отрядов у входа в английскую базу Вей-Хай-Вей…

Напряжение нарастало, глаза всех буквально прикипели к листам бумаги, что лежали перед командующим, но тот не торопился говорить, отпил воды из стакана — все же Скрыдлову было шестьдесят лет, самый пожилой из присутствующих моряков. Хотя на год младший его вице-адмирал Безобразов выглядел куда старше, но он с трудом преодолевал терзающую его неизлечимую болезнь, и каждый выход в море давался теперь ему с чрезвычайным напряжением всех душевных и физических сил.

— В ходе ночной атаки нашими миноносцами были торпедированы броненосцы «Фудзи» и «Ниссин», тяжело поврежденные в дневном бою, и сели на грунт прямо в базе. Крейсер «Хасидате» получил самодвижущую мину в борт, и перевернулся, затонув на большой глубине. Но успел потопить миноносец «Бурный» команда которого была спасена. Также серьезно поврежден в дневном бою крейсер «Такасаго» — судя по всему, корабль пришел в Вей-Хай-Вей только в виду невозможности последовать вместе с броненосцами вражеской эскадры в Сасебо. Наши броненосцы, отразив ночные атаки вражеских миноносцев, и утопив с полдесятка миноносок, вернулись в Порт-Артур, несмотря на то, что адмиралы Матусевич и Рейценштейн получили ранения, а корабли достаточно серьезные повреждения. Однако, кроме «Бурного», потерь в составе не имеется…

Полуночное заседание в одну секунду чрезвычайно оживилось, поседевшие на службе адмиралы и капитаны радовались как дети — ведь впервые была одержана на море убедительная победа — вражеский флот бежал, чего же желать больше. Да, все понимали, что неприятель сможет поднять в гавани поврежденные корабли, как сделали это в Порт-Артуре с «Цесаревичем» и «Ретвизаном», и «нейтральность» порта никого в заблуждение не вводила. Им всем было хорошо известно, кто построил для Японии флот, вооружил его и подготовил моряков. Так что британцы поднимут японские корабли, отремонтируют наскоро, а потом под каким-нибудь предлогом передадут их японцам обратно, а те проведут надлежащие работы. Но на все это нужно время, не меньше трех месяцев даже при надлежащей работе японских верфей. И все это время можно действовать открытой силой — превосходства по числу вымпелов у неприятеля уже нет.

— На флагманском «Микасе» полностью выведена из строя артиллерия главного калибра, а для ее замены требуется время даже при наличии готовых стволов, это не меньше месяца, господа, и намного дольше если запасных стволов в арсенале нет. Так что вывести в море против Порт-Артурской эскадры японцы смогут три броненосца, и то после ремонта — «Асахи», Сикисиму' и «Касугу». А также два броненосных крейсера — «Асаму» и «Якумо». И это все — больше у неприятеля нет ничего из кораблей боевой линии, кроме четырех броненосных крейсеров адмирала Камимуры. Потому теперь мы навяжем противнику сражение в Корейском проливе — дело в том, что сюда прорвались и идут в составе отряда броненосец «Победа» под флагом контр-адмирала князя Ухтомского, бронепалубный крейсер 1-го ранга «Паллада» и три больших миноносца германской постройки — «Бесшумный», «Бесстрашный» и «Беспощадный». Все эти пять кораблей Николай Александрович придержал в бою, чтобы они не получили серьезных повреждений, и отправил прорываться во Владивосток, дабы усилить первоклассным броненосцем наш отряд в бою против Камимуры.

Новость подействовала оглушающе — моряки ведь подумали, что раз порт-артурская эскадра победила врага и вернулась обратно, то выходить в поход навстречу ей без надобности. А тут выясняется, что совсем наоборот — идти обязательно, и бой с броненосными крейсерами Камимуры и малыми крейсерами Уриу неминуемо случится, так как те неизбежно предпримут попытку уничтожения «Победы». Ведь русскому броненосцу еще можно хоть как-то отбиться от двух «асамоидов», ведь поможет «Паллада», но не от четырех противников сразу. И лица моряков моментально стали серьезными — для всех стало ясно, что сражение неизбежно. И вице-адмирал Скрыдлов это подтвердил своими словами, решительно сказанными:

— Я сам поведу крейсера в бой, Карл Петрович останется во Владивостоке и будет держать свой флаг на «Богатыре», пока его крейсер не будет введен в строй, так что следует поторопиться с работами. А за это время займется подготовкой к выходу нашего вспомогательного крейсера «Лена», и о том приказ наместника последует позже. А мы, господа, пойдем в пролив и дадим неприятелю решительное сражение, благо место рандеву назначено и его координаты точно известны, как и время встречи двух отрядов — четыре часа утра первого дня августа.

На контр-адмирала Карла Петровича Иессена всем собравшимся в салоне офицерам сейчас было больно взглянуть — тот буквально почернел лицом, уткнувшись взглядом в стол. Такое унижение старого моряка немыслимо, но вполне справедливое.

Как говорится по заслугам, поделом и мука!

Нечего было в тумане вмешиваться в действия командира крейсера, что привело к тому, что «Богатырь» налетел на камни. И хотя сейчас корабль ввели в док, но стоит какому-то из больших крейсеров получить подводные повреждения, и все — «Богатыря» выведут из дока сразу же, и ремонт надолго затянется. И все из-за того, что адмирал решил самодурствовать по своей давней привычке, и использовать единственный быстроходный корабль в качестве прогулочной яхты. Вот пусть и сидит на берегу — и все видят этот вящий позор. И вообще, такого адмирала лучше в море не выпускать, пусть послужит всем молодым долгое время живым примером того, что зло должно быть наказано, потому что тут не ошибка, а именно непреложное зло. Иессен был известен своими причудами, потому адмирал Макаров постарался его сплавить из Порт-Артура во Владивосток, забрав с отряда крейсеров Николая Карловича Рейценштейна, тогда еще капитана 1-го ранга, а сейчас уже отличившегося в победном бою контр-адмирала…

Эти три огромных корабля в войне с японцами действовали активно, вот только судьба всех, включая застывший вдали «Богатырь», неразрывно связана с самодурством «крейсерской погибели». Пожалуй, этот русский адмирал нанес потерь собственным крейсерам гораздо больше, чем японцы, которым он столь откровенно поспособствовал победить Российскую империю в войне. И тут лучше вспомнить пророческие слова одного великого деятеля, сказанные про человека, не отличавшегося умом, но зато чрезвычайно инициативного…

— Николай Николаевич, все корабли отечественной постройки имеют существенную перегрузку, в результате которой не могут набрать контрактную скорость с дальностью плавания. Оные показатели сейчас намного важнее, чем даже вооружение, которое можно считать, как ни странно, избыточным с одной стороны, потому что пушки не используются в бою в полном объеме. Это касается в первую очередь крейсеров и миноносцев — а это, не скрою, меня беспокоит больше всего.

Матусевич разговаривал со своим флагманским корабельным инженером Кутейниковым, сыном известного кораблестроителя, молодым еще человеком — всего-то тридцать два года. Но умный и деятельный специалист, чего не отнять того не отнять, так что пребывание в соответствующем чине армейского капитана или коллежского асессора сам выслужил, тут обошлось без влияния авторитетного и заслуженного в кораблестроении отца. Прибыл в Порт-Артур по настоянию адмирала Макарова вместе с полутора сотнями специалистов и опытных рабочих, благодаря которым ремонт «Цесаревича» и «Ретвизана» был произведен относительно быстро и в сжатые сроки, и при этом с надлежащим качеством. Да те же кессоны, что использовались при ремонте четырех броненосцев, были им разработаны — дело в том, что входные ворота в сухой док для броненосцев были узки, расширить проем невозможно, вернее, это потребует не менее месяца работ. А время не ждет — те же миноносцы типа «сокол», сборка которых была проведена в Порт-Артуре крайне небрежно, а машины с котлами были изготовлены с браком, чуть ли не после каждого выхода в море подлежали ремонту. Но сейчас док был занят броненосным крейсером «Баян», ремонт которого являлся приоритетным делом — обойтись в боях без этого быстроходного броненосного крейсера было категорически невозможно.

— Дело в том, что японские дестройеры превосходят наши в скорости, а потому навязывают бои в выгодной для себя ситуации, используя превосходство в вооружение — у них ведь на корме трехдюймовое орудие установлено, против нашего 47 мм «гочкиса».

— Ваше превосходительство, еще при адмирале Макарове, на одном нашем «соколе» установили на корме 75 мм пушку, только больше таких орудий не нашлось, хотя я не раз докладывал о возможности подобного перевооружения всех наших миноносцев во время очередных ремонтов. Да и на «Всаднике» с «Гайдамаком» пары 47 мм «гочкисов» хотели заменить на одну 75 мм противоминные пушку, даже со склепанным щитом.

— Теперь 75 мм пушки будут — их снимут с батарейной палубы «Дианы» — там дюжина орудий, и еще четыре можно убрать и с верхней палубы — там вполне хватит восьми таких орудий. Хотя по большому счету они на крейсерах не нужны — атаки миноносцев лучше отражать шестидюймовыми орудиями, фугасы действуют прямо разрушительно. Но о крейсерах поговорим позже, сейчас важнее усиление вооружения миноносцев — и связано это с ночным набегом на Вей-Хай-Вей, который показал, что из дюжины торпед взорвалось только пять, из них три поразили вражеские корабли. И это при стрельбе по неподвижным целям, стоящим на якорях кораблях — и всего четверть успешных попаданий с одного кабельтова всего одной торпедой в каждую цель. А если бы промахнулись — а такое при одиночных пусках более чем вероятно, как выяснилось. Перезарядить торпедные аппараты проблематично, это требует времени, что проделать в море крайне сложно. К тому же повторной атаки может и не выйти — противник уже будет готов встретить ее во всеоружии. Так что нужно увеличить количество торпедных аппаратов — с ординарных перейти на спаренные установки в две трубы, и без возможности хранить торпеды про запас. Выстрелить по цели сразу четыре самодвижущих мины под разными углами — хоть одна и попадет.

— Ага, я понял, ваше превосходительство, — Кутейников кивнул, и после взятой на раздумье минуты, уже подготовил решение. — Сделаем на заводе люльку для двух аппаратов, тумбу подкрепим — однако поворачивать минерам будет тяжелее, общий вес установки существенно возрастет примерно на треть. Торпедные аппараты, как я понимаю, устанавливать из снимаемых нами сейчас с броненосца «Пересвет»?

— Совершенно верно, Николай Николаевич, пока только с «Пересвета», ему в ремонте две недели стоять. Потом с других броненосцев аппараты тоже снимем — они на кораблях боевой линии абсолютно не нужны. Понимаю, что в МТК будут сильно недовольны моим решением, но я исхожу из реального опыта войны, одобренного всеми командирами кораблей первого ранга. Умозрения «стратегов» из-под «шпица» проверки временем не выдержали, а докладную записку в ГМШ мы отправим. Как доложим о полной бесполезности 37 мм и 47 мм противоминных пушек. А вот 75 мм орудия могут принести пользу только при наличии фугасного снаряда с зарядом не в полсотни грамм пороха, а в фунт пироксилина, как минимум.

— Так старший минер в Дальнем, лейтенант Сухомлин, как раз и занимается сейчас в портовой мастерской отливками чугунных гранат. Для замены ими в патронах стальных болванок, а вот взрыватели использует от 47 мм снарядов. Начиняет пустотелые отливки гранат пироксилином, его пока хватает. И хочет армейские трехдюймовые снаряды переделать под наш калибр, для обстрела берега и кораблей шрапнелью.

— Сухомлин? Так-так, Евгений Васильевич, как помнится, старший минер с «Амура». Подрывал в Дальнем краны и паровозы, потом вроде бы ставил с плотиков для заграждения мины. Хм, такие энергичные офицеры должны не от себя тркудится, а упорядоченно. Роберт Николаевич, возьмите изготовление столь нужных снарядов под неустанное наблюдение.

Матусевич потер лоб — он действительно запамятовал, и сейчас посмотрел искоса на Вирена. Бывший командир стоявшего в доке «Баяна» получил назначение с «повышением», сегодня став начальником штаба эскадры. И отнюдь не потому, что имел какие-либо стратегические дарования — это тот еще кадр, исполнительный и педантичный, которого от подчиненных нужно держать подальше — изведет любого своими бесконечными придирками. Однако необычайного трудолюбия и энергичности, такой как раз и нужен, чтобы не только довести приказы командующего до подчиненных, но и вовремя проконтролировать их выполнение. И главное, теперь он не в состоянии «подсидеть», как это произошло с Ухтомским, которого Вирен и «сбагрил», но не дать этому чересчур инициативному «флотоводцу» разоружить корабли. Этого Вирен и добивался всеми силами, превратив за две недели эскадру в небоеспособный отряд, отдав снятые с кораблей пушки и команды на сухопутный фронт. Но теперь Роберт Николаевич не менее энергично стал заниматься совершенно противоположным делом — всячески стремясь вернуть орудия и нижних чинов на корабли. И сейчас уже что-то торопливо черкал карандашом в блокнот, и можно было не сомневаться, что ничего не забудет, не упустит, и попустительства делу не даст. Его нужно только постоянно делами занимать, чтобы секунды «праздности» не появилось — тогда от «новаторства» все взвоют, от офицеров до нижних чинов.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! Фугасные снаряды нам сейчас до крайности они необходимы. А чугунные отливки вполне подходят — миноносцы брони не имеют.

— Да, можно попробовать что-то сделать с японскими снарядами полевой артиллерии — они ведь калибром 75 мм, это на флоте трехдюймовые пушки. Пока их почти нет, но на будущее…

Матусевич многозначительно посмотрел на Вирена — тот понимающе наклонил голову. Пока о набеге на Дальний знали немногие, но так еще целые сутки в запасе есть, приготовления только начались. Но говорить о том прилюдно нельзя, а потому обменявшись намеками с начальником штаба, Матусевич повернулся к Кутейникову.

— На минные крейсера поставить по три 75 мм пушки с броневыми щитами, использовать их в качестве брандвахт и истреблять вражеские миноносцы. Это касается и «Боевого» — завести в док после «Баяна»…

— Ваше превосходительство, там разбита машина, других у нас нет. Корпус можно залатать, но больше пятнадцати узлов миноносец никак не даст. Слишком серьезно пострадал от взрыва торпеды.

— Больше и не нужно — вооружить на манер минных крейсеров, все же больше четырехсот тонн водоизмещения, и корабль английской постройки. А ход как раз такой будет как у «Всадника» с «Гайдамаком», что и нужно. Что касается «Дианы», то корабль всемерно облегчить, особенно носовую часть. Тогда крейсер лучше на волну всходить будет. Машины отремонтировать, в котлах трубки заменить. Как я помню, при форсировке машин «богине» на три тысячи «лошадиных сил» больше мощность получили, а скорость на половинку узла всего, до двадцати чуть не дотянули.

— Там винты менять нужно, на это еще комиссия указала, ваше превосходительство. Но не в наших условиях такое сделать.

— Зато облегчив носовую оконечность и убрав большую часть перегрузки корабля, улучшив гидродинамику, и при прежних обводах, думаю, не девятнадцать, а все двадцать узлов «Диана» даст, а то еще на узел больше. А ход в 21 узел на уровне «Баяна» уже, и только «собачки» догнать смогут — но у японцев осталось всего два быстроходных крейсера. Да, вот еще — шестидюймовые пушки на «охотницу» возвратят, и еще дополнительно на корме пару таких стволов установить в спонсонах, и прикрыть артиллерию щитами. На все про все три недели, но лучше управится за две — при такой скорости «Диана» будет на пару с «Аскольдом» действовать.

— Сомневаюсь, ваше превосходительство, на два узла скорость поднять за счет облегчения вряд ли можно, но расчеты сегодня сделаю.

— Не сомневайтесь так и будет, — усмехнулся Матусевич — ему внутри подсказывали, что японцы на трофейной «Палладе» так и поступили, и крейсер с новыми, но чуть меньшими по мощности котлами, перестав зарываться носом в море, смог развить на испытаниях двадцать два с половиной узла, а одно это означало, что дело того стоит…

Крейсер «Аскольд» после боя в Желтом море…

— Японцы ведь не зря выбрали январь для нападения на нас — с точки зрения стратегии самое оптимальное время. Они получили последние пополнения — я имею в виду броненосцы второго класса итальянской постройки «Ниссин» и «Касугу», и создав значительное численное превосходство над нашим флотом на долгое время — четырнадцать кораблей линии против наших одиннадцати. И в сухопутных силах перевес изрядный — тринадцать дивизий пехоты, включая гвардию, против наших одиннадцати бригад — девяти сибирских стрелковых и двух армейских пехотных, переброшенных железной дорогой до Забайкалья во исполнение замыслов военного министра, желающего проверить способность Транссиба к массированной переброске войск. К тому же у японцев на каждую регулярную дивизии имеется по резервной бригаде, которые противник может задействовать как вместе, так и отдельно. Бригады эти вполне сильного состава, по восемь батальонов в каждой, тогда как в японской дивизии таковых двенадцать, как и у наших сибирских стрелков. Вот только вся штука в том, что в батальонах японские дивизии вместе с резервными бригадами представляют внушительную силу, совокупность которой подсчитать легко.

Генерал Стессель с все растущим вниманием и напряжением слушал адмирала с перебинтованной головой, вырвавшегося из ожесточенного сражения, в котором русский флот одержал первую и столь долгожданную победу. Но при этом не пошел во Владивосток, оставляя гарнизон Порт-Артура на произвол судьбы, а вернулся обратно. И одно это вызывало к нему полное доверие со стороны начальника Квантунского укрепленного района, уже «съежившегося» до размеров осажденной крепости.

— Да, это так, Николай Александрович, я вижу, что вы хорошо осведомлены не только о состоянии флота, но и армии, — осторожно произнес Стессель, внимательно посмотрев на моряка. Анатолий Михайлович не понимал, откуда тот может знать такие вещи, как пробная мобилизация и переброска двух бригад из 10-го и 17-го армейских корпусов, проведенная по приказу военного министра генерала от инфантерии Куропаткина, что нынче командует Маньчжурской армией. Он и сам узнал о том лишь в феврале, с началом войны. Но, поди же ты — этот моряк «пронюхал» такие вещи, о которых не всякий генерал знать может. Вероятно, сведения получены из штаба наместника, который является главнокомандующим сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке. Да и сам Матусевич был «правой рукой» Витгефта, и теперь является командующим эскадрой, но при этом не подчинен ему напрямую, а опосредованно через штаб наместника, до которого не допишешься, и получать директивы с приказами можно только через флот, что отправляет миноносцы в китайский порт Чифу, где есть телеграф.

— Я ведь моряк, артиллерист, и достаточно хорошо знаю математику. Сделать расчеты было очень легко, зная цифры. Могу вам привести мои соображения, хотя предупреждаю сразу — они безрадостные, как военный я должен сохранять хладнокровие и бесстрастность, Анатолий Михайлович.

— Хотелось бы мне о них узнать со всеми подробностями, Николай Александрович. Говорите все как есть — мы с вами люди военные, нам экивоки ни к чему, лучше знать все в точности, как и есть.

Моряк Стесселю нравился все больше и больше — хотя раньше он с ним встречался мимолетно, но вот так серьезно не беседовали. Но судя по разработанному им и генералом Кондратенко плану, он очень умный, но главное в другом — Матусевич может охотно подчинится ради объединения усилий при обороне крепости, чего не делали ни Макаров, ни Витгефт, отделываясь обещаниями, однако, не желая при этом подчиняться. А это порядком бесило, генерал прекрасно понимал, что спрос за все будет именно с него, а флотские только пожмут плечами — они ведь напрямую не отвечают за оборону Порт-Артура, ведь тот служит для них только базой.

— Смотрите, что получается, Анатолий Михайлович — японцы сейчас имеют порядка 260 батальонов инфантерии, но задействованы еще не все. Часть в метрополии, дислоцируются на островах, десяток другой в оккупационных войсках в Кореи. К Ляояну продвигаются по разным, но сходящимся направлениям три японских армии — по номерам 1-я, 2-я и 4-я — в усиленный корпус каждая, из трех-четырех пехотных дивизий и одной-двух резервных бригад. То есть, идет концентрическое наступление от края полуокружности от Инкоу до Ялу — на Ляоян. И через неделю, максимум две, последует генеральное сражение, в котором войска под командование генерала Куропаткина потерпят поражение. И все потому, что сам командующий уже не верит в победу, а арьергардные сражения давались только по настоянию из Петербурга, и всегда приводили к последующему отступлению русских войск. Так сражался корпус Штакельберга у Вафангоу, отряд Засулича на реке Ялу, или дивизия Фока у Цзиньчжоу. По моим подсчетам уже состоялось добрая полудюжина таких боев, в которых как бы героически не сражались войска, и несмотря даже на позитивные результаты, неизбежно следует отступление по приказанию главнокомандующего. Так что солдаты уже порядком деморализованы, и еще полдесятка таких боев, и армия разуверится в Алексее Николаевиче, на этом Россия потерпит поражение в войне, как это не горько признавать. И на то у меня имеется веские основания.

— Хотелось бы их узнать, и подробнее, уважаемый Николай Александрович, что легло в основу ваших заключений.

Стессель с трудом сдержал гневную вспышку. Он бы взорвался — как смеет моряк, адмирал, отнюдь не генерал, делать такие столь поспешные выводы, если бы не одно «но». Все сказанное Матусевичем очень походило на правду, к тому же моряк одержал над неприятелем победу. И главное — если флот вознамерился воевать с японцами всерьез, то высадившийся в Корее и Маньчжурии противник может оказаться без подвоза боеприпасов, продовольствия и фуража, столь необходимых для ведения боевых действий.

— Логистика, Анатолий Михайлович, элементарная логистика. Россия просто не сможет воспользоваться своим громадным военным преимуществом над Японией. Армия обеспечивается одной ниткой Транссиба — это шесть пар поездов в сутки, причем продвижение эшелонов идет крайне медленно. Пара эшелонов это батальон пехоты, эскадрон кавалерии или артиллерийская батарея. Либо снабжение стотысячной группировки войск продовольствием и фуражом на два дня — местные ресурсы в Маньчжурии будут вскоре «подъедены» основательно. Еще один эшелон необходим для подвоза маршевого пополнения, и последний для доставки боеприпасов. Пропускная способность железной дороги может быть увеличена до пятнадцати пар поездов в сутки, но также пропорционально возрастет численность армии, которая будет поглощать гораздо больше ресурсов. Увеличить пропускную способность невозможно до осени следующего года — нужно достроить второй путь Транссиба и задействовать участок тоннелей вокруг Байкала. К тому же зимой пропускная способность снизится вдвое — озеро замерзает, и потом ледоколы прекращают навигацию. Так что все это я указал в своих расчетах — прошу вас, Анатолий Михайлович, с ними ознакомится. Составлял я сам, без помощи генерала Кондратенко — такие подсчеты никому нельзя показывать — в них поражение России в войне с Японией, если не прибегнуть к контрмерам, которые, смею вас заверить, имеются.

Стессель взял в руки стопочку листков бумаги, кивнув моряку, который посмотрел на портсигар — генерал иной раз покуривал в кабинете, хотя супруга Вера Федоровна не любила табачного дыма, но разрешала курить в доме гостям. Однако адмирал вытащил свои папиросы и задымил, откинувшись на спинку кресла, и несколько раз прикоснувшись кончиками пальцев к вискам, мягко их поглаживая. Что такое контузия, генерал хорошо знал, а потому сочувственно посмотрел на белеющую бинтами повязку, на щеках и подбородке остались следы ожога, бородка сгорела.

Страшная все же штука морской бой — на суше хоть земля твердая под ногами, а там кругом вода и никакого спасения!

Но углубившись в изучение листков, которые действительно были составлены с математическими расчетами и сопровождались графиками и таблицами, генерал пришел в ужас — волосы на голове чуть ли дыбом не встали. Порт-Артур и армия в Маньчжурии снабжались до войны исключительно морскими транспортами, потому что железная дорога не могла бесперебойно функционировать. Но теперь, глядя на стройные шеренги цифр, Анатолий Михайлович осознал, что обеспечить подвоз всего необходимого для полумиллионной армии, которая способна походя сокрушить японскую военщину, не стоит и рассчитывать. А если пристально посмотреть на дополнительные колонки необходимых грузов для флота и нужд местного населения Забайкалья и Приморья, то рассчитывать на быстрое увеличение армии нельзя. А подняв глаза на моряка, генерал увидел горестную ухмылку.

— Флот в таком же состоянии, — негромко произнес Николай Александрович, — и до прибытия подкреплений из Балтики мы не сможем одолеть неприятеля собственными силами. И на то тоже есть причины…

— Вот эти цифры военный министр не принял в расчет, а потому тут не созданы ни должные запасы, ни произведено сосредоточения достаточного количества войск. Вообще, в столице от чего-то взяли, что здесь будет маленькая победоносная война, а потому решили отправлять сюда совершенно негодных бородатых запасных, а не кадровых солдат. И эта глупость, которую сотворил генерал Куропаткин аукнется все стране. Ничем не лучше наместник, адмирал Алексеев. Этот самодур возомнил, что японцы вроде китайцев, «макак» легко будет разбить. И не взял в расчет, что их флот готовили англичане, от постройки кораблей до обучения экипажей — и сейчас действуют они, поверьте на слово моряку, лучше нас. Армию готовили немцы, и готовили, как вы сами убедились, на совесть — их шапками не закидаешь. Но самое худшее для вас, Анатолий Михайлович еще впереди — именно вас обвинят во всех неудачах, навешают собак, а при поражении в войне отдадут под суд, и сделают «козлом отпущения».

Такого пассажа Стессель никак не ожидал, и чуть дара речи не лишился. Да и гнев мгновенно улетучился, как ни странно — адмирал говорил предельно серьезно, какие тут шутки. А слова продолжали падать камнями, теми самыми, для которых пришло время.

