Ветер гнал по пустынным улицам сухие скомканные листья, шуршал голыми ветками деревьев, завывал в трубе. С наступлением темноты город словно вымирал. С тех пор, как Щорс заняли гитлеровцы и установили комендантский час, никто не показывался на улице вечером. Каждого, кто нарушал этот порядок, фашисты расстреливали.

Дома все давно были в сборе. Поужинав, Нина ушла к себе в комнату. Там она постелила постель, не спеша разделась и легла. Но уснуть, как ни старалась, не могла. В соседней комнате поскрипывали половицы. Это ходила бабушка, хлопоча по хозяйству. Потом и она легла. Нина слышала, как бабушка долго ворочалась, охая и вздыхая. «Тоже не спит, — думала девочка, — всё терзается, что в доме нечего есть, что мы ходим голодные…»

Совсем недавно была другая, счастливая жизнь. Была школа, любимые учителя, увлекательные пионерские сборы, самодеятельные концерты… Ах, как любила Нина танцевать! Все кругом говорили, что она непременно будет балериной. Нина и сама так думала. А потом вдруг решила стать лётчицей, как Полина Осипенко. Вот это героиня! «Научиться бы летать, как она. Стать такой же смелой и мужественной. Может, даже свой рекорд установить»… Будущее казалось ей простым и ясным — кончит школу и поступит в лётное училище.

Война сломала все планы. Жители маленького полесского городка изведали ужасы оккупации.

Нина вспомнила то, что случилось два дня назад. Она возвращалась домой, когда вдруг увидела двоих арестованных. Совсем ещё мальчишки. Одному лет десять-двенадцать. Другому не больше четырнадцати. «Что же они босые-то, — вдруг забеспокоилась Нина, взглянув на ноги арестованных, — холод-то какой!». Их израненные ноги, казалось, не чувствовали ни боли, ни холода. Лица посинели и распухли от побоев. Они брели, глядя прямо перед собой, подгоняемые грубыми окриками конвоиров.

Нина повернулась и пошла следом. Она и сама не знала, зачем это делает. Но что-то словно толкало её вперёд, и она шла. А потом стояла в толпе людей, согнанных немцами к месту казни, и, не отрываясь, смотрела на то, что происходило у разрушенной пожарной каланчи.

Ребят повесили, прикрепив каждому на грудь таблички с надписью, «Партизан».

Они держались мужественно и смерть приняли молча.

Нина бежала домой, не разбирая дороги, не видя встречных. С тех пор она не могла спокойно спать.

— Партизаны, — в который раз шептала девочка, тяжело вздыхая. — Значит, борются не только взрослые, но и ребята. Значит… А я? — Нина приподнялась на локте. — Что же мне делать?

Она тихонько встала, подошла к окну. Мирно светила луна. У домов залегли глубокие тени. Тихо. Словно и нет войны. Словно не было и тех двух ребят.

Нина закрыла глаза и тотчас ясно увидела разрушенную каланчу, а на ней покачивающиеся на ветру тела казнённых. Ей даже почудилось, что она слышит поскрипывание перекладины.

«Нет, этой тишине верить нельзя. И надо действовать сейчас же, сию минуту»…

Нина решительно повернулась и направилась к этажерке. Достав карандаш и бумагу, села к столу.

«Щорсовцы! — писала девочка. — Бейте проклятых фашистов! Мстите за поруганную землю, за кровь замученных людей! Идите в партизаны! Вашей помощи ждёт Красная Армия!»

Быстро одевшись, Нина осторожно выскользнула из дома. «Надо пробраться к площади, — подумала она. — Днём там всегда много народу. Прочтут». Хоронясь в тени, она перебегала от дома к дому. Вдруг замерла, прислушиваясь. Так и есть. Сзади шли двое. Их шаги гулко раздавались в тишине. «Патруль», — догадалась девочка.

Шаги всё ближе, ближе… Нина сжалась в комочек, затаила дыхание. Патруль остановился совсем рядом.

«Сейчас найдут», — только и успела подумать девочка.

Чиркнула спичка, на мгновение осветив лицо гитлеровца, и тут же погасла. Он попытался зажечь вторую. Снова не вышло. Немец выругался и, стараясь укрыться от ветра, подошёл ближе к дому.

Нина крепко зажмурилась и втянула голову в плечи.

Закурив, патрульные двинулись дальше.

Нина перевела дух. Немного переждав, она осторожно вышла из своего укрытия. Огляделась. Быстро приклеила листовку к стене и, пригибаясь, побежала вдоль забора обратно.

