Злая ведьма Брындых, казалось бы, ничем не отличалась от остальных злобных тварей, если бы не ужасная жадность и небывалое долголетие. Только углядит старуха Брындых что ни на есть у прохожего человека, сразу захрипит из самого нутра:

— Моё!

И никто уже не может сохранить свой нажиток. Попробуй убереги хоть что-то, когда ведьма жадный глаз положила. За сотни лет скопилось в Брындихиной избе видимо-невидимо стоптанных лаптей, драных треухов, ношенных поддёвок и панёв. Сколько народу возвращалось домой раздетыми, словно из кабака.

Родную деревню Брындых разорила напрочь. Вроде бы порчи особой не насылала, а семьи одна за другой разорялись и уезжали искать лучшей доли, так что в скором времени Брыедихина изба стояла посреди леса, как и положено ведьмовской избушке. Найти её не сразу и получится, а возвращаться придётся голым да босым, отчего и перевелись охотники ходить за порчей для соседа и оберегом для себя.

Что касается долголетия, то оно как-то само получилось. По человечески ведьма свои дни скончать не может. Надо, чтобы её какой ни на есть проезжий витязь пришиб, а витязям в нищих деревеньках делать нечего. Разбойнички, случалось, наезжали, но Брындых разбиралась с ними круто и без жалости. Их громогласное «Грабь!» — не звучало рядом с ведьминским воплем: «Моё!» Одних топоров Брындых наотнимала три десятка, а острым разбойничьим ножам и счёту не было.

Хрусь — атаман разбойников, стараясь избавиться от слишком жадной Брындых, лишился семнадцати летучих кистеней, а шестопёры и клевцы можно было складывать в поленницы. Хрусь не успевал пустить в ход оружие, как ведьма вопила «Моё!» — и атаман оставался безоружным да ещё и раздетым.

Кончилось тем, что шайка ушла вдоль большой дороги искать лучшей доли.

Теперь все грабежи приходились на счёт непреклонной Брындых. От неё равно страдали охотники и браконьеры, лесорубы и лесники. Крик «Моё!» звучал по всему лесу. Рассказывали, что Брындых может содрать шкуру с бегущего волка. Впрочем, думается, что последнее — перегиб. Будь иначе, в лесу не осталось бы ни одного пушного зверя. Все были бы развешены на колках у Бындыхиного дома.

И вот, в одно солнечное утро ведьма, впавшая от одиночества в депрессию, услышала песенку:

Брындых выметнулась из избушки, готовясь закричать любимое заклинание на всё, что встретится на пути.

На земляничной поляне она увидала девчоночку. Такие малявки в лес в одиночку не ходят, да и со взрослыми тоже, а эту как-то занесло. В руках у девочки была корзинка, в которую она собирала землянику.

— Моё! — возопила Брындых.

Девочка и не пыталась сопротивляться.

— Бабушка, ты землянички хочешь? — спросила она.

— Всё моё! — прочавкала бабушка, уплетая землянику.

— Если ты ещё земляники хочешь, я тебе наберу. Вон её сколько на поляне. Только корзинку надо.

— Корзину не тронь. Моя! И платье сюда давай!

Брындых в единое мгновение содрала с девочки платьице, оставив девчоночку в чём мать родила.

— А теперь — убирайся вон. Тебе здесь делать нечего!

— Я не могу без платьишка. Меня мальчишки засмеют.

— Мне что за дело? Мальчишки тут окажутся, я их ещё не так обдеру.

— Зачем тебе моя одёжка? У тебя вон сколько всего одевать. А моё платьишко тебе мало, оно на тебя даже в облипку не налезет.

— Не твоё дело. Висит — и пусть висит. Не хапай ничего!

Но девочка уже углубилась в ворох нажитого ведьмой барахла, так что никакими волшебствами не оторвёшь.

— Ой, а это что такое?

— Не тронь! Моё!

— Куда тебе такая шуба? Туда три таких бабушки как ты войдут.

— Моё! — только и могла повторять Брындых, а девчонка уже перебирала что-то другое.

— Это я знаю, что такое. Там над озером стрекозы летают, и это их крылышки. Ты тоже летаешь на стрекозиных крыльях?

— Годы мои не те — над озером летать. И тяжела я, стрекозиные крылья меня не поднимут.

— А меня так даже очень. Особенно, если две пары нацепить. Смотри, как!

— Положь на место, кто тебе позволил! И корзину не тронь!

— Я сейчас, бабушка!

— Стой, воровка! Ну вот, крылья спёрла и корзинку украла. Моё!

Брындых спешно принялась приводить в подобие порядка свои сокровища, разворошённые любопытной девчонкой. Пропало не так много: только две пары стрекозиных крылышек и корзинка, что недавно Брындых присвоила себе. Но скоро нашлись и они.

— Бабушка! — донеслось с неба. — Я тебе подарочек принесла!

Девочка опустилась на землю и протянула ведьме корзинку, в которой лежали чёрные ягоды.

— Что это? — спросила Брындых, от неожиданности забывши крикнуть «Моё!»

— Это черёмуха. Она как раз созрела, там, где солнце. Только на нижних ветках ягод почти нет и незрелые они, а на верхних — полно. Я туда взлетела и видишь, сколько собрала. Еле долетела с таким грузом.

Брындых зацепила несколько ягодин, пожевала беззубым ртом, косточки сплюнула на сторону.

— Вяжет твоя сласть. И костей много.

— Зато пироги с черёмухой хороши. Их так и зовут: колючие пироги. Одна беда — собранные ягоды надо прокрутить на мясорубке, а у нас её нет.

— У вас её, может, и нет, а у меня есть, причём, не одна, — желчно возразила Брындых. Откуда у неё такое богатство, она объяснять не стала.

Нашлись у ведьмы и мука, и масло. Хорошо, что при колдовском хранении масло не прогоркает, и мука не затыкается.

Замесили тесто, налепили полную чудо-печку колючих пирожков. Чудо-печка и шумливый керогаз появились у Брындых после того, как в её владения заехала лавка с хозяйственными товарами, Там много всякого добра было, которое теперь пригодилось.

Стрекозиная девочка набрала шишек и растопила самовар, тот, что небольшенький. Самоваров у Брындых стояло шесть штук; было из чего выбирать.

Сели пить цветочный чай с мёдом.

— Чего это ты мои пироги лопаешь и чай пьёшь? — спохватилась Брындых.

— Мы же пирожки вместе лепили, а теперь вместе кушаем, — пояснила девочка. — Так будет честно.

— Для меня честно, когда всё моё! А тебе домой пора, родители, небось ищут.

— Не ищут, — тихо ответила девочка. — У меня нет никого. А без платьишка мне и вовсе в деревне нельзя показаться.

— Да, влипла ты, девонька. И что теперь делать станешь?

— За малиной полечу. Малинник тут богатый, но весь стрекавой зарос. Туда не подойдёшь, ожжёт даже сквозь платье. А я сверху подлечу, там крапивка не достанет. Вот и будет у нас малина.

— У нас… Быстро ты, милочка, всё пополам делить стала. Ладно, отдохнёшь — лети за малиной. А я тем временем твоё платьишко простирну и выглажу. Хотя, какое оно твоё? Моё платьишко! Но ты, покамест, его носи.