— Свою глупость, нерадивость и некомпетентность Куропаткин и Алексеев переложат на вас, неужели вы не сомневаетесь в их порядочности? Не предавайтесь иллюзиям — именно благодаря их стараниям мы втянуты в войну, к которой эти господа не подготовили армию и флот. Так что им — вину на себя брать прикажите? Полноте — вас во всем обвинят, и будут с усердием шельмовать. Якобы вы оставили в целости японцам Дальний, который не стали оборонять. И не важно, что Витте не дал город разрушить, Куропаткин приказал отступить без боя, Алексеев же не выслал броненосцы в Талиенванский залив и приказал не мешать японскому флоту. Наместник с себя вину уже снял — за все отвечать будет погибший Витгефт. Куропаткин заранее всю вину переложил на вас, и частично на меня — раз у японцев Дальний, и оттуда идут перевозки войск и припасов, которые при его «бедности» и служат оправданием постоянных поражений русских войск, то виноваты во всем мы с вами. Крепость обречена — к осаде она не готова, 1-й сибирский корпус не усилил гарнизон, а отступил, припасов хватит на полгода в лучшем случае. Мы обречены расплачиваться собственными жизнями за преступное, да-да, именно преступное самодурство Алексеева и Куропаткина — а с падением Порт-Артура погибнет и флот, уже в декабре — японцы бросили против нас целую армию, и с потерями при штурмах не будут считаться!

Стессель только глотал воздух, как вытащенная на берег рыба. Поначалу он хотел обложить адмирала в три загиба, но неожиданно осознал правоту Матусевича. Припомнил слова наместника, и все свои депеши Куропаткину, на которые тот не отвечал, а всячески требовал, требовал и требовал срочной отправки продовольствия, патронов, и снарядов, не давал пополнения. И сейчас стало окончательно ясно, что бывший военный министр сделал все, чтобы ослабить гарнизон всеми возможными способами. И тут, как говорится, дошло — так дурость это, ошибка или речь идет уже о предательстве. А моряк продолжал говорить, такое ощущение, что он понимал одолевавшие генерала переживания и подозрения, и слова хотя и звучали тихо, но от этого становились куда весомее, значимее.

— Так что нам с вами, Анатолий Михайлович, нужно спасать собственную репутацию, и переломить ход войны в нашу пользу. А для этого сейчас есть все возможности, и если мы их правильно и без промедления используем, то быть вам фельдмаршалом, а мне адмиралом. К тому же победителей не судят, им только тихо завидуют. Мне плевать на Куропаткина с Алексеевым — они подло отнеслись, но я не хочу поражения собственной стране, как это желает наша интеллигенция, тут как раз все просто — на нас напали, и мы должны дать врагу такой отпор, после которого он надолго приутихнет. А возможности у нас с вами сейчас есть, чтобы самих японцев поставить в катастрофическое положение, и переменить ситуацию в войне в нашу пользу. Но счет идет на дни, если не на часы, мы не должны терять время.

И что-то такое прозвучало в голосе моряка, что Стессель понял — так оно и произойдет, и на Куропаткина с Алексеевым не стоят надеяться. Они всю кашу густо заварили, а ему расхлебывать это гнусное варево придется. И голос внезапно охрип, когда он произнес:

— Мы в осажденной крепости, рейд обстреливают, со дня на день штурм начнется. У нас только две дивизии, в гарнизоне чуть больше сорока тысяч — а против нас целая армия…

— Ни хрена страшного, у японцев всего три дивизии и две резервные бригады, тысяч шестьдесят, не больше. Зато у нас есть флот, которого у японцев пока нет, их броненосцы на ремонте еще неделю будут. А за столь большой срок такого наворотить можно, что ход войны в одночасье перевернется. А первым делом послезавтра нужно Дальний взять, я с броненосцами в Талиенванский залив войду, вот только действовать нужно чуточку иначе, чем в своем плане генерал Кондратенко определил. Дальний есть шверпункт этой войны, как определяют немцы главную точку войны. С его взятием все армии маршала Ойямы лишаются снабжения по железной дороге, их коммуникации разом подвисают в воздухе — а без припасов они долго не провоюют против Маньчжурской армии, которая японцев в такой ситуации одолеет. Обязательно одолеет — иного быть просто не может.

— Но ведь есть Инкоу, а там ветка железной дороги…

— Одновременно с броненосцами Эссен выведет крейсера для набега на Инкоу — порт будет разгромлен, пакгаузы сожжены, на фарватере затоплены пароходы. Потребуется полгода, чтобы заново его в действие пустить. И плевать на нейтралитет китайцев, если японцы на него плюют и используют порт в военных целях. Мы в осажденной крепости, и предоставлены собственной судьбе, а потому будем драться не на жизнь, а насмерть. Я принял решение, вся ответственность на мне…

— Нет, это я принял решение, как старший в чине, — Стессель решился, и произнеся эти слова почувствовал, что на душе стало легче. И правильно — семь бед, один ответ, и раз его решили предать, то он сам будет действовать по собственному разумению. И пояснил:

— Раз мы с вами в одной лодке оказались, Николай Александрович, то действовать надлежит совместно. Раз корейский нейтралитет давно нарушен, как и китайский, да и в английскую базу вы ненароком «заглянули», то следует дальше «горшки бить» на этой «кухне». Но ведь японцы высаживались у Бицзыво, там масса их грузов на берегу, и у Дагушаня.

— А броненосцы на что, Анатолий Михайлович, и еще канонерские лодки имеются, и крейсера Эссена вернутся из набега. И в устье Ялу заглянем — там для армии Куроки тоже выгружали всяческие приказы. Постараюсь все погромить на побережье, до чего руки дотянутся, и корейские порты попробовать заминировать. Именно необычайная активность флота позволит нам переломить ход войны. Вот только без захвата Дальнего со всеми припасами, и дальнейшего удержания его за собой никак не обойтись. Иначе японцы снова начнут использовать порт, и мы лишь отсрочим штурм и падение Порт-Артура на несколько месяцев. Надо полностью обезопасить не только крепость, но и весь Квантун — при наличии броненосцев в Талиенванском заливе штурм перешейка у Цзиньчжоу станет для неприятеля практически невыполнимой задачей, пока снаряды у нас не закончатся. Скорее всего, после первого же штурма у них живой силы не станет!

— Вы 3-ю армию Ноги в расчет берете? Как с меньшими силами можно атаковать большие? Мы будем в Порт-Артуре, флот в Дальнем и на перешейке заслон. Хорошо, но по всему Квантуну шестьдесят тысяч японцев расположено. Как их разбить прикажешь⁈ А когда подойдет японский флот ситуация вообще кардинально переменится, и не в нашу пользу. Ты представляешь, что тогда будет⁈

Стессель не заметил, как неожиданно для себя перешел на «ты» и от волнения начал повышать голос. Но адмирал набычился, развернул карту и начал яростно говорить, тоже перейдя на «тыканье»:

— У нас их армейские склады целиком будут, у нас. Сам подумай, много ли японцы без боеприпасов провоюют? И учитывай — у нас артиллерия против вражеской пехоты, полуостров небольшой, придать каждому батальону по артиллерийской батарее, мало, то по две — много ли против него японский полк простоит, когда у них снаряды к пушкам закончатся. Если с двух сторон крепко ударить, да еще начать действовать резко с первых часов, то мы их просто в смятение приведем. Вот посмотри, что возможно проделать!

Генерал наклонился над картой, и адмирал взял пальцами остро заточенный карандаш, которым принялся ставить пометки…

Квантунский полуостров во время ведения боевых действий в период 1904 года…

— Они два сапога пара, что покойный Макаров, что его любимчик Матусевич. Но в дерзости ему не откажешь — явиться в Вей-Хай-Вей следом за японцами и утопить в гавани два броненосца с парой крейсеров. Теперь на «Певчем Мосту» с ума сойдут, ведь нужно как-то урегулировать этот инцидент. Но дерзок, дерзок — игнорировал повеление самого царя!

Однако в голосе всесильного наместника ЕИВ на Дальнем Востоке адмирала Алексеева не слышалось недовольства, а только сварливые нотки. Евгений Иванович на самом деле был доволен — потеря «Фудзи» и «Ниссина» должна сильно ударить по составу 1-го боевого отряда Объединенного Флота. Да, серьезно побитые в дневном бою корабли не утонули от попадания в них торпед, однако осели на грунт по верхнюю палубу, если верить присланным телеграммам. И это как раз тот случай, когда англичане могут отказаться от формального интернирования, провести необходимые работы, а потом втихаря позволить японцам увести броненосцы в Нагасаки. Но по крайней мере до начала следующего года ожидать их появления в боевом составе не предвидится, а это серьезно изменяет весь сложившийся расклад на море — силы теперь не просто равные, а с небольшим преимуществом у русского флота. В Порт-Артуре сейчас пять броненосцев и броненосный крейсер «Баян» в ремонте, и к восточному выходу из Цусимского пролива идут из Владивостока три броненосных крейсера вице-адмирала Скрыдлова, встречать броненосец «Победа» и крейсер «Паллада», что пройдут этот опасный переход ночью на двенадцати узлах. И хотя шансы на прорыв пары кораблей и трех больших миноносцев были достаточно высоки, адмирал был недоволен таким исполнением его приказа. Да, вроде все правильно — «Победа» имеет один ход с «Рюриком», этот броненосец построен позже «Пересвета» и «Осляби», с крупповской броней и минимальной перегрузкой, и серьезно усилит ВОК. Да и «Паллада» крайне необходима — ведь «Богатырь» в доке находится из-за глупой самонадеянности контр-адмирала Иессена. И три дестройера как быстроходные разведчики при эскадре хороши — германской постройки с надежными механизмами, спокойно дойдут до Цусимского пролива при нужде, и если получат уголь с крейсеров, то способны там действовать. Но кто таков Матусевич, чтобы такие решения принимать помимо его, полного адмирала — вот за подобную дерзость нужно устроить ему форменную выволочку, чтобы знал свое место, и пикнуть у него больше не посмел, наглый выскочка. И тут неважно, что фактически начальник штаба порт-артурской эскадры полностью прав, дело в том, что подобные решения нужно с ним обязательно согласовывать. И за меньшие вещи адмиралов снимали с должностей, несмотря на все их успехи — субординацию нужно блюсти, а не самодурство проявлять со строптивым норовом.

— А кем его заменить тогда? Григоровича в море на манильском канате не вытянуть, Лощинский набитый дурак, пусть мины свои тралит, Рейценштейн ранен. Безобразова в Артур не выпихнуть из Владивостока, но следует это сделать — вот только как?

Адмирал тяжело поднялся с кресла, прошелся по кабинету в раздумьях. По уму строптивца нужно снимать с командования, не по чину ему, и не по «старшинству» в оном. Но менять некем — формально Рейценштейн и григорович позже Матусевича стали контр-адмиралами, а Лощинский совершенно не годится. Остается только вице-адмирал Безобразов — но он во Владивостоке, и как говорят, серьезно болен — в прошлом походе на мостике впадал в слабость и терял сознание. Так что лучше вице-адмиралу Скрыдлову в Порт-Артур отправляться, там ему самое место, как командующему флотом. Но то его мнение, а вот как посмотрит царь Николай Александрович в Петербурге, не совсем понятно. С одной стороны должен победе обрадоваться, но с другой дипломатические осложнения с Британией неизбежны. Хотя собственно обстрела русские миноносцы не вели, в ход были пущены торпеды и достигли трех попаданий. Еще две торпеды разрушили невысокий мол, с обратной стороны которого стоял на якоре крейсер «Такасаго» — на корабле камнями от взрыва было побито и искалечено несколько десятков японцев. Так что действия миноносцев Елисеева не причинили англичанам ущерба, если только морального, но нужно дождаться британских газет и посмотреть что напишут там. А пока надо думать как вести войну дальше — а ее ход с каждым часов вызывал все больше раздражения и недовольства решениями Куропаткина. Тот не желал давать японцам серьезных сражений, считая, что армия должна настоятельно сберечь силы, и в дальнейшем проводить сосредоточение прибывающих в Маньчжурию войск. Генеральное сражение было решено дать у Ляояна, где под руководством генерал-майора Величко строились укрепления из вывезенного из Порт-Артура цемента, включая мощные бетонные форты, на которых опять же ставили порт-артурские пушки. Такое целенаправленное ослабление главной крепости порядком бесило Алексеева, но сделать он ничего не мог — Куропаткин в своем праве командующего Маньчжурской армией, и волен принимать решения, которые ему покажутся нужными. А он как наместник и главнокомандующий может отдавать только директивы общего характера, и не вправе проводить каких-либо назначений в самой армии — это решение государя связывало ему руки. Да, он настоял на отправке к Порт-Артуру для нанесения деблокирующего удара группы из двух корпусов, но Куропаткин фактически проигнорировал его директиву, отправив на Ляодун заведомо слабый 1-й Сибирский армейский корпус генерал-лейтенанта Штакельберга из двух восточно-сибирских стрелковых дивизий, «усилив» его пехотной и казачьей бригадами. Корпус против всей 2-й армии генерала Оку, с ее полуторным перевесом в инфантерии и артиллерии. И под Вафангоу произошло то, что и должно было случится — меньшие по численности русские войска потерпели поражение от превосходящего в силах противника. Поражало Алексеева и другое — высадке японских десантов под Бицзыво и Дагушанем Алексей Николаевич приказал не мешать, отправив лишь разъезды для наблюдения. И это решение маститого генерала совсем в голове не укладывалось — у многих возникло ощущение, что Куропаткин или боится противника, либо всячески ему потворствует. Да и сам Евгений Иванович был поражен разговором с командующим, который ему с самонадеянным апломбом заявил, что, сколько бы японцев не высадилось, он их разгромит в генеральном сражении, войск на это хватит. И вот здесь Алексеев впервые засомневался в его уме — да, полки в дивизиях доукомплектованы как третьими батальонами, так и пополнением. Вот только бородатые солдаты, многодетные отцы, призванные из запаса не производили впечатление воинов готовых драться до конца и победить неприятеля во чтобы то ни стало. Хорошо, что в Порт-Артур отобрали только молодые возраста — старше тридцати лет туда никого не отправили, понимая, что крепость окажется в осаде. Затем прибыли три дивизии 4-го Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Зарубаева, развернутые по мобилизации — хотя и тут были «бородачи», но уже сибиряки, крепкие и жилистые мужики, вот эти будут драться отлично. И начали подходить эшелоны 10-го армейского корпуса, из Казанского военного округа — обе дивизии укомплектованы по частичной мобилизации, и опять же старшими возрастами.

Алексеева это взбесило, и он попытался разобраться, в чем тут дело, а из штаба округа последовал обескураживающий ответ. Дело в том, что «старики», а в запасе состояли до 39-ти лет, сразу же явились по повесткам, в то время как молодые возраста, имея по три дня на сборы, ушли в пьяный «загул». Чины мобилизационного отдела, видимо в припадке служебного рвения, чтобы быстрее отрапортовать начальству, направили «бородачей» в развертываемые батальоны, а всех явившихся позже «молодых» по домам — штаты корпуса были укомплектованы. И недавно посмотрев на вокзале во время смотра подкреплений на озлобленные бородатые лица Алексеев начал понимать, что с такими солдатами много не навоюешь, не те у них сейчас физические силы, и не так стоек «моральный дух».

— Они что там — спятили, не с «макаками» же воюем, — пробормотал адмирал, хотя еще год назад он именно так называл всех японцев сам. Зато теперь, после целой череды поражений стал побаиваться неприятеля — отважные японские солдаты произвели на всех русских генералов и офицеров впечатление своей неукротимой яростью и пылкостью. И в последние дни наместник впервые стал ощущать холодок в груди — теперь уже он боялся генерального сражения, хотя его жаждал. И поражался шапкозакидательским настроениям офицерства, что с эшелонами прибывали в Маньчжурию, с удивлением отметив, что многие призваны из запаса. Обратился к Куропаткину за разъяснениями, и тот не моргнув глазом заявил, что этот порядок ввел именно он сам, в свою бытность военным министром. А потому решил, что с японцами будут воевать не кадровые, а большей частью призванные из запаса солдаты, в целях проверки мобилизационной системы. Ведь в нее придется вносить улучшения, а сейчас необходимо провести проверку, ведь русская армия по большому счету не воевала четверть века…

— Ох и навоюем, — с озлоблением пробормотал адмирал, разглядывая карту театра военных действий. Взгляд остановился на Порт-Артуре, с уже очерченной красным цветом линией — крепость была взята японцами в осаду. И это плохо — о неготовности к обороне крепостных фортов Алексеев знал — с их постройкой, как это частенько водится в России, заторопились тогда, когда война уже шла третий месяц. Ведь никто не мог предположить, что погибнет адмирал Макаров, а японцы дерзнут высадить десант…

Южная оконечность Ляодунского полуострова — высадив десантом 2-ю армию генерала Оку и заняв острова Элиота в качестве маневренной базы флота, японцы сделали «шах» Порт-Артуру. С прорывом позиций на перешейку у Цзиньчжоу и занятием Дальнего всем стало ясно, что уже за «матом» дело не встанет…

— Господа, мы имеем дело со следующими силами противника. В самом Дальнем находится 5-й боевой отряд вице-адмирала Ситиро Катаоки. Корабли там хотя и с крупнокалиберной артиллерией, но для нас большой угрозы они не представляют. Это броненосец «Чин-Йен», скорее даже не второго класса, а береговой обороны — четыре старых короткоствольных германских 305 мм орудий, и столько же новых 152 мм английских пушек. Две «симы» с 320 мм стволами на каждом, примерно той же боевой ценности. И пара трофейных китайских броненосца береговой обороны, опять же со старыми германскими пушками. Водоизмещением чуть побольше, чем у наших бронированных канонерских лодок, и примерно такой же артиллерией. Так что противник нам вполне по силам. Но это шутка, и таковой ее следует воспринимать. На самом деле к противнику следует относиться крайне серьезно, и любая ошибка может стоить на дорого!

Матусевич говорил спокойно, на его обожженных губах даже улыбки не появилось, и присутствующие в салоне командующего адмиралы и капитаны боевых кораблей 1-го ранга переглянулись. И он их хорошо понимал — сборище старых кораблей не могло противостоять четырем броненосцам, если бы не одно «но», о котором Николай Александрович поведал:

— Возможно, стоят уже их минные заграждения, наши они вытралили, но потому первыми пойдут четыре парохода — если подорвутся на минах, их не так жалко, чем даже старые корветы. Но их тоже возьмем — как прорыватели, пойдут второй группой и с десантом в две роты солдат на каждом. Риск вполне допустим, нам необходимо как можно быстрее высадить первую волну десанта в город, не допустить никаких разрушений, и подрывов боеприпасов. Учтите, там настоящая прорва миноносцев, что каждую ночь лезут к Артуру, так что атаки придется отбивать из всех имеющихся орудий.

А вот это было уже предельно серьезно, все русские моряки не раз видели, с какой отчаянной решимостью атакуют команды вражеских миноносцев. Но самое главное Матусевич придержал напоследок, и сейчас, пристально оглядев собравшихся моряков, произнес:

— Возможно, подчеркиваю еще раз — только возможно, но могут подойти «Асама» и «Якумо» с малыми крейсерами 6-го боевого отряда — «Сума», «Акаси» и «Акицусима». Сражаться с ними придется «Диане» при поддержке двух новых броненосцев. «Пересвет» выйти в море не сможет, да и «богиню» лишь слегка отремонтировали — нам каждый вымпел на счету. И теперь о главном — все, что я сказал лишь прелюдия. В Дальнем в доке стоит «Чийода», она подорвалась на мине. Этот крейсер мы должны захватить целым — боеприпасы с него выгрузили, как на всех флотах принято а ворота в док нельзя дать подорвать, хотя они вряд ли заминированы. На корабле японцы полностью заменили котлы и машины, и он ходит чуть быстрее «Нийтаки», так что двадцать узлов выжмет, а может быть и на узел больше. Вполне достойная замена погибшему «Боярину». В малом доке находится на ремонте дестройер — тоже весьма ценный трофей при нашей бедности в больших миноносцах. Кроме того, возможно, да что там, вполне вероятно, у причалов будут стоять канонерские лодки и миноносцы. Этим пробивать борта, бить болванками ниже ватерлинии — потом удастся поднять, отремонтировать и ввести в строй — нам каждый корабль ценен. Сейчас обо всех деталях будущей операции вам расскажет Роберт Николаевич, и покажет на карте, в какой очередности, и в каком порядке надлежит заходить в Талиенванский залив, и как там действовать, особенно во время высадки войск…

Начальник штаба капитан 1-го ранга Вирен как всегда педантично и дотошно подступил к делу — на огромной схеме Таллиенванского залива, с указанными промерами глубин, он сейчас указывал, где и какому кораблю как надлежит действовать. При этом для большей наглядности, по его совету, использовал булавки с изображением цветными карандашами русских и японских кораблей, каждый раз их втыкая в новые места картона согласно проработкам. Всем командирам выдали листки с подробными инструкциями «боевого распорядка», но при том, оставив возможность командирам проявить инициативу — ведь неясно как начнут противодействовать японцы. Слушая скрипучий голос вечно недовольного Вирена, Матусевич думал о другом — почему Россия в начале ХХ века проиграла эту войну.

Вопроса об отсталости даже не стоял — на ее фоне Япония была намного более отсталой в военно-техническом плане. По выплавке стали и чугуна, добыче угля и нефти Российская империя, находясь в пятерке развитых «великих держав», значительно опережала страну Восходящего Солнца, которая находилась пока во втором десятке, и все основные виды сырья завозила, от железной руды и лома, до хлопка.

Достаточно на кораблестроение посмотреть — на Балтике сейчас достраиваются четыре эскадренных броненосца по типу «Цесаревича», один большой и два малых бронепалубных крейсера. На Черном море готовится войти в строй новый броненосец «Князь Потемкин-Таврический» с двумя крейсерами 1-го ранга. Про более мелкие корабли и говорить не приходится — их строят большими сериями на отечественных заводах, что немаловажно. Из одиннадцати кораблей боевой линии, что были до начала войны на Тихом океане, только три построены в САСШ и Франции, все остальные построены и пришли с Балтики. На Черном море все восемь броненосцев русской постройки — разве может отсталая страна клепать их в таком количестве. Причем котлы и пушки производятся на русских же заводах, которые осилили их изготовление. А потому сейчас в строю почти две дюжины кораблей боевой линии, не считая, доброго десятка других, старых и уже ограниченно пригодных к морским баталиям, либо состоящих в береговой обороне. В то время как японцы сподобились только на строительство малых крейсеров весьма посредственных характеристик, все крупные корабли Объединенного Флота строились исключительно за границей, главным образом на английских верфях, самую малость построили в Германии, САСШ, Италии и Франции.

Населения в Российской империи втрое больше чем в Японии, армия мирного времени больше, чем у Японии после мобилизации, причем по запасам оружия и боеприпасов стороны несравнимы, хотя само оружие вполне соотносится, взять хотя бы трехлинейную винтовку с винтовкой «Арисака». Так же вполне сопоставимы корабли — «Цесаревич» ничем не хуже «Микасы», а кое в чем получше будет, хотя бы противоторпедную переборку взять, что спасла корабль злосчастной январской ночью. Аналога большим бронепалубным крейсерам 1-го ранга у самураев нет от слова вообще, в стычке с ними один на один японские малые крейсера обречены, даже «собачки» с их весьма внушительным восьмидюймовым главным калибром. Единственное, в чем есть преимущество, так в эскадренном ходе — броненосцы «Севастополь» и «Полтава» слишком тихоходны, и поделать с этим ничего нельзя.

Профессионализм русских армейских и флотских офицеров вполне на уровне, храбрость наличествует, как и знания. Многих даже одергивать нужно — такие как Эссен отнюдь не единичны, их много, нужно только правильно использовать их порыв и лучшие качества. Да и адмиралы с генералами вполне разумны, они ведь из полковников и каперангов вышли. Единственное что не хватает, так «разумной головы», то есть правильного руководства. Именно управления, с поощрением инициативы у подчиненных — вот этого явления повсеместно нет, а там где присутствует, то зависит исключительно от личных качеств командующего, а отнюдь не общих тенденций.

Человеческий материал превосходен — физически крепок, неприхотлив, довольствие на приличном уровне, питание лучше, чем у японцев. Одна беда — неграмотность, хорошо, если в ротах четверть нижних чинов умеет писать и читать. Но унтер-офицеры грамотны абсолютно, без этого умения на взвод их просто не ставят. На флоте другая пропорция, неграмотные только среди кочегаров встречаются, и то уже редко — все же более сложное в техническом плане вооружение требует соответствующим образом подготовленных специалистов. Так что не в людях дело — вернее, не на низов и среднем уровне, а исключительно на высшем.

С объективной стороны главной из причин поражения явилась логистика — однопутная нитка Транссиба, с разрывом на Байкале. Питать вооруженную силу в Маньчжурии было проблематично, пара ледоколов на озере не обеспечивала перевозку всех необходимых грузов. Но через полтора года войны ситуация кардинально изменилась, пропускная способность железной дороги увеличилась втрое, и продолжала изменяться к лучшему, туннельный участок, введенный в эксплуатацию сделал движение поездов «сквозным» в оба направления. С весны следующего года численность армии стала значительно увеличиваться, намного превысив японскую — вот только к тому времени никто воевать уже не хотел, а кошмар Цусимы окончательно «похоронил» все надежды на благополучный исход войны…

— Будем разбираться, а что мне еще остается делать, — пробормотал Матусевич, при этом внимательно слушая Вирена. И неожиданно в голову пришла чужая мысль, удивительно простая и необычная — если не можешь исправить собственные недостатки, то следует максимально осложнить жить противнику, обременив его всевозможными неустройствами, каких тот не знал ранее. Это как опасной инфекционной болезнью заразить — мне плохо, но тебе будет гораздо хуже!

Крейсер «Аскольд» после боя с малыми японскими крейсерами — тяжело одному от целой оравы отбиваться…

— Эти северные гэдзины страшные враги, и непредсказуемы совершенно, то слабы и трусливы, а потом коварны и страшны!

Командующий Объединенным Флотом вице-адмирал Хейхатиро Того прошелся по мостику своего нового флагманского корабля — таким на месяц стал броненосец «Асахи», лишь немногим уступающий «Микасе», которому находится в ремонте еще месяц — требовалась замена сразу двух 305 мм орудий главного калибра, ведь одному оторвало ствол наполовину, второй получил вмятину от попадания вражеского снаряда — инженеры сочли, что стрелять из такого будет крайне опасно. Полностью вышла из строя одна из башен главного калибра, в бою флагман получил более сотни попаданий, но крупнокалиберные снаряды попали два десятка раз. И хотя половина из них или не взорвались из-за дефекта взрывателя (а эту информацию сразу засекретили, чтобы она не попала к русским), либо, проделав круглую пробоину с двух бортов, взрывались чуть позже над морем. А будь они исправны, разрушений бы добавилось изрядно. И все дело в том, что сблизившись в бою на два десятка кабельтовых, русские орудия 12-ти и 10-ти дюймовые орудия стали уверенно пробивать гарвеевскую броню. Причем не только весьма тонкие трехдюймовые плиты, но и шести-семи дюймовые, и что самое страшное — на «Микасе» произошло один раз пробитие главного броневого пояса, но по счастью 305 мм снаряд не взорвался. Но именно потому броненосец пришлось сегодня поставить в док на ремонт, лишь вчера побитая в сражении эскадра возвратилась в Сасебо.