Вот и дом. Тихонько пробравшие в свою комнату, Нина юркнула в постель. Она долго ещё не могла отдышаться. Но страха больше не было.

Утром ей не сиделось дома. Пообещав бабушке быстро вернуться, Нина наспех оделась и выбежала на улицу. «Скорее, скорее», — подгоняла она себя и еле сдерживалась, чтобы не побежать. Но чем ближе девочка подходила к тому месту, где ночью оставила листовку, тем больше волновалась. Завернув за угол, она сразу же увидела тот дом, а возле него группу людей. Они что-то рассматривали на стене. «Читают», — пронеслось в голове. Нине стало радостно. Она решительно направилась к дому. Хотелось самой увидеть свою листовку, послушать, что о ней говорят. Но вдруг что-то произошло. Толпа рассеялась.

К листовке медленно подходил полицай. Вот наклонился. Прочёл. Лицо исказила злоба. Сорвав листовку, он сунул её в карман и зашагал прочь. «В гестапо понёс», — догадалась девочка и бросилась бежать домой…

Нину мучили сомнения — сказать Зойке о листовке или нет. Мысленно она уже несколько раз рассказывав подруге о том, что произошло ночью. Нина представляла себе, как ойкнет и всполошится Зойка, как округлятся от удивления её глаза и как она, перебивая на каждом слове, начнёт фантазировать, что же произошло потом. Зойка всегда очень хорошо слушала и не столько слушала, сколько переживала за всё, словно это произошло с ней самой.

Подруга умела хранить тайну. Это Нину не беспокоило. Она предвидела другое. Зойка непременно спросит: «А что дальше?» И Нина не была готова к ответу.

«В самом деле, что дальше? Сколько человек успело прочесть ту листовку? Трое? Пятеро? Пусть даже десять, Всё равно мало. Одна листовка это очень мало. Нужно больше, а значит, нужны и люди, которые бы их писали и расклеивали…»

«Если привлечь ребят… Но кого?» Она вспомнила свой класс, мальчишек и девчонок. Одни из них учились лучше, другие хуже. Одни больше занимались общественной работой, другие меньше. Но все были своими ребятами, и Нине казалось, что каждый из них сейчас поступил бы так же, как и она.

И всё-таки нужна была осторожность. К тому же многие эвакуировались из города, и среди оставшихся предстояло выбрать самых надёжных. Нина остановилась на четверых: Зое Санько, Танечке Залепихе, Лёше Иванкове и Пашке Колеснике по прозвищу Воробей.

Зимой темнеет быстро, поэтому собраться решили засветло, часа в четыре. К назначенному сроку почти все были в сборе, ждали лишь Пашку Колесника. Окно на всякий случай занавесили. Бабушка внесла керосиновую лампу и прикрутила фитиль…

— Что-то невесело у вас, — проговорила она, оглядывая притихших гостей.

Разговор не клеился. Нина просто не знала, как приступить к тому важному, ради чего собрала она у себя ребят…

Выручил Пашка. Он влетел в комнату не раздеваясь, еле стряхнув с валенок снег. Заговорил быстро и горячо, будто долго сдерживался.

— Это ужасно. Это просто ужасно. Ворвались в дом. Выволокли человека… Раздетого… На мороз… И давай его бить… Бить… — Пашкино лицо выражало такую отчаянную муку, словно все удары пришлись по его худенькому телу.

— Ты это про кого, Паш? — робко спросила Танечка.

Пашка замолчал, споткнувшись на слове, заморгал ресницами, сдёрнул с головы шапку и сел на стул.

— Соседа нашего, — глухо проговорил он. — Потом в машину и — увезли. А я стоял и смотрел и ни-че-го не мог сделать.

— Воробышек, ты ж маленький, — мягко проговорила Нина.

Пашка вдруг страшно рассердился.

— И ничего-то вы не понимаете. Если я маленький, так я что меньше вижу или меньше слышу? Я что меньше чувствую? Я… ненавижу этих гадов…

Пашкино возбуждение передалось ребятам. Все сходились на том, что нельзя сидеть сложа руки. Они должны что-то делать. Вот только что?

— Листовки, — сказала Нина. Сказала тихо, словно ненароком. Все повернулись к ней.

— Мы можем писать листовки, — увереннее и громче повторила она.

— О чём? — удивились ребята.

— Обо всём. О том, что слышим от взрослых. О том, что видим и чувствуем сами. Чтобы все в городе знали, что мы не сдались, не покорились гитлеровцам. Что мы очень верим в нашу победу, что…

— Ни-инка, — тихо проговорил, уставясь на неё Пашка, — а ведь ты молодец!..

