Переяславский князь Владимир Мономах и Новгород-Северский князь Олег Святославич решили поженить своих сыновей Юрия и Святослава на дочерях половецких ханов Аепы и другого Аепы. Брак был продуман и взвешен. В нескольких битвах основные половецкие силы были разгромлены и отброшены далеко в Дикую степь. Но по-прежнему сохранялась опасность вторжения новых орд кочевников, которые наносили удары в первую очередь по пограничным Переяславскому и Новгород-Северскому княжествам. Предупредить об опасности и помочь в отражении набегов могли кочевавшие вблизи границ ханы Аепа и другой Аепа.

В то же время половецкие властители знали тяжелую руку Мономаха, бороться с ним означало для них верную гибель, поэтому они боялись его и хотели длительного мира. Так пришло обоюдное решение закрепить мир между враждующими сторонами династическими браками.

Да и пора пришла женить сыновей, как-никак, а уже по двенадцати годкам стукнуло обоим; в пятнадцать юноши на Руси вступали во владение имением и шли на войну, а в двадцать могли распоряжаться своим имуществом безо всяких ограничений. Так было заведено исстари, соблюдался обычай и в дни текущие.

Переговоры прошли успешно, и в начале января 1108 года оба русских князя с сыновьями, почетным сопровождением и большими дарами отправились к кочевьям степняков.

Денек выдался солнечный, с небольшим морозцем. Ослепительно блестел снег, выбивая из глаз невольные слезы. До самого горизонта тянулись ровные белые равнины, кое-где пересекаемые балками и оврагами; иногда встречались задумчиво стоявшие одинокие деревья или припорошенные снегом кустарники, небольшими бугорками выступали высохшие стебли высокой травы. Выскакивали порой из-под таких бугорков трусливые зайчишки и мчались сломя голову прочь; вслед им неслись свист и улюлюканье. А высоко в голубом небе, чуть пошевеливая крыльями, парили коршуны, выискивая себе очередную добычу.

Степь наполняла бурной радостью сердце Юрия. Он то припускал коня и обгонял шествие, то вдруг кидался куда-то в сторону – и только плащ развевался у него за спиной. Наконец остановился возле княжича Святослава, прокричал разгоряченно:

– А ты чего тянешься как неживой? Давай со мной по раздолью!

Тот ответил стеснительной улыбкой, поморгал длинными, загнутыми вверх, как у девушки, ресницами, проговорил мягко:

– Да мне и так хорошо…

– Экий ты, брат, какой квелый. Тебя и не расшевелить!

Однако сам поехал рядом, только взгляда не мог оторвать от зимнего степного великолепия.

Юрий и Святослав приходились друг другу троюродными братьями, но жили в разных городах и встретились впервые. Виной тому были непростые отношения их отцов, замешанных в феодальных усобицах. Они то дружили, то ссорились и воевали друг против друга, то снова сходились, чтобы в очередной раз встретиться в боевом сражении. Теперь их объединила общая опасность половецких набегов и судьба сыновей, и они ехали бок о бок, будто и не было между ними распрей и крови.

– Неужто тебе не хочется проскакать с ветерком? – спросил неугомонный Юрий. Тонкие лепестки коршунячьего носа его трепетали, а глубоко посаженные глаза цепко следили за каждым движением Святослава.

– Не нравится мне безлюдная степь, – отвечал тот. – Куда ни глянь, все одно и то же – однообразная снежная равнина. То ли у нас, на Черниговщине! Леса необъятные! И дубовые, и сосновые, и буковые… А какие липовые заросли! Зайдешь в липняк, и он тебя обнимет, будто родного… А полянки какие красивые встречаются! Едешь, едешь чащобой в полусумраке, а потом вдруг перед тобой залитый солнечным светом луг открывается с яркими цветами… Нет, далеко степи до наших краев!

Юрий наморщил низкий лоб, тряхнул прядью волнистых волос, ответил нехотя:

– Ну это каждому свое… Только я вырос в степях и лучше наших просторов не вижу. Представляешь, – оживился он, – как далеко видно вокруг с крепостных стен Переяславля! А на самом краю неба марево колышется. Смотришь и думаешь: вон там сказочная страна, о которой в детстве рассказывали!..

Некоторое время ехали молча. Недолго они были вместе, а Юрию нравилось быть возле своего троюродного брата. Не в пример ему, спокойный и рассудительный. Правда, как видно мягковат характером, но и эта черта его характера была по душе. Ему, неугомонному и порой безрассудному, хорошо иметь рядом такого вдумчивого и неторопливого друга и советчика. Жаль, что скоро расстанутся, а могли бы крепко сдружиться.

– А ты представляешь себя женатым человеком? – неожиданно спросил Святослав.

Юрий даже приостановил коня, некоторое время недоуменно смотрел на брата. Потом пожевал толстыми вывернутыми губами, ответил нехотя:

– Нет, как-то не вижу.

Подумав, добавил:

– Живут же другие! Как-нибудь и мы проживем.

Святослав помолчал, а потом мечтательно произнес:

– Мне достанется красивая девушка, и мы с ней будем гулять по нашему саду… Ты не видел, какой красивый сад рассадила моя мама. Она гречанка родом, слышал, наверно?

– Конечно. Зовут ее как-то смешно… Феофания Музалон!

– И ничего смешного, имя как имя. Через купцов она заказала диковинные деревья и цветы для сада. Ни у кого таких нет!

– Подумаешь, диковинные! Что в них особого?

– Посмотрел бы, какие розы, гиацинты!.. Вот ты абрикосы на рынке покупал. А они у нас в саду растут!

– Подумаешь, абрикосы… Может, и у нас в саду кое-что невиданное есть!

– И что же такое – невиданное?

– А вот такое!

– Какое такое?

– А вот такое!

– Да ничего у вас нет!

– А вот есть!

– Наверно, и сада-то нет!

– Есть сад, есть!

– А вот и нет!

– И абрикосы тоже растут!

– Вот и врешь!

– Сам врешь!

– Это я-то?

– Ты-то!

После этой перепалки они долго молчали, надувшись друг на друга.

Наконец Святослав не выдержал. Глядя на всадников, во главе которых под своими стягами ехали князья, он спросил:

– Кто этот боярин, что едет рядом с твоим отцом?

– А, этот! Суздальский тысяцкий Иван Кучка. Отец вызвал его по каким-то делам. А он на сватанье навязался.

– Какой разнаряженный! Прямо петух деревенский.

– Заносчивый, гнет из себя. На сивой кобыле не подъедешь!

– А чего ему перед нами, князьями, задаваться? Мы все равно званием выше его!

– Уж таким человек родился!

Вдали показались всадники. Они быстро приближались. Все напряженно следили за ними.

– Половцы! – наконец выкрикнул один из дружинников.

Да, это были половцы, извечные враги, при виде которых сжималось сердце и рука сама тянулась к мечу. Но сегодня особый случай. Степняки скакали навстречу русам не с тем, чтобы сразиться. Это был почетный караул, который должен был сопровождать русский отряд к ставке ханов.

Половцы стремительно проскакали мимо русов, резко осадили коней и пристроились рядом. Одеты они были в добротные овчинные полушубки, на головах – шапки, отороченные дорогими мехами, сверкало начищенное до блеска оружие и снаряжение, кони были подобраны один к одному, молодые, горячие. Не ударили в грязь лицом перед руссами половецкие воины, не осрамили своих ханов!

А вскоре появились и вежи – места стоянки двух половецких орд. На равнине теснились юрты из серого и белого войлока, они стояли вразброс, произвольно, где какому роду их поставить заблагорассудится; между ними виднелись телеги с поднятыми оглоблями, на которых висели хомуты вожжи и другое снаряжение; рядом гулял скот. Перед юртами толпился народ – молодые и старые, женщины и мужчины, все они выбежали посмотреть на русов, приехавших к ним не с войной и грабежом, а чтобы сосватать ханских дочерей.

Из толпы вышли ханы Аепа и другой Аепа, оба в вышитых золотом и серебром одеждах‚ высоких разноцветных колпаках. Оба хана были примерно одного возраста, сорока-сорока пяти лет, только Аепа был невысокого роста, поджарый, с живым смуглым лицом и веселыми глазками, а другой Аепа был высок, толстобрюх, с длинными вислыми усами.

К ним подъехали Владимир Мономах и Олег Святославич, соскочили с коней. Правители приветствовали друг друга легкими поклонами голов, а потом Аепа спросил:

– Добрая ли дорога выдалась русским князьям? Благополучно ли доехали?

– Спасибо, хан, – ответил Мономах. – Ровным снежком стелилась дорога к вам.

– Здоровы ли ваши родственники?

– Здоровы, хан. Здоров ли ты, хан?

– Слава богам, – ответил Аепа.

– А твое, хан?

– Болезни пока бегут стороной, – ответил другой Аепа.

После обмена приветствиями ханы пригласили русских князей в шатер, расположенный посредине стойбища.

Шатер был больших размеров, сделан из войлока и обтянут китайским шелком желтого цвета. Перед входом в него под навесом стояли два воина в красивой одежде; при виде правителей они замерли, точно истуканы. Внутри шатер был наполнен ровным приятным солнечным светом, по краям горело несколько костров, давая тепло. Ханы сели на сложенные возвышения из войлоков, покрытых разноцветными персидскими коврами, такие же сиденья были предложены и русским князьям. Остальные приближенные и гости расселись вокруг небольших столиков с резными ножками, на которые слуги тотчас установили тарелки с жареными и пареными говядиной, бараниной и свининой, овощи, фрукты, в кувшинах вино, и началось пиршество. Разговор сразу принял непринужденный характер‚ потому что большинство половцев знали русский язык, а русские – половецкий. Когда пиршество стало набирать силу, Мономах, плечистый, с кудрявой рыжеватой головой и широкой бородой, обратился к ханам Аепе и другому Аепе:

– Прибыли мы к вам, уважаемые хозяева, не просто так, а как знатные купцы. Проведали мы, что имеется у вас дорогой и ценный товар и что хотите вы его продать. Захватили мы с собой купцов, которые согласны купить его по сходной цене.

Мономах начал сватовство по русскому обычаю, но умудренный жизненным опытом и кое-что знавший о жизни русов Аепа тотчас уловил скрытый смысл в сказанных князем словах и, щуря веселые глазки и поглаживая суховатой ладонью куцую бородку, ответил ласково:

– Не будем таиться от вас, что имеется у нас такой товар. Давно храним и бережем его. Но понравились нам наши гости, и мы согласны продать свой товар, коли купцы будут достойны его.

– Купцы – вот они, бравые молодцы, как на подбор! – Мономах указал на Юрия и Святослава. – Что, хан, можно еще найти в чужих краях лучше наших сыновей?

– Клянусь всеми богами, нигде не видел я краше и мужественнее воинов! – высокопарно ответил другой Аепа, поблескивая узкими коричневыми глазками. – Славные из них вырастут князья!

– Тогда нам с Владимиром хотелось взглянуть на ваших дочек, ханы, – вмешался в разговор Олег Святославич.

Аепа хлопнул в ладоши, все повернулись ко входу в шатер, замерли в ожидании. Юрий толкнул в бок Святослава, подмигнул:

– Сейчас наши будущие жены появятся. Не моргай, хватай самую красивую!

Вошли две девушки в нарядных одеяниях из шелка, расшитого различными узорами, их руки, шеи и уши были увешаны драгоценностями, волосы заплетены в мелкие косички. Одна из них была среднего роста, с милым личиком, вторая оказалась настоящей красавицей; она не опустила глаз, как первая, а смело, свысока оглядывала гостей, насмешливо скривив сочные губки.

«Вот бы мне такую жену! – восхищенно глядя на нее, подумал Юрий. – Такую озорницу я бы полюбил – по-настоящему!»

Как любить «по-настоящему», он, конечно, не знал; раньше с мальчишками они делили знакомых девчонок, даже тайно вздыхали по некоторым, но потом легко и быстро забывали… Но он слышал про настоящую любовь и теперь твердо уверен был, что с этой красавицей половчанкой у него она бы получилась.

При виде ханских дочек половцы зацокали языками, зашумели, громко заговорили, высказывая чувства восторга и восхищения. По лицам князей было заметно, что они тоже остались довольны. Потом оба хана подошли к своим дочерям, взяли их за руки и посадили рядом с княжичами: первую невысокую, с милым лицом – возле Юрия, а красавицу – со Святославом.

Сначала Юрий расстроился, что досталась не бойкая и смелая, но потом, взглянув на невесту, нашел, что она тоже довольно привлекательна, и смирился. Ко всему этому обряду относился он, как к некой мальчишеской игре: сегодня не повезло, зато завтра обязательно сумеет наверстать свое!

Пир продолжался до позднего вечера. За это время Юрий и ханская дочка не обмолвились ни словом, только пару раз перекинулись робкими, несмелыми взглядами. Потом его со Святославом повели в отдельную юрту, стоявшую рядом с ханской. Юрта была небольшой, решетка ее была покрыта белым войлоком и обтянута красным шелком. Посредине был разожжен костер; при свете пламени было видно, как сверху, из дымового отверстия летели снежинки и, точно тополиный пух, кружились вокруг, тая в теплых струях воздуха. По краям были раскинуты две постели, сложенные из нескольких слоев кошмы. Святослав похлопал ладонью по своей, сказал удовлетворенно:

– А – ничего. Спать можно!

– Дома мягче. На пуховую перину как завалишься!

– Да и теплее. Изба – не юрта и печь – не костер!

– Что верно, то верно. Зато на холоде сон крепче.

– У меня и без того крепкий!

Разделись, устроились в постелях, согреваясь собственным теплом. После молчания Юрий спросил:

– Ну и как тебе твоя невеста?

– Бедовая попалась, – ответил Святослав довольным голосом. – Я сижу, молчу как подобает, а она меня как ущипнет! Я аж чуть не подпрыгнул от неожиданности. С такой не соскучишься! А ты-то как?

– Моя смирная. Весь пир сидела не шелохнувшись. По-моему, дышать боялась.

– Ну да ладно, какие попались, такими и будем довольны. Спать пора, веки слипаются!

Наутро в честь помолвки ханских дочек началось празднество. Между юртами были зажжены костры, на них жарились туши баранов, в больших котлах варилось мясо. Были вынуты из запасников бурдюки с вином и бочки с пивом. Ели и пили все желающие, от мала до велика. А потом начались состязания. Сначала в круг вышли борцы. Их было много – и молодых, и пожилых, пожелавших проверить свою силу и ловкость. Все участники разделялись на две группы и схватились по парам. Побежденные отходили в сторону, победители боролись между собой. И так продолжалось до тех пор, пока не осталось двое здоровенных парней лет по двадцати пяти. Один из них оказался проворней и после короткого боя уложил соперника на обе лопатки. Зрители разразились криками восторга, подняли над собой победителя и понесли к ханам, которые наградили богатыря красиво отделанными мечом и щитом.

Потом начались соревнования на меткость стрельбы из лука. Каждому участнику полагались три стрелы, ими надо было поразить три небольших круга, расположенных в шагах пятидесяти от забора из жердей, которого приходилось придерживаться во время скачки на коне. Юрий загорелся:

– Попробую и я!

Мономах не стал его отговаривать:

– Валяй. Только не опозорь звание княжича.

Первые две стрелы он уложил в цель, но в третий раз промахнулся. Впрочем и другие участники показывали не лучшие, а даже худшие результаты, так что его встретили возгласами одобрения. 3адание было сложным, только четверо сумели все стрелы отправить точно в цели. Им и достались из рук ханов красивые, добротно сделанные луки с колчанами стрел.

Разгоряченные пусть не победой, но достойным успехом, Юрий решил принять участие в скачках. Мономах, всю жизнь проведший в седле и понимавший толк в лошадях, сказал наставительно:

– Главное, в начале скачки не дай коню зажечься и истратить силы. От основной группы не отставай, но и вперед не вырывайся. Береги силы коня для решительного броска. Хватит умения, добьешься победы.

Юрий так и сделал. Скакуна, гнедого беломордого жеребчика с тонкими, стройными ногами и самолюбивым характером, ему подарил отец год назад, они привыкли и хорошо понимали друг друга, и Юрий рассчитывал на успех.

Когда лавина всадников рванулась вперед, он почувствовал, как конь задрожал лихорадкой возбуждения и ринулся вперед. Большого труда ему удалось успокоить и пустить в сильный галоп. Конь шел мощными, крупными бросками и, чувствуя под собой могучее и легкое тело, Юрий испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. Миновав поворот, он дал небольшую слабину, и скакун стал набирать скорость, обгоняя своих соперников. Вот он оказался в ведущей группе, но впереди мчался половец, обошедший всех не менее чем на десяток шагов.

Надо было его догнать! И Юрий подбодрил коня, тот понял хозяина и помчался во всю силу. Соперники сближались. Юрий видел, как половец начал оглядываться и стегать плеткой своего коня. Однако княжич неуклонно его настигал. Вот уже близка толпа людей, значит, скоро конец скачки. Надо прибавить еще чуть-чуть, совсем немного! Однако и соперник не сдавался, его скакун тоже увеличил скорость… Они примчались к концу пути одновременно, но половец ненамного опередил Юрия.

Сойдя с коня, он подошел к победителю. Это был сын хана другого Аепы. Он был оглушен счастьем победы и растерянно смотрел вокруг на людей, восторженно кричавших ему похвалы.

– Ну ты молодец, – сказал ему Юрий и пожал руку.

– А я думал, что первым пришел ты, – ответил ему сын другого Аепы. – Мы так ровно пришли, что только судьи могли определить победителя.

– Я верю вашим судьям. Тебя как зовут?

– Гуюк. А тебя?

– Юрием.

– Будем друзьями!

– Будем!

Они пожали друг другу руки.

Потом состоялось награждение. Ханы подарили Гуюку скакуна в красивой уздечке, украшенной серебряными резными пластинками. Потом Аепа и другой Аепа, посовещавшись между собой, объявили, что другого скакуна они дарят русскому княжичу Юрию, который доказал, что он настоящий наездник, достойно боровшийся за победу.

День завершился всеобщим гулянием. Там и тут били бубны, гудели трубы, грохотали барабаны, тренькали струнные инструменты; половцы пели, плясали, некоторые в обнимку шатались между юртами, обнимали русских воинов, хвалили их за храбрость в бою. Удивительно было смотреть на это Юрию, будто и не было между русами и половцами десятилетий кровавых войн и жестоких сражений.

А назавтра русы отправились в обратный путь. В крытых кибитках с ними ехали дочери ханов. Вооруженный отряд половцев с почетом проводил их до самой границы.

В Переяславле в каменной церкви Богородицы, построенной Владимиром Мономахом, митрополит Ефрем крестил обеих ханских дочек и дал им новые имена. Нареченная в жены Юрию отныне стала называться Серафимой, а отданная за Святослава – Доминикой.

– Прекрасное имя дали моей будущей жене, – радовался Святослав. – Доминика – значит домовитая хозяюшка. А мне как раз нужна такая супруга, чтобы ухаживала за мной, во всем меня слушалась и создавала в семье уют. Я люблю спокойную жизнь!

– Полно тебе, – урезонивал его Юрий. – Это вовсе не русское имя, а греческое, пришло к нам с христианством, наверно, и означает совсем другое.

– Для кого-то, может, и так, а я его понимаю по-своему. Я уверен, что заживем мы с Доминикой дружно и согласно, как я хочу!

Потом начались приготовления к свадьбе. Варилось пиво, закупалось в Киеве вино, заготавливались продукты, шились одежды, драились полы в помещениях, украшались стены коврами и оружием, приглашались гости. Юрий и Святослав в это время бегали по улицам с мальчишками, только изредка загоняли их во дворец для примерки свадебной одежды или еще для каких-то других неотложных дел. Видеться до свадьбы с невестами, по обычаю, было нельзя, дочери ханов проживали в одном из боярских домов.

12 января 1108 года состоялись свадьбы – обе враз. Сначала их повели в церковь Богородицы, где произошло венчание. Народу стеклось со всего города уйма, женихи и невесты шли среди людей, словно по живому коридору; при выходе из храма в них бросали овсом и рожью, чтобы богато жили, а некоторые умудрялись ущипнуть ханских дочерей и те невольно прижимались к своим мужьям: стало быть дружно будут жить!

А потом три дня шел свадебный пир. Князья средств не жалели, гулял чуть ли не весь город. На четвертый день гости стали разъезжаться и молодых оставили в покое. Они собрались в гриднице княжеского дворца, позавтракали. После этого сидели некоторое время молча, не зная что делать. Первой встрепенулась находчивая Доминика. Она вскочила со стула и предложила:

– Давайте сыграем в семью!

– Это как? – спросил Святослав.

– Я сейчас принесу куклы, все расскажу и покажу!

Она быстро сбегала в свою светлицу и вернулась с игрушками, тряпками, посудой и другими принадлежностями.

– Эта будет нашей мамой, а эта – папой. А мы с вами – их дети.

– Как же мы будем их детьми, когда ты – моя жена? – возразил Юрий.

– Понарошку! Мы же играем. Значит, так. Представьте, что это не пол, а степь и там пасется стадо овец. Их надо стеречь. Пусть Святослав будет лошадкой, а ты, Юрий, станешь всадником. Садись на своего коня и объезжай стадо, чтобы оно не разбежалось и чтобы волки не напали и не задрали овец! На вот тебе веревочку, запрягай свою лошадку и скорее выезжай в степь, – подтолкнула она Юрия. – А мы с Серафимой в это время будем готовить для вас обед.

– А наши папа с мамой чем станут заниматься? – едва сдерживая смех, спросил Юрий.

– Они трудились день и ночь и очень устали.

– От чего же они так устали? Лежали себе в коробке всю дорогу до Переяславля и в ус не дули. Тоже мне – труженики гороховые!

– Как ты можешь так говорить о своих родителях? – возмутилась Доминика. – Они гоняли отару овец и коз на дальние пастбища, скакали по оврагам и буеракам и теперь должны поспать. Вот для них кошма. Мы их на нее положим, а сверху укроем войлоком. Смотрите не беспокойте, пусть хорошенько отдохнут. Отцу скоро надо идти на охоту, а у матери много работы по хозяйству.

– А мне можно пойти на охоту? – спросил Святослав.

– Нет! Ты еще маленький и должен помогать родителям, не отлучаясь далеко от юрт.

Жены отошли в угол и притихли, видно, занялись своим делом. Юрий «запряг» Святослава и даже «взнуздал» его – сунул веревочку в рот, – и они стали носиться по гриднице, по пути сшибая стулья и скамейки.

– Мальчики! – строго прикрикнула на них Доминика. – Вы сильно шумите и не даете спать нашим папе с мамой!

– Но мы гоняем волков! – не сбавляя скорости, выкрикнул Юрий. – Иначе они полстада перегрызут!