Через пять дней «Асахи», «Сикисима» и «Касуга» выйдут в море — эти три броненосца, половина от всего 1-го боевого отряда, могут снова идти к Эллиотам. Да, этого мало, если русские снова выйдут в море для генерального сражения, но вполне достаточно, ведь к островам ушли «Асама» и «Якумо», и там будут загружаться углем и пополнят израсходованный боекомплект. В сражение эти два броненосных крейсера из отряда Камимуры пострадали мало, и полученные незначительные повреждения за пару суток будут исправлены с помощью плавмастерской. Теперь эти корабли придется на месяц включить в состав главных сил, пока не будет отремонтирована «Микаса», а там лишь ждать до зимы и уповать на помощь ками — духов, что хранили обиталища японцев, а ведь любой корабль для моряков есть дом…

— Хитрые и коварные дьяволы, все время меняющие личину, — пробормотал Того, сдерживая гнев — не пристало самураю показывать обуревавшие его душу эмоции. Только сейчас он стал понимать, почему русских иной раз называли византийцами, хотя это название не относилось к ромеям, что прославились своей подлостью и коварством, войдя в историю и канувши в ней, как брошенный в море камень — только круги разошлись во все стороны. И понятно почему ромеи были такие — а на что им еще уповать, если силы у рухнувшей в небытие империи не осталось, она даже не смогла дать последний бой за свое былое величие. Но ее уловки переняли именно «северные дьяволы», эти русские, а вот на силу они не жаловались, она у них имелась в виде самой многочисленной в мире армии, славной своими победами, хотя случались в ее истории и жестокие поражения.

Готовясь к войне с Россией, которая стало неизбежной девять лет тому назад, когда русские и их европейские союзники показали стране Восходящего Солнца свои броненосцы, Хейхатиро Того, как и другие японские адмиралы и генералы посвятил много времени изучению противника — самураи всегда подходили к войне со всей дотошностью. А война с самой густонаселенной европейской державой, а Россия являлась именно таковой, была чревата сложностями, которые были прекрасно понятны всеми — пока европейцы одолевали всех, и почти не было тех, кто мог дать им отпор. Потому японцы уступили русским захваченный у китайцев Порт-Артур, осознавая, что пока война преждевременна. И к ней надо очень хорошо подготовиться — слишком опасен противник, с которым предстоит столкнуться в жестокой схватке. Одна численность армии мирного времени в миллион сто тысяч человек внушала если не страх, то боязнь — в четыре раза больше японской, и в два раза превосходящей ее даже после проведенной мобилизации. Если «северные гэйдзины» возьмут с каждого полка четвертые батальоны, укомплектуют их за счет других трех, и отправят на войну, то у них будет полное равенство, и при этом не будет нужды прибегать к мобилизации.

Вот только использовать свой громадный численный перевес русские не могли — содержание даже стотысячной армии на Дальнем Востоке, малолюдном, практически незаселенном, бедным местными ресурсами, для Российской империи было тягостным делом. Все перевозки шли морским путем, линия Транссиба одноколейная, путь вокруг Байкала только начал строится — такой момент упускать было нельзя. Ведь появилась уникальная возможность наносить прибывающим из России войскам поражения, используя численный перевес благодаря быстрой мобилизации армии. Но для этого нужно было захватить господство на море, для чего необходим мощный современный флот. Потому всю взысканную с Китая контрибуцию пустили на заказ в Англии шести первоклассных броненосцев, которые британские верфи построили необычайно быстро. В дополнение к ним заказали шесть броненосных крейсеров специально для эскадренного боя — быстроходных на два узла, с чуть тонким, но достаточно мощным бронированием, и с ослабленным главным калибром артиллерии — вместо 305 мм 203 мм орудия. Четыре корабля были построены англичанами, по одному во Франции и Германии. И в коце прошлого декабря удалось за полученный кредит купить в Италии два малых броненосца водоизмещением вдвое меньше «Микасы» и с чуть большей скоростью, но с вооружением и бронированием как у крейсеров Камимуры, с которыми они не могли действовать совместно именно из-за меньшего на полтора узла хода. Однако они оба вскоре пригодились — после трагического подрыва на минах «Хатцусе» и «Ясима» эти два броненосца органически влились в состав 1-го броненосного отряда, и выстояли в бою под огнем русских броненосцев, хотя досталось им страшно. С двадцати кабельтовых лвенадцатидюймовые снаряды начали пробивать шестидюймовые плиты — потому получивший множество пробоин «Ниссин» еле дошел до Вей-Хай-Вея, иначе бы затонул по пути в Сасебо.

Вот тут гэдзины и показали себя во всей дерзости, отплатили за ту январскую ночь — и без того серьезно поврежденные в дневном бою «Фудзи» и «Ниссин» были торпедированы, а крейсер «Хасидате» потоплен. Теперь эти два броненосца формально интернированы, но как только пробоины будут заделаны, и вода откачена, то корабли отдадут, и они будут отведены в Нагасаки. А вот крейсеру «Такасаго» англичане дали шесть дней на ремонт, этого времени вполне хватит на заделку пробоин. А там «Асама» и «Якумо» сопроводят корабль в Сасебо, а без конвоирования никак не обойтись — где-то в море рыскает «Победа» с «Палладой» и тремя дестройерами, уже потопившие два транспорта, и захвативших угольщик с кардифом. К тому же они обстреляли побережье, показывая, что с вражескими рейдерами придется считаться. На перехват Камимура отправил два своих броненосных крейсера к Квельпатру, однако большие русские корабли не пошли Цусимским проливом, отойдя на юг. Видимо, русский командующий решил отправить быстроходный броненосец специально для перехвата поврежденных в бою японских кораблей и для пиратства у юго-западного побережья страны Восходящего Солнца. А потом корабли попытаются прорваться обратно в Порт-Артур, вот только перед этим неизбежно зайдут в Циндао — германский кайзер является сторонником царя, и давно бы вмешался в войну, только руки коротки — между Японией и Англией заключен союзный договор как раз на подобный случай. Так что необходимо выставить пару вспомогательных крейсеров и установить наблюдение, рано или поздно рейдеры там появятся. А вот русские миноносцы, судя по всему, уже прошлой ночью проскочили пролив, и ушли во Владивосток — слишком маленькие, и могли в тумане остаться незамеченными. Скорее всего, так оно и есть — во Владивостоке у противника только миноносцы, и прибытие трех дестройеров является важным.

— Пойдут ли они проливом, или вернутся в Порт-Артур, не важно — их поймает или Камимура, либо перехвачу я. Но выход броненосцев из Порт-Артура будет однозначно свидетельствовать о подготовке встречи. Так что Катаока пока должен неотступно наблюдать за внутренней гаванью.

Вице-адмирал Того остановился, прекратив расхаживать. На его взгляд отправлять броненосец было нельзя, его наличие серьезно усиливало порт-артурскую эскадру. Скорее похоже на серьезную ошибку, какие русские совершают постоянно — чего стоит увод на Балтику сразу трех броненосцев перед самой войной. Будь они в Порт-Артуре, было бы трудно начинать войну, но «гэдзины» показали свою глупость. И еще не раз ее покажут, в этом Того не сомневался, хотя в уме и коварстве их новому командующему не откажешь — одного из матросов погибшего в Вей-Хай-Вее миноносца выловили из воды и допросили, тогда многое и выяснилось…

— Анатолий Михайлович, даже если наши стрелковые батальоны перевести со временем из-за потерь на штат с четырех до трех рот, а сами роты в будущем сократить с четырех до трех взводов, боевая мощь батальонов, хотя по личному составу он уменьшится в полтора раза, нисколько не ослабеет. Все дело в резко возросшей огневой мощи наших порт-артурских батальонов — наличие двух четырехфунтовых или морских десантных пушек и пары пулеметов с расчетами из моряков с избытком заменяют «выбитых» стрелков. Добавьте еще эти немудреные митральезы из пяти ружей каждая системы штабс-капитана Шметилло, то они одни стрелков заменят на позициях. Так что смекалку русских солдат можно только поощрять всеми способами — те же ручные бомбы из 37 мм гильз пироксилином необходимо массово начинять, только взрыватель надежный нужен, фитили поджигать не годится. И тогда наша пехота будет иметь «карманную артиллерию».

Матусевич фыркнул, сегодня он видел в действии «пулеметные» станки, придуманные офицером 26-го восточно-сибирского стрелкового полка. На складах в крепости имелось несколько тысяч китайских винтовок «Ханьян 88» с солидным запасом патронов — трофеи прошлой войны и похода на Пекин. И укладывая винтовки на простейший станок, который наскоро изготовили в мастерской еще две недели тому назад, получилась переносная митральеза с защитным щитком, обслуживаемая расчетом из всего двух «номеров» — наводчика и заряжающего. В маневренной войне такие штуки не нужны, зато на позициях необходимы, и позволят огневую мощь на позициях резко усилить. Настоящие пулеметы системы Максима, снятые с кораблей вместе с подготовленными расчетами, на треножных морских станках, а не на высоких колесных, лучше в наступлении использовать — их хватало чтобы каждому батальону по две штуки придать, полудюжину на полк.

— Я приказал эти митральезы сделать в количестве трех с половиной сотен, по дюжине на каждый батальон выйдет, три на роту, и все единого образца будут, — фыркнул Стессель, за сутки преобразившийся, ставший таким же энергичным, как во время похода на Пекин. Теперь начальник Квантунского укрепрайона, пользующийся доверием среди солдат и авторитетом у офицеров, уделял внимание всему, что позволит долгое время сражаться с неприятелем в условиях блокады. А «новинок» в дивизии генерала Кондратенко, который сам любил различные новшества, да еще отучившийся в академии, пусть и инженерной, с избытком хватало. Тут и «пулеметы» Шметилло, и ручные гранаты, и противопехотные препятствия в виде досок с вбитыми гвоздями, и многое другое, на что способна солдатская смекалка в сочетании с изощренным разумом и гимназическими познаниями русского офицера. А так как в Порт-Артуре имелись мастерские с еще изрядными запасами в обширном портовом хозяйстве, и к тому же надежды «подогревала» уверенность в занятии Дальнего с его огромными припасами на несколько японских армий, то теперь можно было не сомневаться, что война с японцами выйдет на новый военно-технический уровень.

— За счет людских ресурсов Квантуна, я имею в виду ополчение и китайцев, которых прикажу отмобилизовать по всему району, каждый из трех запасных батальонов можно будет со временем развернуть в полнокровный пехотный полк, с которого по мере надобности и восполнять действующие части. Зато мы будем иметь три стрелковых дивизии вместо двух, всего двенадцать полков, что позволяет одну уже сейчас задействовать в Дальнем и на перешейке. Это немаловажно, особенно когда отправленные в десант части действуют под единым командованием. К тому же мы их не формируем заново — просто я приказал разделить дивизию генерала Фока на две половины, усилив каждую полком — взяв один из дивизии Кондратенко, а 5-й стрелковый полковника Третьякова и так был придан укрепрайону, и что немаловажно, уже оборонял позиции у Цзиньчжоу.

Стессель выпятил грудь, генерал был приличного роста и телосложения, настоящий строевик с отличной выправкой, которую дает своим юнкерам Павловское училище, напоминал Матусевичу рвущийся в бой броненосец, развивший полный ход. И он тоже вставил от себя «пять копеек», напоминая о сложностях, что пойдут сразу после высадки.

— Полку потребуется незамедлительно встать в круговую оборону на прежних позициях, и с перевезенным на усиление 2-м крепостным артиллерийским полком, отбивать японские атаки, причем с двух сторон, а они последуют, можешь мне поверить, и сразу же после высадки, как японцы в себя придут. Генерал Ноги моментально сообразит, что вся его армия в одночасье оказалась в оперативном окружении.

— Ты, как вижу, хорошо разбираешься в полевой войне, Николай Александрович, даже моя Вера Федоровна это заметила, что же говорить о генералах и офицерах, они в тебе души уже не чают. Да и Фокушка перестал волком смотреть, напротив — даже духом воспрянул, что обратно в Дальний возвращается. Больше всех суетится начал…

Генерал усмехнулся, поглядев на гавань, где шла самая настоящая суматоха — на пароходы и боевые корабли была начата погрузка боеприпасов, имущества и вооружения 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенанта Фока. Именно этот генерал вяловато и нерешительно защищал Цзиньчжоу, и отступил с позиций сразу, стоило японским канонеркам начать обстрел со стороны Печелийского залива, а дивизиям 2-й армии Оку хорошо надавить на гору Наньшань, обороняемую 5-м стрелковым полком. Но теперь ему придется все занятое противником отбивать обратно, и старик этой перспективой отнюдь не удручен, наоборот бодр, ведь прекрасно понимает, что овладев Дальним, он моментально станет его комендантом, так как главная крепость теперь будет там, и Фок, таким образом, из формального подчинения коменданту Порт-Артура генерал-лейтенанта Смирнова выйдет. Да и сам Стессель, отзыва которого настоятельно потребовал Куропаткин, решительно повел против командующего Маньчжурской армией свою контригру — просто решив наплевать на приказ, и одномоментно не только восстановить свои позиции, но и значительно их упрочить громкой победой. Ведь основанием приказа генерала Куропаткина, одобренного наместником, стало вполне формальное следствие, что в виду полного занятия противником всей Квантунской области, территория контролируемая русскими войсками сократилась до крепостных обводов Порт-Артура, за которые отвечает уже комендант генерал-лейтенант Смирнов.

Перспектива отправляться с супругой и воспитанницами на миноносце в китайский Чифу или на джонке в Таку через весь Печелийский залив всемогущему раньше начальнику Квантунской области не нравилась совершенно, от слова «совсем». А тут предложение Матусевича о заключении «альянса» поступило как нельзя, кстати, ведь оно сулило совсем другое — одержать победу над японцами, освободить Дальний с его огромными запасами, как довоенными русскими, так и завезенными японцами для снабжения армий, воюющих в Маньчжурии. И тем самым «утереть нос» Алексееву и Куропаткину, приказавшим оставить этот стратегически важный город, и хорошенько «наябедничать» императору, ведь победителю куда больше веры, чем битым противником, и не раз. И заодно «продвинуть» не только себе карьеру, но и Матусевичу — все взаимные выгоды от «альянса» трудно и представить. И они уже начали реализовываться — генерала хоть во флот бери, насколько он рьяно стал оказывать всю возможную от себя помощь, первым делом вернув на корабли всех моряков, сгруженные на берег пушки и боеприпасы. И не только это — благодаря тому, что шестидюймовые орудия Кане на «береговых установках» требовали небольшой переделки, чтобы установить их на кораблях, щедро отдал половину из двадцати имевшихся в крепостной артиллерии таких пушек. К ним присовокупил и все шесть имевшихся морских 120 мм орудий, к которым полагались только бронебойные снаряды, за не имением других. Отдал также и снятые с «Ангары» 120 мм орудия, и все 75 мм противоминные пушки. А вот от 37 мм и 47 мм орудий Матусевич сам отказался — пользы от них при отражении атак миноносцев никакой, оставили только по паре на всех дестройерах. Так что ставили орудия обратно на корабли в лихорадочной спешке, меняя поврежденные пушки. Не успевали, конечно, многое сделать, но оставалась надежда, что чуть позже удастся завершить все работы. Ведь в Дальний пойдут с экспедицией отнюдь не все корабли порт-артурской эскадры, многие стоят у причалов и их там продолжают спешно ремонтировать, причем работы идут круглосуточно. Да и тральщики с миноносцами и канонерскими лодками уже днюют и ночуют на внешнем рейде, не давая врагу минировать подходы. Прикрытие осуществляют крейсера и дестройеры капитана 1-го ранга Эссена, что сегодня вышли в море вместе с его флагманским «Цесаревичем», на который он отправится на катере, чтобы ночью уйти в переход.

План пришлось пересмотреть по возвращении — сил на одновременное нападение сразу на два порта не хватало, а потому Инкоу заняться можно будет послезавтра. Зато на Дальний необходимо напасть неожиданно с раннего утра, когда еще стоят сумерки. Японцы ждут выхода всех броненосцев из Порт-Артура, а этого не будет, вернее, «Ретвизан», «Полтава» и «Севастополь» начнут выходить с приливом в море, когда в Талиенванском заливе уже будут по врагу стрелять корабли под русским Андреевским флагом…

Недаром говорят — «голь на выдумку хитра». В блокированном японцами Порт-Артуре русские солдаты и матросы проявили не только массовый героизм, но и знаменитую русскую смекалку. Эту «картечницу», захваченную трофеем, японцы даже поместили на одной из своих открыток. Если бы опыт этой осады был бы учтен русским генералитетом в полном объеме, то к войне 1914 года русская армия была бы другой. Но по нашей «милой привычке» о том генералы даже вспоминать не хотели, а из Стесселя предпочли сделать «козла отпущения» и посадить боевого генералы на «нары», дабы к настоящим виновникам поражения вопросов не имелось…

— Должны прорваться, ваше превосходительство, думаю, японцы ждут нас много южнее, но пока не знают, что мы рванем напрямую через пролив. Должны успеть прибыть в срок к месту рандеву, у нас еще семь часов перехода, как раз рассветать начнет, за это время восемьдесят миль и пройдем. Расчеты заранее сделали, в своих штурманах я полностью уверен, не думаю, что они ошиблись при прокладке курса. Да и машины вроде бы в порядке, при необходимости дадим полный ход.

Командир «Победы» капитан 1-го ранга Зацаренный говорил хладнокровно, все же корабль шел на двенадцати узлах. Больше выдавать нельзя, из трех труб сразу будут валить искры, хорошо видимые в ночи, чего допускать никак нельзя — зачем японцев без необходимости «оповещать» вот таким образом, пока требуется соблюдать скрытность.

Вот только надеяться на то, что противник будет смотреть на появление русского отряда в Цусимском проливе безучастно, не стоило. А потому стоявший рядом с ним в ходовой рубке младший флагман порт-артурской эскадры князь Ухтомский чувствовал себя не столь уверенно, его пробивал мандраж, хотя умом понимал, что рыскать ночью в проливе броненосные крейсера Камимуры не станут. Но утром, разбившись на две пары, японские «асамоиды» будут дежурить с восточного выхода и поджидать «Победу» с «Палладой», так что боя не избежать — все русские моряки это прекрасно понимали, потому и не надеялись на «спокойную прогулку» через два моря. Перед сражением на корабль вернули все 152 мм орудия, кроме «погонного», имеющего слишком узкий сектор стрельбы прямо на нос — эту пушку убрали с «концами», да и не нужна она по большому счету. Возвратили на корабль также и 75 мм противоминную артиллерию, хотя установить щиты в казематах не успели перед выходом, несмотря на спешку.

Но и бог с ними, не так страшно при наличии самой брони, причем не гарвеевской, а отличной крупповской, закаленной по новому способу и более прочной. Да и каких-либо серьезных повреждений в дневном бою 28 июлю все прорвавшиеся корабли не получили, иначе бы вступивший в командование вместо погибшего Витгефта контр-адмирал Матусевич просто бы не отправил корабль в прорыв с последующим переходом до Владивостока, через Цусимский пролив самым коротким путем. А там будут подстерегать японские броненосные крейсера, и придет тот самый момент, когда настоятельно потребуется при необходимости выдать максимально возможную скорость. А она на броненосце во время испытаний превысила расчетную — машины развили мощность в пятнадцать тысяч восемьсот лошадиных сил, почти на десять процентов больше, и скорость превысила восемнадцать с половиной узлов, моментами чуть не дотягивая до девятнадцати. Понятно, что сейчас такую скорость броненосец просто не выдаст, но на время развить семнадцать с половиной узлов сможет, а шестнадцать будет уверенно держать несколько часов. У японских броненосных крейсеров ход побыстрее, но ненамного — 17, и даже 18 узлов они набрать могут, и идти долгое время, но только при отсутствии волнения на море, при котором эти низкобортные корабли начинают зарываться носом, вести огонь из нижних 152 мм казематов невозможно, их задраивают во избежание затопления. И вот тут догнать высокобортные русские корабли противник просто не в состоянии, те ведь не только могут быстро идти в такую погоду, но и стрелять из всех орудий, имея заметное преимущество. Так что шансы имеются, благо волны начинают расходиться, а погодка может и «разгуляться», Японское море очень своенравно, капризно, и на дню тут трижды перемены могут быть, не только от «плохих» к «хорошим», но и к очень скверным.

Броненосец «Победа» строился уже с учетом опыта постройки «Пересвета» и «Осляби», которые имели чудовищную перегрузку — первый в тысячу сто тонн, второй в полторы тысячи тонн. Вот ее и удалось убрать, пусть не полностью, но значительно — довести всего до пятисот тонн, что сказалось в лучшую сторону. Но главным отличием была броня — с гарвеевской перешли на крупповскую, доведя стенки боевой рубки с шести до солидных девяти дюймов, и при этом сам корабль обошелся чуть дешевле при постройке, что было немаловажно. Несмотря на все улучшения, корабль все же было нельзя полностью соотнести с первоклассными броненосцами, его десятидюймовые орудия не двенадцатидюймовые стволы, и снаряд весит всего четырнадцать пудов, на шесть пудов легче — 224 кг против 322 кг. А ведь у японцев 305 мм снаряды еще тяжелее русских «облегченных» на четыре пуда — 386 кг. Хотя одна единственная десятидюймовая пушка «Касуги» в целом соответствует по всем показателям, включая вес снаряда…

— Прорвемся, на то и уповаю, — пробормотал князь, вот только в душе у него было тоскливо. Он просто обязан довести корабли отряда до Владивостока, другого выхода для себя не видел, имея четкий и недвусмысленный приказ от взявшего на себя командование Матусевича. Мысль об интернировании даже не пришла в голову — бежать от войны Ухтомский не собирался, в нем неожиданно взыграла кровь Рюриковичей. Да к тому же не только командир, но и вся команда ознакомлена с приказом нового командующего, который ему пришлось огласить перед строем, как и предписано. Так что все в команде знали, что отряд будут ждать Владивостокские крейсера, а потому корабли шли на отчаянный прорыв, на соединение, после которого неизбежно сражение с эскадрой Камимуры. Более противника не будет — в Сасебо вчера пришли потрепанные броненосцы Того, причем в заметно уменьшимся числе — четверка, а не полудюжина броненосцев. С высланного на разведку миноносца все хорошо рассмотрели, пользуясь слепившим японцев солнцем, и лишь потом русский кораблик удалился, не желая быть опознанным.

Это означало только одно — «Фудзи» и «Ниссин» интернировались в Вей-Хай-Вее, недаром туда и направлялись. Броненосцам очень сильно досталось в сражении, он сам видел, как на первом полыхнула кормовая башня, и следом разворотило форштевень. Да и второму серьезно досталось — вначале от «Полтавы» с «Севастополем», потом добавил «Пересвет», а корабль водоизмещением меньше восьми тысяч тонн не так устойчив к повреждениям как нормальный броненосец.

— Думаю, выполнив приказания Николая Александровича, мы запутали противника, да еще удачно трампы подвернулись. Теперь японцы посчитают, что мы вместе с угольщиком обогнем их острова со стороны океана, или даже попытаемся пойти обратно в Порт-Артур.

Английский транспорт, вроде «нейтрал», но идущий прямо в Сасебо с грузом великолепного кардифа для японского флота, подвернулся как нельзя вовремя. Несмотря на яростные протесты капитана, по приказу Ухтомского его с экипажем отправили под арест на броненосец, на транспорт высадилась призовая команда, и с него сгрузили на миноносцы прямо в море порядка ста сорока тонн нужного для тех угля. И тот вместе с «Палладой» последовал на юг, причем крейсер демонстративно обстрелял встреченную гавань. А там отправив в одиночное плавание угольщик (пять тысяч тонн великолепного кардифа пригодится во Владивостоке), «богиня» сделала петлю, и нагнала броненосец с миноносцами у самого входа в пролив вечером. Оставалось только надеяться, что хитрость удалась, и теперь японцы за ними погоню не отправят. Действительно, пока вражеские вспомогательные крейсера сигнальщики не наблюдали, как и миноносцы — но комендоры всю ночь будут дежурить возле орудий, заряженных сегментными снарядами…

— Нарвались, твою мать! Открыть огонь!

Слепящий белый свет из темноты зацепил русский корабль, да так, что Ухтомский отшатнулся, прикрыв глаза. И адмирал успел разглядеть огненную вспышку, будто цветок из пламени в ночи. Сомнений не было — отряд в темноте пролива незадолго до полуночи нарвался на вражеский дозорный корабль. Судя по видневшимся в подсветке прожектора надстройкам, скорее всего вспомогательный крейсер типа «мару» — обычное пассажирское судно большого водоизмещения, способное выдать ход больше шестнадцати узлов, чтобы иметь хоть какую-то возможность удрать от русских бронепалубных крейсеров. Японцы вооружили пару десятков таких кораблей двумя-тремя 152 мм или 120 мм пушками, и отправили в дозоры, чтобы зря не гонять настоящие бронепалубные крейсера. Но сейчас «мару» нарвался в проливе на настоящий броненосец, который тут же открыл ответный огонь, задействовав даже носовую башню главного калибра. И не прошло пяти минут, как пароход был уже объят пламенем, его пушки замолчали. К расстрелу присоединилась «Паллада», выпустив во врага два десятка шестидюймовых фугасов.

— Сообщение начал передавать, мои телеграфисты искрой постарались сразу же перебить, ваше превосходительство!

— Ничего страшного, надеюсь, японцы не успеют ничего предпринять, — отозвался Ухтомский, и понимая, что поступает жестоко, приказал:

— Миноносцам добить противника торпедой, взять несколько пленных, но команду не спасать — у нас для этого нет времени…

Броненосец «Победа» являлся лучшим в серии из трех почти однотипных «иноков» — так называли всю троицу в честь «Пересвета» и «Осляби», двух воинов-монахов, что погибли в Куликовской битве…

— Ваше превосходительство, тут слишком много транспортов на разгрузке, чтобы минировать подходы, ведь отсюда идет снабжение всех вражеских армий, высаженных на континенте.