По улице шли двое: плотный, коренастый, ничем не приметный с виду мужчина и юноша лет семнадцати. Со стороны посмотреть — старый мастер с учеником. Встретились случайно да и разговорились.

— Так ты говоришь, хорошо её знаешь? — в который раз спрашивал старший, искоса поглядывая на юношу.

— Хорошо, дядя Петро, — убеждённо отвечал тот.

— Что ж, там большой отряд?

— Ну, отряд не отряд, а человек шесть-восемь будет.

— А верховодит ими эта девочка, как её?..

— Нина, — подсказал юноша. — Нина Сагайдак,

— Так. А кто-нибудь о них ещё знает?

— Насколько мне известно, нет. Они держат всё в тайне.

Несколько шагов прошли молча.

— Что ж, — проговорил он наконец, — я думаю, попробовать можно. Листовки уже у тебя?

Юноша утвердительно кивнул.

— Будь осторожен, Володя. О тебе, кроме неё, никто ничего не должен знать. Понимаешь?

— Да, дядя Петро, будьте спокойны.

Старший улыбнулся и положил ему руку на плечо:

— Мне бы очень хотелось быть спокойным, сынок, но время не то. А за таких вот, как ты, как те ребята, сердце вдвойне болит…

В тот же вечер Володя Янченко передал листовки Нине.

Жизнь в городе становилась день ото дня труднее. Гитлеровцы угоняли в Германию не только взрослых, но и подростков. Нина ходила встревоженная.

— Не знаю, Володя, что и делать, — говорила она. — У меня же здесь бабушка, братишка с сестрёнкой. Что с ними будет, если меня увезут?

— Постой, — встрепенулся Янченко, — ты ведь, кажется, неплохо танцуешь?

Нина пожала плечами.

— К чему это?

— Сейчас объясню, — продолжал юноша. — В клубе по приказанию немцев возобновляются концерты. Слышала? Там нужна балерина.

— Да, но… — неуверенно начала было Нина.

— Знаю, знаю, — перебил её Володя, — ты не артистка. Ну и что? Попробовать можно. К тому же… — Он перешёл на шёпот. — К тому же это может стать и твоим заданием. Надо только кое с кем поговорить. Согласна?..

Имя Нины Сагайдак появилось на театральных афишах. Юная балерина быстро завоевала успех. На концерты с её участием собиралась вся военная знать оккупированного городка. Этим решили воспользоваться партизаны.

В городе заметили, что гитлеровцы готовятся к какому-то событию. Это видно было по всему. Днём у прохожих то и дело проверяли документы. Чуть ли не каждую ночь устраивались облавы. Гестапо свирепствовало.

Партизаны были начеку. Через своих связных установили, что ожидается приезд высокого начальства и что по этому случаю гитлеровцы решили устроить в клубе большой концерт.

Партизаны разработали свой план.

Володя передал Нине задание: «Тянуть время — танцевать как можно дольше, да так, чтобы немцы глаз от сцены оторвать не могли…»

— Надо завладеть их вниманием. Понимаешь? — взволнованно говорил он. — И удержать в клубе подольше…

И Нина танцевала. Она выходила на сцену и раз, и два, и три. Она уже не видела зрительного зала, не различала, кто там сидит. «Время, надо оттянуть время, — думала Нина, — успеют ли наши… Сколько ещё?..» И, заканчивая один танец, не отдохнув, начинала другой.

Наконец Нина вышла за кулисы, ей шепнули: «Тебя спрашивает начальник госпиталя».

— Госпиталя? — удивлённо переспросила Нина. Сердце тревожно сжалось.

★

«Что ему надо? — подумала она. — Неужели сорвалось?»

Нина вдруг почувствовала страшную усталость. Ноги горели: «Неужели всё было зря?»

Собрав последние силы, она медленно двинулась в комнату. У двери задержалась, как бы раздумывая, входить или нет. Мельком оглядела костюм, приосанилась, затем глубоко вздохнула, словно стряхивая усталость, и, изобразив на лице улыбку, толкнула дверь.

В комнате было двое. На диване, небрежно опершись о валик и забросив ногу за ногу, сидел немецкий офицер. Он слушал склонившегося рядом в угодливом полупоклоне человека в штатском. Скрипнула дверь, открываемая Ниной. Холодно блеснуло стёклышко монокля, и две пары глаз уставились на девочку. Некоторое время её бесцеремонно разглядывали. Затем офицер, улыбнувшись, поманил её пальцем. Нина сделала несколько шагов и остановилась. Офицер что-то сказал по-немецки штатскому, и оба громко рассмеялись.