– Вы их уже прогнали. Садитесь и отдыхайте. Можете костер разжечь и сварить баранину.

Юрий и Святослав присели к столу, на котором лежали куклы. Юрий взял одну из них, стал рассматривать. Сшита она была из ткани, черты лица нарисованы краской.

– Глянь, а она здорово похожа на половчанку. Лицо круглое, скуластое, а глаза коричневые.

– И этот тоже чистый половчанин…

– А морда толстая и круглая. Вот я его! – и Юрий рукой куклы ткнул в лицо «отца».

Святославу это понравилось, он в ответ рукой «отца» смазал по щекам «мамы».

– Ах, ты так? Я вот тебе сейчас врежу! – входя в азарт, выкрикнул Юрий.

– А я тебе!

Завязалась потасовка. Вдруг у куклы, которую держал Юрий, оторвалась рука. Оба замерли, не зная, что делать. Украдкой поглядели в сторону своих жен. Те спокойно играли в углу.

– Бежим? – бесовски прищурив глаза, спросил Юрий.

– Бежим! – тотчас ответил Святослав.

Бросив куклы, они выскочили на улицу. Здесь их поджидал друг и соратник Юрия по детским играм Иван Симонович.

– Ты чего так долго? – недовольно проговорил он. – Я уж все глаза проглядел, думал, не выйдешь!

– А знаешь, как от девчонок трудно отвязаться!

– Они еще жены наши! – добавил Святослав.

– Ишь друзья по несчастью собрались! – усмехнулся Иван. – Но я не таков, меня не оженят!

– Еще как оженят! – возразил Юрий. – Папка твой состоятельный человек, он тебе, наверно, уже подыскал какую-нибудь богатенькую невесту!

Иван был сыном боярина Георгия Симоновича, потомка варяжского воина, когда-то перебравшегося из Скандинавии на Русь. Георгий быстро возвысился при Владимире Мономахе, стал тысяцким, сумел заработать большие богатства и считался одним из самых влиятельных людей страны. Его состояние почти равнялось годовой дани Смоленского княжества! В знак особого доверия Мономах назначал Георгия Симоновича воспитателем, или, как тогда говорили, «дядькой» Юрия. Чему только не научил дядька княжича: и умению сражаться как на мечах, саблях, и стрельбе из лука, и борьбе в рукопашном и кулачном бое, и езде на конях, и многому, многому другому, что надо было знать будущему князю. И рядом с Юрием почти всегда был сын Георгия – Иван, бедовый, сметливый и находчивый мальчишка, верный друг и преданный товарищ.

– Вы там с женами прохлаждаетесь, а посадские большими силами подошли и собираются нас побить! – горячился Иван.

Это была давнишняя война мальчишек «дворецкой» и «посадской» сторон. Надевали они защитные снаряжения, брали в руки деревянные мечи и щиты и шли друг на друга. По-разному складывались сражения: порой побеждали мальчишки, жившие вокруг княжеского дворца, а иногда перевес был у посадских.

– А наших что, мало сегодня подошло? – озабоченно спросил Юрий.

– Тот заболел, другой дома занят, разве не знаешь, как бывает? Да еще тебя, князя, нет. Мы уж совсем хотели расходиться.

– Тогда – позор. Долго над нами посадские будут смеяться.

– Вот я о том же толкую. Нельзя отступать. Но как биться, если нас так мало?

– Ты с нами? – быстро спросил Юрий Святослава.

– Конечно! – без колебаний ответил тот.

– Прекрасно! Каждый человек на счету…

Пошли на место сражения.

Да, дворцовых было немного, если не в два, то в полтора раза меньше посадских. Побьют, обязательно побьют, размышлял Юрий. Может, что-нибудь придумать, какую-нибудь хитрость изобрести, обмануть противника и переломить сражение в свою пользу? Но ничего путного в голову не шло. И он сказал:

– Будем строиться. В центре встану я, ты, Иван, становись с левой стороны, поддержишь в случае чего.

– Э-э-э, так не пойдет. Слишком просто, – возразил Иван. – Удаль без ума, что лук без тетивы. У меня тут одна мыслишка мелькнула. Подойдите, ребята.

Все сгрудились вокруг него.

– Поглядите на улицу. Она в этом месте широкая, но дальше сужается. Нам в малом числе не устоять, наш тонкий строй прорвут и сомнут. Выгодней для нас дать бой вон в том узком месте… Свист мой хорошо помните?

– Помним! – разноголосо ответили ребята…

Построились для битвы. Посадские первыми ринулись на противника. Важно было выбить у неприятеля меч из рук или расколотить деревянный щит или каким-то другим способом вывести из строя, но только не путем нанесения даже незначительных ран; за это строго наказывали. Поэтому сражения, как правило, продолжались долго, до полного изнеможения одной из сторон или отступления ввиду явного превосходства противника.

Так происходило и на этот раз. Дворцовые яростно сопротивлялись, но вынуждены были понемногу отступать. Как говорится, сила силу ломит. И в этот момент раздался пронзительный свист Ивана. Дворцовые по этому сигналу стали все быстрее и быстрее пятиться, отступать, а потом побежали. Однако, когда они забежали в узкую часть улицы, прозвучал новый свист, дворцовые встали, развернулись, быстро построились в два ряда и пошли на разрозненные силы посадских. Те такого напора не ожидали, смешались, бестолково пытаясь наладить сопротивление, но получилась путаница, бестолковщина; наконец, стало ясно, что сражение они проиграли. С расстроенным, обреченным видом посадские побросали оружие и встали кучкой в сторонке.

Но – ненадолго. Скоро и те и другие сошлись воедино и стали говорить про сражение.

– Это нечестно! – кричал один из посадских, худенький мальчишка. – Мы вас уже победили, а вы потом обманом вырвали у нас победу!

– А вы бы держали ее крепче! – смеялся Юрий. – Почему уши распустили и рано успокоились?

– Нас было больше, вот и проморгали…

– До сражения победителями себя почувствовали…

– Нет, все-таки крепко вы нас поколотили! – наконец признался рослый паренек. – Но ничего, в другой раз мы вас переважим!

Брачный союз и «вечный мир» с двумя небольшими ордами Аепы и другого Аепы не снимали угрозы половецких набегов. Где-то в стеши кочевали и выжидали удобного случая для нападения на Русь огромные орды Шурукана, «шелудивого» Боняка, Тугоркана, Уруссобы, Алтунопы и Сугры. Они были в свое время побиты Мономахом и другими русскими князьями, но не оставили мыслей поживиться чужим добром.

– Половецкие ханы всегда будут нападать на соседние страны, – говорил как-то Юрию отец. – Не только Русь терпит их бандитские набеги, но и Византия, Болгария, Венгрия. Страдают от них и берендеи, и торки, и печенеги…

– Что же это за разбойный народ, который не дает никому покоя? Почему они такими разбойниками родились? – недоумевал Юрий.

– Кочевник – он всегда разбойник. У кочевника какое богатство? Кибитка, несколько лошадок да овечек – вот и все состояние. Ни полей обширных, засеянных рожью или пшеницей, ни садов с наливными плодами, ни мастерских ремесленных. Родятся они в бедности и умирают в нищете. Всех средств кочевнику хватает, чтобы себя прокормить да еще дань хану заплатить. А ведь хочется жить в роскоши! Где ее взять? Да в соседних странах!

Мономах поднял толстый указательный палец и, помахивая им перед носом Юрия, проговорил наставительно:

– Один набег на Русь или Византию, или Болгарию дает половецкому хану больше богатств, чем вся дань с подданных, половецких жителей! Не надо трудиться изо дня в день, не надо накапливать понемногу свое состояние. Вскочил в седло, стегнул своего быстроного коня, ворвался в соседнюю страну и в короткое время приобрел такие богатства, какие и не снились! И текут сокровища не только ханам и его приближенным. Достается кое-что и рядовым воинам. Вот почему половцам не нужен мир. Вот почему они сегодня заключают различные договоры, а уже завтра нарушают их.

– Выходит, ханы Аепы тоже откажутся от соглашений с нами?

– Будем надеяться, что не рискнут. Слишком близко их стойбища от нашей границы. При случае мы их быстро достанем и не простим предательства.

– Но как быть, если половцы не соблюдают договоров?

– Не надо ждать нападений степняков, как это мы делали раньше, – убежденно проговорил отец, и глаза его потемнели. – Надо идти в Дикое поле и там настигать и громить половецкие орды. Тогда им будет не до набегов и грабежей. Причем надо идти не летом и не осенью, когда войско боеспособно, а зимой или ранней весной. Именно в это время половцы становятся слабыми и уязвимыми для своих врагов: кони после зимней бескормицы тощают и слабеют, а бойцы тоже с января бедствуют от недостатка еды. Вот тогда их можно бить наверняка!

И вот зимой 1109 года Мономах посылает своего воеводу Дмитра Иворовича в глубь половецких степей. На откормленных лошадях, в теплых одеждах русские воины внезапно обрушились на половецкие орды, разгромили их в ряде сражений и прогнали за Донец. В следующую зиму рати Мономаха вновь вторглись в Дикую степь, однако лютые морозы не позволили завершить успешно начатые военные действия.

Из многих походов Владимир Мономах сделал вывод, что силами одного Переяславского княжества невозможно добиться убедительной победы над степняками. И тогда он стал готовить общерусский поход. Редчайший случай: не будучи великим князем всея Руси, а оставаясь лишь правителем Переяславского княжества, Владимир Мономах в 1111 году объединил вокруг себя разрозненные силы всех русских княжеств и встал во главе их. В его войско влились дружины великого князя Всеволода и его сына Ярослава, полки Черниговских князей Давыда Святославича и его сыновей Святослава, Всеволода, Ростислава, а также сыновей Олега Святославича – Всеволода, Игоря и Святослава. Мономах взял с собой в поход своих сыновей Вячеслава, Ярополка, Юрия и девятилетнего Андрея, они возглавили рати переяславскую, смоленскую и ростово-суздальскую. Только Новгород не прислал своих воинов, но он был далеко и не страдал от половецких нашествий.

Для пятнадцатилетнего Юрия это был первый боевой поход. Не шутейные игры с деревянными мечами на улицах Переяславля! Впереди ждали разбойные орды охочих до крови половцев, предстояли жестокие бои и сражения, и сердце Юрия замирало от предчувствия жутких и страшных событий, коими изобилует каждая война. Сможет ли он выдержать испытание, проявит ли он настоящее мужество и окажется ли достойным имени Мономашича?..

Отец поручил ему командование сотней. Своим помощником он взял себе неизменного друга Ивана Симоновича. 26 февраля 1111 года огромное войско стало выходить из Переяславля, направляясь в Дикую степь. Ратники проходили мимо митрополита Никифора, епископов и попов с крестами, которые благословляли христианское воинство на крестовый поход против поганых половцев. Потом еще целых одиннадцать верст, до реки Альты впереди ратей шли церковные люди.

Отдохнув, полки двинулись дальше, в сторону границы. К Юрию подскакал Святослав, выкрикнул:

– Так вот ты где пропадаешь! А я-то его ищу, по степи рыскаю!

– Нарочно от тебя скрывался! – в тон ему ответил Юрий, радуясь появлению друга. Он знал, что троюродный брат идет в составе черниговского войска, но увидеть его так и не удавалось: дел перед выступлением было много, не находилось времени вырваться и поискать, где остановился Святослав со своей дружиной. – Ты с отцом?

– Нет, отец серьезно заболел, отпустил вместе с братьями.

– Тебе позавидуешь – самостоятельный! А за мной глаз да глаз!

– Скажешь тоже! У Мономаха только и дел, что за тобой смотреть. Под его рукой все русское войско!

Некоторое время ехали молча. Наконец, лукаво взглянув на своего друга, Юрий спросил:

– Ну и как семейная жизнь?

Святослав неопределенно махнул рукой:

– Да так… Идет. А у тебя?

– Понемногу. В крайнем случае играть в куклы уже не зовет.

– Потомства не появилось?

– Еще чего! Орать будут по ночам, а я поспать люблю.

– Я тоже засоня. Но интересно было бы посмотреть, как будут бегать по горнице маленькие людишки.

– Я за собой никакого такого интереса не наблюдаю! – отрезал Юрий.

Солнце стояло высоко, жарило по-весеннему. В степи белыми островами виднелись остатки снега, земля еще не проснулась от зимней спячки, копыта коней с шуршанием разбивали прошлогоднюю засохшую траву. Святослав скинул кафтан, перекинул его перед собой на хребте коня, сказал Юрию:

– Раздевайся до рубашки, а то взмокнешь!

– И то верно.

– А что, – спустя некоторое время спросил Святослав, – это правда, что с Мономахом едет игумен, который побывал в святых местах?

– Игумен Даниил, разве ты его не знаешь? Он же ваш, черниговский.

– Откуда? Я ведь в Новгороде-Северском живу.

– Игумен был у отца и так интересно рассказывал о своем путешествии!

– А давай его пригласим. Ему, наверно, скучно ехать, хоть воспоминаниями отвлечется.

– Удобно ли? Вдруг откажется…

– Попытка – не пытка. Чего мы теряем? А в случае удачи послушаем про заморские страны!

Поехали оба. Сотня Юрия двигалась в составе Мономахова войска, так что издали был виден великокняжеский стяг с изображением лика Христа. Там они нашли игумена Даниила.

Странник сидел в возке, худое тело его беспомощно болталось от тряски на неровностях. Вид усталый, щеки запали, а глубоко посаженные глаза закрыты. Не ясно было, то ли спал игумен, то ли задумался, а может, просто ушел в себя от всех мирских забот.

Юрий и Святослав долго ехали рядом, боясь потревожить священнослужителя. Наконец Юрий спрыгнул с коня, пошел рядом и спросил, наклоняясь к уху Даниила:

– Как ты себя чувствуешь, отец Даниил?

Игумен тотчас открыл глаза и уставил на него острый и живой взгляд. Спросил неожиданно звонким голосом:

– Ты меня вопрошаешь, юноша?

– Да. Я слышал, что ты был в святых местах, – начал было Юрий, но игумен тотчас перебил его:

– Тебе, наверно, хотелось бы услышать мое повествование? Что ж, я согласен побеседовать хоть сейчас. Так мне надоело в одиночестве трястись по этой однообразной степи.

– Со мной князь новгород-северский Святослав, он тоже жаждет услышать твой рассказ.

– Я вижу, ты одвуконь? Одолжи мне одного, я разомнусь немного и заодно отвлекусь от различных дум.

Он довольно резво поднялся со своего сиденья, спрыгнул на землю и твердой рукой взял за уздцы второго коня Юрия. Затем неожиданно легко вскочил в седло и поскакал вперед. Княжичи поспешили вслед за ним. Наконец игумен остановился, весело посмотрел на них, сказал:

– Угнались бы за мной, когда я был помоложе!

Затем он поехал не спеша, княжичи пристроилась к нему с обеих сторон.

– Да, юноши мои, с Божией помощью видел я святые места, обошел всю землю Галилейскую и святые места около града Иерусалима, где Христос ходил своими ногами и великие чудеса показывал, – начал он свой рассказ. – И видел все своими очами грешными, что беззлобливый Бог позволил мне увидеть и что я долгое время жаждал увидеть.

«Приплыл я в город Царьград, а потом по заливу триста верст шел до Средиземного моря. Посетил я остров Тенеда, где покоится прах святого мученика Авудима. Против того острова на берегу был великий город именем Троя, тут апостол Павел утверждал христианство…

Посетил я город Ефес – на суше, от моря – четыре версты, в горах, обилен всем добром. Здесь поклонялся я гробу Иоанна Богослова и с его молитвами радостно дальше путешествовал.

Далее находятся многие острова. Среди них – остров Родос, большой и очень богатый всем. На этом острове был в неволе русский князь Олег…»

– Это ты, преподобный, о моем отце рассказываешь! – взволнованно перебил речь игумена Святослав. – Его вместе с матушкой на этот остров император Византийский сослал на вечное поселение, но он оттуда бежал и вернулся на Русь!

– Раз ты из Новгорода-Северского, стало быть, теперь князь Олег этим княжеством управляет?

– Да. Он неважно себя чувствует и в поход послал меня.

– Жива ли твоя матушка, греческая красавица Феофания Музалон? Ведь он, кажется, вместе с ней бежал с острова Родос?

– Да, моя матушка жива и здорова.

– И много ли чада у них народилось?

– Я у них третий, а всего нас у батюшки с матушкой пятеро сыновей.

– Славно, славно… Много разговоров было на Родосе, какой красивый и сильный собой твой батюшка, какие смелость и изобретательность проявил и вырвался из неволи!

Да, так оно и было. В 1079 году хазары, как говорили, по наущению великого князя киевского Всеволода недалеко от Тмутаракани захватили Олега и продали в рабство на греческое торговое судно. Думали, пропал человек! Ан нет, в 1085 году вернулся он из Византии и снова бурно ворвался в княжескую смуту на Руси, и даже великий летописец Нестор в своей «Повести временных лет» отметил это событие: «В год 6591 (1083). Пришел Олег из Греческой земли к Тмутаракани, и захватил Давыда и Володаря Ростиславича, и сел в Тмутаракани. И иссек хазар, которые советовали убить брата и его самого, а Давыда и Володаря отпустил».

И далее игумен Даниил стал не спеша и подробно рассказывать, как добирался до Иерусалима, какие страны и народы видел. Побывал он на островах Леро, Калимно, Низиро и Косе, наведался на большие острова Кипр и Крит, а потом морем добрался до Иерусалима. Как зачарованные слушали княжичи о чуде-городе, где люди плачут от радости, увидев желанную землю и святые места и где Христос претерпел мучения ради людей…

Подробно рассказал игумен о встрече с князем Эдесского государства Балдуином. Возникло оно благодаря ратным подвигам крестоносцев. Несколько лет назад, повествовал Даниил, в странах 3ападной Европы папа римский Урбан призвал христиан отправиться на Восток и освободить от неверных город Иерусалим, где находилась гробница Иисуса Христа. На призыв откликнулись десятки тысяч воинов, которые в августе 1096 года отправились в Крестовый поход. В тяжелейших условиях жары и безводья дошли рыцари до Сирии и Палестины, разгромили мусульманские войска и штурмом взяли Иерусалим.

– Этот подвиг ныне повторяют русские войска, направляясь против басурман, – говорил игумен Даниил. – Если мы одолеем ворога, то слава о нашем походе пойдет по всем русским землям и дальше, к западным странам и до Византии, и до Рима дойдет она, и до Иерусалимского и Эдесского королевств, до Балдуина…

Рати вскоре вошли в пределы Дикого поля. Вдали, у самого горизонта, появились половецкие разъезды, следившие за передвижением русских полков. Однако основные силы отступали в глубь степей, не принимая сражения. Наконец появилась одна из столиц половцев – крепость Шарукань. Юрий думал увидеть красивый город с дворцами, теремами, обнесенный высокой крепостной стеной, а перед ним открылось скопище кибиток и глинобитных мазанок, окруженных невысоком валом. Взять такой город приступом для русов не представляло труда, они сокрушали настоящие крепости и замки!

Однако никаких военных действий не понадобилось. Жители столицы сдались на милость победителя. Город был разграблен, а русское войско двинулось дальше.

В двух дневных переходах находилась вторая половецкая столица – Сугров. Она была укреплена посильнее Шаруканя: высокий земляной вал ощетинился заостренным частоколом. Видно, надеясь на эти укрепления, жители решили обороняться. Однако русы не спеша окружили крепость со всех сторон и начали засыпать ее огненным припасом и стрелами с горячими смоляными наконечниками. Вскоре город был охвачен пламенем и окутался клубами дыма. После этого русы с разных направлений ворвались в крепость.

Оставив после себя развалины и пожарища, полки продолжали движение к Дону. Юрий был несколько разочарован: вот уже и две столицы повержены к ногам, а он еще ни разу не участвовал в сражениях, отец держал его сотню возле себя и не позволял ввязываться в боевые действия.

Наконец 24 марта 1111 года с утра стали скапливаться огромные силы половцев. Русы вглядывались в мечущиеся конные массы противника, которые принимали боевой порядок. Русы тоже готовились к сражению. Перед строем скакали тысяцкие и воеводы, что-то кричали, размахивали руками. Юрий чувствовал, как его охватывает нервная дрожь. Наклонился к Ивану и, стараясь быть спокойным, сказал:

– Кажется, скоро начнется заваруха…

Иван повернул к нему бледное лицо, ответил, стараясь улыбнуться непослушными губами:

– Прикидываю, хватит ли на нашу долю вражеских воинов. Вдруг разберут всех и нам не достанется!

Верный друг, он и здесь еще пытался шутить, чтобы поддержать его в трудные мгновения!

Прискакал вестовой, передал приказ Мономаха: встать на правом крыле рядом с ростовцами, суздальцами и смолянами.

– А черниговцев куда поставили? – спросил его Юрий.

– Они левое крыло заняли, – ответил тот и умчался.

Юрий со своими воинами занял указанное место, встал в первом ряду. Взгляд его неотрывно следил за врагом. Там в разные стороны продолжали скакать отряды половцев, видно, своими передвижениями старясь запутать русское командование и скрыть направление главного удара.

Солнце перевалило за полдень, но половцы по-прежнему не трогались с места. Стояли и русы. Так повелось, что первыми наступали кочевники. Их конные массы были подвижны и стремительны, важно было остановить их первый натиск, а потом уже развивать успех. Так было и на этот раз.

И вот, когда солнце уже стало клониться к закату, вся огромная конная лавина врага пришла в движение и, набирая скорость, понеслась на русов. Наступил самый жуткий момент – ожидание боя, когда страх железной рукой стискивает сердце, все тело немеет и становится чужим. Именно в это время слабые духом не выдерживают и бегут с поля боя.

Юрий напрягся и, прикрывшись щитом, выставил вперед длинное копье. Он чувствовал себя единым целым со своим конем, им вместе придется принять на себя удар половецкой конницы. Он не раз слышал, что половцы сильны своим первым натиском, который они наносят на всем скаку и со всей силой. Но если выстоять, выдержать и не отступить, то пыл степняков убавляется, и они сражаются уже не с той яростью, и тогда можно их сломить, отбросить и разгромить…

Лавина стремительно приближалась. Вот уже стали различимы лица, оружие. Юрий угадал «своего» половца, который мчался с поднятой кривой саблей прямо на него. Узкие злые глаза, неподвижное лицо, развивавшиеся по ветру концы шкурок черного соболя, которыми был подбит шлем, а чуть впереди – круглый щит, разрисованный красным узором. Все это он успел рассмотреть в эти короткие мгновения перед схваткой, которые чудесным образом удлинились, растянулись…

И вот удар, грохот железа, крики, конское ржанье… Юрий целил копьем ниже лица половца, в то место, которое у любого воина не защищено как следует, но, видно, противник отбил копье и набросился на него, нанося удары по щиту, шлему, панцирю… Юрий отбивался, как мог. В горячке боя, в криках ярости, звоне оружия, храпа лошадей он забыл про себя, страх улетучился сам собой, он только видел перед собой врагов, которых надо было сразить, иначе они убьют тебя…

Он опомнился лишь тогда, когда увидел, как половцы завернули лошадей и поскакали обратно. Отрешенным взглядом следил он за их беспорядочным бегством и не находил в себе сил, чтобы преследовать их. Да и остальные воины оставались на своих местах, с трудом переводя дыхание. Юрий оглянулся, увидел рядом сидящего на коне Ивана. Шлем у него был сбит набок, часть щита отрублена, он тяжело дышал и смотрел вдаль, провожая взглядом убегающего противника.