Казалось, что у капитана 1-го ранга Вирена совершенно нет никаких эмоций — насколько спокойным и рассудительным являлся этот педантичный офицер, ставший начальником штаба Порт-Артурской эскадры. Эскадренный броненосец «Цесаревич» шел за двумя пароходами, что являлись «камикадзе» — именно они должны были подорваться на минах, если японцы их все же выставили. Но ничего подобного — все ожидали увидеть вспененные гейзеры подрывов, но пароходы перли вперед как заведенные, один за другим, но уступами, чтобы «проверенная» таким образом полоса была достаточной для широченного броненосца. За флагманом следовали бронированные канонерскими лодки «Гремящий» и «Отважный». Установленные на носу в казематах 229 мм орудия имели небольшой сектор обстрела, зато попадание восьмипудового снаряда могло стать фатальным для любого вражеского бронепалубного крейсера, что мог им повстречаться на пути. Да и сами пароходы были отнюдь не безобидными при встрече с вражескими миноносцами — их буквально утыкали 47 мм и 37 мм орудиями, установив орудия за истекшие сутки. Передовой отряд прикрывала шестерка «соколов», осадка позволяла им ходить над русскими минными заграждениями, если их сами японцы толком не протралили. На всякий случай Вирен перестраховался, и Матусевич с ним был вполне солидарен, да и чужая мысль в голове пришла с ним к полному согласию — «лучше перебдеть, чем потом перебздеть».

— Все прибывшие транспорты являются нашей законной добычей вне зависимости от флага, который они несут. Они без нашего согласия пришли в русский порт, занятый японцами, то есть сознательно подвергли себя всем рискам идущей войны. Пусть владельцы пеняют сами на себя!

Впервые в голосе Вирена прорезалось что-то человеческое, окрашенное цветовыми эмоциями, а не бездушный лед, как раньше. Зрелище было впечатляющее — при уходе из Дальнего в конце мая тут бросили до полусотни разных пароходов, часть из которых смогли затопить. И все они находились тут, а еще к ним добавилось столько же всевозможных транспортов, рассеянных по всему заливу. Их разгрузку производили в незадолго до войны построенном русскими Дальнем. Но и в старом китайском Талиенване стояли у причальных стенок пароходы. К обоим портам подходили ветки железных дорог, потому японцы их и задействовали. Именно к расположенной в глубине бухты гавани Талиенваня устремился второй отряд под командованием контр-адмирала Лощинского (пожелавшего участвовать в сражении) из двух пароходов с десантом, канонерских лодок «Бобр» и «Гиляк», и с ними трех больших миноносцев сопровождения, в прикрытии крейсера «Диана», который поторопились ввести в строй.

Вот этими силами сейчас и располагал контр-адмирал Матусевич, чтобы постараться разгромить тут японский 5-й боевой отряд, весьма многочисленный — навстречу уже стали выскакивать вражеские миноносцы, решительно устремившиеся в атаку. Вот только одно дело нападать ночью, в темноте, и совсем другое с остервенелой яростью кидаться рано утром, когда уже достаточно светло — врага встретил шквал снарядов. Причем «Цесаревич» и «Диана» открыли огонь по противнику как оставшимися сегментными снарядами, которые нужно было «утилизировать», так и чугунными бомбами, начиненными порохом. Такие фугасы оказались очень эффективными по борьбе с небронированными корабликами. И действительно — нападение было пресечено в зародыше, японские миноноски разваливались от попадания нескольких фугасом весом в два с половиной пуда каждый, что для кораблика водоизмещением от пятидесяти до ста тонн очень много.

— Ваше превосходительство — это ведь «Чин-Йен», вон он, за пароходом стоит, на нем пары поднимают, — флаг-арт лейтенант Кетлинский как всегда опередил даже зорких сигнальщиков, благо сейчас все наблюдали с мостика, не уходили в броневую рубку. Иначе понять что сейчас происходит было бы трудно, большая мешанина шла на рейде Дальнего.

— Открыть огонь по броненосцу — дистанция слишком мала, и даже короткоствольные двенадцатидюймовые пушки могут быть для нас опасны, — Матусевич посмотрел на капитана 1-го ранга Иванова — тот давно уже от нетерпения чуть ли не приплясывал на месте. К этому случаю как раз все было готово — бой пойдет на «пистолетной дистанции» в пятнадцать кабельтовых для русских 305 мм стволов, что могут в пять раз быстрее стрелять, если не больше. Орудия были давно заряжены, и после отдачи команды через четверть минуты разом загрохотали.

— Есть, попали! И три недолета, один близкий, возможное накрытие с подводной пробоиной!

Доклад последовал мгновенно, но Матусевич в бинокль прекрасно все видел — даже заметавшихся на палубе броненосца японцев, их искаженные лица и дерганные движения. И взрыв, что не удивительно, стреляли ведь фугасом, на надстройке. И близкое попадание отметил, двадцатипудовый снаряд вошел в воду у самого носа, всплеснул — показалось, или нет, но старый китайский броненосец, доставшийся японцам трофеем в прошлой войне, заметно дрогнул. «Цесаревич» уже сделал новый залп — и снова чугунными фугасами, на этот раз четыре всплеска, и все очень близкие, можно считать за накрытие. К тому же по броненосцу прошлись самым настоящем «ливнем» шестидюймовые башенные орудия — для старого корабля это много, слишком много. «Чин-Йен» был не готов к бою, слишком ранним оказался утренний «визит» русских кораблей. «Цесаревич» уже выдал третий залп, и на этот раз попало два снаряда, причем один в круглую башню, которую еще не провернули, чтобы направить куцые обрубки стволов на русский броненосец. А затем влетел очередной залп из четырех орудий, и снова два снаряда поразило цель. И вот этого оказалось для небольшого броненосца чересчур много. Прямо на глазах «Чин-Йен» стал погружаться носом, башню со 152 мм пушкой захлестнуло, но погружение на время прекратилось, скорее всего, потому, что корабль уткнулся носом в грунт. Еще пара минут, и теперь броненосец окончательно «улегся» на дно — из воды торчали массивные орудийные башни и две трубы. Но палубные орудия на вражеском корабле так и не открыли огонь — осыпанные шрапнелью комендоры просто не успели это сделать. И сейчас было видно, что команда спасается, кто, как может — перспектив никаких нет, это поняли даже самые упрямые самураи.

— Ваше превосходительство, смотрите — обе «симы» стоят, на флагмане пары развели, с якоря снимаются!

Матусевич посмотрел за рукой сигнальщика, и увидел «Ицукусиму», на той дымили трубы, и начала двигаться в сторону «Цесаревича» огромная пушка в носовом барбете. А за ней углядел «Мацусиму», что стояла к городу кормой — именно на него торчало огромное 320 мм орудие. И коротко приказал, понимая, что 120 мм орудия вражеского крейсера, если он сумеет дать ход, могут натворить разных нехороших дел, и особенно крепко достанется русским миноносцам, чуть меньше канонерским лодкам. А их и так мало, потеря кого-либо, непозволительна. Слишком дорогое будет удовольствие, и потому отрывисто бросил приказ, прекрасно зная, что «Цесаревич» многократно сильнее двух этих кораблей вместе взятых. Да что там — весь 5-й отряд не сравнится с ним в огневой мощи.

— По «симам» стрелять двумя калибрами, беглый огонь по способности. Но чтобы достать вторую «симу», что прячется за пароходом, надо оный потопить, чтобы не мешался. И никаких минных атак на эти крейсера — мне дороги наши дестройеры. Николай Михайлович, надеюсь, что стрелять ваши комендоры будут также точно.

Это был не вопрос, а утверждение — команда «Цесаревича», пройдя бой в Желтом море, уже была сплаванной, и что немаловажно — боевитой. А стрелять с двенадцати кабельтовых по неподвижному крейсеру почти как в тире для двенадцатидюймовых пушек — дистанция прямого выстрела. «Цесаревич» открыл огонь одновременно с противником, вот только по броненосцу стреляли лишь две 120 мм пушки, остальные стали осыпать снарядами выдвинувшийся вперед «Отважный». Японский адмирал сообразил, что хорошо забронированному русскому флагману нанести потери он не в состоянии, а вот канонерская лодка вполне достойная для орудий цель. Вот только сделать японцы успели несколько залпов, потому что на их корабль обрушились убийственные в буквальном смысле снаряды, от которых небольшой корабль водоизмещением чуть больше четырех тысяч тонн, содрогнулся. Наверное, библейское «избиение младенцев» было на происходившие очень похожим зрелищем, но сейчас стоя на мостике Матусевич, услышав взрыв за второй трубой вражеского снаряда, испытал облегчение. Ведь если бы спрятался за толстыми плитами броневой рубки, чтобы исключить всякий для себя риск, то почувствовал бы себя хладнокровным палачом…

Этот доставшийся японцам китайский трофей был отнюдь не слабейшим кораблем, но прошлой эпохи, примерно соответствующий русским «императорам». Это как обычный классический броненосец сошелся в схватке с «Дредноутом». Японцы пытались хоть как-то привести его состояние к «текущему моменту» — поставили новые 152 мм скорострельные орудия. Было предложено даже заменить артиллерию главного калибра на 5-м броненосном отряде — вместо старых пушек поставить новые британские 234 мм или 203 мм орудия, вот только казна страны Восходящего Солнца была пуста — все деньги ушли на покупку новых кораблей…

— Петр Алексеевич, похоже, идет «Пересвет», за ним «Победа», а может и «Ретвизан», у него три трубы тоже. Потом двухтрубный корабль — выглядит как «Цесаревич», а возможно и «Полтава». Ничего не понимаю — или телеграмма от наместника ошибочной была, либо Матусевич прорвался с боем и решил следовать во Владивосток…

Командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Скрыдлов недоуменно покачал головой, и, оторвав бинокль от глаз, посмотрел на Безобразова — тот застыл с кривой улыбкой на лице, разглядывая еле видимые вдали корабли, за которыми на самом горизонте тоже виднелись дымы, но разглядеть, кто там плывет, было невозможно.

— Ничего подобного, Николай Илларионович, посмотри на четвертого мателота и все встанет на свои места. Хотя далековато, сотня кабельтовых, и еще дымка не растаяла окончательно, но разглядеть все-таки возможно.

Скрыдлов напряг глаза, хотя снова смотрел в бинокль, но сделал это непроизвольно — корабль «приблизился», его контуры «увеличились», и он разглядел две башни и пару труб, нет, прах подери, за ними на небольшом отдалении высилась еще одна труба. И все сразу стало на свои места, и вице-адмирал поежился — утро ему перестало нравиться, прохладное что ли. И негромко произнес, глянув на каменное выражение, что застыло на лице Безобразова — Петра Алексеевича донимали боли.

— Да, вы правы — корабль французской постройки у японцев один — это «Адзума». Перед нами 2-й броненосный отряд вице-адмирала Камимуры, который преграждает путь к норду — курсу на Владивосток. Что ж — встреча не состоялась, хотя до расчетного срока еще полчаса. Прорываемся обратно, связав боем броненосные крейсера Камимуры, или идем навстречу дымам? Их две группы — какую следует выбрать?

— Здесь где-то крейсера контр-адмирала Уриу крутятся, но думаю от них дымы пожиже будут, так что идти придется южнее. Скорее всего, это и есть отряд князя Ухтомского, который мы тут поджидаем. У него миноносцы, а на наших крейсерах по четыре трубы — у японцев таких нет. Так что ждем прибытия «вестника», думаю, его сообразят отправить навстречу.

— А если это японцы? Тогда мы лишимся шансов вернуться обратно, ведь мы окажемся между молотом и наковальней.

— Если это отряд князя, тогда мы оставим его на погибель, и оба предстанем перед судом. Мне как-то не хочется на старости лет такого позора на свою седую голову. Да и вам я думаю сие крайне нежелательно.

Оба адмирала переглянулись с натянутыми улыбками, выбора у них не было и оба это прекрасно понимали. И Скрыдлов заговорил первым:

— Что, правда, то правда — идем навстречу дымам. Тогда или встретим Ухтомского, или не встретим, то боя с Камимурой в любом случае не избежать. Но, по крайней мере, ясность определенная будет.

— В самом скверном случае прорвемся на запад, в Желтое море. У нас угля хватит, у неприятеля дальность плавания меньше. И волна нам на пользу будет — вряд ли догонят, если к Порт-Артуру пойдем. Вот будет там у всех удивление, когда увидят наши крейсера.

Адмиралы снова переглянулись, уже с улыбкой, пусть не слишком веселой — понятное дело, что придется возвращаться сбоем, прорываться в желтое море они не собирались. Беспокоило другое — где корабли Ухтомского, а потому оба принялись рассматривать далекие дымы на горизонте, не обращая внимания на крейсера Камимуры, что перекрывали путь к Владивостоку. Боя ведь в любом случае не избежать, так пусть хоть позже начнется, а за это время обстановка может и прояснится.

На Владивостокских крейсерах офицеры и матросы давно поняли, что перед ними самый опасный противник — броненосные крейсера. С ними судьба их дважды разводила, но вот теперь сошлись, и третья встреча неизбежно закончится боем, причем в самых неблагоприятных условиях — втроем против четверых. Однако на стороне противника не только численный перевес — японские крейсера строились специально для эскадренного боя, а потому забронированы соответствующим образом, главные пояса идут по всей ватерлинии, в средней части в семь дюймов толщины, такие плиты русские 203 мм орудия даже с десяти кабельтовых не пробьют. Есть и верхний броневой пояс, пусть короткий, но в пять дюймов, башни прикрыты шестидюймовыми плитами. Площадь бронирования почти половина бортовой проекции, но платой за это низкий борт, а соответственно мореходность плохенькая, на волне «зарываются», из нижних казематов не постреляешь. Но сойтись с ними в открытом бою опасно, лучше при волнении — недаром эти корабли порой считали быстроходными броненосцами, и даже в Королевском Флоте не имелось подобных «хищников», настоящих «убийц крейсеров».

А вот русские крейсера забронированы скверно — броневой пояс прикрывает ватерлинию лишь в центре, оставляя оконечности не прикрытыми. Верхнего броневого пояса нет, и лишь на «Громобое», наиболее защищенном крейсере орудийные казематы прикрыты броневыми плитами. Но не только в бронировании дело — крейсера предназначались для рейдерства в океане, для которых бой лишь случайность. А потому артиллерия буквально «размазана» по всему кораблю. Имея по четыре 203 мм и шестнадцать 152 мм орудий, эти крейсера обладали «половинным» залпом — только по два восьмидюймовых и семь шестидюймовых орудий на борт у «России» и «Громобоя». По две 152 мм орудия на них были «погонными», их давно предлагали перенести на верхнюю палубу бака и юта, чтобы иметь возможность стрелять в бортовом залпе, но как-то руки не доходили до пустяковой, в сущности, переделки. И хотя «Рюрик» таких пушек не имел, и в бортовом залпе кроме восьми 152 мм пушек мог задействовать и три 120 мм ствола, но его 203 мм орудия были устаревшими системами Обуховского завода с длиной ствола не в 40, как на двух «рюриковичах», а лишь в 35 калибров. Да и сам крейсер был из первых, нес при вступлении в строй парусный рангоут, да и забронирован скверно. Так что русский отряд «вчистую» проигрывал японцам, имея вдвое меньший бортовой залп — едва полторы тонны против почти трех тонн. А выстоять под столь сокрушающим огнем невозможно имея худшее бронирование, можно только удрать, вот только бегство сейчас недопустимо.

— Хм, справа отряд Уриу — головным малый однотрубный крейсер. За ним двухтрубный — у нас таких нет. А вот слева два трехтрубных корабля, из таких в японском флоте осталась «Сикисима» и «Якумо». Но это «Победа» и «Паллада», у них высокий борт, как у нас — японские корабли такого не имеют. А еще следуют три двухтрубных миноносца германской постройки — у нас других подобных просто нет в составе. Так что Петр Алексеевич, рандеву состоялось, а с прибытием «Победы» можно принимать бой с Камимурой — силы равные, но у нас броненосец, орудия которого опасны для «асамоидов». Смотрите, как ликуют матросы — они ведь знают силуэты наших кораблей великолепно. А вот и «вестника» нам навстречу отправили.

Как ни странно, но напряжение спало, а стоявший позади Скрыдлова его старший флаг-офицер лейтенант Кумани, давно ожидавший производства в капитаны 2-го ранга о чем-то переговаривался с командиром флагманской «России» капитаном 1-го ранга Андреевым. И на это Николай Илларионович сразу обратил внимание, жестом подозвав обоих.

— Андрей Парфенович, вас что-то беспокоит?

Командующего уже поставили в известность, что крейсер из-за поломки в машине выдать больше семнадцати узлов не сможет. И если это серьезно озаботила Скрыдлова в момент выхода, то сейчас не имело значения — такой же ход имел и «Рюрик».

— Никак нет, ваше превосходительство, мы с Михаилом Михайловичем говорили о том, где лучше поставить «Победу» в колонне, и пришли к выводу, что лучше головной — ведь нам неизвестно в каком состоянии машины броненосца. Но в любом случае японцы постараются бить по флагману, а «Победа» забронирована гораздо лучше «России».

— Но на ней флаг князя Ухтомского, и как то не пристало выдергивать из-под него корабль.

— Хм, а выдергивать не нужно, Николай Илларионович, — неожиданно произнес Безобразов, — вы просто перенесете свой флаг на броненосец, за ним последует «Громобой», как самый защищенный из «рюриковичей». Князь станет вашим начальником штаба, только и всего, и расскажет, в каком состоянии находятся корабли его отряда. Третьим пойдет «Рюрик», как самый слабо защищенный, а я буду замыкать колонну на «России» — она лучше всех прикрыта именно с кормового траверза. Вторую колонну составит «Паллада» и три дестройера — в бою им лучше не участвовать, а добить вражеский поврежденный корабль торпедами, если «подранок», конечно будет. И есть еще одно соображение, ваше превосходительство — если «Победа» способна выдать 18 узлов, то она с «Громобоем» составит «быструю пару», и при волне, можно будет уже начать охватывать «голову» неприятельского отряда, вышибая десятидюймовыми снарядами в первую очередь флагмана.

Скрыдлов задумался над предложением вице-адмирала Безобразова, и чем больше размышлял, тем больше находил доводов в его пользу…

— Видели мы гибель «Петропавловска», но и «Мацусима» рванула со страшной силой, сотворив удивительное зрелище, — пробормотал про себя Матусевич, оторопело взирая на затонувший от внутреннего взрыва маленький крейсер. Над портом с полминуты даже возвышался столб черного дыма, отдаленно походивший на «гриб», пусть чудовищных размеров. Но сейчас под воздействием свежего ветерка он совершенно развеялся.

— В храбрости самураям не откажешь, вот только к бою они явно не готовы. По «Мацусиме» главным калибром прошлись, одного снаряда хватило за глаза — в кормовой погреб попали. Или японцы сами его взорвали — у них «на голову отмороженных» хватает с избытком. Скорее всего, так оно и есть, там, где снаряды выгрузили, никаких взрывов не произошло.

Матусевич еще раз посмотрел на небольшой крейсер, уже без кормовой части, затонувший у причальной стенки. Хлынувшая вовнутрь вода затопила несчастный корабль, и пожар прекратился, а дымный клуб уже растаскивал в разные стороны свежий ветерок. Рядом затонула флагманская «Ицукусима», ушла под верхнюю палубу — глубины в этой части порта были небольшие, из разряда пресловутых «семи футов под килем». С двух «сим» лишь немного постреляли из многочисленных 120 мм пушек, вот только чудовищные 320 мм орудия, к счастью, японцы не успели пустить в ход. А то с короткой дистанции их снаряды по четыре с половиной центнера весом могли бы проломить даже броневой пояс «Цесаревича». Но если у противника тут в Дальнем с обороной «не срослось», то этому русским морякам следует только тихо радоваться. Ведь если в сражении достигнута победа с наименьшими потерями и наибольшими результатами, то здесь большая часть «лавров» принадлежит русским именно благодаря внезапности нападения, на застигнутого врасплох врага.

— Хоть картину пиши — «а поутру они проснулись»!

Николай Александрович окинул взглядом величественную панораму Талиенванского залива, в который начали входить небольшие пароходы с десантом — на каждом было набито солдат как селедок в банке. Благо переход от Порт-Артура до Дальнего занимает всего несколько часов, и служивые перетерпят, им не привыкать, зато злее будут, когда на берег высадятся. Суда проходили Тигровый хвост ночью, при свете прожекторов, старались успеть вывести в море как можно больше транспортов, а с ними буксиров, паровых катеров и даже два небольших портовых ледокола. Все делалось для того, чтобы уже первым броском захватить город и перешеек, а для этого нужно было высадить не менее шести тысяч солдат, добрую половину 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенанта Фока. И успеть за сутки подвезти вторую половину — по сделанным расчетам выходило что одиннадцати тысячного контингента окажется вполне достаточным для возврата утраченного в конце мая города и потерянных позиций на перешейке. И сейчас солдаты и высаженные с кораблей десантные партии матросов занимали город, в котором время от времени гремели выстрелы.

— Выражаясь образно, Роберт Николаевич, то в Дальнем мы японцев со спущенными штанами застигли, к тому же уже присевших по нужде…

От такого неожиданного сравнения вечно невозмутимый Вирен фыркнул, но адмирал сделал вид, что не заметил такой реакции на шутку, и продолжил говорить дальше, обводя рукою порт — они стояли на пристани, покинув мостик «Цесаревича» на катере.

— Настолько самураи обнаглели, и так нас презирают, ни во что не ставят — подходы не заминировали, береговую артиллерию не установили. Половина кораблей в относительно или совсем не боеспособном состоянии — то на ремонте с разобранными машинами, то котлы чистят, и трубки в них меняют. И хорошо, что боеприпасы частью выгрузили, а то бы нам тут крепко досталось. Нет, вы посмотрите еще раз — это к вопросу о действиях нашего флота под командованием адмирала Алексеева и контр-адмирала Витгефта, вернее о полном отсутствии всяких действий. Так войну выиграть невозможно, зато потерпеть поражение запросто!

— Меня самого удивляло полное отсутствие активности, когда запрещалось проводить набеги на неприятеля. Неприятель спокойно, и без нашего противодействия занял Эллиоты, затем Дальний, а нашим миноносцам и крейсерам во избежание потерь запрещалось им противодействовать. Но так войны никогда и никто не выигрывал.

Матусевич ничего не ответил, даже отвернулся, чтобы Вирен не увидел у него саркастической ухмылки. И дело в том, что сам Роберт Николаевич, став во главе эскадры после несчастного боя в Желтом море приложил массу усилий, чтобы ее боевую мощь превратить в ничтожную величину, разоружив корабли, и отправив артиллерию вместе с экипажами на оборону порт-артурских укреплений. И вроде не дурак совсем, и в храбрости ему не откажешь, но какое-то массовое умопомешательство произошло у адмиралов и командиров, с их общим нежеланием вообще выходить в море и там искать неприятеля, навязывая ему свою волю. И ведь после боя была возможность, и тогда бы смогли захватить Дальний, только этим моментом не воспользовались. И ответ на этот прискорбный факт следует искать в области нематериальной — когда дух и вера в конечную победу у моряков растаяли подобно утреннему туману, тогда и корабли превратились в железные ящики, так как на мостиках командовали люди, фактически признавшие победу врага. И ничего тут не поделаешь — рыба гниет с головы!

Сейчас Николай Александрович начинал понимать, что основная причина поражения на море в самих людях, вернее в тех, кто руководил флотом из столицы, и особенно из Мукдена. И главную роковую роль сыграл сам наместник, адмирал Алексеев и его начальник штаба контр-адмирал Витгефт, который открыто признавал, что никакой он не флотоводец. Милейший человек, и смерть принял на мостике бестрепетно — но что хорошо для христианских проповедников, нельзя прятать под морской мундир. Эти два самодура такое сотворили с флотом, принеся на него полную безответственность, упрятанную за бесконечными совещаниями и советами, что тот как боевая сила просто перестал существовать.

Ведь ничто не поражает команды как безделье, и нежелание выходить в море, чувствуя себя там как «дома», по образному выражению покойного вице-адмирала Степана Осиповича Макарова. Но стоило хорошенько встряхнуть «отцов-командиров», дать им почувствовать «вкус» победы, как охотничьей собаки затравить первого зверя, как все стремительно стало изменяться, все, от кочегара до маститого каперанга, разом вспомнили недолгое командование «беспокойного адмирала», что заставлял броненосцы выходить в море, и действовать там подобно крейсерам…

— Принимайте все это обширное хозяйство, Михаил Федорович, и действуйте, так как надлежит, однако, не теряя времени.

Матусевич посмотрел на контр-адмирала Лощинского, что со сдвинутой на затылок фуражке, напоминал лихого мичмана из времен своей молодости. Заведующий морской и минной обороной Порт-Артура, находящийся в подчинении коменданта крепости, он получил великолепный шанс для карьеры — стал капитаном порта, который уже де-факто является главной базой флота, а должность фактически дает возможность шагнуть на «ступеньку» вверх по карьерной лестнице.

Момент как раз знаменательный — в Талиенванский залив начали входить многочисленные пароходы с войсками, которые сопровождали два приземистых броненосца «Севастополь» и «Полтава», первый шел под флагом контр-адмирала Рейценштейна. Николай Карлович еще толком не оправился от ранений, но рвался в бой, хотя здоровье ему вряд ли позволяло отправиться надолго в море. Но здесь он как раз придется кстати — боевой адмирал с двумя броненосцами наглухо перекроет путь трем оставшимся у Того броненосцам. А вот «Цесаревичу» и «Ретвизану» предстоит отдуваться за них в море — под брейд-вымпелом капитана 1-го ранга Щенсновича, дерзновенного поляка, да с крейсерами Эссена с дестройерами, они совершат «прогулку» к Эллиотам, где постараются разделать все «под орех», чтобы японскому командующему было труднее там обосноваться. И высадить десанты — несомненно, что запасы японского флота должны быть захвачены и вывезены, пока из Сасебо эскадра самого Того не пришла.