— Ближе, ближе, — по-русски произнёс человек в штатском. — Не надо бояться.

«Переводчик», — догадалась Нина. Она подошла совсем близко и вопросительно взглянула на него.

Переводчик в двух словах объяснил ей, что господин начальник госпиталя большой любитель балета и пришёл выразить Нине своё искреннее восхищение её талантом. «Вот оно что», — волнение сразу улеглось. Нина слушала молча, слегка наклонив голову, изредка улыбаясь. Она почти не улавливала смысла слов переводчика. Всё это было уже неважно. Вдруг она насторожилась, «Что это он говорит?»

— Когда мы кончим войну и установим свой порядок, вы сможете учиться в балетной школе. Мы любим талантливых людей и заботимся о них…

Нина перевела взгляд на офицера. Он сидел всё в той же позе, самодовольно улыбаясь, и короткими кивками головы подтверждал то, что говорил переводчик.

Нина еле сдержалась, чтобы не бросить ему в лицо что-нибудь хлёсткое, злое. Сказать, какой сюрприз ожидает его сегодня после концерта. Объяснить ему, наконец, что вовсе не для них она танцует, не ради их удовольствия. Но она молчала. Перед фашистом стояла высокая смуглая девочка в ярком украинском костюме. Две косы легли на грудь. Из-под длинных густых ресниц спокойно смотрели глубокие серые глаза. На какое-то мгновение их взгляды встретились. Офицер легко поднялся с дивана и грубо взял её за подбородок.

— Зер гут, — довольно ухмыльнулся он и, резко отстранив её, вышел из комнаты. Переводчик на всякий случай поклонился Нине и засеменил за ним.

Тем временем партизаны освободили из госпиталя раненых товарищей и, прихватив заодно и все медикаменты, ушли из города.

Гитлеровцы лютовали.

★

Приближалась годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Юные патриоты готовились отметить праздник. Можно было бы выпустить спецлистовку. Но нет, сейчас нужно что-то другое…

Кто-то предложил вывесить красные флаги. «Здорово, конечно. Только поздно спохватились. Где найдёшь сейчас столько красной материи?»

Решение пришло неожиданно. Как-то Нина шла в клуб на репетицию. Вдруг до неё донёсся голос репродуктора. Девочка поморщилась: «Опять приказы. Запрещается одно, запрещается другое… За неповиновение — расстрел. Сколько людей слушают эту белиберду… Слушают! — Нина подняла голову и посмотрела на репродуктор… — А что, если?..»

В тот же вечер она собрала на совет друзей.

— А если захватить радиоузел?

— Вот это да!

Ребята загорелись. Однако вскоре приуныли:

— Он же, наверно, здорово охраняется, а у нас ни оружия, ни патрон…

— Но ведь не целый же день стоит там часовой, — перебила Нина. — Пашка, уточни-ка, в какие часы гитлеровцы ведут передачи и как охраняется радиоузел. А там решим, что делать. Нет оружия, будем действовать хитростью.

Через несколько дней Пашка пришёл к Нине.

— Узнал?

— Узнал.

— Ну?

— Радиоузел не охраняется, — выпалил он.

— Как не охраняется? — удивилась Нина.

— Так, — сдержанно ответил Пашка. Но тут его прорвало:

— Нинк, Нин, — заторопился он, — там вот как всё организовано. Передачи на русском транслируются из Бара-новичей. Так? В определённые часы. Вот тут записано, — и он протянул Нине листок бумаги. — Принимают их не на радиоузле, а в доме напротив. Ну через улицу, знаешь?

— Да, да, продолжай.

— Вот. Там и стоит часовой. А оттуда уже на усилитель радиоузла, где часового нет. Здорово-то как, а? Пробраться на радиоузел можно, я уже смотрел.

— Проберёмся, а дальше что? — остановила его Нина.

— Как что? — не понял Пашка. — Всё ж ясно.

Но было неясно. Аппаратура, нужная для передачи, оказалась для ребят недоступна. Дом, где она находилась, ни на минуту не оставлял часовой. Что же делать?

Пашка сник. Никакого плана у него не было. Он просто добросс/вестно всё разузнал.

— Нужен парень, который бы разбирался в радиотехнике, — сказала Нина. — Может, он что подскажет.

— Так Лёшка же, — обрадовался Воробышек. — Постой-ка, я сбегаю к нему. Ладно? Я мигом.