– Жив? – спросил его Юрий, едва разомкнув деревянные губы.

Тот взглянул на него сполошными глазами, ответил хриплым голосом:

– Кажется…

– С боевым крещением тебя.

– И тебя тоже.

– Ну что, сразил кого-то?

По лицу Ивана скользнула судорожная улыбка, он ответил отстраненным голосом:

– Кто его знает. Может, и убил. Вон сколько трупов перед нами валяется…

– Я тоже все смутно помню…

– Да-а-а, страшное это дело – бой…

Пали сумерки, стало ясно, что в этот день продолжения сражения не будет. Воины спешились, расстилали на земле подседельные попоны, располагались на ужин. Юрий достал из сумки вяленое мясо, сыр, хлеб, протянул Ивану:

– Ешь.

Тот мельком взглянул на еду, отвернулся:

– Не хочу.

Присев на седло, Юрий стал вяло жевать мясо, запивая водой из медной баклажки. Через некоторое время потянулся к еде и Иван.

Ночь провели в полудреме, не в силах стряхнуть с себя напряжение минувшего боя. Утром стали строиться в боевую линию, но разведка принесла известие, что противник скрылся в просторах степи. Русское войско двинулось за ним.

Два дня половцы отступали. Лишь 27 марта они вновь решились на сражение. Оба войска стали строиться друг против друга.

Первыми выстроились русы. Половцы продолжали движение, их отряды метались вдоль боевой линии, стараясь скрыть направление главного удара.

И тут произошло неожиданное. В полки прискакали вестовые от Мономаха с приказом идти в наступление. Это было необычно! Сроду русские в полевых битвах стояли на месте и ожидали удара половецкой конницы; половцы вольготно распоряжались временем, тщательно готовились и примеривались к нанесению удара. И вот теперь сами оказались под внезапным натиском русских полков. На них быстро шли пешие воины, рысцой надвигалась лавина закованной в броню конницы.

Среди половцев началась суета, торопливое перестроение. Противник не ожидал нападения, он был растерян, подавлен, почувствовал неуверенность в своих силах. Именно на это и рассчитывал Мономах, опережая врага.

Противник встретил русов градом стрел, потом завязалось ожесточенное сражение. В это время из-за края неба выползла грозовая туча, начался проливной дождь, который сопровождался сильным ветром. Владимир Мономах тотчас уловил изменение обстановки и перестроил русское войско таким образом, что дождь и ветер стали хлестать половцам в лицо, мешая сражаться.

Некоторое время половцы отчаянно сопротивлялись, но скоро надломились, стали пятиться, а потом побежали в сторону Дона, к спасительным бродам. Немногим удалось добраться до того берега…

С победой возвращалось русское войско на родину. Весть о славной победе разлетелась далеко за пределы Руси. Читаем мы в «Повести временных лет»: «Так вот и теперь, с Божьей помощью, по молитвам Богородицы и святых ангелов, возвратились русские князья восвояси со славой великой, разнесшейся по всем людям, так и по дальним странам, то есть к грекам, венграм, полякам и чехам, даже и до Рима дошла она, на славу Богу, всегда ныне и вечно и во веки веков, аминь».

В средине апреля 1113 года Юрий и Иван отправились в Киев, чтобы купить новые панцирь и кольчугу; в последнее время они выросли и прежнее снаряжение стало маловатым.

День выдался по-весеннему солнечным, теплым. Буйствовала молодая зелень, изумрудным ковром покрыв степные просторы. Покачивали головой отцветающие подснежники, радовали глаз синие, красные, белые, желтые цветы, возле небольших водоемов роились несчетные стаи птиц, воздух гудел от шума крыльев, гогота, кряканья, посвиста. Высоко в небе трепетал жаворонок.

– Как я люблю степь! – говорил восторженно Юрий, оглядываясь вокруг. – Когда видишь вокруг себя такой неоглядный простор, то сердце поет от счастья! Кажется, взмахнул бы руками и полетел, как птица!

– Разве можно ее не любить? – удивился Иван. – Я думаю, не найдется ни одного человека, кому бы не пришлась по душе такая красота, такое великолепие!

– Не скажи! Мой друг, новгород-северский князь Святослав, любит леса, а степь ему кажется скучной и унылой.

– Видно, где в каких краях человек вырос, где его родина, те места ему и нравятся, к ним он и прикипел душой, – рассудительно проговорил Иван, а потом насторожился: – Видишь вдали всадников? Уж не половцы ли?

– Какие половцы? Их и след простыл. Мы их загнали далеко за Дон, а некоторые орды откочевали за Железные ворота (в Прикаспий, за Дербент). Такого страха на них нагнали, что они на Руси нос боятся показать!

– Видишь, и народ стал возвращаться в селения. Я уже несколько селищ возрожденных насчитал.

– Но все равно много брошенных. Отец жалуется, что все меньше и меньше поступает дани от земледельцев. Народ так напуган набегами степняков, что не верит в нашу окончательную победу. Думает, что они могут еще вернуться.

– Чего доброго! Князья вон никак не могут успокоиться, готовы при любом случае вцепиться в горло друг другу. Отца твоего побаиваются, вот и сидят смирно… А куда ушли люди? Где они нашли безопасное пристанище? – с мучительным видом Иван огляделся вокруг, будто хотел отыскать взглядом их новые пристанища.

– В Карпаты бегут, – раздумчиво отвечал Юрий. – Там горы, можно спрятаться от степняков. И еще в междуручье Оки и Волги, в Ростово-Суздальские земли. Лесов к болот половцы не переносят, боятся как черт ладана. Можно спокойно жить и работать.

– А главное – сохранить жизнь, – добавил Иван. – Это тоже земли твоего отца?

– Да, там сидит наш наместник, исправно шлет дань с населения. Богатейший край! И пушнина, и мясо, и зерно, и мед, и рыба поступают…

Так беседуя, подъезжали они к Киеву.

На пути им встретился небольшой перелесок, а когда выехали из него, то увидели красочный возок, склоненный набок. Возле него стояли возница и богатая женщина лет двадцати пяти.

– Ой, как хорошо, что вы объявились! – радостно воскликнула она. – У нас колесо слетело, помогите его надеть.

Юрий и Иван соскочили с коней, приподняли бок возка, а возница одел и закрепил колесо на место.

– Спасибо вам преогромное! – проговорила женщина, сияя радостной улыбкой. – Мы уж совсем отчаялись, нет никого, да и все тут! Ну никто не идет и не едет!

Одета она была по-дорожному, но все равно выглядела довольно изящно: тонкой работы льняное платье было богато вышито различными узорами, на ногах красные черевички из козьей кожи, на шее, в ушах и на запястьях рук богатые украшения. Но Юрия привлекло ее лицо. Оно не только было красиво, но излучало неуемную решительность и настойчивость. Приковывали к себе ее глаза – большие, темно-коричневые, с задорным блеском. Юрий не мог отвести от них своего взгляда.

Он помог сесть ей в возок, поехал рядом. Иван отстал на почтительном расстоянии.

– И не боишься одна, без сопровождения воинов отправляться в дальний путь? – спросил он.

– Кого бояться? Половцы растаяли в далекой дымке, разбойников вокруг Киева повыловили. К тому же наше имение недалеко, вон за тем лесом.

– Будь я твоим мужем, ни за что не отпустил.

И, сделав бедовые глаза, добавил:

– От себя не отпустил. Ни на один шаг.

– А мой муж не из таких! Он мне во всем доверяет и дает полную свободу.

– И кто же твой муж?

– Тысяцкий Путята. Слышал о таком?

– Кто ж его не знает! Хозяин Киева!

Путята был, пожалуй, самым богатым человеком в столице, если не считать, конечно, великого князя Руси. На него работали целые улицы ремесленников, он держал в подчинении Подол – значительный район Киева, перед ним раболепствовали и трепетали ростовщики. Юрий видел как-то могущественного человека на рынке – крепкого старика, широкоплечего, с узким поясом и крепко посаженной головой. И столько величия и силы было в надменном взгляде, что люди без слов уступали дорогу, а торговцы низко склоняли перед ним свои головы.

– Что, испугался? Коленки задрожали?

– Князю не положено бояться.

– Так ты князь? Очень интересно! И какой же земли ты правитель?

– Переяславской.

– Но там сидит Владимир Мономах…

– А я его сын.

– Вон как!

И она заинтересованно взглянула на него. Юрий перед ней – гоголем.

– И как же тебя звать, князь?

– Юрием. А тебя как величать?

– Анастасией.

– Ни разу не встречал такой красавицы!

– Однако умеешь девушкам красивые слова говорить!

– Это говорит не мой язык, а мое сердце!

– А я люблю молодых разговорчивых людей!

Так, перебрасываясь шутками и болтая о пустяках, подъехали они к Киеву. Город перед ними встал на горе, словно величественный корабль, который плыл по водам могучего Днепра. Дома, терема и дворцы утопали в зелени, из нее выступали золотые купола Софийского собора, Десятинной, Василия, Михаила, Климента, Спаса, Благовещения и других церквей, сверкали в лучах заходящего солнца покрытия Золотых ворот.

Тогда деревянный мост через Днепр только возводился, поэтому переправились на пароме и тут же, на пристани, распрощались. Юрий и Иван миновали одноэтажный деревянный Подол, населенный в основном ремесленниками и прочим податным населением, поднялись на гору по Зборичеву взвозу (здесь великокняжеские тиуны и мытники взимали дань за переправу и торговую пошлину, поэтому взвоз и назвали Зборичевым), в Выший град, где был расположен терем Владимира Мономаха; каждый князь старался обзавестись своим обиталищем на случай приезда в столицу.

Переночевав, утром отправилась на рынок. В Киеве было несколько рынков, но главный располагался на Подоле, под крепостными стенами. Товары здесь были завезены, пожалуй, со всего света. Целыми рядами торговали оружием, тканями, медами и воском, разнообразной пушниной, мясом, рыбой, дичью… Слышались крики зазывал, громкие разговоры, смех, в воздухе плыли аппетитные запахи приготовляемой на кострах и в жаровнях пищи.

Юрий и Иван быстро нашли подходящие панцирь и кольчугу, заодно купили поножи и наручники, позарились на красивые шлемы и тоже приобщили к покупкам, а потом стали выходить с рынка. Путь их лежал по ряду, где торговали золотом, серебром и драгоценными украшениями. И тут Юрий увидел Анастасию. Она стояла со служанкой. Юрий тотчас узнал ее, хотя она была в другом наряде. На ней было красное шелковое платье, расшитое серебряными нитями, оно подчеркивало ее стройный стан и сочеталось с ее пышными черными волосами; различные дорогие украшения дополняли ее богатое одеяние.

Юрий некоторое время колебался, подойти или ускользнуть незаметно, но она вдруг обернулась, увидела его и проговорила радостно:

– Князь! Ты тоже любишь драгоценности? Посоветуй мне, покупать или не покупать эту вещицу?

«Вещицей» оказался золотой крестик такой изумительно тонкой работы, что у Юрия дух захватило. Он сглотнул слюну, ответил:

– Я бы приобрел не задумываясь.

– Может, тебе хочется купить его и подарить мне? – и она кинула на него лукавый взгляд.

Юрий вынул из кошелька, прикрепленного к ремню (карманов в штанах тогда не пришивали), несколько монет, протянул византийскому купцу. Тот угодливо кланялся, бормотал слова благодарности.

Анастасия в восторге захлопала в ладошки:

– Ах, как это мило!

Они пошли вдоль улицы. Иван с покупками ушел в терем, а служанка поотстала.

– Этим крестиком я буду благословлять победы, которые ты одержишь в недалеком будущем, – прижимая зажатую в кулачок драгоценность к сердцу, прочувственно говорила боярыня. – Я уверена, что он будет путеводной звездой в твоей боевой жизни!

Юрий молчал, мучительно думая о том, как вести себя с этой необычной женщиной.

– И тебе часто доводилось делать такие подарки своим девушкам? – испытующе заглядывая ему в глаза, спросила она.

– У меня нет девушек.

– Не может быть! Такой видный парень, да еще князь – и нет девушки? Ни за что не поверю!

– Я женат.

– Ах, вот как. И давно?

– Уже пять лет.

– Это во сколько же лет тебя женили?

– Тогда мне было двенадцать лет.

Она долго молчала, а потом произнесла изменившимся голосом:

– А меня, семнадцатилетнюю, отдали замуж за шестидесятилетнего…

Она прошла несколько шагов, старательно глядя себе под ноги, продолжала:

– Я купаюсь в роскоши. Ни в чем себе не отказываю. Муж со мной ласков, ни разу не обидел. Но чего-то мне не хватает. Чего-то я хочу, такого необычного, захватывающего… Тебе не приходилось испытывать подобного чувства?

Юрий пожал плечами.

– Значит, у тебя все впереди, – пообещала она.

Потом спохватилась:

– Мы совсем загулялись. Пора возвращаться.

Они стояли в небольшой рощице, которая осталась от обширного леса, когда-то окружавшего Киев.

– Тебе хочется домой? – спросила она, глядя на него потемневшими глазами.

Он снова пожал плечами. У него было странное, не испытанное ранее состояние сладостного упоения, будто все это происходило не наяву, а во сне, и не с ним, а с кем-то другим; легонько кружилась голова и сладко ныло сердце; Анастасия стала вдруг близким и понятным человеком, и он сказал:

– Я не хочу расставаться с тобой.

Она внимательно посмотрела на него, немного подумала, потом обернулась к служанке:

– Иди домой. Скажи, что я скоро буду.

Они, не разбирая дороги, двинулись в гущу деревьев, остановились под раскидистым вязом. Анастасия долго пристально глядела в лицо Юрия, потом порывисто обхватила ладонями его щеки стала целовать в губы, произнося сквозь слезы:

– Ах, мой мальчик, как бы я любила тебя! Как мне хочется любить!

Потом она резко оттолкнула его от себя и пошла прочь, спотыкаясь и не разбирая дороги.

В тереме Иван встретил неожиданной новостью:

– Великий князь Святополк умер.

И, видя отстраненное, непонимающее лицо Юрия, добавил:

– Я тебе говорю, что правитель Руси Святополк умер. Умер внезапно, в Вышгороде, за праздничным столом. Его прах в лодье привезли в Киев и положили в церковь Святого Михаила.

«Умер так умер, – равнодушно думал Юрий. – Один умер, второго назначат. Мне-то какое дело? Важнее всего, что меня любит красавица боярыня, что она поцеловала меня и у меня сердце полетело в пропасть. Никогда не испытывал я такого чувства ликования. Главное, когда и где увидеть? Ушла, даже не назначила свидания. Или я должен был это сделать? Ведь я мужчина, значит, надо было определить, когда мы с ней встретимся, а я, как последний хлюпик, растерялся и позабыл про все».

Он стал прикидывать, как поступить завтра. Может, походить перед окнами ее терема? Она увидит и выйдет. Но терема окружены высокими заборами, а в окнах вставлены разноцветные стекла или слюда, через которые едва проходит свет, а разглядеть кого-то на улице просто невозможно. Может, подойти и вызвать? Но за такие штучки можно много тумаков заработать, чего доброго еще псов с цепей спустят… Нет, все это не годится, надо придумывать что-нибудь поумнее, чтобы было наверняка.

Но в тот вечер на ум ничего путного не пришло. И, встав утром, решил: перемахну через забор, зайду в терем и найду ее светлицу. Кто меня остановит в княжеской одежде? Слуги подумают, что приглашенный гость какой-нибудь, задержать не посмеют. А если кто-то и попытается это сделать, я такое выдам, что сразу отстанут. Чего-чего, а уж с челядью разговаривать научен!

Позавтракав, он тщательно оделся и вышел на улицу. Моросил дождь, с Днепра задувал холодный ветер, но улицы были полны народа. Люди были вооружены топорами, косами, вилами, палками, камнями, слышались крики:

– Круши мздоимцев!

– Поджигай дома ростовщиков!

– На деревьях повесим кровососов!

– Долой все кабалы!

«Ворог, что ли, подступил к крепостным стенам Киева? – размышлял он. – Тогда почему непонятные угрозы выкрикивают?» Но ему было не до людей, он спешил к жилищу Анастасии.

Двухэтажный боярский терем Путяты был построен из толстых дубовых бревен, с красочными наличниками и резными столбами, поддерживавшими крышу над крыльцом; вокруг него высился добротный забор с тяжелыми воротами. Удивительное дело: чем выше поднимается во власти человек, тем старательнее отгораживается он от народа. Это что же за природа власти такая?.. Юрий обошел забор, нашел удобное место и перемахнул на ту сторону. Вокруг никого не было, только, заливаясь лаем, рванулись к нему огромные псы, однако крепкие железные цепи надежно держали их возле конур.

Он подошел к парадному входу, мимоходом кинул истуканом стоявшему молодцу с саблей на боку:

– Я к боярину.

И вошел вовнутрь. В полутемноте мимо него, словно тени, передвигались слуги. Терем жил своей обычной жизнью, никто на него не обратил внимания. Он поднялся на второй этаж, там жили господа. Толкнулся в одну дверь, во вторую – нет ее! Подкатилась какая-то маленькая старушонка, заглядывая в глаза, спросила шепелявя:

– Ты, мил человек, к кому вознамерился?

– Боярина ищу, бабуля. Шла бы ты в свою каморку!

– Нет, нет, погодь чуток, – не отставала старая. – Боярин живет в том конце, а ты шныришь в этом. С чего бы это?

Юрий открыл очередную дверь и увидел Анастасию. Отстранив в сторону стоявшую на пути надоедливую бабушку, вошел в светлицу. Анастасия резко повернулась к нему, глаза ее вспыхнули:

– Ты?!

Она приподнялась и пошла к нему медленно, бессвязно бормоча:

– Пришел-таки, пришел… Через ограду, через охрану прорвался… Это чудо! Это необыкновенное чудо!..

Он поднял ее на руки и закружил по светлице, затем опустил на кровать. Они глядели друг другу в глаза и не могли оторваться. Лицо ее полыхало, глаза сияли, она была восхитительно красива.

– Но как ты решился, кто тебя надоумил? – спрашивала она, восхищенно глядя на него.

– Я сам. Я не могу жить без тебя… Давай сбежим! Сейчас, немедленно!

– Но куда? Где мы можем скрыться от моего мужа?

– У моего отца обширные владения. Он может отдать мне в правление какое-нибудь княжество, ни один человек не прорвется в наш дворец! Бежим! Я умоляю тебя!

– Подожди чуточку, совсем немного. Муж с утра собирался навестить имение под Мическом. Как уедет, мы с тобой незаметно выйдем и сбежим из Киева.

– Ты не обманываешь? Ты правду говоришь?

– Мне здесь все обрыдло! С тобой я найду счастье, я это сердцем чувствую! Сбегу и ни разу не оглянусь! Я вот такой родилась!

Вдруг ее что-то насторожило. Она прислушалась, сказала:

– Кажется, муж идет, я слышу его голос. Надо закрыться на всякий случай.

Они были настолько заняты друг другом, что забыли про дверь. Анастасия поднялась, притворила ее и заперла на засов.

– Тебя никто не видел?

– Старушка какая-то крутилась, когда я к тебе входил.

– Бабка Афросинья! Старая проныра и наушница! Наверняка нашептала мужу о твоем приходе!

За дверью послышались шаги, кто-то толкнулся раз, второй, потом раздался властный голос:

– Анастасия, ты чего заперлась? Открой.

Юрий увидел, как у нее ужасом стали наливаться глаза.

– Слышишь, что я говорю! Открой немедленно!

– Он убьет меня! – посиневшими губами прошептала она. – Он обоих убьет!

– Давай в окно!

– Какое там! Оно зарешечено!

Мысли метались как угорелые.

– Скажи, что заболела, не можешь с постели подняться…

Она тотчас стала говорить жалобным голосом:

– Я не могу… У меня болит голова… Все кружится перед глазами… Оставь меня, я полежу и сама к тебе приду…

– Нет, ты откроешь сейчас! И нечего притворяться! Значит, Афросинья правду сказала, что у тебя мужчина!

– Нет у меня никакого мужчины. Одна я…

– Открой, тебе говорят! Я войду и сам увижу, болеешь ты или притворяешься!

– Я правда болею… Сил нет подняться…

– Откроешь или нет, спрашиваю?

Анастасия промолчала. Видно, силы покидали ее. Она только умоляюще смотрела на Юрия, но ему в голову ничего не приходило, как вырваться из западни.

Наконец терпение Путяты, видно, кончилось, он крикнул:

– Эй, кто там есть! Тащите бревно, будем дверь вышибать!

– Это конец, – слабым голосом проговорила Анастасия. – Нам обоим сейчас придет конец. Он не простит измены, он убьет нас обоих.

Юрий дико озирался. Но выхода не было.

16 апреля 1113 года умер великий князь Святополк. Правление его вызывало большое недовольство среди народа. Так, еще в 1093 году, только заступив на киевский престол, он из-за жадности отказался отправить подарки половецким ханам; их ежегодно посылали в степь, чтобы откупиться от разорительных набегов. Тогда последовал набег кочевников на Русь. Русская рать на реке Стугне потерпела тяжелое поражение, а города и села подверглись страшному разграблению, тысячи и тысячи русских людей были захвачены в полон и проданы в рабство.

Мало того, польстившись на денежные посулы, Святополк пригласил ростовщиков-евреев. Те поселились в Киеве, построили дома и возвели синагогу. Сначала они выдавали ссуды за малую резу (проценты). Народ хлынул к ним, и русские ростовщики разорились. И тогда они взвинтили резу до такой степени, что должникам приходилось платить в два-три раза больше.