Момент был самый благоприятный, а в такой ситуации даже три лишних дня могут оказать сильнейшее влияние на ход войны в целом, теперь главное время не упустить понапрасну. Но Щенснович с Эссеном это «гремучая смесь», два самых энергичных и бесстрашных командира флота. И предстоит им всего за сутки столько безобразия учинить для японцев, сколько смогут — а с двумя лучшими броненосцами и парой быстроходных крейсеров понаделать можно много и всякого. Ему самому предстоит слишком много сделать тут в городе, на берегу, Дальний мало занять, его еще и удержать надобно. А сейчас нужно разобраться как можно быстрее в обстановке, и оприходовать те огромные запасы, что тут складированы. Тут каждая минута дорога, и Николай Александрович повернулся к контр-адмиралу Лощинскому — хотя все было обговорено заранее перед высадкой, но в планы сама жизнь постоянно вносила новые коррективы…

— Хм, а ведь в скорости мы мало в чем Камимуре уступаем, на пятнадцати узлах идем, Павел Петрович, а противник никак не опережает, хотя явно на сшибку настроен, стрелять начал с пятидесяти кабельтовых. А как бой повел Матусевич, когда принял командование после гибели Витгефта? Бедный Вильгельм Карлович, понимаю, вся тяжесть решения, которое он принял, просто его раздавила…

Скрыдлов ушел в боевую рубку, и сейчас стоял рядом с Ухтомским — к его удивлению князь весьма охотно вступил в должность начальника штаба, и не показал неудовольствия. Наоборот, возникло ощущение, что переложив с себя ответственность, он вроде как обрадовался. Да и на «Победе» он поднял свой флаг только в момент прорыва, так что не прикипел сердцем к кораблю, как это обычно бывает у адмиралов. И что удивительно — даже не стал переносить свой флаг на «Палладу», сказав, что раз Иессен командует крейсерами, так пусть и продолжает. При упоминании последнего Скрыдлов чуть не скривился — потерять лучший крейсер только ради того, чтобы навести «лоск» и удивить генералов на берегу, самая глупая затея. Так что флаг на искалеченном крейсере любезный Карл Петрович будет до тех пор, пока «Богатырь» снова в строй не войдет.

— Николай Александрович решительно сблизился с противником на двадцать кабельтовых, отказавшись вести бой на дальних и средних дистанциях. От наших фугасов японские корабли слишком хорошо забронированы, а с двадцати трех кабельтовых стали стрелять бронебойными снарядами, они и нанесли больший ущерб японцам. А сейчас открывать огонь из шестидюймовых пушек не стоит — повреждений серьезных не причиним, а вот шестерни и дуги подъемных механизмов сломаем обязательно. Такое у нас вначале сражения в Желтом море постоянно происходило, пока сообразили, что сорок кабельтовых для «шестидюймовок» Кане более-менее приемлемая дальняя дистанция. А с восьмидюймовых орудий уже можно начинать пристрелку, как и из башенных орудий броненосца — нельзя давать противнику вести огонь безнаказанно. И лучше сблизится — сейчас волнение и нижние казематы вражеских броненосных крейсеров начнет заливать.

— Два румба влево, — Скрыдлов и сам понимал, что важно как можно быстрее сократить дистанцию до этих самых 23 кабельтовых, и задействовать в полной мере скорострельные 152 мм пушки. И волна, самое главное именно она поможет вести бой на такой дистанции — появляется возможность буквально засыпать неприятеля бронебойными снарядами. Командующий флотом прекрасно понимал, что в среднем калибре полное равенство — по 27 шестидюймовых стволов, правда, на «Рюрике» еще могут стрелять три 120 мм пушки, но это несущественно. Зато сейчас волнение не даст противнику задействовать нижние казематы на своих крейсерах, а это минус одиннадцать стволов, и каждый неприятельский корабль будет иметь в бортовом залпе по четыре 203 мм и 152 мм орудия, в то время как на высокобортных русских кораблях мощь залпа останется прежней. А вот шестнадцать орудий среднего калибра против тридцати разница более чем существенная, и не в пользу японцев. Единственное, в чем неприятель превосходит, так это в крупнокалиберных башенных орудиях — их шестнадцать, способных стрелять семипудовыми снарядами. Точно такими же по весы снарядами стреляют пушки «Рюрика» старого образца, а вот «облегченные» снаряды новых орудий «России» и «Громобоя» весят всего пять с половиной пудов, и по выбрасываемой в залпе стали и взрывчатки четыре русских орудия равны всего трем японским. Так что случись стычка три на четыре — поражение было бы гарантировано, но присутствие «Победы» меняло все кардинально. Дело в том что 254 мм снаряды в четырнадцать пудов не просто весят вдвое больше, они обладают дополнительной мощью — пробьют толстые плиты, и такие, на которых 203 мм снаряд оставит вмятину. Так что за счет этого можно считать главный калибр почти равным, а вот сближение с неприятелем даст уже определенное, однако незначительное преимущество — слишком хорошо забронированы «асамоиды», их даже 305 мм орудия русских броненосцев не сразу «проймут», что показало недавнее сражение.

— Будем сближаться, японцы сами не собираются отступать — еще бы, им нужно взять реванш за поражение в Желтом море. А нам тоже нужна победа, которую достичь можно только на «Победе»!

Скрыдлов удивился от собственных слов — все же в шестьдесят лет не ожидал от себя подобного каламбура. Николай Илларионович почувствовал нарастающее возбуждение — словно вернулась молодость, когда он на катерах с шестовыми минами атаковал турецкие мониторы и пароходы на Дунае. Возможно, будь иная ситуация, он бы постарался избежать схватки, но не сейчас — тут с одной стороны сыграло самолюбие, ведь Матусевич его подчиненный, одержал яркую и блестящую победу, а он чем плох в такой ситуации. А с другой стороны наличие броненосца сыграло свою роль — бортовой залп «Победы» превосходит таковой у «России» и «Громобоя» вместе взятых, и на долю «Рюрика» еще что-то останется. Жаль, что усилить артиллерию больших крейсеров невозможно — ему уже подавали докладные записки, что на баке и юте «рюриковичей» нужно поставить 203 мм орудия со щитами. И тогда в главном калибре русские крейсера не будут уступать японским, а по общему количеству стволов за счет не стреляющего борта превосходить в полтора раза — шесть орудий против четырех. А сами пушки прикрыть пятидюймовыми плитами казематов или трехдюймовой толщины большими щитами — такая броня способна устоять перед 152 мм снарядом. Работы можно было провести за месяц, даже не ставя корабли в док, у причальной стенки, если бы не одно «но» — производство восьмидюймовых пушек прекратили в прошлом году, остановившись на магической цифре «тринадцать». «Умные головы» в Адмиралтействе решили, что больше таких пушек не нужно, а потому на первое место в их расчетах вышла так называемая «экономия», от которой моряки материли и высокопоставленных адмиралов, и даже великого князя Алексея Александровича, к которому все офицеры относились неприязненно, за глаза именуя «семь пудов августейшего мяса». И было отчего сильно недолюбливать этого сибарита, не желающего по-настоящему работать, а только «отбывать номер», превратив свою должность в источник доходов, а сам флот в своего рода «боярскую вотчину».

Это надо же так «сэкономить» подсчитывая поштучно стволы — по четыре на «Россию» и «Громобой», по паре на броненосный крейсер «Баян» и канонерскую лодку «Храбрый», а еще одно орудие для проведения должных испытаний на артиллерийском полигоне для составления таблиц стрельбы. И никому из носящих «орлы» на погонах не пришла в голову простая мысль — орудия ведь могут быть повреждены, стволы расстреляны, и чем тогда возместить убыль. Да и на «Рюрик» бы не помешало изготовить комплект новых пушек, да заменить ими устаревшие, но опять же «экономия» — зачем менять пушки, если они еще стреляют. И зачем про запас делать пару стволов — они, что напрасно в арсенале на хранении лежать будут.

Можно было только ругаться от такой наивной логики «старцев» из-под «шпица» — случай был не единственный, они шли один за другим. Взять тоже производство новых 254 мм орудий, что показали себя не в пример лучше устаревших 229 мм. В Адмиралтействе снова все подсчитали до одного ствола — по три комплекта на броненосцы береговой обороны и «иноков», один комплект на черноморский «Ростислав», причем сами пушки сделали двух типов. И теперь брать негде замену для вышедшей пушки «Пересвета», только снимать ствол с какого-нибудь броненосца. Та же «петрушка», только от нее на душе горше становится!

Он уже несколько раз отписал в Петербург, прося восьмидюймовые орудия, ему отвечали, что «Храбрый» в плавании, но «как только, так сразу». После проведения совещаний по поводу разоружения канонерской лодки — а это затягивало решение вопроса на неопределенный срок. Предложили одну изготовленную для броненосца «Император Александр II» 203 мм пушку — корабль решили перевооружить на новую артиллерию, заменив казематные 229 мм стволы. И это все, что смогли пообещать, посулив еще два орудия к ноябрю, но ведь их придется торопиться провезти до Байкала, ведь в конце декабря навигация на озере закончится. Три орудия, всего три орудия, пусть пять, если все же учтут его мольбы, и снимут пушки с «Храброго». Вот итог деятельности «августейшего флотоводца» и посаженных им на «тепленькие места» чинов Адмиралтейства. Сокрушить их застывшую до монументального состояния косность невозможно, он уже отписал адмиралу Дубасову, возглавлявшему МТК, что бы тот хоть что-то сделал.

— Пока придется воевать тем, что есть, — пробормотал Скрыдлов, и тяжело вздохнул. Послание Матусевича, написанное Николаем Александровичем во время боя, заставляло о многом задуматься. Война вскрыла вопиющие случаи, которые раньше тщательно скрывали.

— Но с этим надо что-то делать…

Броненосный крейсер «Идзумо», один из «асамоидов», тактико-технические характеристики которых были очень схожими. По своей защищенности плитами в 6–7 дюймов они больше напоминали небольшие, но скоростные броненосцы, с главным поясом по всей ватерлинии, и еще верхним дополнительным. Хорошо прикрыты броней башни, барбеты, погреба, казематы, а по числу орудий среднего калибра не уступали «Микасе». Для русских крейсеров это был очень опасный противник, смертельно опасный, и отпор могли оказать только «иноки», хотя участь"Осляби" в Цусимском бою оказалась страшной…

— Теперь дело только за малым — приспособить все, что мы тут захватили. Главное, чтобы Фок со своей дивизией в бега не подался. Впрочем, я ему уже намек сделал, в «оглоблю», что вывозить из Дальнего никого не будем. Пусть дерутся до конца, лишь бы генералы Кондратенко с Горбатовским не подкачали, им ведь давить с фронта нужно, пусть даже поддавливать, лишние потери нам совсем ни к чему, людей брать неоткуда.

— Не думаю, чтобы наши стрелки отступать вздумали, не тот у них настрой, ваше превосходительство, — при людях Вирен всегда соблюдал субординацию, никогда не переходил на давешнее общение по имени-отчеству, ведь они оба начинали войну капитанами 1-го ранга. Но теперь этот педант был нарочито строгим в обращении. И сейчас, пользуясь тем, что вблизи не стояли флаг-офицеры, все же негромко произнес:

— Тут наших пленных стрелков из корпуса генерал-лейтенанта Штакельберга освободили, несколько десятков. Говорят, что сами видели, как после боя у станции Ташичао японцы штыками перекололи наших раненных. И приходится им верить — с такими глазами не лгут.

— Это японцы, Роберт Николаевич, у них плен позором считается, как у наших казаков. Надеюсь, слухи об этом зверстве быстро разойдутся среди наших стрелков, чтобы иллюзий не питали?

— Уже, ваше превосходительство — генерал Фок приказал их по ротам распределить, сказал, что поступит по примеру царя Петра, который своих одноруких солдат, изувеченных шведами, в сержанты произвел и по полкам распределил, чтобы рекруты видели, как с ними враги поступят.

— Великая штука есть исторический опыт, всегда потребен и чему-либо учит, кто, конечно, хочет учиться, — пробормотал Матусевич, припомнив этот случай. Генерал поступил правильно, тем более имея уважение собственных солдат — такие вещи сразу заметны. Да и не трус, «георгия» еще за войну с турками получил, в туркестанских походах участвовал. А что отступил с перешейков, так защищать их было чревато окружением — японский флот в любой момент мог зайти в Талиенванский залив, и уже с двух сторон накрыть позиции русской пехоты корабельной артиллерией. И то, что сам Дальний не успел разрушить при отступлении с одной стороны плохо — им вовсю пользовались японцы. Но с другой стороны и хорошо выходит — теперь и портом, и городом, и огромными складами, можно воспользоваться, и если это правильно сделать, то целый год можно в обороне сидеть, пока снарядов хватит. А их за глаза — в гавани захвачен парк японской 2-й артиллерийской бригады, пушки сгрузили, подготовили к отправке на позиции под Порт-Артур, вот только не успели это сделать. Десант был вовремя высажен, опоздали бы на сутки, то многие десятки тонн снарядов отправились бы на осадные батареи, вместе с пушками. В памяти промелькнула мысль, что японцев удалось опередить всего на пять дней, уже шестого числа последовал бы первый штурм. И этому Матусевич верил, он уже привык к таким подсказкам, пока непонятно откуда берущимся, но к внутреннему голосу, своего рода второму «альтер эго», адмирал не только привык, доверие было полное, как к проверенному временем и обстоятельствами «мудрому советнику».

— Нам очень солдаты нужны, много солдат, Роберт Николаевич. Хотя китайцев и маньчжуров генерал Стессель решил поголовно под ружье поставить — пусть воюют, раз научились укрепления возводить, нечего паек жрать. Японцы их не пощадят, «ходи» это понимают — драться будут зло. По крайней мере, половину отмобилизованных можно хорошо обучить, тех, кто моложе, винтовки выдать, остальных нестроевыми по ротам распределить или на строительстве оставить, но уже к саперам прикрепить. Но нужны именно наши солдаты, тысяч пять пополнения для первого раза — для возмещения потерь. Мыслю, дорогой ценой заплатим за победу, пока армию генерала Ноги здесь истребим — драться японцы отчаянно будут. Это сейчас они в растерянности пребывают, все же мы в спину ударили, да еще корабельная артиллерия ужас нагнала. Но потихоньку опомнятся и валом пойдут Дальний с Талиенванем обратно отбивать.

— Нет ничего проще, ваше превосходительство, были бы эти самые батальоны, в Порт-Артур их легко доставить.

Вирен оставался хладнокровным, хотя у Матусевича от удивления выгнулась бровь. И слова невольные вырвались:

— Пока Куропаткин командует армией, мы ни одной роты не получим. Да что там роту — мы в осаде год сидеть будем, пока командующий Маньчжурской армией по своим планам армию будет «сосредотачивать». У него одни поражения, неужели побеждать начнет после них? Не верю — постоянно битые противником генералы уверенность утрачивают, и что хуже всего веру, и в себя, и в войска, и в победу.

— Адмиралы от генералов тут ничем не отличаются, — Вирен был невозмутим, только плечами пожал, будто хотел сказать «я сам такой». И своим скрипучим вредным голосом заговорил в свойственной ему манере, показывая на гавань, забитую пароходами.

— Вон там «Маньчжурия» стоит, ее японцы за два дня до нападения на Порт-Артур захватили. Вместе с «Монголией», которую в госпитальное судно переделали, они в Италии построены три года тому назад. Пассажиров могут принять на каждый три сотни — одну в первом классе, две во втором, как помнится. Водоизмещение в пять тысяч тонн, ход семнадцать с половиной узлов. Еще у нас в Порт-Артуре «Ангара» имеется — та изначально вспомогательный крейсер, вдвое больше и ход под двадцать узлов. Полтысячи пассажиров брала, так что на нее без затруднений батальон пехоты поместится, и от Владивостока до нас совершит «морское путешествие». Да и здесь еще пара английских пароходов есть, а с ними японский, как транспорты для перевозки войск использовались — ход где-то шестнадцать узлов, не меньше, а водоизмещение семь тысяч тонн, возле этого. Так что полдюжины вспомогательных крейсеров можно в строй ввести быстро, и использовать для переходов во Владивосток — угля в ямы много принимают.

— А пушки и команды где брать прикажите, Роберт Николаевич? У нас во флотском экипаже, сами знаете, не густо.

— Орудия с затонувших «сим» можно снять, 120 мм вполне годятся, снаряды к ним есть. При необходимости, и шестидюймовые пушки Кане поставить можно. Старые наши клипера совсем непригодны, машины изношены, их блокшивами поставить давно надо, больше ни на что они непригодны. «Забияка», «Джигит» и «Разбойник» в качестве вспомогательных крейсеров куда больше пользы принесут. «Монголию» из разряда госпитальных судов вывести, название надлежит сменить, сами понимаете почему.

— Ну да, — Матусевич только кивнул — «Монголия» сопровождала эскадру в бою в Желтом море, ее перерождение в виде вспомогательного крейсера под Андреевским флагом, но со старым названием крайне нежелательно. И пока размышлял, Вирен продолжил говорить — его потрясающей работоспособности можно было только удивляться. И памяти — все помнил, во всех деталях пытался разобраться.

Такое бы усердие, и в полезном деле проявить Роберту Николаевичу. Всю Порт-Артурскую эскадру он ведь всего в одну неделю смог полностью разоружить, как только контр-адмиральский чин получил!

Матусевич задумался — желание получить полноценную и боеспособную бригаду из полудюжины вспомогательных крейсеров окрепло, да и Вирен не зря ведь предложил экипажи не заново формировать, а готовые перевести. В новом качестве «Забияка», «Разбойник» и «Джигит» могли неприятелю массу несчастий причинить, и расходов никаких — даром достались, в виде трофеев. Старые лохани только в блокшивы и годятся — по четверти века отплавали, паровые машины совсем износились.

— На «Маньчжурию» и «Монголию» собрать команды погибших «Енисея» и «Боярина». И названия, я имею в виду прежние имена, вновь ввести — они ведь никого не удивят. Не думаю, что кто-то из-под «шпица» недовольство проявит, тут вроде как напрасных потерь и не было. А так вы все верно продумали, Роберт Николаевич — ходить во Владивосток будут, огибая Японию со стороны океана, или через Цугары, либо через пролив Лаперуза. На этом пути вести каперство, а на обратном маршруте привозить нам сюда солдат. Тогда да — продержаться на Квантуне сможем достаточно долго, пока нас Куропаткин не деблокирует, на что я не надеюсь, либо Зиновий Петрович из Балтики 2-ю эскадру не приведет. Но вы правы — Япония с моря слишком уязвима, и пора начинать вести против нее крейсерскую войну. Понимаю, что в столице будут недовольны — там не нужны осложнения с Англией, но нам тут ничего другого не остается. Ладно — подготовьте все необходимые меры, посмотрим. А сейчас нам нужно оглядеть доки — посмотрим, что за корабли там стоят, и в каком состоянии…

Именно этому порту русские адмиралы не придали значения, выбрав Порт-Артур. И они жестоко просчитались…

— Пора возрождать славную традицию русского флота — оставлять захваченным в бою кораблям противника прежние названия.

Матусевич еще раз окинул взором стоявший в доке малый японский крейсер «Чийода», и усмехнулся. Действительно, «малый» крейсер, потому что не являлся бронепалубным в «чистом виде» — две трети борта перекрывал узкий, всего в полтора метра, броневой пояс от трех до четырех с половиной дюйма толщиной, причем из гарвеевской брони, который ухитрились навесить на кораблик водоизмещение в две с половиной тысячи тонн. А назвать его «легким» язык не поворачивался — их время еще не пришло, без турбин нужную скорость не получишь. Но кораблик хорош — пять лет тому назад японцы провели модернизацию, установив вместо шести паровозных котлов вдвое больше число водотрубных котлов Бельвиля, чуть ли не удвоив мощность, в результате скорость возросла до 21 узла — быстрее могли «бегать» только «собачки», вдвое большие по водоизмещению. Корабль японцы облегчили, как могли, поставив легкие мачты, но можно убрать бесполезные 47 мм пушки и картечницы, что даст экономию веса в 15–20 тонн, и броневой пояс будет уверенно выходить из воды на фут. И вооружен для своего малого водоизмещения при полном бронировании и высокой скорости вполне прилично — десять 120 мм орудий, на четыре больше, чем на «Новике». Конечно, за ним не угонится, но вместе с «Дианой», над которой «колдовал» кутейников, будет еще одна пара достаточно быстроходных крейсеров.

— У нас в эскадре есть «Ретвизан», преемственность от шведского парусного линейного корабля больше сотни лет, почему бы не быть теперь в составе флота «Чийоде», — хладнокровно, совершенно не удивившись, произнес Вирен, — государь, думаю, поддержит наше начинание. Ведь корабль фактически захвачен в бою, а поставлен в док не просто так — пять дней тому назад на мине подорвался, вот и отбуксировали сюда.

— Тогда не стоит чрезмерно сдабривать кашу маслом — авизо и дестройер лучше нашими именами называть, уж больно для слуха они неблагозвучные. Один «Яэяма» — его точно «Ямой» именовать будут, что неблагозвучно. Второй совсем нехорош — «Хаятори», страшно представить как матросы его имя наизнанку «выворачивать» будут.

— Ваше превосходительство верно подметили — лучше не склонять японские имена, одной «Чийоды» для нас вполне хватит. Может быть, тут лучше отбитой у врага «Маньчжурии» ее же имя и оставить, а этот авизо посчитать крейсером 2-го ранга, все же тысяча шестьсот тонн водоизмещения, броневая палуба в полдюйма, и щиты у орудий. Противоминные 47 мм пушки убрать, на баке четвертое 120 мм орудие поставить — настоящий крейсер получится. Да и собрать на нем команду «Боярина», а командиром «старшего» поставить с «Новика», он им живо лихости добавит, теперь не сбегут. Корабль хорош — японцы его два года назад капитально отремонтировали, котлы американского типа Никлосса поставили, две трубы сейчас, а не одна, да и ход в 21 узел — так мне сказали. Через две недели мы его в состав введем, машины снова соберем, боезапас погрузим, и Андреевский флаг поднимем. А «350-ти тонный» дестройер нам лучше в честь недавно погибшего «Бурного» назвать — так будет, я думаю, по справедливости. Нельзя, чтобы про этот погибший в Вей-Хай-Вееминоносец забыли — это неправильно.

— Хорошо, всеподданнейшую записку государю императору направлю, попрошу наше мнение в расчет принять — не должно быть погибших кораблей, их имена не имеют права пропасть.

Матусевич еще раз посмотрел на «Чийоду» — этот трофей самый ценный, как и новейший большой миноносец английского типа, с двумя 76 мм пушками на баке и юте. А вот авизо «Яэяму» захватили прямо у причальной стенки — десантным командам с «соколов» прямо приказывалось в первую очередь захватывать вражеские корабли, что стоят в ремонте, или без паров, и ни в коем случае не давать команде их уничтожить. И в первую очередь малые миноносцы, что почти каждую ночь «пакостили» у Порт-Артура, ставя там мины. Таких захватили с десяток в разной степени «сохранности», все они стояли без паров, и японцы просто не успели взорвать или утопить их, хотя схватки за них были ожесточенные. Неплохое пополнение из кораблей британской, германской и собственно японской постройки, полдюжины в пятьдесят тонн, остальные в восемьдесят — фактически миноноски по водоизмещению. Да еще с десяток утопили по всей акватории Талиенванского залива, из них три больших — в полторы сотни тонн. Артиллерией истребили большую часть, да японцы сами подрывали свои корабли, или открывали кингстоны — в храбрости самураям не откажешь. Остается надеяться, что несколько штук удастся поднять и ввести в строй — в малых миноносцах в Порт-Артуре была острейшая нужда, только во Владивостоке имелись подобные кораблики, и то уже меньше десятка, а здесь только минные катера с броненосцев и крейсеров. И ничего больше — только дестройеры, от «соколов» в 240 тонн, до 350-ти тонных «истребителей» зарубежной постройки, и единственного русского «Бойкого».

— Я Михаилу Федоровичу указал, что необходимо немедленно отобрать несколько крепеньких пароходов в тысячу-полторы тонн водоизмещения — на них можно установить по паре 120 мм орудий и противоминную артиллерию, превратить в канонерские лодки, наподобие нашего «Гиляка». Рейд, как видите, очень обширный, нужно контролировать к нему подходы — вражеские миноносцы могут с успехом повторить ту первую ночь войны. А бронированные канонерские лодки выставлять на рейд без крайней необходимости не стоит — это чревато потерями, а у нас осталось только три канонерки.

— Вы правильно сделали, Роберт Николаевич — штаб должен ежедневно контролировать выполнение приказов командующего, то есть меня, и того, кто придет мне на смену…

— Да что вы такое говорите, Николай Александрович? Кто вас заменит сейчас в Порт-Артуре? Скрыдлов и Безобразов с Владивостокскими крейсерами, причем Петра Алексеевича еще с мая предназначали на место Витгефта — вот только он сюда отнюдь не торопился. И даже представить, что сюда прибудет — и что? Командующий флотом с меньшими силами останется в Японском море. А тут вас заменить — а к пользе ли это будет? С вами одержаны победы, что и говорить. Освобождение всего Квантуна это вообще из ряда вон выходящее событие! Флот верит вам, и пойдет за вами куда угодно, да мы сейчас сметем всех японцев, если встанут на дороге…

— А нас погреба полупустые, надо просить снаряды, вернее выпрашивать, словно нищим подаяние. Это здесь идет война, и гибнут люди, а в столице жизнь идет обычным порядком, там наши тревоги и заботы высокопоставленным сановникам только жить мешают. Снаряды обещали отправить во Владивосток, к приходу туда Порт-Артурской эскадры, и я не знаю, есть ли они там, или до сих пор из Севастополя не отправлены. Пушки нужны на замену, а значит «каннибализм» балтийских броненосцев неизбежен. А сколько бумаги придется исписать, и каждый раз отправлять с серьезным риском «Новик» или миноносец в Чифу? Вот то-то же…

Матусевич тяжело вздохнул, достал из кармана портсигар, вытащил папиросу. Вирен чиркнул спичкой, поднес огонек в ладонях — Николай Александрович закурил, пыхнул дымком. Посмотрел на суету в порту — с пароходов высаживались стрелки из дивизии Фока, стрелами выгружали из трюмов всевозможные грузы — от пушек до обозных повозок, сводили по сходням лошадей, которые себя вели беспокойно в темных трюмах. Все торопились, прекрасно осознавая, что времени мало, и надо успеть занять позиции далеко от предместий Дальнего, ведь японцам нужно отбивать город с его огромными армейскими и флотскими запасами. После долгой паузы адмирал заговорил снова, и в словах прозвучала горечь:

— Я не в том чине, чтобы государю Николаю Александровичу через голову наместника писать. Но сделаю это, если потребуется. Однако одно уже четко знаю — пока флотом управляет Алексеев, а армией Куропаткин, поражения неизбежны, как и горестный итог всей войны. Слишком много оба допустили ошибок в дебюте, чтобы надеяться на то, чтобы слишком посредственные шахматисты победили в начавшейся партии мастера. Я не верю в это, а потому считаю, что их нужно убирать немедленно, пока не наделали серьезных, нет — уже преступных ошибок.