Лёшка Иванков, выслушав ребят, предложил выяснить, можно ли там подключиться к кабелю. Если да, считай, что всё в порядке.

Они излазили весь двор. Нашли нужный кабель. Потом долго чертили план двора и близлежащих улиц. Продумали всё до мелочей.

Выполнять операцию решили все вместе.

★

Накануне праздника был базарный день. Из окрестных сёл и деревень съехались крестьяне. На базар потянулись и городские: каждый надеялся выменять хоть немного хлеба или крупы. Ровно в семь утра в репродукторе, установленном на площади, что-то защёлкало, захрипело. Поначалу на это никто не обратил внимания. Думали, опять фашисты начинают свои передачи. И только когда над толпой пронёсся взволнованный девичий голос, произнёсший слово «Товарищи», шум мгновенно стих. Люди замерли, прислушиваясь. Затем медленно, словно не веря своим ушам, стали подходить поближе к репродуктору. Казалось невероятным, что в городе, где хозяйничали гитлеровцы, где даже дома боялись говорить громко, кто-то поздравлял всех советских людей с праздником Великого Октября. И не как-нибудь, не тайком, а по радио.

Репродуктор всё говорил и говорил.

— Ишь ты, девчонка, — изумился кто-то. На него сердито зашикали.

Гитлеровцы не сразу поняли, в чём дело. А когда спохватились и бросились к дому, в котором помещался радиоузел, было уже поздно: там никого не оказалось.

Начались аресты. Искали неуловимых партизан. Во время облавы попался Володя Янченко.

Нина всё думала, как бы спасти своего товарища. Но сделать что-либо было не в её силах. Вскоре она узнала, что Володю расстреляли.

В тот же день от имени юных мстителей Нина написала листовку. Это была её последняя листовка. Среди тех, кто получил её, оказался предатель. Нину схватило гестапо.

В тюрьме её часто вызывали надопросы. Сначала разговаривали ласково, как с маленькой, задабривали конфетами. И как бы между делом спрашивали:

— Кто руководил тобой? Сколько в вашем отряде человек? Что ты знаешь о партизанах?

Нина прикидывалась удивлённой, от всего отказывалась. У неё на всё был один ответ: «Ничего не знаю». И только, когда отпираться стало уже невозможно, всю вину взяла на себя.

В гестапо не верили, что девочка действовала в одиночку. Её пытали, надеясь, что она не выдержит и всё расскажет. Но Нина стояла на своём. Тогда, не теряя надежды получить от Нины нужные сведения, гестаповцы решили действовать иначе.

Однажды утром её вызвали на допрос. Она шла, готовая к новым мукам. Но допрашивать её не стали.

— "Гы, наверное, соскучилась по дому? — ласково спросил её офицер. Нина опустила глаза. Её постоянно мучила мысль о бабушке, о маленьком брате и сестрёнке. Она боялась, что фашисты что-нибудь сделают с ними…

— Ты и теперь молчишь, — пожал плечами немец. — А ведь мы не хотим тебе зла. Но ты упрямая девочка. И всё же мы решили быть к тебе добрыми и позволить побывать дома.

«Что они ещё замышляют?» — насторожилась Нина. Но когда её вывели из тюрьмы на улицу, она немного повеселела. Небо было такое голубое, солнце светило так ярко, а птицы щебетали так весело, что ни о чём страшном не хотелось думать. «Как прекрасно жить, — думала она. — Как поч-ки-то набухли. Весна. Скоро всё зазеленеет».

Дома девочку уже ждали. Встречать её вышла бабушка с младшим братом и сестрёнкой. Нина хотела было подойти к ним, но её не пустили.

— Признайся во всём, и ты будешь свободна, — услышала она знакомую фразу и сразу поняла, что вся эта встреча с родными — уловка фашистов, что враг беспощаден. И она продолжала молчать. А когда, не добившись от Нины ни слова, выводили её из комнаты, она слышала, как потерявший терпение фашист крикнул:

— Что это за непонятная страна! Здесь даже дети партизанят.

…Нину Сагайдак расстреляли 19 мая 1943 года. В камере, где провела она свои последние дни, нашли сделанную ею надпись: «Мне 16 лет. Как хочется жить! Кто будет здесь и выйдет на волю, передавайте. Нина»

СТРАНИЧКА ДЛЯ КРАСНЫХ СЛЕДОПЫТОВ

ЛИТЕРАТУРА О НИНЕ САГАЙДАК

Журнал «Пионерия», № 10, Изд-во ЦК ЛКСМУ, 1961.