Осенью 1111 года сгорел Подол. Ночью, в одночасье. К утру тысячи людей стояли у дымящихся черных развалян своих бывших жилищ, потеряв все. И сразу пошел слух, что его подожгли люди, подкупленные ростовщиками, чтобы народ пошел к ним за новыми ссудами. Негодование против кровососов достигло, кажется, высшего предела.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения народных масс, было решение правящих кругов столицы во главе с Путятой после смерти Святополка пригласить на великокняжеский престол нелюбимых киевлянами черниговских князей – Олега или Давыда Святославичей. Прошел слух, что эти князья крепко держат сторону ростовщиков и богатых евреев. И все народные беды последних лет – и бесконечные кабалы, и пожар, и разорение – слились воедино и выплеснули на городские улицы тысячи разъяренных людей. В первую очередь вооруженные массы двинулись к домам евреев-ростовщиков и терему Путяты. «Киевляне разграбили двор Путяты, тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество», – сообщает летописец.

Ничего этого не знали ни Юрий, ни Анастасия. И когда неожиданно услышали они на улице людской гул, а потом за дверью стихли голоса и, судя по всему, Путята оставил их, они поняли только одно, что чудесным образом спасены от неминуемой смерти. Они долго сидели молча, еще не веря в свое избавление. Потом Юрий тихонько подошел к двери, открыл засов и выглянул наружу. Там никого не было. Кивнул Анастасии головой: идем!

Они спустились на первый этаж и вышли во двор. По двору бегали челядь и охранники, некоторые из них подставляли бревна под ворота, которые раскачивались под ударами извне и готовы были вот-вот рухнуть; через забор лезли люди со свирепыми лицами, орали, грозили, а в них слуги Путяты пускали стрелы, кидали дротики, старались сбить мечами, копьями и топорами. Все кричали, орали, а из-за забора доносился рев толпы такой силы, что леденело сердце.

– Спасайся, князь, – сказала Анастасия. – Дай тебе Бог удачи!

– А ты? – спросил Юрий, удерживая ее за руку.

– Я вернусь в свою светлицу. Авось женщину никто не тронет!

И она юркнула в дверь терема.

Князь в растерянности стоял на крыльце, у него не было оружия, и он не знал, чью сторону принять. Пока он колебался, ворота треснули и повалились, и в образовавшуюся широкую брешь хлынула толпа вооруженных людей. Защитники терема были смяты, к Юрию подскочил мужичишко с палкой в руках, рот разъят криком, глаза вытаращены, ахнув, хлопнул княжича по голове, и тот погрузился в непроглядную темноту…

Очнулся ночью. Долго не мог понять, где он и что с ним. Наконец вспомнил, стал оглядываться. Лежал он возле какого-то дома, далеко в стороне от терема Путяты. Самого терема не было, на его месте были только черные головешки. Значит, кто-то пожалел князя и отнес подальше от пожарища.

Немного полежав, Юрий с трудом поднялся и побрел по улице. До него доносились крики, свист, кто-то пробежал мимо, но его никто не тронул, и он добрел до своего терема. Как нашел дорогу, не знал, видно, какое-то неведомое чутье вело его в эту темную, страшную ночь. Иван ахнул, увидев княжича.

– Кто тебя так?

Юрий рухнул на скамейку, устало махнул рукой.

– На улицах такое творится, такое творится! – обмывая рану Юрия, говорил Иван. – К нашему терему тоже подходили люди, бушевали вокруг ограды, но выходил ключник и говорил, что это дом Мономаха. Тогда все уходили. Твоего батюшку киевляне и любят, и уважают, поэтому и терем не тронули.

Юрий решил переждать бурные события в Киеве, а потом возвращаться в Переяславль.

А в Переяславле Владимир Мономах, узнав о смерти Святополка, стал собираться на похороны, чтобы отдать последние почести покойному. Святополк приходился ему двоюродным братом, с ним были связаны воспоминания о детских и юношеских годах, совместных походах и сражениях. Он, знал, что согласно заведенному обычаю престол займут старшие в роду Рюриковичей – или Олег, или Давыд Святославичи. Он же, Мономах, был третьим по старшинству, поэтому о высокой власти не помышлял.

Однако через день из Киева прискакал новый гонец и рассказал, что началось восстание бедноты, дома и терема богатых людей разорены или сожжены, евреи спрятались в синагоге и огородились, готовясь к осаде, а их дома пограблены. Знатные люди во главе с митрополитом Никифором, опасаясь за благополучие города и страны, приглашали его, Мономаха, занять великокняжеский престол и усмирить народ.

Мономах помнил смуту 1068 года, когда Киев стал игрушкой в руках черни, когда князья – и вместе с ними он, Мономах, – бежали из столицы, спасаясь от расправы. Он ненавидел буйную толпу, считал ее врагом государства и готов был применить самые суровые меры. Но князь опасался и другой беды – княжеской усобицы. Если против обычая он займет киевский престол, с этим не смирятся Олег и Давыд, а у них десятки тысяч вооруженных людей. Снова война, снова кровь русских людей…

И Мономах отказал в просьбе киевлян.

Однако мятеж в Киеве продолжал разрастаться. На следующий день вооруженная толпа обступила боярские и купеческие дома, подошла к великокняжескому дворцу. Большое число людей двинулось в сторону Печерского и Выдубицкого монастырей, грозясь расправиться с монахами – плутами и мздоимцами. Мятеж нарастал, вовлекая в свой водоворот все новые и новые сотни людей.

И тогда митрополит Никифор в Софийском соборе вновь собрал киевскую верхушку. Было решено вторично просить Владимира Мономаха занять престол правителя страны. Летопись сохранила короткое и грозное письмо от больших людей Киева знаменитому князю: «Пойди, князь, в Киев; если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор или сотских, или евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою, и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят монастыри».

И Мономах решился. Его приход в столицу с ликованием встретили жители. Из Золотых ворот навстречу ему вышли митрополит, епископы, бояре, купцы и неисчислимые толпы народа. Все с надеждой смотрели на прославленного князя, надеясь, что он разрешит все споры и защитит слабых и сирых. И, действительно, через несколько дней вышел «Устав Владимира Всеволодовича». Резы были ограничены пятидесятью процентами в год. Если два раза отдавались резы, то оставалось отдать только сам долг. А если человек трижды заплатил по резам, то не оставался должен ничего. Большие послабления сделал Мономах и сельским жителям, попавшим в зависимость от бояр – закупам, рядовичам, смердам и холопам. В тот же день мятеж в Киеве окончательно утишился.

Став великим князем, Владимир Мономах учинил передел княжеств. Так поступали и прежние хозяева земли Русской, разумеется, в пользу своего рода. Мстислав остался княжить в Новгороде, Святослава он посадил в Переяславле, в Смоленск отправил Вячеслава, а Юрию дал Ростово-Суздальскую землю.

Минуло шесть лет. Юрий наконец-то вырвался из повседневных забот по обустройству княжества и побывал в Киеве, в гостях у отца. Попутно поинтересовался о судьбе семьи Путяты. Боярин после прихода к власти Мономаха оказался не в милости и вместе с женой уехал в свое загородное имение, где и проживал все это время. Мелькала у Юрия иногда мысль съездить в ту волость и хоть краем глаза посмотреть на Анастасию, но особого желания за собой он не заметил, время сгладило остроту чувств, да и была, видно, у него тогда не любовь, а простое увлечение. Он продолжал жить со своей супругой в ладу и мире, у него родились сыновья Ростислав, Иван и Андрей (Андрею мать дала еще половецкое имя – Китан). Юрий никогда не задавался вопросом, любил ли он свою Серафиму или не любил; она была дана ему в жены, была матерью его детей, он с этим сжился, для него это был закономерный порядок жизни.

Все эти годы он был правителем огромного края. Ростово-Суздальская земля (Заокский край, Залесье) занимала необозримые пространства. На севере она простиралась до Северной Двины, на юге подходила к Оке, на западе граничила с Новгородским княжеством, а на востоке упиралась во владения Волжской Булгарии.

Богат и обилен был Заокский край – могучи его леса, наполненные животными и дичью, многоводны и многочисленны реки и озера с разнообразной рыбой, благодатен климат, хороша почва. Сюда, спасаясь от беспощадных половецких набегов, из степей уходил народ, чтобы укрыться в дремучих лесах и наладить спокойную жизнь; на плодородные земли из болотной местности переселялись новгородцы. Край быстро заселялся, возникали починки, города, росли старые. В Ярославле, Судиславле, Угличе, Галиче, Ростове, Суздали, Белоозере, Дедославле существовали медеплавильные, деревообделочные, пошивочные мастерские, налажено металлургическое производство, скорняжное, сапожное, гончарное дело, работали кузницы. Выполнялась искусная резьба по кости, дереву, камню. Вырабатывались резные изделия из оленьего рога. Развиты были домашние промыслы: прядение, ткачество, выделка войлока. Города имели широкие торговые связи с Приднепровьем, Новгородской землей, а через нее – с Западной Европой, торговля шла с Прибалтикой, Поволжьем, Булгарией, Кавказом, Средней Азией, арабским Востоком.

В то время как жизнь на Юге под ударами половецких орд и из-за феодальных войн приходила в упадок, здесь, в Ростово-Суздальской земле, она с каждым годом все больше расцветала.

На обратном пути из Киева остановился князь Юрий в селении Кучково. Принадлежало оно одному из старейшин славянского племени вятичей Кучке. Селение располагалось на высоком холме, при слиянии рек Москвы и Неглинной и было огорожено частоколом; от ворот неширокая дорожка спускалась к пристани на Москве-реке, с причалом, сооруженном из бревен, к нему были привязаны лодки и пара небольших суденышек. А вокруг, до самого края земли, раскинулись безбрежные леса, густые, непроходимые, дремучие.

Не хотелось Юрию посещать Кучково, уж очень не понравился ему молодой хозяин Степан. Жил он с двумя малолетними сыновьями один, жена умерла после родов. Бывают же такие люди! Кажется, нет в нем особых заслуг, не блещет умом, а вот гордости, а вот самомнения хоть отбавляй! Кажется, ни слова тебе плохого не скажет, не унизит, но смотрит на тебя свысока требовательным взглядом, будто ты ему что-то должен, и расстаешься с ним с каким-то гнетущим чувством то ли неловкости, то ли неизвестно какой вины. Таким был Степан Кучка, поэтому и старался избегать его Юрий. Но что делать, по пути из Киева в Суздаль ни объехать, ни обойти селение Кучково, стоит оно на большой дороге и вынуждает каждого путника остановиться в нем.

Грохоча колесами по бревнам, переехали деревянный мост через реку Москву и стали подниматься на холм. Из ворот выскочили слуги, приняли коней, понесли поклажу. Навстречу вышел Степан Кучка. Напряженное лицо, цепкий взгляд синих глаз, суховатая ладонь с крепким пожатием. Он улыбался Юрию, кривя тонкие сухие губы узенького рта, и говорил звонким голосом:

– Милости просим, князь, в наш терем. Располагайся в нем, чувствуй себя как дома, а уж мы расстараемся, угождая тебе.

В селении насчитывалось до полутора десятков различных построек. Рядом с двухэтажным теремом боярина стояли домики с двухскатными крышами и маленькими окнами, которые на зиму закрывались бычьими пузырями, или задвижками; примыкали к ним сараи для скота; рядом с частоколом виднелась длинная конюшня, как видно, принадлежавшая самому хозяину. Пространство между постройками было уложено жердями, концами вставленными в пазы бревен. Посредине селения стояла небольшая деревянная церквушка.

Юрий по наружной лестнице – с крышей и резными столбами – поднялся на второй ярус, вошел в просторную горницу. В ней стояли стол, два стула, возле стены располагалась деревянная кровать, на стене драгоценный ковер восточной работы.

– Отдыхай, князь, я распоряжусь баньку истопить, попаришься с дороги, а вечером пир небольшой устроим в твою честь. Нечасто случаются такие важные события в нашем глухом краю, народ соберется с превеликой охотой!

– А что отец, в отъезде? – спросил Юрий, снимая с себя верхнюю одежду и сапоги и с наслаждением растягиваясь на кровати.

– Отец зимой погиб в лесу, медведь задрал. Охотники открыли логово, вот ему захотелось взять косолапого. Азартным охотником был, покойный! Но не повезло ему на этот раз, рогатина сломалась, такой зверь огромный попался…

– Царство ему Небесное, – перекрестился Юрий, вспоминая всегда деятельного и подвижного боярина. Он ходил как-то вприпрыжку, словно боялся куда-то опоздать, одет всегда с иголочки, будто собирался на свидание.

Банька оказалась на славу, с сухим паром, березовыми и дубовыми вениками; напарившись, выбегал на берег и кидался в Неглинную. Вышел Юрий из бани и почувствовал себя легко, как будто во второй раз родился.

Вечером за длинным столом собралось до трех десятков человек, выпили за здоровье князя, хозяина, гостей. Стол ломился от мяса, дичи, рыбы, соленых, маринованных и жареных грибочков.

– Жениться тебе надо, боярин, – говорил Юрий, развалясь в кресле. – Детям женский пригляд нужен, да и тебе тоже.

– Отец мне невесту сосватал в Ростове, – искоса поглядывая на князя, отвечал Степан. – Против моей воли хотел женить, да вот не успел.

– А что, не приглянулась тебе девица?

– Из боярской семьи, весьма уважаемые люди. И дочка у них видная, даже очень хороша собой. Только не пришлась она что-то мне по сердцу. Рад, что ничем все кончилось.

– Из селянок бы выбрал. В таком большом хозяйстве одному не управиться, помощница нужна!

– Из селянок? Влюбилась в меня тут одна. Дочка купеческая. Проходу не дает. Не знаю, как отвязаться.

– Хорошенькая?

– Да сам погляди. Третья с конца стола, что справа.

Юрий склонился над тарелкой, ложкой зачерпнул мелких маслят и отправил в рот. Потом посмотрел в край стола, взглядом отыскивая купеческую дочку. Та, что предстала взору, разочаровала его. Худенькая, с веснушчатым лицом, вздернутым носиком, она в свои семнадцать лет казалась совсем подростком.

Но он сказал:

– Хорошая девушка. Самостоятельная, деловитая. И лицом пригожа.

Степан недоуменно поглядел на него, потом прыснул:

– Скажи еще – красавица! Умеешь ты заливать, князь!

– Наверно, у нее от женихов отбоя нет…

– А знаешь, и вправду надо признать: парни вертятся около нее, только все напрасно. Она их всех отшивает!

– Вот видишь, я был прав: девка-то приметная!

Юрий некоторое время рассматривал гостей, спросил:

– А та, что напротив твоей девушки сидит, кто такая?

– Ну, эта действительно красивая!

– Так кто она?

– Муж у нее конюшим моим был.

– Почему – был?

– Не остерегся, под копыто лошади попал. Полчерепка снесло.

– Надо же! Мужчины гибнут на поле боя, а тут… Значит, вдовушка?

– Князь, ты едешь к жене, а на вдовушек заглядываешься?

– А что ж такого?

– А вдруг не примет?

Юрий посмотрел на Степана долгим взглядом, хотел ответить, что, дескать, не твое дело, но хмель брал свое, хотелось похвалиться, побалагурить, и он не выдержал:

– Ты забываешь, что у меня жена – половчанка!

– Ну и что?

– Как – что? Половцы – язычники, у них сохраняется многоженство. Не знал, что ли?

– Ну знал, и что с того, что многоженство?

– А то! Девушек с раннего детства приучают к мысли, что у мужа будет несколько жен и много наложниц. Поэтому они не ревнуют своих мужей. И когда их благоверные гуляют по другим женщинам, то это считают в порядке вещей.

– Так в степи. А здесь, на Руси, у нее только ты один…

– Все равно. Для моей жены важно одно: чтобы я был при ней и чтобы дети были наследниками моего имущества и власти. Так что хочешь быть свободным в браке, женись на половчанке! – и он хлопнул ладонью по узкой спине Степана.

Боярин поморщился, но ничего не сказал.

– Ты вот что, – Юрий приблизился к нему и стал говорить тихо: – Подойди к ней и незаметно шепни, пусть выйдет на крыльцо. Я подожду ее там. Но чтоб никто не слышал, хорошо?

– Все равно узнают.

– Ну, это потом. А пока сделай, как я сказал.

Пошатываясь, Юрий вышел из горницы. Было ветрено, по небу мчались тонкие серые облака, сквозь них проглядывала мутна луна. Между построек затаилась непроглядная темень, самое подходящее место для влюбленных. Он прислонился к крылечному столбу, стал ждать.

Наверху резко открылась дверь, вместе со светом наружу вырвался гул многих голосов, смешанный с музыкой свирелей, бубен и дудок, кто-то, спотыкаясь и бормоча себе под нос, прошел мимо и скрылся между домами.

Наконец вышла та, которую он ждал. Она встала возле двери, не решаясь спуститься по лестнице, видимо, выглядывала его. Тогда он вышел на лунный свет, тихонько позвал:

– Не пугайся. Я один.

Она неторопливо сошла, остановилась возле него. Он увидел, как у нее лукаво сощурились глаза, а на лице мелькнула улыбка.

– С чего ты взял, князь, что я боюсь? Я в своем селении, меня есть кому защитить.

– И кто же они, твои защитники?

– Папа с мамой да братья.

– Ты вместе с ними живешь?

– Нет, живу отдельно.

– Скучно, поди, одной?

– Да уж какое веселье… А ты чего, решил поразвлечь меня?

– Приглянулась ты мне, захотелось встретиться, поговорить.

– Говори.

– На виду стоим. Может, отойдем в сторонку?

– И то правда. Отойдем.

Они встали в тень какого-то дома. Он попытался привлечь ее к себе, но она легко вывернулась, погрозила ему пальчиком:

– Шалунишка ты, князь! Любишь рукам волю давать. Привык, как видно, с доступными женщинами дело иметь.

– Коли обидел, прости.

– Обидел, князь.

– Тогда я пойду… Пир еще не закончился.

– Так сразу? И до дома не проводишь?

– Боюсь предложить. Опять обижу.

– Да мало ли что мы скажем…

Дома с пристроенными сарайчиками, хлевами и амбарами располагались без какого-либо намеченного порядка, где как придется. Расстояние между постройками было самое малое, лишь бы запряженной лошади проехать. Юрий несколько раз споткнулся о выбитые колесами жерди, она его поддержала под руку:

– Осторожнее, князь. Упадешь, нос разобьешь.

– Смеешься?

– А почему бы и нет?

– Негоже над своим князем смеяться.

– Я не смеюсь. Я подшучиваю. Неужто шуток не принимаешь?

– Когда как, – честно признался он.

Юрий чувствовал, что она постепенно брала власть над ним, подчиняла своей воле, это ему нравилось, и он решил пустить все на самотек, пусть решает она.

Они остановились возле большого дома, в его слюдяных окнах отсвечивался тусклый лунный свет.

– Вот здесь я и живу, – сказала она, прислонясь к бревенчатой стене, и он заметил, как сквозь платье выперлись полные груди. У него перехватило дыхание.

– А ребятишки, поди, спят? – спросил он глухим голосом.

– Они у бабушки с дедушкой. Меня отпустили погулять, не часто такое развлечение случается.

Он помолчал, спросил:

– Может, впустишь, водички попить? В горле пересохло.

– Я вынесу.

Она принесла ему глиняную кружку кваса, прохладного, ядреного. Он выпил, вытер рукавом губы, сказал:

– Вкусный. Спасибо.

– На здоровье, князь.

– Как хоть звать-то?

– Агриппиной кличут.

– А меня Юрием.

– Да уж знаем! – в ее голосе послышался откровенный смех, и он понял, что сморозил глупость.

– До свидания, князь.

Наутро у него с утра начало ныть сердце. Мысли невольно возвращались к Агриппине. Дружинники собирались в дорогу, он тоже стал вяло собирать вещи. Потом вдруг остановился, вызвал к себе Ивана:

– Ты вот чего… – сказал он, пряча глаза. – Чего-то мне боярин Степан не нравится. Скрытный какой-то он, себе на уме. Одним словом, решил я проверить у него по ходу дела уплату дани.

– Да у боярина вроде все в порядке…

– Доверяй, но проверяй! – наставительно проговорил Юрий, а на душе у него стало так прескверно, что он махнул рукой и выпроводил Ивана, чтобы прекратить этот неприятный разговор. – Иди, скажи всем и за проверку возьмись. Потом доложишь.

А сам завалился на кровать и, заложив руки за голову, стал упорно глядеть в сучковатый потолок.

Через некоторое время в горницу ворвался разъяренный Степан.

– Князь! – едва сдерживаясь, с порога начал он. – Чем я тебе досадил? За что такой позор? Разве не знаешь, что мы, бояре Кучки, всегда исправно рассчитывались с казной?

– Знаю, знаю, – поморщился Юрий. – Ну просто мои люди кое-что проверят, поглядят. Мало ли что!

– Обидел ты меня, князь! До глубины души обидел! – в сердцах выкрикнул Кучка и выскочил из горницы.

Вечером Юрий пошел к Агриппине. Просторную избу освещала лучина, две кровати – одна детская, другая – двуспальная, на резных ножках стол, хорошей работы стулья, а на стене висел красочный ковер. Зажиточно жил конюший, Царство ему Небесное.

– Можно, хозяюшка? – спросил он с порога.

Она занималась какой-то работой возле печи, тотчас обернулась, щеки ее порозовели.

– Добро пожаловать, князь. Всегда рады твоему приходу.

Он присел за стол. Она тотчас наносила разнообразную еду, а потом поставила кувшин вина.

– Пей и ешь, князь, на здоровье. Угощаю от чистого сердца.

– Спасибо, Агриппина.

Неуловимым движением он вынул приготовленный золотой браслет и ловко надел ей на руку.

– Носи. Он так идет к твоей красоте.

Она зарделась, не в силах отвести взгляда от изящно сделанной вещицы.

– Благодарствую, князь. Только зачем это?

– В память о нашей встрече. Выпьешь со мной?

– А почему бы не выпить с хорошим человеком?

– Так ли уж хорош?

– Хвалит тебя народ.

И запнувшись, добавила:

– Вот только…

– Что – только?

Она подумала, но потом, решительно качнув головой, сказала напрямик:

– Зря ты боярина Кучку обидел. Может, и есть у него недостатки, но дань платил он честно.

– Ты про проверку говоришь?

– Про нее, князь.

Он усмехнулся, коротко взглянул в ее напряженное лицо, спросил:

– А ты не поняла, почему я так поступил?

– Догадалась.

– Это как?

– Со мной захотел остаться.

– Ишь ты – сметливая!

– Бабье сердце не обманешь.

– Ладно. Давай выпьем.

– Выпьем, князь.

Они еще немного посидели. Потом Агриппина встала, проговорила настойчиво:

– Посидели и хватит. Надо и честь знать.

– Гонишь меня? А я ведь ради тебя в Кучкове остался.

– Все равно, князь. Лучше тебе уйти…

Юрий немного помедлил. Не хотелось ему уходить, но гордость брала свое. Встал, поклонился:

– Спасибо, хозяюшка, за угощение. Не обессудь, коли что не так.