— И я тоже не доверяю их военным дарованиям! А еще больше не доверяю кандидатурам, которые они выдвигают на первые роли! Один Витгефт чего стоил, его не нужно было ставить командующим эскадрой! Или отправить «Аскольд» во Владивосток за Безобразовым.

Такого от Вирена Николай Александрович не ожидал — тот впервые не скрывал своего настоящего отношения к действительности. А это многого стоило — если Вирен встал на его сторону, то остальные на ней пребывают. Чего скрывать — Роберт Николаевич был явным его недоброжелателем, это все прекрасно знали, а теперь они оба в «одной упряжке», и прилагают все усилия, как два уставших коня, чтобы выволочь повозку из грязи…

Корабли боевой линии Порт-Артурской эскадры, ее главные силы, перед началом 1904 года…

— Тяжко придется «Рюрику» и «России» — против них «Токива» и «Ивате». «Адзума», самый слабейший у неприятеля против нашего сильнейшего «Громобоя» выглядит предпочтительней.

— Зато «Победа», Николай Илларионович, способна один на один справиться с «Идзумо», десять дюймов и есть десять дюймов. К тому же…

Ухтомский недоговорил, о боевую рубку разорвался восьмидюймовый фугас, но на офицеров и нижних чинов это не произвело никакого эффекта — прошедшие бой в Желтом море, где вначале сражались с «Фудзи», а потом «Ниссиным», А вот флагманский «Идзумо» не производил на русских моряков впечатления смертельно опасного противника. Да, хороший броненосный крейсер, страшный в схватке против «рюриковичей», но не более — «Победа» ему не по «зубам», пусть даже вместо них выступают солидного диаметра орудийные жерла. Вот только волнение на море вполне достаточное, чтобы затруднить стрельбу нижних казематов — если судить по всплескам залпов, то шестидюймовых пушек стреляет четыре, и редко когда шесть. А это одно означало, что какое-то из 152 мм орудий вообще не стреляет. К тому же «асамоиды» были в полтора раза «мельче» новых японских броненосцев, и главный броневой пояс в семь дюймов, на два тоньше. А самое главное калибр — снаряд весом в семь пудов наносит многократно меньше ущерба, чем в двадцать четыре пуда. Зато русский 254 мм снаряд в четырнадцать пудов веса для самого «Идзумо», так и его «систершипов» чертовски опасен, тем более дистанция боя потихоньку сокращается, и последовали первые попадания. Пока вражеский флагман закрыт только всплесками, но броненосец перешел на полные залпы, и вопрос о попаданиях только во времени, благо японцы не отворачивали с курса и колонны медленно сближались, скорость была равной — шли на пятнадцати узлах.

— А ведь наш «друг» Камимура не способен прибавить в скорости — какой-то из его крейсеров явно «захромал», видимо, в машине серьезная поломка, исправить которую не в состоянии. И уйти тоже не может — он столько безуспешно гонялся за нашими крейсерами и не может просто так отказаться от боя. Хотя прибытие «Победы» поломало все его планы.

— Николай Илларионович, «Паллада» может стать головной и самостоятельно маневрировать — такую возможность я обсуждал с Сарнавским. Да и Матусевич отписал это Владимиру Симоновичу в своей инструкции…

— Не стоит, Павел Петрович — у него и так шесть орудий, а не восемь, к тому же если «Идзумо» перенесет огонь, «Палладе» не поздоровится. Один-два восьмидюймовых снаряда, не дай бог сбитая труба, и наша «воительница» превратится в жертву. Так что следует ее поберечь — четыре шестидюймовые пушки большого ущерба Камимуре не нанесут. А тут еще крейсера Уриу смогут догнать, если курс сменим — у него «Нанива» и «Такачихо», и авизо «Чихайя» рядом крутится. А где-то еще крейсера — должны быть «Нийтака» и «Акаси». Хотя нет — последний в бою был в Желтом море, но все равно три вражеских крейсера и авизо против одного нашего. Нет, не стоит рисковать «Палладе», пусть дальше идут во второй колонне, а там посмотрим. Вот если был бы «Богатырь», тогда бы…

Скрыдлов не договорил, помрачнел — понятно, что он переживал все эти два с лишним месяца. Ведь по приезду во Владивосток его сразу «обрадовали» сообщением, что Иессен крейсеру «брюхо» в тумане на камнях пропорол. Очень несчастливая примета, и он ее воспринял близко к сердцу. А теперь негодует — «Богатырь» сейчас на пару с «Палладой» разделали крейсера Уриу как крабов на столике топориком по клешням. Устоять против них втроем те бы просто не смогли, как и удрать — крейсер германской постройки при необходимости мог выдать 23 узла контрактной скорости. А сейчас непонятно когда в строй войдет — командир порта Владивосток контр-адмирал Гаупт занимается постоянными проволочками, вернее, совсем не занимается делом. Его помощник контр-адмирал Греве, изгнанный Степаном Осиповичем Макаровым из Порт-Артура, тоже не отличается трудолюбием, решения принимает медленно, а действует как черепаха, старается любое дело «утопить» в бумагах делопроизводства, и бесконечных сетованиях, что для работы в доке не хватает всего необходимого.

И таковых адмиралов на русском флоте множество — от мостиков на кораблях шарахаются как от чумы, стараясь на берегу обрести для себя спокойное и не обременяющее службой место. Из пятнадцати «полных» адмиралов при деле только один, и тот наместник на Дальнем Востоке, остальные рассматривают службу как синекуру, получая на ней отличное жалование, но не неся никакой ответственности за принимаемые решения. Из тридцати пяти вице-адмиралов на войне только трое — Макаров уже погиб, и вот в бою они вдвоем с Безобразовым. И все — на Дальний Восток никто не хочет ехать, и тем более принимать на себя ответственность за ход войны. Впрочем, и правильно делают — способны из них воевать лишь двое, прошедшие войну с турками, но Федор Дубасов во главе МТК, а Зиновий Рожественский поставлен на командование 2-й эскадрой. Есть еще толковый Григорий Чухнин, не раз водил эскадры на Дальний Восток, но его по милому русскому обыкновению «задвинули» на академию, чтобы глаза не «мозолил», и недавно назначили командующим Черноморским флотом.

С контр-адмиралами, коих служит без малого сотня вообще беда — никого сюда по доброй воле не вытащить, упираются, как могут. Те, кто желает воевать давно тут, и трое из них получили «орлов» на погоны уже здесь — Григорович, Матусевич, Рейценштейн — двое последних ранены. На кораблях еще князь Ухтомский, да Лощинский в море выходят, да в бой Иессен рвется, и еще один крейсер точно погубит — с него станется. Контр-адмиралы Витгефт и Молас 2-й погибли, и это все, кто пожелали сражаться.

Остались Гаупт и Греве, но их «поганой метлой» гнать из Владивостока надобно, ремонт «Богатыря» ведется просто безобразно. И как повлиять на ускорение работ Скрыдлов не знал, а только вел бесконечную переписку с Петербургом, стараясь хоть как-то исправить ситуацию к лучшему. Но, судя по всему, бесполезно — слишком далека от войны «Северная Пальмира», чтобы услышать их просьбы. Видимо, до сих пор не осознали сановники, что ситуация сложилась скверная. Ведь стоит японцам овладеть с суши Порт-Артуром, и флот окажется в безнадежной ситуации, и если прорвется во Владивосток, то потеряет не меньше половины броненосцев, и все малые корабли — у канонерских лодок и миноносцев просто не хватит на переход угля…

— Есть, попали! Это «Рюрик»!

По броненосцу прокатились ликующие крики, только Скрыдлов сохранил внешнее спокойствие. Размышления ему не мешали пристально смотреть за боем, и он увидел, как огромный огненный столб поднялся над концевыми казематами «Токивы» — пламя вылетело вначале из нижнего, затем полыхнуло в верхнем. Судя по всему, произошла детонация боеприпасов, но зачем японские комендоры там про запас снаряды складировали, тайна великая есть. Но зрелище эпохальное, как взрыв концевого барбета на «Фудзи», о котором ему поведал Ухтомский. У «Токивы» случилось иное — верхние плиты казематной брони просто отвалились и упали в волны, торчал искореженный ствол орудия, было видно бушевавшее пламя. Если бы так случилось бы с нижним казематом, то крейсеру было бы хана — с такими пробоинами не плавают, волны быстро бы захлестнули «рваную рану».

— Невероятное везение, — рядом потрясенно произнес Ухтомский, и негромко продолжил. — Пламя должно было добраться до погреба, но этого, как и на «Фудзи», не случилось. Кто-то наверху изо всех сил подыгрывает японцам — а как иначе объяснить случившееся.

Скрыдлов не ответил — да и что тут скажешь. Такое везение постоянно быть не может, но с японцами оно происходит — тот же «Фудзи» взять. Там и взрыв башни, и пролом в форштевне, но ведь добрался до Вей-Хай-Вея, не утонул по пути, и даже в гавани на борт не лег, хотя торпеду получил. Такие вещи имеют мистический, совершенно необъяснимый характер. Но додумать адмирал не успел — на «России» полыхнул пожар, охватил кормовую надстройку. На «Рюрике» продолжали стрелять из устаревших восьмидюймовых пушек — как выяснилось, редко, да метко, поговорка тут верна. Но корабль тоже горел — из всей тройки крейсеров «родоначальник» имел «куцее» бронирование, и ставить в боевую линию его было нельзя. Но деваться некуда — других кораблей просто нет. А вот усилить вооружение старого крейсера вполне можно — снять с двух черноморских канонерок 203 мм пушки и установить на баке и юте по одной, а еще пару на верхней палубе, вместо 120 мм пушек, да мачты на более легкие конструкции заменить.

— Хм, надо Иессена на порт поставить, пусть вину усердным трудом заглаживает — а Карл Петрович сможет. Греве ему определить в помощники — вот и закончится для того синекура…

Крейсера входившие в 4-й боевой отряд контр-адмирала Уриу — все кроме «Акаси» были в Корейском проливе во время последнего боя «Рюрика»…

— Бой закончился, не успев начаться. Даже главным калибром пострелять не пришлось — это «Цесаревичу» повезло!

Однако в голосе командира «Ретвизана» капитана 1-го ранга Щенсновича разочарования не послышалось — Эдуард Николаевич горящим взором окидывал острова Эллиота, до которых, наконец, русский флот добрался. Он уже десятки раз представлял, как будет его броненосец тут крушить все вокруг, и вот заветная мечта сбылась. Причем под его командованием была 1-я бригада броненосцев, в которую вошли два лучших и быстроходных корабля — собственно его «Ретвизан» и «Цесаревич» под флагом командующего, но без Матусевича на борту. «Пересвет» пока в ремонте, где стоять ему еще неделю, с работами торопились, как могли. Но с выходом из ремонта его, да именно его бригада, будет в полном составе, а флагман есть флагман, им особо не покомандуешь, даже если адмирал на мостике отсутствует. Но двух броненосцев за глаза хватило для уничтожения всех японских кораблей 7-го отряда, что здесь базировались — японцы собрали в его состав все канонерки и корабли береговой обороны, включая трофеи войны с Китаем. Такие как эта парочка — «Хайен» и «Сайен», которые можно по формальным признакам даже в броненосцы береговой обороны определить, так как имеют носовые башни у первого с 260 мм, у второго с парой 210 мм орудий. И сражались на них японцы яростно, попав в «Цесаревича» одним снарядом — на большее корабликов водоизмещением в две с половиной тысячи тонн не хватило. Их просто выбили за четверть часа огнем среднего калибра — под шквалом 152 мм снарядов оба запылали и «успокоились» на мелководье, даже на берег не успели выброситься — настолько уничтожающим был огонь броненосцев. В проходе «Новик» догнал и «угомонил» одну канонерскую лодку, но та успела выброситься на прибрежную отмель, зато со второй Эссен на «Аскольде» обошелся круто — кораблик водоизмещением шестьсот тонн просто разорвало внутренним взрывом, исчез за минуту с морской глади. Вражеские малые миноносцы, кроме пары дозорных, быстро потопленных «Новиком», сопротивления не могли оказать по банальной причине — пары на них не успели развести. И затопить не смогли — на берег высадились десантные партии с дестройеров, при поддержке их артиллерии.

Набег удался, что и говорить, еще в Дальнем захватили карты и лоции с нанесенными на них минными постановками, да захватили пленных, которых удалось быстро «разговорить», пригрозив отдать всех в руки китайцев и маньчжуров. Последние, настроенные воинственно, уже по доброй охоте помогали русским, и с необъяснимой яростью резали японцев, не щадя никого, даже раненных, и отрезая головы. И это только то, что успели рассказать присланные на миноносце из Дальнего офицеры. Однако объяснили, что и японцы обходятся с местным население не лучше — в общем, когда азиаты воюют между собой, то о конвенциях и гуманизме они не думают. Ведь девять лет тому назад взявшие Порт-Артур японцы полностью вырезали все китайское население от мала до велика…

— Теперь, Николай Оттович, эти острова мы японцам не отдадим, иметь вражескую стоянку под самым носом нашего флота невыносимо. Глупейшие ошибки, сделанные наместником и тогда еще начальником его штаба Витгефтом, нам дорого обошлись. Мы напрасно потеряли корабли в начале войны, сами заперев их на погибель в «нейтральных» портах. Эскадру нужно было ставить в Дальнем изначально, а потом минировать подходы, на которых погибли «Енисей» и «Боярин». Затем фактически по их вине на поставленных из Эллиотов минах погиб наш «Петропавловск» со Степаном Осиповичем, а про дальнейшее и говорить не приходится.

Щенснович не любил обсуждать начальство, а тем более погибших, но говорить правду о том следовало. Отказавшись после гибели Макарова от активных действий на море, находившаяся в Порт-Артуре эскадра сама сделала для себя хуже. Заняв Эллиоты, японцы устроили на архипелаге свою маневренную базу, навезли припасов и угля, и кроме плавмастерской, устроили на берегу нескольких островов временные поселки с пристанями, у которых проводили ремонт. Даже после занятия Дальнего адмирал Того не стал убирать отсюда базу, ведь она была намного дальше от Порт-Артура, следовательно, меньше риск внезапного ночного нападения, если на него русские дерзнут отправить свои миноносцы. И главное — от Эллиотов до Бицзыво буквально рукой протянуть — с мостика в бинокль был хорошо виден в море «Цесаревич», что огнем своих орудий принялся сокрушать поставленный на берегу во время высадки 2-й японской армии огромный лагерь. Акция больше символическая, японцев там мало, подходить близко к берегу для броненосца опасно. Гораздо важнее уничтожить пристани и причалы, куда могли с приливом подходить баркасы и лодки. Этим и занимались, отправив к берегу катера с минерами и взрывчаткой, а для их прикрытия «Новик» и только что подошедшую из Дальнего канонерскую лодку «Бобр», имевшую совсем небольшую осадку, зато в носовом каземате убийственное для береговых целей девятидюймовое орудие со стволом в тридцать калибров.

— Все нужное отсюда необходимо вывезти, и времени у нас на погрузку самого ценного несколько дней. Потом будем просто вывозить пароходами уголь и припасы по мере надобности. К вечеру, думаю, десант подавит сопротивление противника, деваться японцам некуда. Завтра начнем выводить захваченные транспорты, подойдут из Дальнего буксиры. Нам многое пригодится, теперь угля надолго хватит. Да и трофеи надобно разоружить, посмотреть, что можно использовать.

На берегу кое-где продолжались перестрелки, изредка гремели десантные пушки — высаженные несколько рот пехоты потихоньку давили сопротивление японских моряков, яростное, но неумелое. В плен не сдавались, а потому и брать их не будут — стрелки разъярились не на шутку. Но к вечеру справятся, острова небольшие, их все «вычистят», а завтра добьют недобитых. Несколько дней тут постоят оба броненосца, пока русский гарнизон тут обустроится, и уже свои минные заграждения нужно успеть выставить к этому времени. Использовать для этого надлежит захваченные трофейные мины — японцы накопили здесь и в Дальнем приличные запасы. И за все про все он тут отвечает, и силы ему выделены немалые. Кроме двух броненосцев и отряда Эссена изначально выделили малые корабли — канонерку, тройку «соколов», несколько тральщиков из пароходов, которые и перевозили десант. Поставят несколько береговых батарей для обстрела назойливых «гостей» — броненосцы с крейсерами на выставленные мины не полезут, а вот с дестройеров и больших миноносцев могут высадить десант и начать все сначала. А без захвата вновь этих островов японцам никак не обойтись — надо же иметь место для базирования флота, без содействия которого Дальний просто не отбить, пока там стоит русская эскадра. И миноноски не отправить — переход от корейских берегов утомительное предприятие, а сейчас порт-артурская эскадра перехватила инициативу после боя в Желтом море. И уступать ее Матусевич не намерен — удар следует за ударом, и хватило всего четырех дней, чтобы кардинально изменить обстановку.

За это время «Ретвизан» удалось почти полностью восстановить от повреждений, и особенно от пробоины 120 мм снаряда, что мешала дать полный ход. Эту дырку «залатали» простейшим способом — поставили надежный пластырь и откачали воду из отсека. Затем установили и прикрепили арматуру и залили бетоном. Теперь ход можно не ограничивать, а по окончании войны уже провести капитальный ремонт в доке. А то что японцев можно победить, теперь осознали все, и моряки, и армейцы. И захват Элиотов лишь дополнительный бонус к занятию Дальнего. Теперь важно удержать острова — без их занятия противник не сможет помочь фактически окруженной на Квантуне 3-й армии генерала Ноги. Но сделать это будет непросто — русская эскадра даст за острова генеральное сражение. Сюда Матусевич обещал ему «чудо-чудное» прислать — единственную в Порт-Артуре подводную лодку системы Джевецкого, которую привезли на пароходе Дагмар в прошлом году. Над ней сейчас колдовал мичман Власьев с «Победы», днюя и ночуя на ней с мая — настолько был охвачен идеей от применения подобного оружия. Да и сам Николай Александрович что-то предложил мичману, имея на него свои виды — иначе бы, зачем сдернул его с «Победы» во время боя. Небывалый случай, совершенно невозможный при других адмиралах.

— В Инкоу бы сбегать, и там шум-гам навести, понимаю ваше нетерпение, Николай Оттович. Но, видимо, не ко времени — у командующего какие-то свои расчеты, о которых он нас пока не ставит в известность. Но не беспокойтесь — набег точно состоится…

— Бой нам нельзя затягивать, никак нельзя! А то «Рюрик» с «Россией» в погребальные костры превратятся!

Скрыдлов со щемящей сердце тоской посмотрел на концевые крейсера — тем приходилось тяжко. Высокобортные, плохо забронированные, они с немыслимым трудом пока держались в колонне, и продолжали вести бой. А вот «Громобой» в отличие от них держался под огнем уверенно, все же уже при строительстве корабля сообразили, что тому придется вести бой с вполне сопоставимым по силе противником. И на удар нужно отвечать таким же ударом, в бою играют главную роль пушки, а вот с этим делом на «рюриковичах» было откровенно плохо, и отнюдь не потому, что орудий было мало. Просто сейчас в бою стало очевидно, что принятое МТК расположение орудий по бортам крайне неудачное, половина восьмидюймовых пушек не стреляет, а два ствола из четырех это слишком много.

— По возвращении во Владивосток необходимо все крейсера перевооружить, вернее, поставить артиллерию так, как предложил в своей записке Матусевич. Он под огнем над этим подумал, а мы, к сожалению, с начала войны не придавали этому должного внимания, а теперь расплачиваемся за совершенные ошибки. А теперь мне страшно от одной мысли, если бы «Победу» не встретили, и бой начался бы без броненосца. Посмотрите, в какие костры наши крейсера превращаются!

Николай Илларионович хотел выругаться, но не стал. Броненосец действительно придал эскадре должную боевую устойчивость, и единственный, кто реально превосходил «асамоида» в схватке один на один. Идущий головным «Идзумо» уже представлял не тот флагманский корабль, который был перед началом боя. Средняя труба потеряла верхушку от разрыва десятидюймового фугаса, кормовая надстройка горела, оба шестидюймовых палубных орудия выбиты, стреляли только из верхних казематов, да изредка к ним присоединялись три нижних, когда те не захлестывало волнами. И главное — на вражеском флагмане не действовала носовая башня главного калибра, судя по всему, она была заклинена, и утратила способность к наведению орудий. А кормовая башня стала стрелять намного реже, но там все понятно — припасенные в подбашенном отделении снаряды и заряды закончились, и теперь их приходилось поднимать подъемником из погреба, причем в два приема. А это разом делало японский корабль по числу выстрелов равным русскому крейсеру, те ведь не потеряли в скорострельности, как палили, так и продолжали стрелять. Как и башенные пушки «Победы», вколачивали будто гвозди, снаряд за снарядом в «Идзумо» — на четыре выстрела десятидюймовых орудий тот отвечал двумя восьмидюймовыми снарядами.

— Всего-то нужно убрать погонные орудия, совершенно бесполезные — просто перенести их на верхнюю палубу и прикрыть щитом. И у нас бы сейчас в бортовом залпе «рюриковича» было бы не семь, а девять 152 мм пушек. Но по приходу сделаем чуть иначе — с кормовых спонсонов уберем пару восьмидюймовых пушек, а на их место поставим «погонные». А 203 мм орудия водрузим с подкреплениями на баке и юте — тогда они оба могут участвовать в бортовом залпе. Всего-то нужно переставить орудия, и бортовой залп увеличится на треть — вместо двух 203 мм будет три, число 152 мм стволов увеличится с семи до восьми. Простая мера, прах подери, а разница существенная. Это в математике от перемены слагаемых сумма не меняется, а в бою совсем иначе происходит. Если пушка не стреляет по врагу, то она является бесполезным грузом на корабле!

— Так оно и есть, Николай Илларионович, у меня порой ощущение возникает, что наше Адмиралтейство к какой-то другой войне готовились. В январском бою орудия без щитов стояли, осколками людей косило, и только после этого их стали в мастерских клепать, но на «богинях» еще половина шестидюймовых орудий без прикрытия стоит.

Князь Ухтомский старался не критиковать существующие на флоте порядки, но тут сам не выдержал. Вроде все понимали необходимость просто переставить орудия, работы пустяшные, за неделю можно уложиться, пусть за две, но нет — составляли бумаги, отправляли их в Петербург на согласование, и вопрос «зависал». Мер никаких не предпринималось и «согласие» не поступало. А ведь война идет, нужно действовать решительно, но командующий флотом ведет себя как Витгефт, все время жалуется, тогда, как Степан Осипович Макаров порой действовал крутенько, прекрасно понимал погибший адмирал, что иначе бюрократические проволочки не преодолеешь. Вот и Скрыдлов решился, но так в настоящем линейном бою побывал, где снаряды взрываются. А это лучше любых докладов и бумаг на мозг действует, и особенно зрелище собственных горящих крейсеров и гибель моряков. Тут поневоле начнешь действовать резко, иначе доверие подчиненных потеряешь. Но это Павел Петрович сам стал понимать недавно, после сражения в Желтом море у него появилось время многое обдумать, особенно в эту ночь, когда прорывался на броненосце Цусимским проливом.

— Павел Петрович, немедленно подготовьте необходимые распоряжения, мой флаг-капитан в вашем подчинении, как и офицеры штаба. Своих флаг-офицеров тоже зачислите, можете всех, или кого сочтете нужным, все на ваше усмотрение. Контр-адмиралу Гаупту по возвращении посоветую отбыть на «поправку здоровья», капитаном порта будет Иессен. Греве к нему помощником… нет, загоню на Амур, пусть еще за Сахалин и Камчатку отвечает. Его Макаров не зря из Порт-Артура изгнал, и во Владивостоке он без надобности. Предложу на «лечение» выехать, зато адмиральская вакансия появится — надо найти кандидатуру соответствующую, того, кто с делами справляться начнет, а не отговорки чинить.

— Есть, ваше превосходительство, — отозвался Ухтомский, прекрасно понимая, когда необходимо переходить на соблюдение субординации от доверительного отношения. Вместе с тем князь внимательно наблюдал за боем, понимая, что с концевыми крейсерами Безобразова творится что-то неладное. И хотя японские корабли стреляли намного реже, чем в начале сражения, но артиллерию порядком вышибли, пушки на батарейной палубе защиты фактически не имели, не считать же на нее сложенные пробковые койки в качестве противоосколочных перегородок. И посоветовал, понимая, что это может вызвать недовольство Скрыдлова.

— Может быть, «Рюрику» стоит выйти из строя и начать тушить пожары. Иначе его просто выбьют огнем. Броненосец вполне может драться и с двумя противниками — стрелять начнем по «Адзуме», а «Громобой» возьмет на себя «Токиву». Мы в Желтом море не зря делали паузу, но здесь можно обойтись без нее — на «Идзумо» выбита одна башня, и средний калибр изрядно «прорежен», при необходимости мы можем накрыть и флагмана.

Сказал и замер, чуть искоса поглядывая на Скрыдлова. Николай Илларионович немного подумал над предложением, и одобрительно качнув головой, повернулся к флаг-офицеру:

— Пусть поднимут сигнал — «немедленно выйти из колонны „Рюрику“, тушить пожары, чинить повреждения»! А на «Громовой» флажками с кормового мостика — «стрелять по третьему в колонне»!

Отдав приказание, командующий флотом снова приставил к глазам бинокль и принялся рассматривать сражение. Три корабля против четырех противников это не так много для превосходства, если помнить, что один броненосец стоит двух головных «асамоидов».