– Все так, князь. На меня обиды не таи.

Он ушел.

На другой день ходил задумчивый, а поздно вечером прокрался в ее дом, бесшумно отворил дверь. Но она услышала, спросила из темноты:

– Это ты?

– Я, – замирающим голосом ответил он.

– Скорей иди. Да дверь запри на крючок!

Только через неделю уехал он из Кучкова.

В Суздали его ждало неприятное известие: с населения, жившего вокруг озера Лача, новгородцы собирают полюдье. Это были исконно ростовские земли, правда, расположены они были на самой окраине владений. Надо было принимать срочные меры. В Новгороде правил брат Юрия, Мстислав, но кто-то из воевод, пользуясь дальностью расстояний, действовал без его ведома, по своей воле и хотению.

– Урок надо новгородцам преподнести должный, – солидно говорил Георгий Симонович. – Только мало того, чтобы выгнать их с наших владений. Следует сделать так, чтобы туда новгородцы больше не совались. А для этого тебе, князь, надо самому посмотреть все на месте и принять ответственные меры. Заодно соберешь полюдье с подвластного населения.

Полюдье было старинным, упрощенным способом сбора дани, применявшимся при первых князьях Древней Руси. Князья с дружиной осенней порой отправлялись из Киева и до весны объезжали все подвластные племена, которые сдавали положенные количества хлеба, меда, воска, пушнины и других товаров. Князь и дружина за это время пили и ели за счет населения.

Так продолжалось вплоть до гибели князя Игоря, которого древляне разорвали, привязав к двум березам. Его жена, княгиня Ольга, заменила полюдье регулярным обложением. Страна была поделена на округа, которые назывались погостами; в эти погосты подданные сами свозили положенную дань. Так было и в Ростово-Суздальской земле. Однако в отдаленных районах, где селений было мало и они располагались далеко друг от друга, сохранялось полюдье. Его собирали посланные князьями отряды.

В середине июня Юрий с двумя десятками дружинников отправился на север. Сначала ехали смешанными лесами, затем все чаще стали попадаться сосновые боры, а после Волги сплошными массивами пошло краснолесье. Юрий жаловался Ивану:

– Нет, никак не могу привыкнуть к здешним краям. Куда ни глянь – эти бескрайние леса! Постоянно чувствую, будто я сдавлен со всех сторон, словно меня окружают какие-то враждебные силы, они подстерегают, выслеживают меня и вот-вот нападут и уничтожат. Тоскую по нашим степям! В степи такой простор! Такое раздолье! Даже во сне часто снится: сажусь на коня и скачу по беспредельному полю, а вокруг меня солнечное сияние!

– Детство наше прошло в степях, родина наша там, вот и тоскуем. Ты думаешь, мне здесь сладко? Приделал бы крылья и улетел в Переяславль!

– Да и не сравниться здешней земле с Киевским княжеством. Там столько городов! А здесь что, от силы с десяток насчитаешь. Да и какие это города! Огороженное частоколом скопление деревянных домов…

– А вот частокол мне нравится.

– Это чем же?

– Значит, нет опасных врагов вроде половцев, поляков или венгров. Живи себе спокойно! Не бойся ни за отца с матерью, ни за жену свою, ни за детей…

– У тебя и жены-то нет! – улыбнулся Юрий.

– Это дело наживное! Но вот что я тебе скажу, – вдруг серьезно стал говорить Иван. – Помню, семь лет назад ехали мы с тобой в Суздаль. Тоже через Кучково. Полупустынная местность! Редкие селения попадались на пути. А на днях тем же путем возвращались из Киева. Мать моя! Чуть проехал – починок, люди приехали, построили один-пару домов, распахивают пашню. Завернул за болото или дремучие чащи – селение с полутора или двумя десятками домов. Здесь люди обжились, обустроились, и скот, и птица гуляет. Богатеет, князь, здешний край, на глазах подымается.

– Люди переселяются в северные края, а с собой несут названия тех городов и селений, которые оставили в Южной Руси. Едешь-едешь и вдруг встречаешь до боли знакомые названия: Галич, Углич, Киевлянка, Вышгород, Стародуб… Нелегко, видно, было бросать родные края!

– Мы с тобой по себе это знаем. До сих пор степь привольную вспоминаем!

– И еще я заметил: до Волги почти в каждом селении или церквушки, или молельни, или часовенки. А сейчас уже два дня едем, только капища языческие да идолы Перуна, Лады или Велеса.

– Темный народ живет, христианская вера до них еще не дошла.

– Стало быть, за старинные обычаи крепко держатся. Не удивлюсь, если встретим и многоженство, и умыкание невест…

Так, переговариваясь, ехали они по лесным дорогам, ночуя в редких деревнях. Наконец дорога их привела к большому поселению на берегу реки Шексны. Сначала навстречу высыпали ребятишки, окружили дружинников, разглядывали с нескрываемым интересом. Потом подошли взрослые, явился старейшина, мужик лет пятидесяти, с большой бородищей, лохматыми бровями, настоящий лесной бирюк. Узнав, что перед ним князь Юрий, он степенно пригласил его в свой дом, а дружинников велел расселить по домам.

– У нас нынче день Купалы. Праздник большой на берегу Шексны. В отряде, смотрю, одна молодежь. Приходите на луга, посмотрите, как наши парни и девушки веселиться могут.

– Много собирается?

– Приходит и стар, и млад со всех окрестных селений по Шексне. А у нас их тут до десятка наберется. И из кривичей живут, и из вятичей, и из финского племени меря.

– Дружно живут?

– А чего нам делить? Земли – во-он сколько! Только не ленись, выкорчевывай деревья да новую пашню заводи. А уж про леса и не говорю, конца краю не видно. Зверья и птиц каких только не встретишь! Далеко от дома ходить не надо, сами в капканы и силки лезут. А кое-кто рыболовством и бортничеством промышляет. Народ себя обеспечивает. Главное, руку приложить, заботу и умение.

– Новгородцы сюда не наведывались?

– Боги миловали.

Они вошли в избу. Сложенная из толстых дубовых бревен, она была высокой и просторной. Потолок был черным от сажи, значит, топили по-черному. Это здесь-то, в лесах, где дров можно было заготовить сколько угодно!

Юрий не утерпел, спросил:

– А что, лень трубу из печи было вывести через крышу? Или не умеете?

– Садись, князь, за стол, сейчас хозяйка ужин поставит, – ответил хозяин неторопливо и, похаживая по избе и перекладывая вещи, чтобы освободить скамейки для гостей, продолжал: – Умеем мы, все умеем. И бездельничать не привыкли. Только держимся мы за старинку и топим по-черному потому, что здоровее воздух в избе бывает. Дым всякую гадость выедает, болезнь прогоняет. Кто так топит, тот меньше к травникам и кудесникам за лечением обращается. Есть тут некоторые, которым чистоту подавай. Так им с лета пучки различных лечебных трав запасать приходится или знахарей часто приглашать в дом. Давно это замечено, не глупые и в дремучих лесах люди живут, князь!

– Ну что, съел? – весело прищурив глаза, сказал Иван, когда хозяин вышел из избы. – Бирюк бирюком, а палец в рот не клади!

– Везде свои обычаи, – уклончиво ответил Юрий. – Разве про все можно знать?

После ужина Иван засобирался на луга.

– А ты что, не пойдешь? – спросил он Юрия.

– Устал с дороги. Столько дней на коне. Полежу лучше.

– Верность решил сохранить? Только к которой из них? – озорно глядя на своего князя, спросил Иван.

– Но-но, распустился совсем! – не на шутку рассердился Юрий. – Возьму чересседельник да выпорю, будешь знать!

Иван мигом вылетел за дверь.

А Юрий невольно стал думать, кто же они для него – жена и нечаянная любовница? С женой все проще, там семья, там дети, привычка, в конце концов. А вот с Агриппиной как быть? Думал, жить без нее не сможет, а сейчас и не вспоминает. Как уехал из Кучкова, так и забыл. Вроде бы ничего не было, ни ласк, ни признаний в любви. «Значит, я такой, – сделал он вывод. – Сначала загораюсь, а потом все проходит. Сперва к Анастасии, теперь к Агриппине. Не способен я на большую, глубокую любовь. Вон как некоторые страдают, годами любят и не могут забыть. А я, как огниво, ударят по нему, полетят искры и тут же потухнут. Так и со мной бывает. А может, это и хорошо?» – задал он себе вопрос и не успел ответить, как заснул, будто в пропасть провалился.

Иван же, как выскочил из избы, наткнулся на парня лет пятнадцати-шестнадцати. Был тот высок, конопат, с круглыми навыкате глазами.

– Ты кто таков? – спросил он его.

– Сын хозяина, – ответил тот, с интересом приглядываясь к незнакомому человеку. – А ты князем будешь?

– Ишь куда загнул! Нет, я всего-навсего дружинник, правда, при князе помощником состою. На луга идешь?

– А как же!

– А звать тебя как?

– Любомиром. А тебя?

Иван назвался.

– Какое смешное имя! – удивился Любомир. – Сроду не слышал.

– И ничего смешного! Нормальное христианское имя!

– А ты христианин?

– Конечно.

– Как же ты нашу старинную веру предал? Зачем крестился?

– И никого я не предавал. Мой дед был христианином, отец тоже. И меня при рождении крестили.

– И ты даже ничего не помнишь?

– Нет, конечно.

– Ну, тогда это простительно. А мы старой веры держимся. Наши боги с нами рядом живут, от бед и несчастий защищают.

Пришли на луга. Там собралось много народа. Горели костры, вокруг них молодежь водила хороводы. Это было красочное зрелище! Рубашки и платья, косынки и ленты разных цветов – и красные, и желтые, и белые, и голубые, и зеленые – перемешивались, перепутывались, создавали праздничное настроение, и Ивану казалось, что сейчас произойдет что-то необычайное, сверхъестественное, и он ждал его и хотел этого.

– Пойдем встанем в хоровод! – предложил Любомир. – Вон девушки стоят, приглашай любую!

– Они что, свободны?

– Да, у которых парни есть, уже хороводятся. Ну что, пришлась какая-нибудь по нраву?

Ивана поразила девушка, стоявшая с подружкой. Лицо у нее было какое-то необыкновенное – круглое, с полными щечками, нос маленький, курносый, а глаза большие и синие, синие! Таких девушек ему никогда не приходилось встречать. Он подошел к ней и протянул руку:

– Пойдем со мной в хоровод!

Она улыбнулась и послушно двинулась за ним. Хорошо было ходить в кругу и петь песни да еще встречаться взглядами с красивой девушкой! Иван был на вершине счастья.

Наконец они вышли из хоровода, стали прогуливаться по лугу.

Он спросил:

– Как тебя зовут?

Она мельком взглянула на него, произнесла смущаясь:

– Сянявой. Это по-нашему означает «ласточка».

И ответила на его недоуменный взгляд:

– Я – мерянка. Из племени мери. Моя деревня рядом стоит.

– Мерянка? – удивился он. – А так хорошо говоришь по-русски!

– У нас все мери знают славянский язык, а славяне – мерянский. И мы ходим в гости друг к другу, вместе отмечаем праздники и выходим замуж за славян, а славянки – за наших парней. Вот сегодня должна была быть свадьба девушки из нашего села и парня из славянского. Но родители ее против, потому что он – из бедной семьи. Но они все равно решили пожениться.

– Как можно против воли родителей?

– Очень просто. Он ее умыкнет во время праздника.

– И ты об этом знаешь?

– Все знают.

– И ничего не делают, чтобы помешать?

– Нет конечно! Это же обычай. Они сегодня, в ночь Купалы, сбегут; ночь проведут вместе, а утром родители их примут, на капище жрецы совершат положенный обряд, и они станут жить как законные супруги.

– Ничего себе!

– Только жених приведет родителям невесты вено – корову или овец, чтобы они простили его.

В это время мимо них проходил торговец с лотком. На лотке лежали разные украшения. Иван выбрал янтарные бусы, купил и повесил на шею Сяняве.

– Какие красивые! – восхитилась она. – У наших девушек ни у кого нет таких!

Рядом продавали медовуху, но Иван и без хмельного был пьян.

Он увидел, как возле самой воды несколько человек проводили домашнюю скотину между костров.

– 3ачем они это делают?

– Хозяева хотят оберечь животных от злых духов. Их столько много – и славянских, и мерянских!

– А здесь и те, и те совершают этот обряд?

– Конечно! Давно славянские праздники стали мерянскими, а мерянские – славянскими. Все перепуталось между нашими народами – и язык, и быт, и нравы и даже боги! Мы почти единый народ!

Темнело. Взрослое население постепенно уходило, на лугу оставалась молодежь.

– Пойдем прыгнем через костер! – предложила Сянява.

– Зачем?

– Узнаем, будем жить вместе или расстанемся. Это можно проверять только в день Купалы.

– Каким образом?

– Надо прыгнуть через костер, не разжимая рук. Если разъединились, значит, не судьба.

– А что ж, давай попробуем!

Они встали в рядок и, когда очередь дошла до них, разогнались и легко перескочили через пламя. Их прыжок восторженно приветствовали многочисленные зрители:

– На счастье!

– На долгую семейную жизнь!

– Деточек побольше!

В это время вдали началось какое-то оживленное движение, крики, смех, восклицания; кто-то стремительно побежал к реке.

– Умыкание! – выдохнула Сянява и прижала кулачки к груди от волнения.

Теперь Иван увидел, как к реке бежали двое – парень и девушка, рука об руку. Все кричали, но никто не пытался остановить. Вот они оказались на берегу, спрыгнули в лодку и отчалили от берега.

– Ловите! Держите! Догоняйте! – бестолково метались по берегу люди, некоторые даже входили в воду, а двое парней поплыли вслед за беглецами.

Иван дернул Сяняву за руку, проговорил торопливо:

– Возле берега три лодки. Они что, не видят их?

– Еще как видят! Только шумят для вида, а не по-настоящему!

– Для вида?

– Да! Чтобы не догнать!

Скоро парень и девушка причалили к противоположному берегу и скрылись в лесу. Только тогда несколько человек уселись в лодки и погнались за ними. Народ стал расходиться, обсуждая, как прошло похищение.

Сянява вдруг сказала Ивану:

– А хочешь поискать невидимый клад?

– А откуда он появился?

– Его добрые духи спрятали для счастливых и удачливых людей.

– А как его можно отыскать?

– С помощью волшебного цветка папоротника. Этот цветок расцветает в глухом лесу и только в ночь Купалы.

– Так пойдем поищем. Может, нам повезет.

– Но идти надо далеко в лес, чтобы не стало слышно петушиного крика.

– Я готов. Мне сегодня так везет, что я верю: мы обязательно найдем заветный клад с необыкновенными сокровищами!

– Тогда идем!

Она повела его какой-то тропинкой, которую в темноте он даже не видел и удивлялся, как Сянява ее легко находит. Потом стало страшно, ему начало казаться, что они заблудились, и он сказал ей об этом.

– Заблудились? – удивилась она. – Как можно заблудиться в лесу, если на небе горят звезды?

– Все рано, я не знаю, куда идти.

– Ты что, в лесу не бывал?

– Редко. Я вырос в степи и лесов боюсь.

Она подумала, сказала:

– Тогда вернемся. Все равно цветка нам не отыскать.

– Почему?

– Да так. Многие пытались – и все напрасно.

– Тогда зачем ходят в лес?

– А ты не догадался?

Он задумался над сказанным и в темноте наткнулся на нее. Лицо оказалась вблизи, и он почувствовал жар ее щек и губ. Горячая волна прошла в его груди, отдалась в ноги. Он схватил ее тонкое послушное тело и прижал к себе. Она тотчас теснее прижалась к нему, и он стал целовать ее шею, щеку, губы…

– Вот мы и нашли свой волшебный цветок, – тихо прошептала она в изнеможении…

Утром Иван сказал Юрию, смущенно улыбаясь и отводя глаза:

– Наверно, я скоро женюсь…

– Девушку нашел?

– Влюбился… И знаешь кто она?

– Ну-ну?

– Из мерянок. Такая замечательная!

– Мой сын женат на мерянке, – вмешался в разговор хозяин. – Вот уже с десяток лет живут. Не нарадуюсь, жена попалась послушная, трудолюбивая.

А потом, подумав, добавил:

– Мерянский народ – очень спокойный, уживчивый. Кто женился на мерянках или которая замуж вышла за мерянина – все довольны.

– Они что, даже спокойнее нас, славян? – спросил Юрий.

– Намного. Это смирные, безобидные люди. И говорок у них тихий, словно ручеек журчит. Когда собираются вместе, уж не пошумят и не побалагурят, как мы, славяне, а все у них мирно, ровно, без волнения и шума.

– Все! Решено! – забегал по избе Иван. – Возвращаюсь в Суздаль и сразу засылаю сватов! Никто не сможет отговорить!

– Вот дурачок! – засмеялся Юрий. – Да кто ж тебя собирается отговаривать? Сам первый приду погулять на твоей свадьбе!

На озере Лача проживали рыбаки и охотники. Весть о приезде князя быстро распространилась по окрестностям. Юрия и дружинников накормили отменной ухой и приготовленной на костре лососиной, нашлось и хмельное. А потом начался обстоятельный разговор.

– Не скажу, чтобы новгородцы явились внезапно, – говорил пожилой охотник, одетый в звериные шкуры, в руках здоровенный лук, на поясе – длинный нож, на ногах – поршни из оленьей кожи. – Плохими мы были бы охотниками, коли не знали, что творится в наших лесах. Чужаков мы сразу определяем и оповещаем своих. Но что толку? Их сотня пришла в доспехах, со щитами. А мы что? Нам даже укрепиться негде.

– Но что они говорили? Как оправдывали свой грабеж? – допытывался Юрий.

– Что это издревле их волость, а, мол, суздальцы отняли когда-то. Вот они обратно вертают ее.

– А это правда?

– Да как сказать? Старики говорят, что они пришли из Новгорода в эти края, сначала вроде бы Новгороду подчинялись. А потом под рукой суздальского князя оказались.

Юрий и раньше слышал, что новгородцы шли с севера, а с юга двигались суздальцы; где-то они встречались и не могли поделить вновь приобретенные земли. Такие стычки были раньше, как видно, будут и в будущем.

– Что будем делать, князь? Край богат промысловым зверьем, озеро и речки кишат рыбой. Жаль отдавать такое богатство новгородцам.

Юрий думал то же самое, поэтому ответил:

– Не дадим отобрать никому. Поэтому завтра начнем возводить крепость и назовем ее Лачинской.

Место выбрали на крутом берегу озера, при впадении в него лесной речки. С двух сторон крепость получила естественную защиту. В основание положили большие камни, они в достаточном количестве были разбросаны вокруг. Затем из дубовых бревен стали сооружать срубы вроде тех, из которых строятся дома, только гораздо уже. Срубы ставили на каменное основание и забивали землей: такую стену не просто было пробить тараном, да и зажечь нелегко. Поверх стены из брусьев сбили забрала – защиту от вражеских стрел и каменьев. Башню поставили одну, в ней навесили крепкие дубовые ворота.

– Вот теперь никакой ворог нам не страшен! – восхищенно оглядывая выстроенную крепость, говорили охотники. Юрий тоже любовался добротным сооружением. Не мог знать он тогда, что это первая построенная им крепость откроет счет многим другим, возводимым в Ростово-Суздальской земле, что прославится он не столько военными подвигами, а больше градостроительством, что его небольшие крепости и города превратятся в крупные центры промысла и торговли.

Вернувшись с озера Лача, Юрий отправился в Смоленск. Правивший там его брат Вячеслав женился на местной боярыне и приглашал на свою свадьбу. Собрался торжественный поезд со знатными людьми Ростова и Суздаля, отобраны были подарки жениху и невесте, в сопровождение взяты рослые, красиво одетые дружинники.

Не хотелось видеться с боярином Степаном Кучковым, но миновать его селение было невозможно. Степан решил воздать честь князю и встретил его на границе своих владений и с почетом сопроводил до самого Кучкова. Не обошлось без пира. Юрий видел, как сидевшая недалеко от него Агриппина часто бросала на него горячие взгляды. Захмелев, он решил выйти на свежий воздух, зная, что и она последует за ним.

На крыльце он увидел боярина и рядом с ним худенькую девушку. Где-то он ее видел. Ах да, это же та купеческая дочка, которая, по словам боярина, была влюблена в него.

– Я посылал приглашение и твоим родителям, и тебе, – выговаривал он, стоя как всегда в высокомерной позе. – Родители пируют, а ты отчего-то капризничаешь, выдергиваешь меня из-за стола…

– Я хочу, чтобы ты погулял со мной по лесу, – отвернувшись и надув губки, говорила она.

– Вот, князь, полюбуйся на милое создание, – обратился Кучка к Юрию. – У меня собрались гости, я должен их ублажать, а она требует, чтобы я ее сопровождал в прогулках.

– Пригласи меня, – обращаясь к девушке, неожиданно для себя предложил Юрий. – Я с удовольствием погуляю по дубраве.

– Ты что, князь, серьезно говоришь? – удивился Кучка.

– А ты чего, уже заревновал? – с улыбкой проговорил Юрий. – Обещаю, что не стану ухаживать за твоей возлюбленной.

– О Господи! – Кучка картинно вознес взгляд к небесам и облегченно вздохнул. – Да ради всех святых!

И тотчас удалился в терем.

Юрий с интересом поглядел на девушку. И вправду, первое впечатление не обмануло его, красотой она не блистала. И веснушки, и небольшой вздернутый носик да еще большеватый рот никак не придавали ей очарования. Только полные задора синие глаза привлекали внимание своей отчаянностью и, может, даже безрассудностью.

– И куда же поведет меня новая знакомая? – спросил с улыбкой он, забавляясь неожиданным поворотом дела. – Я готов следовать за тобой хоть на край света!

Она, прищурившись, некоторое время смотрела ему в лицо, потом встряхнула тонкой косичкой, и произнесла озадаченно:

– Ты, князь, и вправду согласен пойти со мной, куда я поведу?

– Конечно. В Кучкове я был несколько раз, а вот окрестности мне совершенно незнакомы. Но наверняка есть что-то интересное!

– Еще какое! – тотчас отозвалась она и направилась к крепостным воротам. Юрий тронулся следом. Она была в платье из тонкой льняной ткани, расшитым по краям узорами; это были обереги, которые защищали человека от злых духов. Она шла широкими шагами, на ее худеньких ногах красовались маленькие башмачки из тонкой козьей кожи.

Они вышли из ворот и направились к реке Москве. Вокруг был луг с высокой травой, его красили разнообразные цветы. Он думал, что она сейчас примется срывать их и плести венок, однако ошибся. Девушка, не сбавляя шага, направлялась к мосту. Он прибавил шагу, догнал ее и спросил:

– Мы что, пойдем на ту сторону?

– Здесь скучно, – тотчас отозвалась она. – Этот длиннющий луг, который мы называем Кучково поле, а там следуют перелески, только потом начинаются настоящие леса. Я ходила туда, знаю. А за Москвой-рекой сразу идут чащобы с болотами. Вот там – настоящая красота!

– Не люблю я лесов, – поежившись, сказал Юрий. – А болот я вообще не терплю. Фу, сырые, промозглые места! Значит, и у вас такие?

– Конечно! И реку назвали так, потому что здесь часто стоят плотные, тяжелые туманы, воздух мозглый, вот отсюда и Москва.

Они перешли на другую сторону и сразу оказались в лесной чащобе. Воздух застоялый, сырой, под ногами плотным слоем лежали темнокоричневые листья, часто встречались поваленные, полусгнившие и покрытые темно-зеленым мхом толстые деревья с вывороченными черными корнями; густо росла молодая поросль.

Юрий сразу заскучал. И черт его дернул поплестись за этой бедовой девицей, сидел бы сейчас за столом с едой и питьем в окружении льстивых подданных. А всему виной хмель, который ударил в голову и толкнул на неожиданный поступок.

– Звать-то тебя хоть как? – спросил он, досадуя сам на себя.

– Анной, а в миру Листавой, – ответила она, не оборачиваясь и продолжала: – Немного потерпи, скоро придем на мое любимой место.

Они спустились в глубокий овраг с настоявшимся запахом гниющих листьев и грибов, прошли по его глинистому склону с сочившейся из-под земли влагой, а потом, цепляясь за кустарник, выбрались наверх, и Юрий замер как зачарованный. Перед ним раскинулся березовый лес, весь пронизанный солнечным светом, глянцевая зеленая травка простиралась между стволами, молодая поросль трепетно тянулась ввысь, навстречу голубому небу. Воздух, настоянный на густых запахах леса, был свежим и чистым, а потому дышалось легко и свободно. Это было какое-то особое царство среди бурелома, дремучих зарослей и темных ельников.

Листава вдруг сорвалась с места и, раскрыв руки, кинулась вперед, будто собираясь обнять все деревья сразу, а потом остановилась и приникла лицом к ветви березы, свисавшей почти до самой земли.

– Ты знаешь, почему плачут березы? – спросила она подошедшего Юрия.

– По-моему, сок весенний в них течет. Мы в детстве проковыривали в стволах дырки и пили.

– Нет, они плачут от безысходной любви. Они грустны, потому что понимают каждого влюбленного человека, чувство которого не нашло ответа.

Он помолчал, пытаясь понять ее слова, потом спросил:

– Ты любишь Степана Кучку?

Она удивленно посмотрела на него, наморщила лобик, проговорила рассеянно:

– Не знаю… Но мы, девушки, поделили между собой парней. Мне достался Кучка. Вот и сохну по нему.

Юрий встал в тупик. Переспросил:

– Но все-таки – любишь или не любишь?

– Люблю… наверно.

– Это как – наверно?

– Ну раз он достался мне, значит, люблю.

Она приблизила к себе ветви березы и оказалась как бы в зеленом глянцевом венце, блестели из него ярко-синие отчаянные глаза, и показалась она Юрию удивительно красивой и даже чем-то родной, и теплом обдало его грудь. И он, не отдавая себе отчета, вдруг наклонился, сорвал несколько цветков, что попались под руку, и подал ей.

Увидев букетик, она чуточку откачнулась, удивленно и озабоченно посмотрела на него, спросила:

– Это зачем?

Он пожал плечами и продолжал молча смотреть на нее.

– Вот еще, выдумал такое, – наконец проговорила она, хмурясь.

Возвращались тем же путем. Юрий шел сзади и думал о том, что живет такая забавная девушка в этом самом Кучкове, веселая, озорная, некрасивая, но удивительно привлекательная. Пройдет время, кто-то влюбится в нее, кого-то она тоже, забыв про Кучку, выберет себе в супруги, и будут они жить семьей, и, может, при очередном проезде через это селение он встретит ее в окружении деток и, глядя на счастливую, раздобревшую мамашу, вспомнит, что когда-то жила она в вымышленном мире, с выдуманной любовью и бегала в березовую рощу, чтобы выплакать слезы о неразделенной любви…

Возле своего дома она вдруг сорвалась с места и скрылась за дверью, не сказав ни слова на прощание.

Степан, кривя в усмешке тонкие губы, спросил его:

– Ну что, нагулялся?

Юрий ответил слабой улыбкой.

– Надоела, наверно, тебе эта ненормальная?

Он пожал плечами, сказал неопределенно:

– Да как сказать…

А Агриппина, когда они остались одни, спросила как бы невзначай:

– Ты где пропадал? Говорят, с молоденькой развлекался?

– И ты тоже ревнуешь? – решил задеть он ее, хотя знал, что Кучка к Листаве его не ревновал.

– Еще чего! Тут все над ней потешаются, а Кучка не знает, как от нее избавиться.

– Да не любит она его! Скорее забавляется от нечего делать.

– Это она тебе сказала? Слушай больше, она такого наговорит, ненормальная!

Свадьба в Смоленске оказалась пышной. Собралось много гостей, столы ломились от яств и питья. Молодая под венцом была удивительно красивой. Глядя на нее, Юрий попытался представить на ее месте Листаву и улыбнулся: эта угловатая, порывистая девушка никак не подходила под роскошный свадебный наряд княжеской невесты.

На обратном пути боярин Кучка вновь встретил его богато накрытым столом, но только без гостей. Беседовали о том о сем. Юрий неожиданно для себя спросил:

– Не вижу возле твоего терема купеческой дочки. Не заболела ли?

– Ты про Листаву? Да нет, жива, здорова. Только отвязалась от меня наконец-то. А чего это ты вдруг спросил?

– Просто так. Забавная она. Свою любимую березовую рощу показывала.

– Это она умеет. С сумасшедшинкой девица. Как вобьет себе что-нибудь в голову, ничем не вышибешь. А ты снова к Агриппине?

– Куда же еще?

– Крепко она тебя захомутала!

Юрию почему-то стали неприятны последние слова боярина, он поспешно встал и, не попрощавшись, вышел.

Некоторое время постоял на крыльце. Вечер был тихий и какой-то грустный. Может, потому, что надвигалась осень, уже листва тополей пожелтела и трава пожухла или просто на душе у него было отчего-то неспокойно.

Захотелось пройтись. Не спеша шагая между домами и заборами, он вдруг поймал себя на мысли, что хотелось бы увидеть Листаву и посмотреть, что она выкинет на этот раз. Однако ее не было видно, и он завернул к Агриппине…

На полпути от Кучкова к Суздалю навстречу им выскочил всадник на взмыленном коне.

– Поспешай, князь, в Суздаль! Булгары напали на наши земли! Меня тысяцкий Симонович послал за тобой!

По рекам Волге и Каме расположено было мусульманское государство Булгария. Население ее переходило от кочевого образа жизни к земледелию. Она соседствовала с Русью, порой возникали между ними вооруженные столкновения. Противоречия нарастали из-за стремления каждой страны держать в своих руках торговый путь по Волге и пушные богатства на Севере. Еще в 965 году князь Святослав разгромил булгарское войско и прошел сквозь их земли. В 1088 году булгары разорили Муром, а весной 1104 года муромский князь Ярослав Святославич потерпел поражение от мордвы, союзников булгар. В 1107 году Суздальская земля подверглась нападению беспокойного соседа. Противник осадил Суздаль, разорил окрестные селения и только с большим трудом был отброшен за пределы русских владений. И вот теперь вновь булгары вошли в пределы Руси.

В Суздале перед каменным дворцом, возведенном уже при его, Юрия, правлении, встретила супруга с детишками. Он на ходу чмокнул ее в щеку, потрепал головки сыновей и прошел на княжеский двор. Там царило столпотворение. Под руководством Георгия Симоновича дружинники готовили коней и сбрую, прилаживали снаряжение и оружие, грузили на телеги продукты и припасы.

К Юрию подошел Симонович, еще крепкий на вид, хотя ему перевалило за шестьдесят, сказал озабоченно:

– Булгары осадили Гороховец. Силы большие, но защитники пока держатся. Надеюсь, успеем с помощью.

– Когда сможем выступить?

Симонович потрогал вислый ус, ответил уверенно:

– Завтра утром. Ждем твоего приказа.

– Считай, уже отдал.

– Я уже выслал разведку, – продолжал Симонович, почтительно шагая рядом с князем. – Кроме того, впереди войск будет двигаться отряд, по бокам располагаю охранение, а позади замыкающими поскачут конники. Так что от неожиданностей постараемся уберечься.

Юрий знал Симоновича как кропотливого, въедливого человека, который никакой мелочи не пропустит, поэтому целиком и полностью доверял ему. Вообще ему нравилось, что подчиненные без его участия делают основную работу, а он только издали и, так сказать, сверху наблюдает за происходящим. Вникать в мелочи он не любил и не хотел.

Дружина выступила с восходом солнца. Предстояло пройти три дневных перехода. Вскоре передовое охранение привело конника, захваченного на пути. Оказалось, что это житель Гороховца, каким-то чудом сумевшего вырваться из крепости. Худенький, юркий парень лет двадцати торопливо рассказывал, как удалось отбить два приступа булгар, какие потери понесли защитники и какие еще силы у них остались.

– Крепко мы их потрепали! – тараторил он возбужденно, как видно, не успев остыть от боя. – И до чего же бестолковые эти булгары! Сначала с одной стороны подошли, потом с другой, а после этого на лодках подплыли и по круче полезли, думали, видно, врасплох нас застать. Тут мы им и всыпали!

– Ты мне обрисуй, как стоит ваша крепость, – говорил Симонович, терпеливо и внимательно выслушав парня. – Ну, понятно, на высоком берегу Волги…

– Круча у нас со стороны реки высокая…

– А по суше какие подходы? Луга, пашня, леса?

– И то, и другое, и третье есть.

– Ну-ну, поподробней…

– Значит, так. С запада пашня расстилается, там земля хорошая, чернозем. У нас участок свой, знатный урожай ржи снимаем каждый год.

– Так, понятно. А с севера?

– Здесь луга, городское стало пасется. Пастухи в это лето хорошие попались, сумели под самым носом у булгар коров и овец увести. Только ворота закрыли, а они тут – шасть! Но было уже поздно.

– Ну а с востока?

– Леса необозримые! Грибов, ягод столько каждый год собираем! Особенно грузди хороши! Засолишь и в погреб. Зимой как спустишься к соленьям, как кадушку откроешь, прямо в нос такой густой пряный запах ударяет! С ног валит!

– Вот мы с востока и ударим, – уже обращаясь к Юрию, проговорил Симонович. – Сделаем петлю, обойдем город и по лесу вплотную подойдем к крепости. Эх, если бы предупредить защитников, откуда мы появимся!

– А что, я смогу! Только прикажите! – вмешался в разговор парень.

– Неужто сможешь? – удивился тысяцкий. – Город же окружен!

– А Волга! Я знаешь как плаваю? Почитай, лучше всех парней! Ночью нырну в воду и на спинке подплыву. Когда плывешь на спинке, только один нос из воды высовывается. Никто не увидит! А потом по круче поднимусь к стенам, я там тропинку знаю, сколько раз по ней взбирались, когда в войну с мальчишками играли!

– Тогда с Богом! Князь, дадим ему запасного коня, пусть скачет, воеводу о нашем приближении известит!

На третий день к обеду дружина вышла к Гороховцу. Последние версты шли лесами, вели проводники из местных жителей. Юрий и Симонович, приказав воинам затаиться, прокрались на окраину дубовой рощи, залегли в кустарнике и стали наблюдать за войском булгар, окруживших крепость. Как видно, противник обедал. На большом пространстве виднелись группы воинов, сидевших и лежавших, рядом паслись кони, кое-где дымились костры. Судя по всему, о приближении русов никто не догадывался.

– Берешь полтысячи дружинников и отрезаешь отход противнику, – тихо говорил Симонович. – А я ударю отсюда, со стороны леса. Если этим парнем защитники вовремя предупреждены, то немногим булгарам удастся ускользнуть из-под стен Гороховца!

Так бы и получилось, если бы не какой-то хладнокровный и находчивый мурза из числа булгарских военачальников. Едва завидев вырвавшихся из леса русов, он вскочил на коня, прокричал что-то повелительное, его тотчас окружили конники, и они, предводительствуемые своим командиром, рванулись наперерез дружинникам Юрия. Две конные лавины схватились, смешались, всадники закружились в смертельном вихре. Воины отважного мурзы были вырублены полностью, но большому числу булгар за это время удалось прорваться на запад, хотя защитники вовремя сделали вылазку и участвовали в сражении.

Едва закончился бой, как из крепости высыпали жители. Ликованию не было предела. Под восторженные крики народа входили дружинники в город. Впереди на белом скакуне ехал Юрий, в позолоченных шлеме и панцире, с блестящим щитом и в длинном белом плаще, окаймленном красным шитьем. Лицо его, с маленькой бородкой, было строго и величественно. Много у него будет еще таких победных шествий, но это он запомнит на всю жизнь.

Известие о победе тут же было послано в Киев, великому князю Владимиру Мономаху. От отца пришел приказ сыну явиться в столицу. И вот через месяц после сражения у Гороховца Юрий отправился на юг.

Стоял конец сентября. Только что прошли обильные дожди, поэтому на лугах торжествовала сочная зелень травы, будто собиралась доказать, что дело идет вовсе не к увяданию, а к буйному росту. Столь же буйной была зелень крон деревьев в лесах; только кое-где выглядывали редкие березки, подернутые золотистой листвой, они словно хотели напомнить, что осень не за горами, что скоро победными шагами пройдет она по земле, сея холод и увядание.

На душе у Юрия было радостное настроение. Хотелось кому-то поведать, рассказать о победе под Гороховцом. Что такого, если радость прет через край, не давая покоя! И он вдруг вспомнил о Листаве, этой взбалмошной и непредсказуемой девушке, решил, что заедет в Кучково и повидает ее. Просто так, поговорит немного, и они расстанутся.

Поужинав у Степана Кучки, Юрий вышел прогуляться. Солнце клонилось к закату, скоро должна была наступить темнота. Он остановил мальчишку и попросил вызвать из дома Листаву.

– Дяденька, а она в лес ушла, – ответил тот.

– Что делать осенью в лесу? Ягоды, что ли, какие особые растут? – удивился он.

– Опята после дождя пошли. Пожарить на масле – пальчики оближешь!

Юрий направился к городским воротам и почти тут же столкнулся с Листавой. Девушка была в простеньком платьице, цветной косынке, в руках ее была корзина, полная опят. Она посторонилась, уступая дорогу, но он сказал:

– Здравствуй, Листава. Не узнала меня?

Она вгляделась, улыбнулась:

– В темноте не признала тебя, князь. Снова в наши края наведался?

– А я тебя ищу. Сказали, что дома нет и ты в лес отправилась. Вот навстречу пошел…

– Что-то случилось? – встревоженно спросила она. – Зачем я тебе понадобилась?

Он хотел рассказать ей о победе, но, глядя в ее бесхитростные и доверчивые глаза, произнес:

– Хотел поблагодарить тебя за то, что показала мне свою березовую рощу. Я до сих пор вспоминаю ее, так она мне понравилась.

– Спасибо, князь, – растроганно проговорила она. – Ты первый, кто не насмехается надо мной.

Они пошли в направлении к ее дому.

– И много опят этой осенью? – спросил он.

– Не скажу. Долго стояла сушь. А тут несколько дней лил дождь, вот они и пошли. Сегодня я собралась после обеда, наведалась во все свои места, ничего нет! Уже отчаялась и домой собиралась возвращаться, потому что темнеть начало. Как вдруг в том месте, где никогда их не было, увидела столько, будто ковер раскинули. Все пни и поваленные деревья были усеяны ими. Корзину я вмиг набрала, а сколько еще там осталось!..

Они подошли к ее дому. Он спросил:

– Сама будешь жарить?

– Конечно, сама! Это такое удовольствие: набрать грибов, а потом угостить ими всю семью. Все едят и тебя нахваливают!

– А умеешь ли?

– Большого умения не надо. Масло, лук и грибы, мелко нарезанные. Вот кушанье и готово!

– Ты так говоришь, что у меня слюнки потекли.

– Так пойдем к нам, я тебе целую чашку наложу, – тотчас пригласила она его, но в ее тоне он почувствовал испуг, что он согласится, – все-таки князь в доме! – поэтому отказался:

– Не могу. Завтра в дорогу. Собраться надо, да и отдохнуть лишний часок не лишне.

– Счастливого пути, князь. Заезжай по пути, мы всегда рады гостям, – улыбнулась она ему и ушла в дом.

Юрий не спеша двинулся к терему Кучки. Вот какое странное дело, думал он, поговорили вроде ни о чем, а на душе легче стало. Не стал он ей хвалиться победой, разгромом неприятельских войск, не хвалила она его ни за что, а он почувствовал себя так, будто вырос на целую голову. Что за чудная девушка!

Надо было идти к Агриппине, но почему-то не хотелось, и он решил: «Поеду обратно из Киева и наведаюсь».

В октябре 1119 года Юрий прибыл к своему отцу в Киев. Владимир Мономах тогда был на вершине своего могущества и славы. Вся Русь была собрана им в единое и нераздельное целое: Киев, Новгород, Чернигов, Переяславлъ, Смоленск, Ростов и Суздаль, Владимир-Волынский, другие города и волости. Послушно шли по его приказу в походы не только сыновья, но и остальные князья. Половцы были разгромлены и отброшены от русских пределов. Часть их ушла в Грузию, другая расселилась на венгерских границах; оставшиеся в Причерноморских степях ходили в друзьях и помогали русам в походах против Византии. Венгры боялись нарушить границы, а ляхи смирно сидели за рекой Сан.

Весной 1119 года Владимир Мономах стал готовиться к походу против Византии. Он не мог смириться с тем, что города, расположенные в устье Дуная, вновь перешли к грекам. Собралось огромное войско. И тогда происходит небывалое: в Киев прибывает посольство Византии, наследницы Великой Римской империи, чтобы откупиться от нашествия русов золотом, дорогими тканями, уступками земель в Причерноморье и обещанием подписать выгодный для Руси русско-византийский договор. На первом же приеме греки поднесли Владимиру Мономаху императорский венец, императорскую хламиду, драгоценный пояс, скипетр, яшмовую чашу и титул царя.

Все это было неслыханно. Долгие годы возвышения Руси, укрепление ее могущества наконец сломали последнюю плотину византийской гордыни и тщеславия.

Отец принял Юрия скромно, в своей горнице. Одет он был по-домашнему, в льняную рубашку и просторные штаны, на ногах – легкие башмачки без каблуков. Все та же львиная голова с копной рыжеватых волос, худощавое лицо с губоко посаженными глазами и крупным носом. Только щеки заметно одрябли и на шее появились складки. На столе – простая еда: блины со сметаной и мелкие соленые грибы, которые любил великий князь.

Отец сначала расспросил его о семье, поинтересовался, как идет обучение детей, кто у них воспитатели, и остался доволен, что при сыновьях состоит Георгий Симонович.

– Настоящий воин и хороший полководец, – говорил он негромко, будто про себя. – Много с ним пройдено военных дорог. Помню, как был предан он тебе, сколько души вложил в твое воспитание.

Когда Юрий стал излагать подробности булгарского нападения на Гороховец, лицо Мономаха потемнело, а взгляд стал темным, холодным.

– Нельзя прощать разбойникам их деяния, – произнес он твердым голосом, и Юрий понял, что в это время отец подумал о набегах половцев, с которыми вел непримиримую борьбу не одно десятилетие. – Важно тут же наказывать их самым жестоким образом, чтобы было неповадно повторять наскоки в будущем. Другого пути пресечения разбоя я не знаю.

Он приказал Юрию тотчас начать подготовку похода на Булгарию и пообещал прислать в помощь воинские отряды.

Перед отъездом из Киева Юрий зашел на один из рынков, чтобы купить подарки супруге и детям. И тут он неожиданно подумал, что следовало бы чем-нибудь удивить и развлечь эту необычную девушку Листаву. Пусть порадуется его подарку, не так много отрады бывает в ее жизни. Пусть знает, что кто-то думает о ней, вспоминает их короткие встречи. Все будет посветлее на душе.

Сначала хотел приобрести ожерелье, но потом подумал, что это слишком дорогой подарок, не возьмет она его, и остановился на маленьких серебряных сережках. Издали они не производили впечатления, но вблизи поражали искусной работой и должны как нельзя лучше подойти к ее скромному платью.

Подъезжая к Кучкову, он вдруг разволновался, подумав, что Листава отвергнет подарок. Может, не понравится, может, просто из-за каприза. На девушек ведь как найдет… Но потом неожиданно успокоился. Она ему, собственно, никто, он даже не провожал ее по-настоящему ни разу; встречались нечаянно пару раз как друзья – и только. Вот именно, они всего-навсего друзья, и он ей дарит свой подарок как другу. Подарит – и тотчас уйдет.

На ужине у боярина Кучки он был рассеян, и это не осталось без внимания хозяина.

– Наверно, спешишь к Агриппине? – спросил тот, хитро посматривая на него. – Она тут, кстати, спрашивала про тебя. Чего это, мол, он не зашел ко мне, когда был проездом в Киев?

– Вольно ей думать, как захочется, – буркнул Юрий. – Она от меня не зависит, и я ей ничего не должен.

– Разбирайтесь сами, как вам будет угодно, – махнул рукой Кучка. – Постель готова, князь, можешь следовать в опочивальню.

– Спасибо. Только перед сном немного погуляю, чтобы сон был крепче.

Небо прояснилось, потягивал свежий ветерок, видно, ночью ударит первый морозец. Солнце садилось за зубчатую вершину леса и было огненно-красным, вселяя в душу тревогу и беспокойство. Он хотел видеть Листаву. Прохожих не видно, попросить некого, а самому вызвать неловко. Потоптавшись и ничего не решив, он повернул назад и почти столкнулся с ней. Она вывернулась из-за угла, как видно, торопилась, в руках несла кулечек. Глаза ее удивленно раскрылись, она произнесла с придыханием:

– Князь? Я только что думала о тебе…

А он видел только эти изумленные глаза, которые светились радостью и были необыкновенно прекрасными. Он смотрел в них и не мог оторваться: он, кажется, готов был смотреть в них бесконечно, испытывая необъяснимое, упоительное наслаждение.

Он забыл о том, что хотел сделать ей подарок, и стоял, не отрывая взгляда от ее лица. Она смутилась, пролепетала:

– Меня мама послала к соседям. За солью…

– А я вот приехал, – выдохнул он, глупо улыбаясь.

– Надолго? – машинально спросила она.