— Сделайте еще три залпа по флагману и переносите огонь на второй мателот, — вице-адмирал Скрыдлов отдал распоряжение командиру броненосца капитану 1-го ранга Зацаренному, и с нескрываемым сожалением посмотрел на «Идзумо». Крейсер под адмиральским флагом Камимуры выглядел жалко — все же его предназначением не был долгий двухчасовой бой с броненосцем, и при этом уже японцы несколько раз пытались разорвать дистанцию и выйти из боя. Вот если бы они сделали это решительно, развернувшись на обратный курс, им бы это удалось, и Скрыдлов, который вел эскадру курсом «норд-ост 23», не стал настаивать на продолжении сражения, а повел бы эскадру во Владивосток. И все потому, что уже счел, что повреждения нестерпимы и не стоит рисковать дальше.

— «Рюрик» вышел из боевой линии, идет к «Палладе»!

Все правильно решил командир броненосного крейсера капитан 1-го ранга Трусов — при виде его корабля малые крейсера Уриу, что попытались пойти навстречу «Палладе» с миноносцами, тут же порскнули в сторону, когда в нескольких кабельтов от них взметнулись пять или шесть всплесков, из них два высоченных. «Рюрик» их «поприветствовал» из не стрелявших до этого орудий правого борта, и наглядная демонстрация сохранившейся мощи произвела на японцев определенное впечатление — с таким противником, даже избитым, связываться малым крейсерам стало бы опасным делом, ведь попадание восьмидюймового снаряда могло поставить финальную точку…

Схема вооружения и бронирования «Громобоя», последнего корабля и самого сильного из «рюриковичей»…

— Василий Федорович, у нас превосходство в осадной и полевой артиллерии, за счет трофейной сотни стволов значимое. Если все захваченные у японцев пушки поставить на позиции, то противник просто умоется кровью — снарядов у нас с избытком. К тому же отсутствие укреплений у Дальнего с лихвой броненосцы и канонерские лодки заменят. Подходы к городу и порту и с моря, и со стороны Талиенванского залива простреливаются насквозь. Но пехоте окопы уже отрывают, мы тут всем китайцам по лопате с киркой дали — пусть потрудятся, зато у нас «кровавых» потерь меньше будет. Нельзя нам солдат и матросов зазря терять, других просто нет, и помощи ждать неоткуда. Так что в осаде долго сидеть придется!

— Ничего страшного, посидим, припасов хватит. Мы зимой под стенами Эрзерума сидели, вот где страсти были, солдаты и казаки мерзли, а тут зимы мягкие, снега почитай, нет. Отобьемся…

В голосе командующего Квантунской крепостной артиллерией генерал-майора Белого послышалось непоколебимое спокойствие — первым делом, прибыв вместе со Стесселем в Дальний, Василий Федорович отправился смотреть японский осадный парк, который выгрузили в порту, а вот отвезти на позиции не успели. Ящики со снарядами и зарядами штабелями стояли на железнодорожной станции, да целый эшелон ими уже загруженный — как это добро на воздух не взлетело, только одному богу известно. Так что «апокалипсис» местного значения не состоялся, и страшно представить, что могло случиться. Хотя мелкие взрывы в городе имели место — но последствия от них не столь разрушительные, какими они могли быть на самом деле, взорви одновременно японцы все привезенное транспортами. Ведь большая часть снарядов была для полевой артиллерии, для действующих в Маньчжурии дивизий, причем в таком количестве, которое однозначно свидетельствовало, что на театре военных действий намечается операция отнюдь не тактического характера, ведь скоро должно было грянуть Ляоянское сражение.

Вот только проблема в другом — захваченных полевых и горных 75 мм орудий было до прискорбия мало на все эти груды выгруженных снарядов, и еще хранившихся в трюме прибывшего вчера транспорта. Три с половиной десятка орудий с упряжками достались торжествующим победителям, всего на один артиллерийский дивизионный полк. Оставалось только надеяться, что все эти груды 75 мм снарядов можно будет хоть как-то приспособить в русских гильзах для противоминных пушек Кане, по крайней мере, у флаг-арта Кетлинского лицо не сделалось столь унылым, так что определенные надежды на успех сего безнадежного предприятия имелись.

— Ваше превосходительство, затворы нашлись, откопали! Сейчас орудия в порядок приводят и батарею обустраивают. Завтра отстрел можно произвести, снаряды с зарядами для них в порту нашлись совершенно случайно, японцы их из вагона разгрузили.

Подошедший в испачканном мундире прапорщик вытянулся перед Белым — призванного из запаса офицера узнать можно моментально. И форма на нем сидит мешковато, и походка вальяжная, но главное — знак университетский на груди имеется. Но уже пообтерся за несколько месяцев, не позднее апреля в Порт-Артур прибыл, еще до того, как японцы крепость блокировали. И Белого это сообщение явно обрадовало — подцепив Матусевича под локоть, он повел его к запряженной парой отличных лошадей коляске.

— Вы не желаете, Николай Александрович, взглянуть на первую береговую батарею, что уже завтра сможет открыть стрельбу по вражеским кораблям из шестидюймовых пушек Кане? Тут недалеко ехать, вон на ту сопку, что с востока над городом нависает.

У Матусевича чуть ли брови не выгнулись от такого сообщения, но сообразил быстро, и переспросил:

— Не там ли береговую батарею из пары этих орудий пытались поставить, но в мае ее японцы захватили? Я думал, что стволы подорвали.

— Так оно и есть, Николай Александрович, батарею успели поставить на временные основания, но вот только снаряды привезли поздно, и на позиции не доставили. Потому с пушек затворы только сняли и неподалеку припрятали. А сейчас нашли, откопали и орудия в порядок приводят.

— Хорошо, время есть — поехали. С вершины посмотрим на позиции — перешеек к Дальнему всего пять верст шириной, на нем лучше сражаться, у нас всего одна бригада, и та неполного состава.

Генерал и адмирал пошли к коляске, рядом с которой уже крутился конвой из десятка забайкальских казаков, в мохнатых папахах, с желтыми лампасами на шароварах, бородатые. Лошадки под ними низенькие, монгольской породы — крепенькие и выносливые, неприхотливые в уходе, короткое плавание перенесли хорошо. Чего-чего, а кавалерии в Порт-Артуре было мало — казачья сотня, две конных сотни пограничной стражи из тех же льготных казаков, но уже донцов и кубанцев, да по конному взводу в охотничьих командах в каждом стрелковом полку. В последние набирали тех солдат из крестьян, что лучше других в седле держался, но то не конница в привычном понимании, а ездящая пехота.

Дорога оказалась недолгой, Матусевич выкурил папиросу, любуясь не живописными пейзажами, а оценивая перспективы обороны. В том, что вечером, но в полной силе завтра с утра, начнутся яростные атаки японской инфантерии, никто не сомневался. Поэтому сибирские стрелки старались как можно быстрее укрепиться на выбранных позициях. Но много ли можно за неполные сутки сделать, даже согнав китайцев — даже окопы полного профиля не выкопают, только небольшие для стрельбы с колена. Торопились с артиллерийскими позициями, чтобы бить из четырехфунтовых пушек прямой наводкой по пехотным цепям, да на новые трехдюймовые орудия, чтобы еще на подходах японские батальоны шрапнелью окатить — других снарядов к этим пушкам не было. А там дело за пулеметными командами, отданными с кораблей — моряки их давно освоили, стрелять умели, и для чего нужны окопы, уже хорошо понимали. Бои под Циньчжоу и на перешейке, на Зеленых и Волчьих горах, да и на укреплениях Порт-Артура многому солдат и матросов научили, кровью за этот опыт заплатили. А еще адмирал мысленно отметил, что появились первые каски, моряки уже в них все были, сняв бескозырки — что такое попадание шрапнельной пули в голову все хорошо знали и видели не раз, так что новинку оценили быстро. А вот кирас было ничтожно мало, их только начали изготавливать в портовых мастерских, и комплекты распределяли по кораблям поштучно. Зато на многих солдатах китайские фуфайки вместо русских шинелей, хотя последних визуально больше — генерал Стессель сейчас не о соблюдении формы думал, а о сбережении жизней. Стеганная толстая фуфайка лучше держала и значительно смягчала попадания камней и комьев земли от взрывов, что причиняли серьезные травмы. Так что можно было не сомневаться, что если осада затянется, гарнизон по своей униформе «китаизироваться» будет, запасы русского обмундирования незначительны. Или японскую форму придется переделывать на швальнях — ее захватили много, вот только с размерами не очень, для низкорослых солдат пошита, и ботинки тесные, малых размеров…

На батарее высились две 152 мм пушки Кане, установленные на деревянных основаниях, в качестве которых послужили обычные железнодорожные шпалы. Уложили их в несколько рядов вместе с толстенными бревнами, скрепили платформу всеми возможными способами, поставили восьми тонное орудие на тумбе. Для каждого наскоро соорудили дворики, остались даже два блиндажа в качестве погребов. Судя по всему, рачительные японцы тут не стали ничего крушить, видимо, решили, что батарею можно использовать в будущем, когда орудийные затворы найдутся. Скорострельность у пушек приличная, по миноносцам могут стрелять, снаряд весом в два с половиной пуда опасен для любого вражеского бронепалубного крейсера или канонерской лодки, по ним можно стрелять и отливками из чугуна «артурской выделки». Дальность стрельбы из пушки с вершины сопки до пятидесяти кабельтовых вполне уверенная, с корабля настолько не выстрелишь, нужного угла подъема ствола нет, изначально в конструкции не был предусмотрен. Но если увеличить его еще на пять градусов, то до семидесяти кабельтовых послать снаряд смогут, правда, против броненосцев и броненосных крейсеров эти пушки практически бесполезны, даже трехдюймовую плиту не смогут пробить с тридцати кабельтовых. Но других дальнобойных орудий просто нет, так что придется обходиться тем, что есть, недаром говорят, что «за не имением гербовой, пишут на простой бумаге»…

Японцы у захваченной в Дальнем русской береговой батареи — только через три месяца после начала войны генералы сообразили, что «ключ» к Порт-Артуру в Талиенванском заливе, только время было упущено…

— Сергей Юльевич, я склонен доверять телеграмме, которую контр-адмирал Матусевич направил наместнику в Мукден, а не досужим домыслам Лондона, и тем паче никак не тем сообщениям, которые опубликованы в английских газетах, о чем сообщил наш посол.

Император прошелся по кабинету, чуть наклонив голову, что стало для Председателя Комитета Министров Витте тревожным сигналом. За то долгое время, которое сановник провел вблизи царя, он успел достаточно изучить повадки самодержца. А такой вид говорил о том, что монарх принял решение, и отступать от него не намерен. Николай Александрович отличался необыкновенным упрямством, и редко когда прислушивался к доводам рассудка, и порой делал то, что на взгляд Сергея Юльевича несло вред российской государственности. Впрочем, о своих подобных действиях и распоряжениях сановник предпочитал помалкивать, прекрасно зная, что с ним может произойти, если он сам потеряет доверие царя, которым он пока всецело пользовался. Но тревожные звонки уже «позвенели» — в прошлом году его сняли с поста министра финансов, самого влиятельного, ибо тот, кто управляет финансами огромной державы, в той или иной мере контролирует в ней все преобразования, и имеет возможность влияния на чиновников и придворных, партии которых вечно боролись между собой близь престола. Этим он и пользовался, стравливая одних с другими, всячески препятствуя ассигнованиям на одни реформы, и в то время щедро финансируя другие, что несли ему прибыль лично, но ущерб для государства, о чем Витте прекрасно знал. Но пока удавалось оправдываться, однако крайне неудачное начало войны с Японией резко пошатнуло его положение — с поста министра финансов он уже не мог влиять на развитие событий, а как председатель Комитета Министров не имел действенных рычагов власти, так как был обставлен всевозможными ограничениями. И теперь, видя огромные траты из государственной казны на армию и флот, в то время когда он всячески на протяжении пяти лет сокращал ассигнования на реорганизацию, порой откровенно «зажимая» финансирование, Сергей Юльевич стал понимать, что монарх настроен крайне решительно, и воевать с японцами будет до последней возможности. А это не входило в планы сановника, но зато министр внутренних дел Плеве настаивал на «маленькой победоносной войне», чтобы избежать революционных потрясений. Но только борьба с ним увенчалась полным успехом — две недели назад террорист очень удачно бросил бомбу и столь мешавший Витте сановник превратился в окровавленный разодранный труп, который пришлось прятать в закрытом гробу. И очень вовремя, потому что России нужны «потрясения», чтобы самодержавие прекратило свое существование в прежней форме. Управление страной превратится на манер Англии, где монарх только царствует, выполняя представительские функции, но не обладает реальной властью, которая находится в руках достойных людей — банкиров, фабрикантов, заводчиков, и только тех кругов аристократии и дворянства, что с ними накрепко связана кровными и деловыми узами. И это были твердые убеждения, которым Сергей Юльевич был предан, хотя пришлось служить на своем веку трем царям…

— Контр-адмирал Матусевич доложил в точности, что атаку вражеских броненосцев совершили всего пять наших миноносцев, не сделавших по японцам ни одного орудийного выстрела. А вот эти «макаки», — на последнем слове лицо царя скривилось, будто съел лимон, — открыли по ним огонь, в том числе из пушек главного калибра. Видимо, своей стрельбой они и причинили ущерб английским броненосцам, разнеся на одном надстройку. Так и ответить британскому послу, и выразить недоумение, откуда они взяли себе в голову, что по Вей-Хай-Вею стреляли наши броненосцы в два часа ночи, если утром вся эскадра была в Порт-Артуре! Как бы они дошли до него в этом случае⁈ Вы не моряк, дражайший Сергей Юльевич, но простые вещи понимать должны, ведь тут все предельно ясно!

Витте и так все хорошо понимал, но показательный демарш Лондоном был произведен, и царь на него гневно отреагировал. И он полностью прав — тем более Сергей Юльевич успел прочитать телеграмму из посольства, в которой говорилось, что неразорвавшиеся снаряды имели японскую маркировку, и английские газеты утром вышли с этой новостью. Но тут главное было надавить, а теперь можно и отступить.

— Я так и приказал ответить британскому послу, государь. Более того, ему вручили меморандум, в котором объяснили, что наши миноносцы преследовали противника в темноте, и посчитали, что японские броненосцы не находятся в пределах английских вод, а потому были в полном праве атаковать их. Тем более, адмирал Королевского Флота не объявил об их нахождении, и не указал на интернирование. Но надо понять и Лондон, ваше императорское величество, там сильно раздражены случившимся…

— А когда «Варяг» с «Корейцем» атаковали в Чемульпо целой эскадрой, в присутствии иностранных стационаров, в Сити не были раздражены, ведь так⁈ А теперь решили показать нам свое неудовольствие⁈ И понятно почему — произошло сражение, в котором их союзный флот потерпел полное поражение! Вот они и бесятся от злобы!

Впервые Витте видел царя в таком раздражении, тот буквально кипел злостью, а ведь государь был всегда выдержан и доброжелательно выслушивал любой доклад. А тут прорвался гнев — молодой император крайне неприязненно относился к Японии, ведь его чуть ли не убили там во время визита, когда полицейский ударил мечом по голове. А подобные вещи монарх никогда не забывал, так как был злопамятен и скрытен от природы.

А тут явственно прорвался гнев, и все высочайшее неудовольствие досталось сановнику, чего он совершенно не желал, так быть вовлеченным в этот международный скандал. И хотя англичане уже дали понять, что идут на попятный, царь, наоборот, чрезвычайно возбудился. Он и так эти два дня как не свой — известие о громкой победе русского флота необычайно обрадовало. А тут долгожданный сын родился, цесаревич, которого императорская чета давно ждала, хотя ходили слухи, что может быть пятой дочь. И теперь царь как-то воедино начал связывать эти два события.

— А свое «неудовольствие» я выражу вице-адмиралу Матусевичу — он должен был потопить два этих броненосца, как крейсер, а не повредить их. Теперь нам надо неотступно следить, чтобы англичане официально интернировали эти корабли, а не передали их тайком обратно японцам. Укажите графу Ламздорфу, чтобы отправили в Вей-Хай-Вей из Пекина какого-нибудь дипломата, чтобы ежедневно докладывал, как обстоит дело с поврежденными японскими кораблями, и проследил, в точности ли соблюдаются правила интернирования. Из Берлина также будет указания германскому губернатору в Циндао, кайзер выразил мне полную поддержку в этом инциденте. Мы заставим Лондон соблюдать подписанные им соглашения!

— Я так и сам считаю, ваше императорское величество, что всю вину за стрельбу впавших в панику японцев по кораблям Ройял Нэви, англичане попытались переложить на доблестных моряков российского флота. В этом случае необходимо указать дипломатам, что такие грязные инсинуации нужно незамедлительно и жестко пресекать. Но граф Ламздорф ко мне не прислушивается в вопросах внешней политики…

— Владимиру Николаевичу сам укажу на этот прискорбный случай бездеятельности его подчиненных. Но их понять можно — мой наместник, адмирал Алексеев не сообщил вовремя подробности дневной победы в сражении и блестящего ночного дела. А ведь это первая наша победа в этой войне, и дай бог не последняя. Мы все ее так долго ждали, надеялись и наконец, свершилось! Не зря погиб Вильгельм Карлович Витгефт, ведь его смерть оказалась полезной для державы нашей!

Царь истово перекрестился, Витте последовал его примеру. Казалось, но молодой император стал потихоньку успокаиваться, и потому сменил гнев на милость. Вот только взгляд императора сановнику не понравился — чуть прищуренный, словно заново его оценивающий. Даже на секунду появилась мысль, что государь узнал о нем что-то нехорошее, запретное, недаром последнее время стал все чаще выражать свое неудовольствие, попрекая тем, что сейчас он выделяет те ассигнования, которые был должен выдать годом раньше. На секунду даже стало страшно, как-то липко на душе — а что если царя уведомили о том, почему он этого не делал раньше…

При отставлении Дальнего и после поражения под Вафангоу и Ташичао русские войска оставили японцам много трофеев, среди которых имелось полсотни пушек. И японцы охотно воспользовались таким «подарком», ведь снаряды тоже бросили, поспешно отступая по приказам генерала Куропаткина…

— Василий Федорович, я вот что вам скажу как моряк — с береговых батарей Порт-Артура можно снять все мортиры — и одиннадцатидюймовые, и девятидюймовые, они абсолютно бесполезны при стрельбе по кораблям. А с ними и шестидюймовые пушки что в 190 пудов, что в 120 пудов — держать их для стрельбы по кораблям бессмысленно. Как и все мелкокалиберные пушки, за исключением десятка 75 мм Кане, что перекрывают вход в гавань, и установлены у «Тигрового Хвоста». Они все просто бесполезны против флота, как абсолютно непригодны в стрельбе по береговым целям 152 мм и 120 мм пушки Кане. У последних орудий снаряды только бронебойные, а ими стрелять по пехоте бессмысленно, то по разряду «из пушки по воробьям» палить. Единственные батареи, что могут эскадре пригодиться — это девятидюймовые пушки, но их всего дюжина. Оставить одну трех орудийную батарею под Порт-Артуром, там от нее польза только в прикрытии бухты Белого Волка. И все — другие девять орудий там бесполезны, потому что главный расчет обороны исключительно на десятидюймовых пушках Электрического Утеса, они по-настоящему опасны для броненосцев. И десять 152 мм орудий Кане оставить — пять батарей по два ствола, остальные нужны здесь. В Дальнем нам теперь нужно держать эскадру броненосцев постоянно, хотя риск определенный имеется — рейд ведь открытый, и набег вражеских миноносцев неизбежен. Зато отсюда выход в море не зависит от приливов и отливов, зато вражеский флот в любой момент появиться может. И оставлять Дальний никак нельзя — теперь это «ключ» к войне, и пока он у нас в руках, японцы победить не смогут. Ни в каком случае нас уже не одолеют, главное только удержаться здесь на позициях. Нам нужно простоять две недели, Василий Федорович, и ситуация изменится к лучшему.

— Почему вы так решили, Николай Александрович? Почему именно две недели армия Ноги будет для нас опасна, а позже нет?

Генерал с удивлением посмотрел на Матусевича, а тот ему привел сделанные наскоро в штабе Вирена расчеты.

— У нашей дивизии на марше недельный запас всего необходимого, в осадной армии японцев меньше будет, у них совсем мало повозок, но есть железная дорога. До Дальнего двадцать миль от передовых позиций, вначале они вагоны вручную толкали, а сейчас паровозы привезли и тягают уже эшелонами. Американские, кстати, паровозы как-то раздобыли быстро, что весьма подозрительно. Вагоны везут туда-сюда, обратно — приблизительные расчеты показывают, что запасов складировано примерно на неделю, в лучшем для японцев случае, и в худшем для нас, соответственно. А больше и не нужно — из Дальнего возят добрую половину грузов в Маньчжурию, в Талиенвани на станции все вагонами занято, и пароходы под разгрузкой стоят. Так что нет у генерала Ноги нужды хранить все под открытым небом, раз в его оперативном тылу в двухчасовом пути большой порт со складами, откуда бесперебойно до сегодняшнего дня поступало все необходимое. Так что на неделю запасов самое большее, а там голодные еще недельку продержаться, грабя китайцев, и живя на гаоляне. Да и лошадей сожрут, а их немного — обозов ведь нет. И все — только город у нас отбивать, иначе голодная смерть всех ждет. Так что две недели, максимум три, атаковать будут решительно, не жалея солдат, причем на перешейке будут особенно жестокие бои.

— Пожалуй, вы правы, Николай Александрович, значит три недели, потом полегче нам станет…

— Никаких потом — к концу августа гарнизон Порт-Артура в решительное наступление перейти должен. К этому времени у японцев силы иссякнут. Будь у них Эллиоты, они бы на миноносцах организовали доставку необходимых грузов, но острова нами заняты, без них Дальний просто не удержим. Но главное не упустить инициативу в войне на море, которую чудом перехватили после сражения в Желтом море и атаке Вей-Хай-Вея. Организовать доставку грузов для фактически окруженной армии Ноги и совершать набеги на Дальний могут только из корейских портов. Инкоу не подходит, к тому этот порт единственный, с которого могут получать снабжение дивизии противника в Маньчжурии. Так что адмиралу Того деваться некуда, кроме как атаковать нас тут главными силами флота. Армии нашей главное это позиции удержать, а для этого пушки нужны, много пушек — а к ним артиллеристы. Так что с береговой обороны надо целыми батареями снимать и сюда перевозить, пока наши броненосцы «бал правят».

— Согласен с вами, будут пушки, снимем все, что можно. Вот только мортиры так сразу не перевезешь, для них позиции нужно заранее строить — работы на месяц, не меньше. Да и 229 мм орудия, те самые, о которых вы упомянули можно здесь поставить, три батареи по три орудия в каждой. Но опять же, не меньше месяца уйдет только на постройку, и еще один месяц на установку. С шестидюймовыми пушками Кане управимся за месяц…

— Этого достаточно, позиции определены в штабе Виреном — согласуйте с ним вопросы. Не обижайтесь, Василий Федорович, но тут нужно исходить от возможностей эскадры. Главное, не пустить легкие силы противника в залив, вот для чего нужны эти батареи. На острове Санчандао их возводить нужно, две батареи по три орудия — вход в залив перекрыть полностью. И на входном мысе одну, там две пушки стоят, добавить третью. Четвертую батарею на перешейке, за горой Наньшань, чтобы японцы как в прошлый раз в мелководный залив свои канонерки не подогнали. А уж с девятидюймовыми пушками как получится, но одна батарея на острове Санчандао должна быть, другая на мысе, а третья у основания Талиенвани, чтобы подступы к Цзиньчжоу под постоянным обстрелом держать. Там местность гладкая, осадную артиллерию противника можно легко выбить, дальность стрельбы у наших пушек больше, чем у японских мортир.

Матусевич замолчал, тяжело вздохнул, посмотрел на раскинувшуюся перед ним морскую гладь. Адмирал прекрасно понимал, что произошло сегодня в двух городах на берегу огромного залива, занятых русским десантом. Теперь все в одном шаге, как от победы, так и от поражения, причем на несколько месяцев раньше, чем произошло в истории, и неважно в чью сторону. Если японцы сомнут высадившиеся войска, а они это могут легко, если атакуют уже вечером, то лишившись здесь трети своих сил, гарнизон Порт-Артура будет обречен, помощи ему ждать неоткуда. Но если Дальний и Талиенвань останутся за русскими, то обречены на будущее поражение уже японцы — вопрос только во времени, не столь и протяженном.

Вот такая нехитрая дилемма нынче встанет перед воюющими сторонами — вопрос о победителе и исход войны будет решен не в боях Маньчжурии, и не в походе 2-й Тихоокеанской эскадры, а именно здесь. Посмотрев на царящую вокруг него и в гавани суматоху, однако, чрезвычайно спокойную и уверенную, Николай Александрович произнес:

— Пока же будем сражаться собственными силами — «Амур» начал выставлять минные заграждения. Остатки наших мин вывалим за борт, потом примемся за японские. Тут «суп с клецками» на погибель неприятелю будет, а при подрыве неприятель свои корабли до корейского побережья довести должен, а путь в Чемульпо неблизкий. К тому же часть сил противника неизбежно будет потеряна при проводке транспортов в Инкоу — подходы к этому порту нужно заминировать. А тут надо надеяться только на стойкость войск — генерал-лейтенант Фок уже объявил в приказе, что эвакуации не будет, и флот останется тут с армией до конца. И это правильно — когда сожжены мосты к отступлению, то поневоле до последнего патрона сражаться станешь. А у нас их тут много, очень много, надолго хватит.

И это было правдой — на берегу, в складах и вагонах, на еще неразгруженных пароходах масса вооружения и боеприпасов, нашлись даже пулеметы — по накладным три десятка, как предназначенные к отправке в Маньчжурию, так и в осадную армию генерала Ноги. Оставалось надеяться, что умевшие стрелять из «максимов» матросы, и те немногие стрелки, что уже успели пройти обучение, освоят «гочкисы», те не так сложны. И еще надежда на трехдюймовые пушки — в чистом поле под шрапнелью японцам придется несладко. Да на морскую артиллерию канонерских лодок, и на прочие придумки, какие способны сотворить русская смекалка.

— Ваше превосходительство, на подходе появились крейсера адмирала Девы — «Якумо», «Асама» и две «собачки».

Сообщение не удивило Матусевича, чего-то подобного он давно ожидал, потому и не хотел отпускать в набег на Инкоу «Аскольд» с «Новиком». Необходимо подождать, когда войдет в состав эскадры «Пересвет», и закончиться ремонт «Баяна» — в генеральном сражении потребуются все корабли, до последнего вымпела, но то через месяц, а сейчас нужно отбиваться и причинить противнику максимальные потери…

Русские пулеметчики у «максима» на станке треноге, которая широко использовалась именно у моряках. На них китайские фуфайки, более подходящая одежда для таких условий одежда, чем русские шинели…

— Смотрите, «Идзумо» из строя вывалился, Николай Илларионович. Все же мы его последним залпом добили!