– Завтра в Суздаль. – И тут же заспешил: – Но я могу остаться еще на несколько дней. Срочных дел у меня нет никаких, я тут у Кучки поживу…

Она вдруг испугалась:

– Не надо, князь. Как можно! Уезжай скорей!

– Почему?

– Не знаю. Но будет лучше, если ты завтра покинешь Кучково. А мне надо домой. А то мама заругается.

Она бочком обошла его и скрылась за дверью.

Юрий некоторое время стоял не двигаясь. Нащупал в кошельке серьги, вынул, посмотрел на них, спрятал. Потом направился к дому боярина.

Не прошел и нескольких шагов, как навстречу Агриппина. От обиды у нее судорогой сводило горло, она проговорила с трудом:

– Это что же, князь… Второй раз в Кучкове, а ко мне – ни ногой!

Он не ожидал ее появления, поэтому ответил бестолково:

– Да так получилось. Некогда, спешил очень…

– Вижу, как спешишь. С этой ненормальной наговориться не можешь!

– Да мы так… Нечаянно встретились.

– Так нечаянно, что полчаса у дверей ее простоял, ожидаючи. Выходит, забыл меня, на другую променял?

– Что ты, что ты, Агриппина! – торопливо проговорил он и совсем неожиданно для себя вынул сережки и протянул ей. – Я вот тебе в Киеве подарок купил, собирался сейчас зайти и сделать приятное.

Лицо Агриппины расплылось в улыбке. Она взяла украшение, стала рассматривать, приговаривая:

– Как для моих ушей, такие миленькие… Я к твоему приезду буду надевать. А когда уедешь, на стол положу, чтобы глаза радовали… Ну что мы стоим? Заходи в дом, я для тебя угощение приготовила, уж так старалась, так старалась!..

Всю зиму и весну шла подготовка к походу на Булгарию. Пеклись хлеба, сушились сухари, вялилось мясо, солилась свинина, делались другие припасы. Путь намечался через земли мордвы и чувашей, и Юрию не хотелось возбуждать недовольство местного населения грабежами и поборами; уверен был, что не в последний раз идет он против булгар, что в будущем предстоят долгие войны и важно было привлечь на свою сторону поволжские народы.

Юрий рассылал своих людей по кузницам, заказывал оружие – мечи, наконечники пик и стрел, кольчуги и панцири. Ремонтировались телеги, подновлялась сбруя, приводилось в порядок другое снаряжение. Из половецких степей пригнали табун коней, низкорослых, очень диких и пугливых, зато чрезвычайно выносливых: они почти не ели овса, но могли без остановки скакать семь-восемь часов. На все это нужны были большие средства, вот тут-то и пригодилась дань, собранная с обширного и богатейшего края, было чем расплачиваться за заказы.

Дружинников своих Юрий одел в панцири, кольчуги и шлемы, кони спереди защищались металлическими листами, что спасало их от стрел и пик противника. Богатые люди приобретали двойной панцирь, прикрывались железными наручниками, наколенниками. Простые воины довольствовались толстым стеганым кафтаном, он стоил гораздо дешевле. Щиты у пешцев были округлые и продолговатые, во время боя их ставили на землю и они надежно защищали воинов; всадники имели небольшие круглые щиты, весьма удобные в конном бою.

В конце мая 1120 года, когда установились пути, войско двинулось в поход. Путь был избран вдоль правого берега Волги, по местам равнинным и лесным. Щиты, панцири, кольчуги и другое вооружение и снаряжение было положено на телеги, воины передвигались налегке. Но такой порядок таил в себе смертельную опасность: в случае неожиданного нападения они оказывались безоружными и могли стать легкой добычей противника. Поэтому Георгий Симонович выставил наперед сторожевой полк, по бокам шли левый и правый полки, а сзади прикрывал запасной полк. Кроме того, далеко впереди скакали разъезды, шнырявшие в разных направлениях и осведомлявшие командование обо всем подозрительном.

Правым полком командовал Степан Кучка. На этом настоял Юрий. Хотя он и недолюбливал боярина за высокомерие и заносчивость, но почему-то хотелось ему, чтобы заметил и похвалил его Симонович; не признаваясь себе, видел Юрий в нем что-то такое, что связывало его с Листавой, о которой он вспоминал с неизменной теплотой…

Когда переправились через Оку, места пошли малолюдные, селения встречались все реже и реже. Зато в лесах было множество зверья и птиц, а в реках водилось столько рыбы, что хоть руками лови. Воины сами добывали себе пищу, и запасы оставались почти нетронутыми. По вечерам зажигались костры, на них жарилась и варилась добыча, еды было вволю, это повышало боевое настроение войска.

С большим трудом преодолев быструю Суру, русы вступили в пределы Булгарского царства. Надоедливо закружились вокруг вражеские разъезды, все чаще стали происходить вооруженные стычки. Воины разобрали оружие, стала передвигаться осторожней, с большой опаской. Наконец разведка сообщила, что впереди, примерно в суточном переходе, развернулось булгарское войско. Симонович приказал подтянуться и передвигаться в полной боевой готовности.

Заночевали, не разжигая костров и не снимая вооружения. К полудню следующего дня вышли на неприятеля.

Местом для боя булгарский полководец выбрал широкую поляну, ровную как стол. Луг пестрел цветами, кое-где виднелись заросли кустарника, весело щебетали птицы, и не верилось, что скоро на этом месте разыграется кровавое побоище…

– Участвовал я в нескольких сражениях с булгарами, – говорил Симонович Юрию, когда они проезжали между выстроившимися перед сражениями рядами войск. – Оснащенность войска у них неважное, значительно уступает нашему. Конница только легкая, никакой панцирной защиты лошади не имеют. Так что в вооружении у нас явное преимущество, и этим мы должны воспользоваться.

При виде близстоящего противника у Юрия стало нарастать возбуждение, руки зазудели, требуя работы. Хотелось рвануться вперед и еще раз испытать азарт боя.

– Я ставлю твою бронированную дружину в центр, – продолжал Симонович. – Твоя задача разрезать строй противника посредине, а потом мы их разобьем по частям.

– А если вклинимся и застрянем?

– Оставляю в запасе полк твоего отца. Киевляне хорошие рубаки, не раз сражались с половцами, так что помогут. Ну что, с Богом?

Не отвечая, Юрий ударил коня плетью и выскочил перед строем дружинников. Горяча коня, так что тот встал на дыбы, выхватил меч из ножен, высоко поднял над собой и крикнул, от волнения не слыша своего голоса:

– За Ру-у-усь!

Строй за ним охнул, а затем взревел сотнями глоток. Не раздумывая, бросил коня вперед и почувствовал, как сильное животное напряглось и заработало всем телом, набирая скорость. В душе нарастал жутковатый холодок, смешанный со сладким чувством опьянения; об опасности не думалось, было только желание схватиться лицом к лицу с противником…

Удар бронированной конницы был сильным, неприятельский центр прогнулся, но устоял. Началась кровавая и беспощадная работа мужиков, которая бывает в каждом бое, когда успех каждой стороны зависит и от вооружения, и от выучки, и от настроения воинов, и от много другого, чего нельзя заранее учесть и предугадать.

Булгарский предводитель бросил подкрепления по обе стороны от дружинников, стремясь взять их в клещи. Им противостояли пешие воины. Симонович напряженно всматривался в гущу сражающихся, стараясь определить, сумели ли русы сохранить строй, сражаются ли они плечо о плечо. Если дрогнут, смешают ряды, то дело примет опасный оборот. Среди мелькания мечей и пик, движения шлемов и щитов, когда, казалось, все перемешалось и невозможно ничего не разобрать, он все же опытным взглядом сумел заметить, что его воины не были сломлены и стояли насмерть. В эти страшные минуты они проявили чудеса храбрости и самопожертвования. Строй держался по всей линии битвы.

И тут воевода увидел, что в самом центре сражения дружинники вырубили вражеских воинов и вырвались на простор. В прорыв хлынула остальная масса всадников, все более расширяя брешь. Булгарский полководец бросил против нее своих всадников, но они были смяты и опрокинуты. И тогда он дал команду запасному полку. Застоявшиеся кони с ходу взяли в галоп. Удар свежих хорошо вооруженных воинов решил исход сражения. Булгары были разгромлены и бежали, скрываясь в чащах леса.

К Симоновичу подскакал Юрий. Лицо его было в крови, сполошно горели глаза, он выкрикнул:

– Дядька, все кончено! Разбили булгар в пух и прах!

Он назвал Симоновича так, как называл в детстве, потому что был потрясен битвой, когда прошел по краю смерти, и ему хотелось как-то отрешиться от этого убийства и вновь почувствовать себя обыкновенным человеком, может, даже сбросить годы и стать прежним, маленьким Юрой, когда прижимался щекой к груди воспитателя и слушал его рассказы про войны и походы…

Русами были захвачены весь обоз и гурт скота. Тут же на поле только что отшумевшего боя были разложены костры, стали варить и жарить мясо, воинам было роздано вино. Начался пир победителей…

А потом население городов с ликованием встречало воинов: наконец-то был положен конец набегам восточных разбойников. Киевский летописец записал: «В лето 6628 (1120) Георгии Володимеричь ходи на болгары по Волзе, и взя полон мног, и полки их победи, и, воевав, приде по здорову с честью и славою». В те времена имя князя Долгорукого произносилось или «Юрий», или «Гюрги», или «Дюрги», или «Георгий».

Юрий не переставал думать о Листаве во все время похода, теперь же не мог удержаться, чтобы как можно быстрее увидеть ее. Вот ведь какое странное и непонятное дело, размышлял он порой. Я женат, имею семью, а вот забыть ее не могу. Ну что в ней хорошего? Вокруг много красивых девушек, а мне она кажется всех прекрасней. У других холодная красота, а она вся светится, будто исходит от нее какое-то чудное сияние.

Юрий перебирал в памяти последнюю встречу, скомканную, смятую его нелепым поведением, его растерянностью, когда даже забыл отдать подарок и лепетал что-то невразумительное, не смог даже намекнуть о своих чувствах к ней. Ему стыдно было за свою нерешительность и слабодушие, но он вновь возвращался к их свиданию, изводя себя терзаниями. Он забыл, что, когда ехал из Киева, еще не был уверен, что любит ее; наоборот, считал, что они всего-навсего друзья. Страсть его зажглась после отъезда из Кучкова и особенно обострилась она во время похода; сражение, когда находился он на грани жизни и смерти, добавило новые силы в его пламя вспыхнувшей любви. И теперь у него не оставалось другого желания, кроме скорейшего свидания с Листавой; увидеть ее, посмотреть на ее лицо, взглянуть в ее бездонные синие глаза, а потом будь что будет!

И потому, едва отведя положенные по случаю победы торжества, он, сославшись на неотложность дел, оседлал коня и в сопровождении десятка дружинников, поскакал в Кучково. Он прибыл тогда, когда у боярина в тереме шел пир горой: боярин продолжал праздновать победу над булгарами.

– Князь! – вскричал он, увидев Юрия. – Как это здорово, что ты внезапно нагрянул! Садись скорей за стол, дорогим гостем будешь!

Кучка уступил ему свое кресло, сам пристроился рядом. Слуги тотчас наполнили всем кружки, боярин поднял свой бокал, выкрикнул зычно:

– За здоровье нашего князя! Слава!

– Слава! Слава! Слава! – проревели в ответ пьяные голоса.

Когда в кружки еще раз было налито вино, Кучка провозгласил:

– За нашу победу! Слава!

В ответ вновь трижды прогремело «слава!».

После этого пир распался на несколько групп. Одни занялись разговорами между собой, другие кинулись в пляс, иные сидели и молча ковырялись в тарелках.

Среди приглашенных была и Агриппина. Ее горящий взгляд чувствовал Юрий на себе с самого прихода в гридницу. Он чувствовал, что достаточно ему мигнуть, как она выскочит вслед за ним наружу и поведет в свой дом, однако про себя решил, что этого никогда не случится. «Хватит, повеселились, – с некоторой даже озлобленностью думал он, хотя понимал, что она ни в чем перед ним не провинилась. – К прошлому возврата нет и не будет!»

– Что, князь, по мою душу прибыл? – склонясь к Юрию, спросил Кучка.

– Да нет, совсем по другому вопросу.

– Этот другой вопрос – Агриппина? – блеснули глаза боярина лукавством. – Вон она сидит, как на иголках. Ждет не дождется, когда позовешь!

– Нет. Мне надо совсем другую.

– Это кого же?

– Листаву.

– Кого?

– Ты что, плохо слышишь? Повторить?

– Эту с сумасшедшинкой?

– Ту самую.

– Но ведь она моя девушка.

– Как – твоя? Ты же сам отказался от нее, сказал, что она надоела тебе приставаниями.

– Ну да, конечно… И чего ты в ней нашел?

– Тебе какое дело до этого, боярин? Не лишние ли ты вопросы стал задавать?

– Прости, князь. Не я говорю, а вино. Сейчас пошлю человека. Куда ей прийти?

– К крепостным воротам.

Немного подождав, Юрий встал и зашагал из гридницы. Краем глаза увидел, как встрепенулась Агриппина, ожидая его приглашения, но он даже взглядом ее не удостоил.

Не спеша направился к выходу из селения. Услышал, как кто-то догоняет. Обернулся. Листава! Лицо ее раскраснелось, глаза встревоженно блестели. Спросила, прерывисто дыша:

– Звал, князь? Зачем понадобилась? Или что-то случилось?

А он смотрел в ее милое лицо и улыбался. У него вдруг стало спокойно на душе, ушли куда-то тревоги и мрачные мысли. Она была рядом, и ему было хорошо, ему было больше ничего не надо. Он вынул из-за пазухи цветастый платок, который приобрел заранее, еще перед походом, и накрыл им ее худенькие плечики. Она стала гладить его тонкими пальчиками, щеки ее зарделись.

– Спасибо, князь, – проговорила она растроганно. – Никак не ожидала получить такой дорогой подарок.

– Ты хоть вспоминала обо мне? – спросил он, с замиранием сердца ожидая ответа: вдруг прозвучит равнодушное «нет».

– Думала иногда, – ответила она. – Только не чаяла увидеть.

– Что так? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе. Лицо Листавы потемнело, как видно, на ум ей пришла Агриппина. Тогда Юрий торопливо проговорил:

– Я буду приезжать только к тебе. Кроме тебя, мне никто не нужен.

Она наклонила голову в знак того, что верит его обещанию, он облегченно вздохнул, больше об этом разговора не вели.

Они вышли на мост, который вел в Замоскворечье, облокотились на жердевые перила. Вечерело. От деревьев на воду легла длинная тень, на вечернюю зорьку вышла хищная рыба, начала гонять мелочь, и по ровной глади реки то там, то сям стали расплываться мелкие круги.

– В детстве в Переяславле на вечерней зорьке часто бегал я рыбалить, – говорил Юрий. – У нас протекает Трубеж. Не сравнить с вашей Москвой. Маленькая степная речушка, с песочными берегами и дном. Зато пескарей уйма! Дома посолишь и в тарелке на ночь поставишь, крышечкой закроешь. А утром поднесешь к лицу, такой пряный запах! До сих пор блазнится…

– А я люблю лещей, завяленных на соломенном огне. Мой отец с братьями знают места, иногда с бредешком проходят на утренней зорьке, с ведро наловят, а потом в поле костер разведут. Ах, что это за лещи! Во рту тают!

Так разговаривали они, легко переходя от одного к другому, а потом она заспешила домой.

– Мама не знает, куда я ушла. Всякое может подумать!

Так встречались они тря дня. В последний вечер Юрий привлек ее к себе и поцеловал. Она доверчиво прижалась к нему и замерла, словно вверяя свою судьбу в его руки, и от этого она стала ему еще роднее и ближе.

Возвращаясь в Суздаль, он вспоминал встречи с Листавой, ее слова, ее лицо, как она говорила, как смотрела на него, и ему было сладостно и приятно перебирать в памяти каждую мелочь, каждую пустяковину, которые неожиданно приобретали в его глазах особую значимость. Как будет дальше в отношениях с Листавой, он особенно не задумывался, считая, что все само собой уладится и утрясется.

А Листаву по пути с последнего свидания ждала Агриппина. Ехидно скривив губы и покачивая стройным станом, она двинулась ей навстречу.

Листава остановилась, вопросительно глядя на нее. Та помедлила и проговорила, растягивая слова:

– Со свидания, значит, возвращаемся…

И, видя, что Листава не собирается разговаривать с ней, добавила:

– Ну, ну, находишься. Ты у него не первая и не последняя. Ты хоть знаешь, что он женат и у него дети есть?

– Знаю. Он не скрывает этого.

– И как же ты, несмотря на это, встречалась с ним?

– Встречалась и встречалась.

– Влюбилась, что ли?

– Сердцу не прикажешь…

– Вот дура, какая дура! Мой совет: бросай, пока не поздно.

– А ты подберешь?

Лицо у Агриппины вспыхнуло, но она сдержала себя, проговорила сдержанно:

– Да, я ошиблась. Но хоть ты поучись на моей ошибке! Расстанься с ним, пока не поздно. Потом жизнь будет не в радость, думать ни о чем не будешь, кроме него!

– Неправда. Я не из таких.

– Каждая так думает…

– Я не каждая! Я не позволю себя унижать!

– Еще как позволишь. Поползешь к нему на коленях, будешь умолять о любви, о капельке любви! Ты молоденькая и еще не испытала настоящего чувства и не знаешь, как порой оно растаптывает человека…

Агриппина ушла, а Листаве вдруг почему-то стало ужасно жаль ее. Может, и была неприязнь к этой женщине, но теперь на смену ей пришли сочувствие и сострадание. И почему-то сделалось грустно, а возле сердца поселилась тяжесть, она давила и угнетала. И, придя домой, Листава упала в постель и разрыдалась. Тяжкий камень с тех пор не покидал ее.

Целый месяц Юрий жил в каком-то наваждении. Что бы он ни делал, куда бы ни шел, его мысли всегда были о Листаве. Ему нравилось думать о ней, вспоминать их встречи, видеть перед собой ее образ. Он лишь теперь понял, что никогда не любил жену, что с Агриппиной у него было лишь мимолетное увлечение; настоящее большое чувство пришло только сейчас, к этой скромной и незаметной девушке. Не найдя силы сдержать себя, он все рассказал Ивану Симоновичу. Тот съездил в мерянский край и привез-таки, как и обещал, Сяняву; они сыграли пышную свадьбу и были счастливы в семейной жизни. Выслушав Юрия, он подумал, спросил:

– Может, перебесишься?

– Боюсь, нет. Никогда со мной такого не было. Так бы сорвался и улетел в Кучково!

– Да, друг, положение твое не из завидных. Трое детей на шее… Если затеешь развод, Мономах тебя по головке не погладит.

– О разводе я и не думал…

– А о чем же ты думал, когда встречался с Листавой?

– Ни о чем. Просто виделись мы с ней, да и все.

– Ну и продолжайте видеться! Тем более твоя Серафима не ревнует и спокойно относится к твоим любовным похождениям.

– Сейчас пока терплю. Но чувствую, что скоро не смогу жить двойной жизнью. Меня неудержимо влечет к Листаве, я хочу жить рядом с ней, и только с ней!

– Не знаю. Тут я тебе не советчик. Поступай, как считаешь нужным.

Разговор с Иваном не успокоил, а, наоборот, разбередил рану. Мысли Юрия метались, словно птица в тесной клетке, не находя решения. Наконец он не выдержал и ускакал в Кучково.

Боярин встретил его хмуро. Приказал истопить баньку с дороги, сытно и вкусно накормил, но потом, сославшись на нездоровье, ушел в свою горенку и больше к нему в этот день не вышел.

Листава его приезду обрадовалась, но была заметно печальна. Он сразу это заметил.

– Листва, о чем ты грустишь? – спрашивал он ее участливо.

– Нет, ничего, – отвечала она уклончиво. – Тебе просто показалось.

– Но я же вижу, что не такая, как была прежде. Синие круги под глазами…

– Это мне ночью плохо спалось. Духота и комары налетели, покоя не давали.

Он привез ей платье, сшитое по его заказу суздальским портным из византийской ткани. Подарок ее растрогал до слез, но взять она его не решалась.

– Что скажут в Кучкове, когда я пройдусь в нем? – спрашивала она его. – Да и дома не поймут.

– Скажешь, что подарил я.

– Легко подумать – подарок князя! А с какой-такой стати?

– Любит он тебя, этот самый князь!

Она вздохнула и просто, без надрыва произнесла:

– А у этого самого князя жена и трое детей, и об этом все-все знают.

Юрий поперхнулся, долгое время молчал.

Наконец произнес, смотря себе под ноги, как провинившийся ребенок:

– Я сам об этом думаю постоянно. Не знаю пока решения, но оно будет. Знаю только одно твердо: мы будем вместе.

– Мне бы тоже хотелось, – простодушно проговорила она и доверчиво прижалась к нему. – Ты меня в мыслях и дни, и ночи преследуешь, покоя не даешь. Только о тебе и думаю. Совсем разум потеряла.

– Мы оба разум потеряли, – улыбнулся он.

Он уехал в Суздаль с твердым намерением развестись с женой.

Юрий и не заметил, что боярин не проводил его. А Кучка между тем находился в крайне угнетенном состоянии. Он вдруг решил, что давно влюблен в Листаву и только сейчас это понял. Мысли о ней сопровождали его повсюду, вызывая досаду и раздражение. Раньше ему было приятно ухаживание Листавы, ее поклонение. Он к этому привык, считал, что так и должно быть. Если бы она и дальше продолжала преследовать его, он не стал замечать ничем не примечательную, по его мнению, девчушку. Но она вдруг ушла к Юрию. Сначала это задело его, затем стало тревожить и, наконец, он стал думать об этом постоянно, это превратилось у него в какую-то необъяснимую болезнь. Как это часто бывает у людей высокомерных и самовлюбленных, он внушил себе, что любит Листаву, любит давно, а Юрий отнял ее у него, отнял несправедливо, нечестно, и он должен ее во что бы то ни стало вернуть. Вот почему он избегал встреч с Юрием, вот почему не пошел провожать его.

На другой день после отъезда Юрия он случайно узнал, что Листава приболела и никуда не выходит. Он приказал испечь медовых пряников и, завязав несколько штук в узелок из кусочка холстины, отправился к ней.

Листава лежала в кровати, хлюпала носом и куталась в одеяло из шкуры оленя. В углу играл кознами братишка, но, увидев боярина, выскочил наружу.

– Доброго здоровья, Листава, – произнес он ласково. – Услышал о твоей немочи, решил наведать. Вот пряников принес, мой повар для тебя расстарался. Ешь и поправляйся.

– Спасибо, боярин. Не знаю, чем благодарить за такое внимание.