Князь Ухтомский разгорячился, глаза возбужденно поблескивали — зрелище было из разряда тех, что будоражило кровь любого военного моряка, что сейчас опьянен запахом сгоревшего пороха. Вражеский крейсер не горел, но выглядел страшно — обе башни главного калибра не действовали, обе надстройки разбиты, средняя труба лишилась верхушки, а кормовая уже была снесена больше, чем наполовину, и то, что от нее осталось было жалким обрубком, торчащим над задымленной палубой.

Все же бой один на один с броненосцем, пусть и вооруженным десятидюймовыми, а не обычными двенадцатидюймовыми пушками, был не для «асамоида», слишком неравными оказались силы сошедшихся в схватке «ратоборцев». Русский корабль был на четверть крупнее, броневой пояс пусть и не полный, всего в 95 метров при длине корабля в 132 метра, но девять дюймов великолепной крупповской стали, в районе башен утончавшийся до семи дюймов — но столько было на любом «асамоиде» в центре. Выше шел еще один пояс, верхний, значительно короче, в 49 метров, но в четыре дюйма толщиной — такая броня великолепно держала главный и средний калибр вражеских броненосных крейсеров. Казематы всех пяти 152 мм орудий с каждого борта были закрыты спереди и с кормы броневыми траверзными переборками — в четыре и пять дюйма, а с борта плитами в два с половиной дюйма, дополнительной защитой служили стальные орудийные щиты. В отличие от более ранних по постройке «иноков», на «Победе» хорошо прикрывались броней, толщиной до двух дюймов нижние части дымоходов и элеваторы подачи боеприпасов. Броневых палуб на корабле имелось две, но верхняя располагалась только в районе цитадели, где прикрывала в качестве крыши казематы. Однако местами такая двухслойная защита была в пять дюймов толщины. И нигде не меньше двух дюймов, что служило само по себе хорошим препятствием для попадавших снарядов. Башни, барбеты и боевая рубка вместе с главным броневым поясом вообще были неуязвимы для огня броненосных крейсеров — могли выдержать попадание восьмидюймового снаряда даже с пяти кабельтовых.

По сути, «Победа» являлась улучшенным вариантом «Пересвета» и «Осляби», специально предназначенным для боя в составе эскадры при необходимости, таковым являлся для «Рюрика» и «России» последний в постройке броненосный крейсер «Громобой». Так что «Идзумо» сошелся с гораздо более сильным и опасным противником, чем любой корабль его эскадры, с настоящим «убийцей крейсеров», отличавшимся заметно превосходящей мореходностью, и схватку однозначно проиграл, не имея воспользоваться своим главным преимуществом в скорости хода на два узла, чтобы как можно быстрее удрать от такого могущественного врага.

В броневой рубке царило ликование, которому вице-адмирал Скрыдлов не поддался — сейчас Николай Илларионович лихорадочно размышлял, что ему надлежит сейчас сделать. Семичасовой бой порядком вымотал командующего флотом, все же возраст ему шестьдесят лет, и случись выход флагмана Камимуры два часа тому назад, он бы с радостью повел отряд во Владивосток. Но тут выпал реальный шанс уничтожить вражеский броненосный крейсер, совершенно потерявший боеспособность. «Идзумо» отползал, едва держа ход в десять узлов, был заметен крен на левый борт и ощутимый дифферент на нос, что свидетельствовало о получении им подводной пробоины, и возможно не одной. Обе башни главного калибра давно прекратили стрельбу, а действующими осталась половина казематов, палубные пушки были практически выбиты. И главное — теперь можно сойтись вплотную, имея значительное превосходство в скорости. И навязать неприятелю схватку на близкой дистанции, используя прекрасную способность десятидюймовых пушек пробивать гарвеевские плиты, в то время как крупповская броня останется неуязвимой. Растратить подчистую боекомплект не страшно — во Владивостоке есть снаряды данного калибра.

— Сходимся вплотную, держать курс на неприятеля, — решившись, отдал команду вице-адмирал Скрыдлов. Взыграло самолюбие — ведь если Матусевичу удалось добиться победы, когда японцы уже отвернули от него, то почему он сейчас должен отступить, тем более имея один из лучших броненосцев, главная артиллерия которого не пострадала, и снаряды еще имеются. Так лучше их по противнику выпустить, сойдясь на максимально короткую дистанцию, удрать ведь тот не может. Ведь скорость эскадры определяется по самому тихоходному кораблю, а таковой сейчас флагман Камимуры, превратившийся в откровенного «калеку».

— Надо добить неприятеля, непременно добить! Сражаться до последнего снаряда, и может быть, эти выстрелы принесут нам столь нужную победу! А нет, так развернемся на другой борт, и будем так сражаться — там тоже стоят пушки, и они еще не стреляли! Сходимся на пятнадцать кабельтовых, держать ход в пятнадцать узлов!

Николай Илларионович воодушевился — имея превосходство в скорости, теперь он мог диктовать свои условия, и дистанцию нужно решительно сократить до самой минимальной. Тогда промахов будет намного меньше, зато чаще пойдут попадания, а последствия от попаданий десятидюймовых снарядов многократно сильнее, чем от разрывов восьмидюймовых.

— Ваше превосходительство, на «Рюрике» подняли сигнал о готовности к бою! Пожары на крейсере потушены, он возвращается. Поднят новый сигнал — может держать ход пятнадцать узлов!

— Великолепно, господа, теперь противнику от нас не уйти — и волна вовремя разыгралась. «Идзумо» мы успеем добить, он от нас никуда теперь не денется, еле ползает черепахой. Поднять сигнал для Петра Алексеевича. «России» с «Рюриком» немедленно сходится с «Ивате», при необходимости действовать самостоятельно на усмотрение флагмана. Не думаю, что неприятель бросит «Идзумо», а на «Ивате» младший флагман.

Скрыдлов только усилием воли с трудом сдерживал лихорадочное возбуждение, что охватило его так, что тело затрясло. Николай Илларионович начал понимать, что он в одном шаге от победы. Решив драться с японцами до конца. И переломил их упорство, перетерпев многочасовой бой. Все же русские корабли много больше неприятельских по водоизмещению, на две-три тысячи тонн, а это много. Ведь чем больше корабль, тем больше он может «накапливать» повреждений, да и погода, наконец, «расшевелилась», волна поднялась, Японское море весьма своенравно. И сразу стало видно, как зарываются носами вражеские крейсера, как перестали стрелять из нижних казематов, а башни втрое реже, если не вчетверо, палят, чем вначале сражения. А огонь русской эскадры ослаб гораздо меньше, теперь бортовой залп стал как бы не на треть больше, чем у врага, за счет скорострельности шестидюймовых пушек, и двойного перевеса в них.

— Мы с «Громобоем» атакуем «Адзуму» и «Токиву». У последней пролом в борту, казематы выжжены. Туда бы еще парочку попаданий, пусть даже шестидюймовых, и корабль «охромеет», начнет черпать воду. Так что сходимся смело, господа, и стреляем, стреляем!

Четверка русских крейсеров пошла на тройку вражеских, неукротимо, и стало понятно, что наступил решающий момент сражения. Японцам нужно было продолжать сражаться, так как уход от поврежденного флагмана означал для того неизбежную гибель, стоило только одному из «рюриковичей» вернутся для его добивания. «Идзумо» терял ход прямо на глазах, все больше зарываясь в волны, к нему подошли малые крейсера из отряда контр-адмирала Уриу, которых тут же начала обстреливать «Паллада», так же вступившая в бой с соответствующим ей по силе противником.

— Ваше превосходительство! Японцы снимают с «Идзумо» команду миноносцами и на «Чихайю», «Нанива» с «Такачихо» ведут перестрелку с «Палладой». «Ивате» увеличил ход до пятнадцати узлов, дистанция до противника не сокращается, а начала увеличиваться!

Скрыдлов все понял, и достав платок, утер мокрое лицо, покрытое капельками пота. Внезапно осевшим голосом произнес:

— Неприятель признал свое поражение, а флагман Камимуры уже тонет — повреждения в бою оказались серьезными. Возвращаемся на курс «норд-ост 23» и так пока не наступят сумерки. Потом «чистый ост», и пусть японцы попробуют нас атаковать ночью, отыскав на середине моря. Мы победили, но догнать вражескую эскадру не сможем. Так что идем во Владивосток…

Скрыдлов посмотрел в бинокль на «Идзумо» — «Чихайя» и подошедшие с ней миноносцы снимали экипаж в лихорадочной спешке, «Идзумо» окончательно потерял ход, волны захлестывали носовую башню, крейсер сильно накренился, и стало ясно, что корабль доживает последние минуты…

1 августа 1904 года в бою в Корейском проливе погиб «Рюрик», у которого заклинило руль. Вчетвером японцы одолели русские крейсера, но пользуясь волной «Россия» с «Громобоем» смогли оторваться от противника. Но погода могла сыграть и с неприятелем прежестокую шутку…

— «Собачки» подошли, Николай Александрович, вместе с «Асамой» и «Якумо». Через несколько дней здесь Объединенный флот появится, и нас ожидает генеральное сражение…

— Не так скоро, Роберт Николаевич, просто ответьте на простой вопрос — зачем нам в такой ситуации напрасно рисковать и эпохальную битву устраивать? Эллиоты за нами, мины там выставлены, еще добавим россыпью сотню, и архипелаг недоступный станет для кораблей большого водоизмещения, а супротив малых мы две батареи 120 мм пушек поставим, причем все на месте возьмем — там и орудия у японцев про запас есть, и снарядов уйма — калибр ведь самый ходовой. И шесть рот пехоты в качестве гарнизона, и плавмастерская с трофейными корабликами. И главное — пока там «Ретвизан» с «Цесаревичем» отряд Девы туда не сунется, ему дороже обойдется. А нам эти три-четыре дня до подхода 1-го отряда Того позарез нужны, чтобы окончательно на островах укрепиться, «корнями обрасти», так сказать. А завтра броненосцы Рейценштейна на рейд выйти смогут, надо шугануть «асамоиды, чтобы боялись. И с 'Пересветом» поторопиться, прах подери, этот броненосец настоятельно необходим, как и ваш «Баян». Угораздило же вас на мину наехать, Роберт Николаевич, не в укор вам. Нужно для обстрела берега канонерские лодки выводить, у них пушки подходящие, а не крейсер с восьмидюймовыми орудиями Кане посылать.

Несмотря на оговорку, было видно, что капитан 1-го ранга Вирен смутился, побагровел — он досадовал только на себя, хотя подрывы на минах давно стали для Порт-Артура обыденностью. А потому Матусевич заговорил о другом, давно наболевшем вопросе, ставшем проблемой.

— Да, как у нас там с новыми канонерками дело обстоит, и с экипажами для них? Да и вспомогательные крейсера укомплектовать надобно, нечего им на рейде простаивать. Это все «разменная монета» по большому счету, «расходной материал» флота, как бы цинично не прозвучало. Все эти корабли могут создать большие проблемы японцам, особенно рейдеры — нужно отвлечь их внимание от Квантуна действиями у побережья собственно Японии, они должны ощутить «удавку» морской блокады, если, конечно ее удастся затянуть. С этим могут возникнуть определенные сложности — полудюжина артурских крейсеров плюс приморская «Лена» слишком немощно и хило, чтобы организовать полномасштабную войну на вражеских коммуникациях — у японцев втрое больше вспомогательных крейсеров, переоборудованных из тех же грузопассажирских пароходов со скоростью 15–18 узлов. А с меньшей скоростью отправлять к вражеским берегам рейдер слишком рискованно.

— С экипажами вроде наладилось, Николай Александрович — просто генерал Стессель отдал всех моряков пароходных кампаний, что на своих судах здесь застряли с началом войны. С охотой все на эскадру пошли, выбора то нет по большому счету — или в окопы, либо на корабли. А так многим новые чины посулили, а тех, кто его по запасу не имеет, прапорщиками по Адмиралтейству станут, на то вашей власти хватит. А не служивших ранее на флоте немного, сами понимаете, что отбывшему кадровую службу под Андреевским флагом матросу куда легче устроится на трамп, их охотно берут. Есть иностранцы, и много, я им на выбор предложил или интернирование до конца войны на скудном пайке, либо работа нон комбатантом в мастерских и доках, большинство англичан решили там работать. Либо комбатантами на вспомогательные крейсера до окончания войны охотниками, за долю 'призовых — янки, немцы, французы и прочие охотно согласились. Вот только в оплате дело, служить за жалование они не станут.

— Так в чем вопрос, у нас денег нет, или они рубли не берут? Так у нас японские йены теперь есть, и много — выплаты войскам перехватили, и прочие всякие деньги — фунты, франки, марки, доллары, даже китайское серебро в монетах, пусть и немного.

Матусевич увидел, как замялся начальник штаба, а потому сразу поставил «вопрос ребром». Роберт Николаевич ответил сразу:

— Очень много запросили, ваше превосходительство, в месяц требуют полтораста целковых, полфунта в день, на тридцать больше, чем мастеровые, которые со Степаном Осиповичем прибыли из Петербурга. А также обеспечить их питанием и всем прочим, включая одежду. Согласны принять даже наши чеки и векселя, только указать банки, где по ним можно после войны сразу же и без задержек получить вознаграждение. Но если им столько платить, то наши мастеровые будут сильно недовольны — они ведь работают давно и получают существенно меньше.

— Так в чем дело — положите сто двадцать официально, и тридцать как иностранным работникам в виде премий. Но губа не дура — триста семьдесят пять франков никто не получает. Даже пятнадцать фунтов не всякий мастер на английских верфях получит, это десять шиллингов в день на всем готовом, и без всяких выплат. Многовато выходит, но следует помнить, что скупой платит дважды — нам сейчас люди остро необходимы, можно луну с неба пообещать. С меня потом такой начет в Адмиралтействе напишут, что долговая тюрьма курортом покажется. Хотя…

Матусевич задумался на секунду, и рассмеялся. Озорно посмотрел на Вирена, и объяснил, что на ум пришло:

— Через штаб генерал-лейтенанта Стесселя все выплаты провести можно, в осажденном укрепрайоне он как царский наместник полной властью облечен. Так что вопрос решен — в виду сложившейся ситуации заплатим из трофейного богатства, так сказать, никто из казначейства не подкопается — все потихоньку оприходуем, и не те цифры в отчетах покажем. Так что Роберт Николаевич, принимайте всех скопом на работу. А как насчет «охотников», что решили на морях пиратствовать?

— Что касается комбатантов, то все согласны на такое же жалование, но просят выплачивать долю призовых, которая положена.

— Заплатим, призовой суд у нас есть, стоимость грузов определит. Надо только захваченные транспорты, или во Владивосток, либо сюда привести, но на то команды есть. Принимайте всех на службу, да приказы подготовьте, времена каперских патентов давно в лету канули.

— Так точно, ваше превосходительство, бумаги завтра готовы будут. Что касается канонерок, то полудюжину пароходов отобрали, все английской постройки кроме двух — те на немецких верфях строились, водоизмещением от девятисот до тысячи трехсот тонн, ход от десяти до двенадцати узлов. За две-три недели управимся, на каждую канонерскую лодку поставим пару 120 мм орудий с японских крейсеров, да четыре трехдюймовых морских орудия — к ним снарядов много припасено, вы правильно заметили, что на их флоте это самые «ходовые» калибры. Вот только где столько набрать людей в команды, ума не приложу — по самому скромному подсчету шестьсот нижних чинов нужно, да на офицеров полсотни вакансий. Да новые корабли в состав эскадры вводить из японских трофеев, крейсера да миноносцы — на них из берегового экипажа команды еще наскребем. А вот на канонерки уже нет, ведь уйма людей на вспомогательные крейсера уйдет.

— Так, проблема так проблема, людей действительно нет, — пробормотал Матусевич и закурил папиросу. Затем вслух углубился в подсчеты:

— На берегу при пушках и пулеметах где-то сотни четыре нижних чинов обретается с офицерами — через месяц сможем забрать обратно, пока им замену из стрелков подготовят. Но «выдергивать» можно начать и раньше, по мере готовности, но опять же — потери неизбежны. По три-четыре десятка китайцев набрать на каждый корабль первого ранга в кочегары, по десять-двадцать на все остальные — они на иностранных флотах служат и ничего, с нашими живо столкуются. Отловить тысячу китайцев не сложно, но нам нужны «охотники», а тут выплаты надо делать — мобилизованные служить плохо и неохотно будут. Надо чем-то заманить, или заплатить — так будет лучше, только где нам деньги взять на такую прорву народа — это ведь сотен шесть-семь выйдет, даже тысяча. Хотя им втрое меньшее жалование выдать — они его за манну небесную воспримут. А с офицерами вопрос быстро решим — всех кто образовательный ценз из кондукторов и квартирмейстеров имеет, в зауряд-прапорщики определить. Тьфу, на флот это «положение» не распространяется. Тут надо государю-императору «челобитную» писать. И наместнику отписать, за боевые отличия в прапорщики по Адмиралтейству производить. Так что подготовьте списки отличившихся кондукторов и унтер-офицеров, кто соответствует требованиям — наместнику на утверждение отправить необходимо, и срочно.

— Есть, ваше превосходительство, уже подготовлены, вы ведь сразу распорядились после сражения, чтобы командиры кораблей представили ходатайства. И позвольте, Николай Александрович вас спросить — я несколько раз видел, как вы чертежи корабля делали. Необычного…

— Да какие чертежи, тут наброски, — Матусевич достал из папки листки и протянул Вирену, тот их сразу принялся изучать внимательно и дотошно, как всегда делал в жизни. Затем поднял на адмирала удивленные глаза:

— В таком виде «Ретвизан» бы стал сильнейшим броненосцем в мире…

— В недавнем бою для меня стал ясным тот факт, что шестидюймовые, и даже восьмидюймовые орудия практически бесполезны против хорошо защищенных броненосцев. Мы ведь с вами осмотрели наши корабли — да, борта и трубы пробиты, надстройки искорежены, но на этом повреждения от данных снарядов заканчиваются, трехдюймовую броню пробить им не под силам, даже двухдюймовую со средней дистанции. А вот двенадцатидюймовые орудия вполне показали свою мощь, а потому невольно напрашивается вывод — а не лучше ли поставить на корабли больше этих орудий, и обойтись без всякого среднего калибра, которым буквально утыкали на кораблях казематы и малые башни, так и не выбрав лучший способ установки.

Матусевич усмехнулся, вытащил из пачки папиросу, закурил. За окном стемнело — заканчивался первый день августа, который начался слишком бурно — порт-артурская эскадра захватила Дальний, вернее возвратила обратно этот важнейший стратегический порт, который был фактически брошен русской армией два месяца тому назад. Отовсюду доносились звуки стрельбы — от дома градоначальника, который можно было посчитать дворцом, до линии наспех строящихся укреплений было едва пять верст, что было непозволительно близко. Но и дальше отодвинуть линию укреплений нельзя, это бы привело к более, чем двойному увеличению протяженности укреплений — от четырех верст до девяти. А войск хронически не хватало — в наличие только два полка неполного состава, хорошо, что артиллерии собрано многовато, нашей и японской, предназначенной для осады Порт-Артура. И сейчас эти батареи ставили чуть ли не в самых предместьях города — и уже начали производить первые пробные стрельбы, потому что в бою это будет делать поздно, времени и так осталось катастрофически мало. На подступах уже шли бои — японцы потихоньку накапливали силы, готовясь возвернуть одной атакой утраченное утром. А сил у них намного больше — три дивизии и две бригады — более пятидесяти батальонов инфантерии, в то время как на порт-артурских укрепления восемнадцать, и здесь высажено десантом двенадцать батальонов, которые могут рассчитывать только на самих себя да на огонь корабельных орудий эскадры, которая расположилась в обширной Талиенванской бухте. Броненосцы, крейсера, канонерские лодки были поставлены на якоря, и были готовы открыть огонь незамедлительно — на берег отправили артиллерийских офицеров с сигнальщиками, да подготовились к ночной стрельбе — от японцев чего угодно можно ожидать…

— Только большие пушки, как говорят на Королевском Флоте — «only big guns». Ведь дистанции сражений ощутимо вырастут, что показали японцы вначале и середине боя в Желтом море, а крупнокалиберные снаряды как раз для таких дистанций, 152 мм и даже 203 мм снаряды просто не долетят, или дадут большое рассеяние. Да и сами попадания будут неэффективны. А между тем и мы, и японцы пытались сосредоточить огонь по флагманским кораблям — мы вышибли «Микасу», нам повредили «Цесаревича» и особенно «Пересвета». И это под огнем от восьми до двенадцати, пусть даже шестнадцати крупнокалиберных пушек трех-четырех кораблей. А тут всего полудюжина таких пушек на одном броненосце, но при этом его водоизмещение возрастет всего на две тысячи тонн, а вот число орудий главного калибра увеличится в полтора раза. Представляете, насколько опасными станут такие броненосцы в бою, с возможностью обрушить на противника в минуту до шести снарядов в одном полном залпе?

— Я в прошлом году познакомился со статьей итальянца Витторио Куниберти, в которой описан идеальный броненосец для британского флота с одними двенадцатидюймовыми пушками и противоминной артиллерией. У вас почти то же самое, Николай Александрович, вы ведь немецкий опыт использовали? У них шесть пушек, пусть одиннадцатидюймовых, двенадцать лет назад поставили на броненосцах типа «Бранденбург», расположив среднюю башню между дымовыми трубами и кормовой надстройкой. А противоминная артиллерия состояла из 105 мм и 88 мм орудий, считать ее «средней» нельзя из-за малого калибра. А у вас вторая башня 305 мм орудий помещена на корме, и расположена выше концевой, «ступенькой». При отходе огонь из четырех 305 мм орудий будет просто сокрушающим. Да и бортовой залп станет вдвое тяжелее, чем у того же «Пересвета» — сто двадцать пудов против пятидесяти шести. Да и «Микаса» с ее «тяжелыми» снарядами оказывается заметно слабее — у нее девяносто шесть пудов, и это при водоизмещении, которое будет равным. Хм, весьма интересный проект, такой нам и нужен — а нельзя ли усилить его мощь?

Матусевич усмехнулся над незатейливым вопросом начальника штаба — но таковы все моряки, если видят, что «хорошо», то немедленно задаются вопросом, а нельзя ли получить «лучше». И протянул Роберту Николаевичу листок бумаги с изображением других кораблей, на которых он схематично вычертил все характерные детали.

— Можно еще увеличить на три тысячи тонн водоизмещение, доведя его до семнадцати тысяч тонн. Поставить уже четыре башни главного калибра, при сохранении должных параметров защиты, взяв крупповскую броню в девять дюймов. Увеличение тоннажа нужно для повышения мощности машин, чтобы иметь на узел-полтора большую скорость, чем у нынешних броненосцев. Чтобы иметь возможность как догнать врага, так и уйти от вражеской эскадры. Хотя такое лучше сделать установлением применяемых пока на малых кораблях турбин. Надеюсь, скоро их будут ставить и на большие корабли — по крайней мере, в Германии уже с ними строят крейсера. А вот средний калибр уже убран полностью, но вместо 75 мм противоминных пушек установлены 120 мм орудия — их фугасы для миноносцев крайне опасны, к тому же водоизмещение последних постоянно растет, и нужны, соответственно, более серьезные орудия противоминной артиллерии. Теперь вы можете сравнить этот проект с нынешним броненосцем, и определить каковы будут шансы последнего при реальном столкновении?

— Ничего хорошего для любого броненосца, он будет просто уничтожен «двойными» залпами, а если будет стрелять бригада из двух таких кораблей, то перевес по числу орудий станет четырехкратным, уничтожающим. Николай Александрович, нам нужно строить именно такие корабли! Отменить закладку всех броненосцев, переработать проекты…

Вирен покраснел, начальник штаба моментально и правильно оценил предложение, а потому основательно разгорячился, вспыльчивый от природы педант — страшное сочетание. Так что пришлось Матусевичу слегка «охладить» его пыл, вернув в реальность:

— Не торопитесь, Роберт Николаевич, или вы не знаете каковы наши «старцы» из-под «шпиля». Они живут своими представлениями о прошлом, когда корабли бороздили моря под парусами — там сплошь «марсофлотцы», а мы с вами в их глазах лютые «еретики», коих «огнепоклонниками» называют. Вспомните, что тот же «Рюрик» с его огромным водоизмещением оснастили парусным рангоутом еще десять лет тому назад. Именно они и ответственны за все то положение, в котором мы очутились сейчас. Но отвечать за ошибки у нас не принято — и потому таковые со временем приносят флоту все больше вреда. Я не сторонник радикальных реформ, даже их противник, но можете мне поверить — мы можем призывать к опыту войны, писать куда угодно, от ГМШ до МТК, но он будет невостребованным, пока в зарубежных флотах не появятся такие корабли. Сами понимаете, что не верят пророкам в нашем богоспасаемом отечестве. А вот иноземному опыту вполне доверяют — тогда и у нас сподобятся к их постройке. Но как всегда с изрядным запозданием, когда броненосцы безнадежно опоздают к одной войне, и окажутся совершенно не нужными, и даже бесполезными на другой. А то, что сейчас у нас заложили на стапелях, это вполне безнадежный хлам, на него будут выброшены напрасно многие миллионы рублей, которые можно было бы истратить с куда большей пользой.

Матусевич говорил глухо, видя, как немного побледнело лицо Вирена — тот и сам прекрасно знал ситуацию дел, особенно в своем нынешнем положении начальника штаба эскадры, когда ознакомился со сложившийся ситуацией уже детально, включая весь тот чудовищный объем переписки как с Мукденом, так и со столичным Петербургом. И задумался, вот только времени на это уже не осталось — пушки загрохотали так, что зазвенели стекла, а по всему фронту разнеслась заполошная ружейная стрельба. Взрывы даже осветили кромку темного небесного свода, а перекрывая канонаду раздался ужасающий людской рев, донесшийся до городских домов. И от него сердце екнуло, на непонятно откуда взявшийся липкий страх обволок душу.

— Тенно хейко банзай! Банзай!!!

Олха 2204 г. Продолжение «Расплата по счетам» следует…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

В одном шаге