– Пустяки. Обычное дело. Я всегда к тебе хорошо относился.

– Я знаю. И премного благодарна.

– Можно сказать, что всегда был надежным другом.

– Я всегда высоко ценила такое отношение.

– Хочу еще добавить, что я тебе больше, чем друг.

– Мне приятно это слышать.

– Ничего особенного. Просто живи и здравствуй.

– Да вот не очень хорошо здравствую…

– Ничего, это дело наживное. Пройдет немного времени, выздоровеешь и снова будешь бегать в свою любимую рощицу. Мне бы хотелось, чтобы ты взяла меня с собой. Помнишь, как недавно этого хотела?

– Не забыла…

– Мне было все некогда и некогда. Но вот сейчас я стал немного свободнее и согласен вместе с тобой погулять по Замоскворечью.

– Спасибо, боярин. Только не пойму, зачем это тебе?

– Как зачем? Ты же знаешь о моих чувствах к тебе…

– Ты же сам сказал – дружеских…

– Нет, Листава, не только дружеские у меня к тебе чувства. Я люблю тебя. Я это понял давно, но сказать решился только сейчас. Надеюсь, ты тоже ко мне неравнодушна и ответишь взаимностью.

Листава откачнулась и стала смотреть на него во все глаза. Наконец произнесла:

– Это невозможно. Никак не возможно…

– Но почему?

– Мое сердце занято…

– Уж не князем ли Юрием? – сказал он пренебрежительно.

– Да, им. А что тут такого?

– Но он женат!

– Ну и что? Мы просто встречаемся, и мне этого достаточно. Я не собираюсь выходить замуж ни за него, ни за кого-то другого. Я так решила.

– Глупенькая! Такого не бывает. Рано или поздно родители выдадут тебя за кого-то.

– Это когда-то будет!

– И будешь жить с нелюбимым? Даже не представляешь, какая это мука. А меня ты любишь. Я ведь помню, как ты стояла перед окнами моего терема. Разве не было такого?

– Было, боярин. Было. Но только время то миновало, кануло в прошлое.

– Так не бывает! Если ты любила меня совсем недавно, значит, продолжаешь любить и сейчас.

– Нет, боярин, не так. Любовь у меня сейчас переведенная. Я любовь свою перевела с тебя на князя Юрия, и уж с этим ничего не поделать! – неожиданно решительно и твердо произнесла она и даже спиной выпрямилась, свысока поглядывая на Кучку.

Он на некоторое время смешался. Никак не ожидал столь крутого поворота в разговоре. И такая гордая она еще больше понравилась ему. Наконец он пришел в себя, кашлянул для солидности, сказал назидательно:

– Зря ты так. И любовь твоя зряшная. Бросит он тебя. Обязательно бросит. Уйдет к другой, обманет и предаст.

– Это почему же?

– Потому что он – князь!

– Он не обманет и не предаст, потому что он – князь! – с вызовом возразила она.

И тут в Кучке заговорила спесь. Он вытянул шею, проговорил растягивая слова:

– Я никого так не просил и ни перед кем так не унижался! Но ты еще пожалеешь, что не приняла протянутой руки! И запомни: Кучка помнит добро, которое ему кто-либо сделал, но он не забывает и не прощает зла, учиненного кем бы то ни было!

– Я никакого зла не сделала тебе, боярин, – тихо проговорила Листава, но Кучка уже не слушал. Он отшвырнул стул, на котором сидел, и быстро вышел из дома.

Листава глядела ему вслед, по щекам ее бежали слезы.

За годы замужества Серафима из тонкой девчушки выросла в статную красавицу, рождение трех детей придали ей степенность и величавость. Узкие коричневые глаза ее светились затаенным блеском, круглое лицо с выдающимися скулами было замкнуто и непроницаемо. Юрий привык к ней, как к самой большой необходимости, и не представлял себе жизни без нее. Но он решил связать свою судьбу с Листавой и после долгого раздумья наконец начал с женой серьезный разговор.

Они вдвоем обедали в одной из горенок. Дети играли во дворе, слуг он отослал. Было тихо, сквозь разноцветные стекла в окно лился ровный свет. Из глиняных чашек хлебали мясные шти из соленой капусты. Юрий изредка бросал на жену короткие взгляды, она ела неторопливо, иногда кусочком хлеба промокала губы.

Наконец он спросил:

– Как твои дела?

Она удивленно приподняла узкие выщипанные брови, ответила не спеша:

– Как обычно.

– Дети без меня слушаются?

– Шалят, конечно, на то и мальчишки. Но слову моему подчиняются.

– Это хорошо.

Он наложил себе пшенной каши, сдобренной коровьим маслом, принялся за еду, мучительно соображая, как подойти к главному разговору.

– По мне скучаешь, когда я в отъездах?

– Конечно.

– А я вот не очень.

Она промолчала, все так же не спеша продолжая хлебать шти.

– Перестал скучать, ты меня слышишь? – повысив голос, произнес он.

Она вновь ничего не ответила.

– У меня девушка любимая появилась, – наконец выдавил он заготовленные слова.

Он заметил, как у нее дрогнула ложка в руке, но она продолжала так же ровно пережевывать пищу, и это начинало выводить его из себя.

– И что ты на это скажешь? – настойчиво проговорил он, когда понял, что она не собирается отвечать ему. – Или тебе все равно?

– Мне не все равно. Но я так воспитана с детства, что мужчина имеет право завести себе наложницу.

– Так как же нам быть? – наступал он на нее. – Ведь не просто так гуляю с какой-то женщиной. Я люблю ее! Я хочу с ней быть вместе!

– Я никогда не мешала тебе жить, – отвечала она тем же ровным голосом. – Но ты мой муж и отец моих детей, и ты должен им оставаться, что бы ни случилось. Больше мне ничего не надо.

– Но как же ты будешь жить со мной, когда я не люблю тебя?

– Мне это безразлично, так я воспитана. Главное, чтобы ты оставался рядом со мной и нашими детьми.

– Вот заладила: воспитана, воспитана! На черта мне сдалось твое воспитание! Мне свобода нужна. Понимаешь – свобода! Я хочу развестись с тобой и жениться на другой женщине. Ну что ты, каменная? Ну, если тебе все равно, так хоть меня пожалей!

Она вновь ничего не ответила, продолжая есть шти. И тут он увидел, что она черпает ложкой в пустой чашке, что шти закончились, а она этого даже не заметила!

В изумлении он поднялся и встал перед ней как вкопанный. Выходит, и ей не безразлично, если он уйдет к другой женщине, просто умеет держать себя в руках! Змея, чистая змея! Как только жил с ней столько лет!

Человек, если он даже видит, что неправ, всегда старается оправдать свои поступки и обвинить других. В душе Юрий признавал свою неправоту, но ему надо было обвинить Серафиму, чтобы легче уйти из семьи. Так он и решил, покидая трапезную. Разгоряченные мысли перескакивали с одного на другое, пока не принял решения: «Запру ее в монастырь! Уход одного из супругов в монастырь дает возможность другому супругу завести новую семью. Это знает каждый на Руси. Силой постригу ее в монахини, пусть последние годы служит Богу, если ей все равно. Дети останутся при мне, я их сделаю наследниками моих владений, они ничего не потеряют!»

В тот же день он вновь отправился в Кучково. По мере приближения к селению его решение все более и более крепло. Когда въезжал в ворота, он уже не сомневался в правильности своего выбора.

Бросив поводья коня подбежавшему слуге боярина Кучки, Юрий тотчас направился к дому Листавы. То ли у нее было особое чутье на его приезд, то ли ее известил какой-то мальчишка, но она выбежала из дверей – только косичка моталась по ветру! – и кинулась ему на шею. Он прижал к своей груди ее худенькое тельце, гладил по гладко причесанным волосам.

Наконец сказал:

– Вот я и приехал, чтобы забрать тебя с собой. Забрать насовсем. Теперь мы никогда не расстанемся. Ты поедешь со мной?

Она смотрела пьяными от счастья глазами и только кивала головой, не вымолвив ни слова.

– Мы поселимся в моем дворце, я накажу страже никого не пускать, мы будем время проводить только вдвоем. Мне больше никого не нужно, кроме тебя! Ты согласна со мной?

По лицу ее он видел, что она согласна на все.

– А потом мы совершим длительное путешествие. Мы посмотрим на старинные города Новгород, Смоленск, Киев. Такие красоты увидишь, о которых даже не мечтала!

У нее горели глаза, она видела себя в пути, рядом с любимым, а куда ехать – какая разница!

– Так, значит, ты согласна выйти за меня замуж? – наконец задал он вопрос, который надо было задать раньше.

– Конечно, – ответила она тут же. – Только нам надо пройти в дом и попросить благословения батюшки и матушки.

– Благословения?.. Ах, да. Обязательно надо. Сейчас же. Пойдем!

– Но погоди, – остановила она его. – А когда ты успел развестись со своей женой? Ведь ты у меня был совсем недавно.

– Я не разводился. Просто жена уходит в монастырь, и я становлюсь свободным.

Она осторожно, но настойчиво развела его руки, отстранилась и проговорила спокойным голосом:

– Нет, Юрий, пока ты не станешь свободным, никуда я не поеду и к родителям мы не пойдем.

Он понял, что уговаривать ее бесполезно, поэтому сказал примирительно:

– Прости, погорячился. Мне так хотелось быстрее соединить наши судьбы, что совсем потерял голову.

– Что ты собираешься делать?

– Переночую у Кучки, а завтра отправлюсь в обратный путь. Приеду, когда стану свободным человеком!

– Мне бы не хотелось, чтобы ты останавливался у боярина. Может, у нас переночуешь?

– А что так? Обидел чем? Только пусть попробует, я с него семь шкур спущу!

– Ну что ты! Просто и мне будет так спокойней, и родителям приятно. Все-таки сам князь посетил их дом!

Ему нравилось быть в радостном подчинении у нее.

– Ну что ж, уговорила. Пусть будет по-твоему.

И, хитро улыбнувшись, добавил:

– Заметь: ты уже начинаешь командовать!

Она уцепилась за его руку и прижалась щекой к его плечу.

При их появлении в доме начался переполох. Князя не знали куда посадить, чем угостить. Хозяин, еще молодой бородатый мужчина, стукнул кулаком по столу и провозгласил:

– Все самое вкусное в доме – на стол! Эх, тряхну своей купеческой мошной, угожу князю родимому!

Сбежались соседи, их всех купец усадил за стол; проем двери заполнили любопытные мальчишечьи головы.

В разгар веселья явился Кучка.

– Проходи, боярин! – приглашал его хозяин. – Садись на почетное место, рядом с дорогим гостем нашим, князем Суздальским! Отведай наши еду-питье!

Степан не стал отговариваться, выпил со всеми, закусил. Потом к Юрию с обидой:

– Это что же такое творится, князь! Приехал в мои владения, а ко мне в терем ни шагу? Обидел ты меня, князь, крепко обидел. Не ожидал от тебя такого, даже подумать не мог.

– Ну полно тебе, боярин! – успокаивал его Юрий. – Мы давно друг друга знаем, в военный поход вместе ходили, супостатов били! Стоит ли обращать внимание на какие-то пустяки. Сегодня не пришел, завтра явлюсь, какая разница!

– Большая, князь! Не придешь сегодня, затаю на тебя тяжкую обиду. А ведь нам еще долго править землями вместе, воинов собирать и в бой вести. Да мало ли что придется вместе делать. Как же с такой обидой жить, как нужду делить?

Юрий хорошо знал, что каждый князь в первую очередь опирается на своих бояр. Бояре и тиунам его дань собирать помогали, и воинов из своих крестьян набирали и вооружали, и полками в сражениях командовали… Да что он без бояр? Одно высокое звание князя остается да еще верная дружина. Нет, с боярами надо дружить, в них его, князя, сила, в них его будущее.

И он сказал:

– Не гневись, Степан. Так и быть, уважу твою просьбу. Давай выпьем еще по кружке вина, поблагодарим хозяина и отправимся в твой терем.

Листава с тревогой слушала их разговор, а потом проводила Юрия до порога.

– Завтра утром свидимся, – сказал он ей. – С восходом солнца прибегу!

Юрий и Степан прошли в боярский терем. Там их ждал накрытый стол, Степан сам налил бокалы.

– За встречу, князь?

– За встречу, боярин.

Выпили, закусили.

– Свататься приехал?

– Собирался, да не получилось.

– Неужто отказ получил?

– Да считай так.

– Почему? Аль звание не подошло?

Юрий понял шутку, улыбнулся.

– С этим все в порядке. Просто в Суздале не все семейные дела устроил. Завтра поскачу обратно.

– Ну дай-то Бог! – произнес Кучка, а у самого в глазах бесенята метались, он их прятал за полуприкрытыми веками.

Подошел слуга, что-то прошептал ему на ухо. Он бросил через плечо:

– Гнать в шею немедля!

– Кто-то пришел? – спросил Юрий.

– Агриппина. Хочет посидеть с нами за одним столом.

– И что?

– Ты же ее не жалуешь теперь!

Юрий подумал. Что с того, что она побудет с ними? Жестоко он с ней поступил, слов нет. Не заслужила она того. Поверила ему, честь свою растоптала, а он откинул, как дрянную собачонку. Хоть чем-нибудь загладить свой поступок.

– Зови. Все веселее будет за столом.

Боярин кивнул слуге, тот вышел.

Через некоторое время в горницу вплыла Агриппина, разнаряженная, разрумяненная, умильно улыбающаяся, присела на краешек стула.

– Доброго здоровья, князь.

– Тебе тоже, Агриппина.

– Как пути-дороги? Благополучно ли доехал?

– Бог хранил от бед и напастей. Выпьешь с нами?

– С удовольствием, князь.

Хотя вино пили слабое, разбавленное, однако Юрий почувствовал, что сильно захмелел. Пора бы и об отдыхе подумать.

Агриппина вынула из-под шали кувшин, поставила на стол.

– Хотелось бы мне, князь, тебя своим вином угостить. На травах многих настаивала, в погребе долгие годы выдерживала. Не только на редкость вкусное, но и полезное для здоровья!

– Убери свое варево! Отравишь, чего доброго! – шутливо сказал Кучка.

– И, боярин! Как тебе не стыдно подобное говорить! Неужто я на такое способна! Да я первая приму, раз на то пошло!

И она налила себе в кружку вина из своего кувшина и выпила.

Мужчины рассмеялись, подбодрили:

– Ай да Агриппина!

– Не подкачала!

– Знай наших!

– Что ж, хочешь не хочешь, а придется выпить!

Вино было приятное на вкус. Юрий почувствовал, как оно горячими струйками стало расходится по телу, сладостная нега начинала овладевать им, веки налились и казались таким тяжелыми, что было не поднять.

– Кажется, я перебрал, – пробормотал он. – В кровать пора.

– Агриппина, давай поможем князю. Тебе в какую постельку, князь?

– Как в какую? В обыкновенную, – ответил он и провалился в блаженную пропасть.

…Утром к Листаве прибежал мальчишка:

– Тетка Агриппина тебя зовет. Говорит – срочно!

– Передай: нечего мне у нее делать.

– Велела сказать, что что-то важное хочет сказать!

– Ладно, беги. Сейчас явлюсь…

Она прибрала на столе, на котором готовила завтрак, отряхнула подол платья и направилась к дому Агриппины. Все утро у нее тоскливо ныло сердце. От чего, она и сама не знала. Все складывалось как нельзя лучше, князь зашел к ним в гости, хорошо пировали. Но тут явился Кучка, и сердце у нее упало. Не могла она забыть его приставаний со своей любовью, приглашения выйти замуж. Не верила она ему, неискреннее у него это было, не от сердца шло, а от уязвленного самолюбия. Женское сердце невозможно обмануть. Уши слышат одно, а оно говорит совсем другое, и верить надо только ему. Но ладно, утешала она себя, пусть к ней, Листаве, он что-то имеет, на что-то рассчитывает, но князю он бессилен плохое сделать, за это можно крепко поплатиться! Но почему же так ноет сердце?

Листава отворила дверь и вошла в дом. После яркого солнца в избе было полутемно, слюдяные окна пропускали тусклый свет. Она огляделась, и, никого не увидев, спросила:

– Агриппина, ты дома?

В углу послышался шорох, она взглянула в ту сторону и увидела широкую кровать, на ней под одеялом двух людей. Первого она сразу признала, это была Агриппина. А второй человек… Нет, в это было невозможно поверить! Рядом с ней лежал князь Юрий. Листава подалась вперед, еще надеясь, что ей померещилось, но скоро сомнения ее рассеялись. Да, на подушке покоилась голова того, о ком она все эти дни непрестанно думала, кого больше всех любила, кому верила больше, чем себе. Это был Юрий!

Дико вскрикнув, она опрометью кинулась вон из избы. Не помнила, как вбежала в свой дом, упала на грудь отца, потоки слез хлынули из ее глаз.

– Что с тобой, что случилось, дочка? – спрашивал ее отец в растерянности.

Она ничего не могла ответить из-за душивших ее рыданий.

Сбежалась семья, мать обняла, что-то выспрашивала, а она, как безумная, никого не слышала, ничего не соображала.

Наконец она затихла, глаза ее высохли, она холодным взглядом обвела стоявших рядом с ней домочадцев, произнесла глухим, отрешенным голосом:

– Князь эту ночь провел в одной кровати с Агриппиной.

Из груди матери вырвался стон. Отец произнес с болью в сердце:

– Как же он решился так опозорить нашу семью!

Остальные молчали, словно громом пораженные.

Наконец, будто очнувшись, Листава произнесла:

– Отец, я не хочу больше здесь оставаться. Отвези меня к дяде Святославу в Волок Ламский. Я хочу пожить у него, подальше от этого стыда и срама.

– Хорошо, дочь. Велю запрячь коней, взять припасов на дорогу. Через полчаса тронемся.

Дядя Святослав ведал большим участком между реками Ламой и Москвой, у него было много лошадей, по волоку раскинуты большие коляски для перевозки судов из одной реки в другую, в сараях лежали запасные колеса, катки и другое подсобное снаряжение, у него трудилось много работников. Вот к нему-то в глухие леса и вознамерилась уехать Листава.

Не успел возок с отцом и дочерью скрыться за крепостными воротами, как в дом купца вошел князь. Лицо его было помято, глаза мутные. На людей не глядел.

– Мне с Листавой надо поговорить, – сказал он глухим голосом.

– Нет Листавы, – холодно ответила мать.

– Куда она могла деться?

– Уехала к родственникам.

– К кому? По какой дороге? Я еще успею догнать ее. Мне обязательно надо рассказать ей, как все произошло.

– Ничем не могу помочь, князь.

И мать ушла в дом.

Юрий кинулся в терем боярина.

– Что ты мне устроил? – набросился он на Кучку. – Почему я оказался у Агриппины?

– Как почему? – удивился тот. – Сам напросился.

– Не может быть! Ты все врешь!

– Да нет, князь, я говорю правду. Разве мы смогли бы тебя без твоей воли отвести куда-то? Ты требовал, настаивал, даже грозился дружинников позвать, если мы не выполним твою волю.

Юрий сел на скамеечку, обхватил голову руками.

– Ничего не помню. Все из головы вылетело. Последнее, что осталось в памяти, как пришла Агриппина, принесла вино, как выпили по бокалу… Может, она что-то в него подмешала?

– Да что ты, князь. Мы же все вместе пили. Я, как видишь, хорошо себя чувствую.

– Но меня-то всего почему разламывает?

– Всяк по-разному хмель переносит. Иному, как мне, все нипочем. А другие по-страшному болеют, голову не знают, куда приклонить. Ты перебрал сильно вчера, вот и мучаешься с похмелья.

– Но Агриппина куда делась?

– Да вот она. Не пропала твоя Агриппина.

– Еще раз скажешь, что моя – убью! – свирепо проговорил Юрий.

В горницу вошла Агриппина, скромная, приглаженная, кроткая.

– Доброе утро, князь. Как спалось в моем доме?

Юрий с ненавистью взглянул в ее упитанное, самодовольное лицо и отвернулся.

– Он утверждает, – проговорил Кучка, – будто мы с тобой его в дом насилкой затащили.

– Что ты, князь! Разве нам по силам? Ты такой здоровенный, с тобой целый полк не справится. Сам напросился, захотелось снова побыть со мной…

Юрий понял, что больше находиться в тереме боярина он не должен.

Он встал, направился к двери, бросив на ходу:

– Вели седлать коня. И дружинников предупреди.

Скоро он выехал из Кучкова по дороге на Суздаль.

А Листава вернулась через пару месяцев. Побыв несколько дней дома, она тихо пришла в терем Кучки и сказала ему:

– Помнишь, боярин, предлагал скрепить наши узы законным браком?

– Помню, Листава.

– Остается ли твое решение неизменным?

– Я снова повторяю предложение выйти за меня замуж.

– Я долго думала над твоими словами, боярин, и теперь готова дать ответ.

– Я с нетерпением жду твоего решения, Листава.

– Я согласна выйти за тебя, боярин.

Через месяц была сыграна свадьба.

Минуло два года. Как-то поздней осенью возвращался Юрий с полюдья из отдаленных уездов княжества, расположенных возле озер Важе, Лача и Белоозера. Иван ехал с ним. Он побывал у тестя и тещи и возвращался чрезвычайно довольный. В Ростове Юрий сказал ему:

– Пусть дружина следует прямым путем в Суздаль, а мы с тобой завернем в Кучково.

– Семь верст не крюк? – хитровато улыбаясь, спросил Иван.

– Но-но, поговори у меня! Что-то ты разболтался в последнее время, будто на побеседках с девками лясы точишь.

Но когда ехали лесами и молчание затянулось, Юрий не выдержал и заговорил глухим голосом:

– Сам понимаю, что глупо поступаю. Что она замужем и у нее ребенок. Что она, наверно, уже забыла про меня. Но вот тянет меня к ней! Дня не проходит, чтобы не думал, не тосковал, не хотел встречи. Это выше моих сил! Она всю душу спалила мне дочерна!

И вправду: Иван давно заметил, что князь похудел, осунулся, стал каким-то отстраненным, был невнимателен, рассеян, порой не слышал что говорили ему, нередко делал невпопад. Ивану было жаль Юрия, но он не знал, чем помочь. У него семейная жизнь складывалась самым наилучшим образом, с Сянявой они жили душа в душу, родился сын, ждали второго ребенка.

При подъезде к Кучкову Юрий сказал:

– Проберись незаметно к терему боярина и выведай про Листаву. Думаю, нетрудно это будет сделать, все слуги знают, где она и что делает. Сложнее незаметно передать мою просьбу выйти на встречу.

– Явится ли?

– Ты передай.

И добавил, подумав:

– Не придет, значит, забыла. Тогда и я не стану ее тревожить. Ну что, сможешь?

Иван лихо сдвинул шапку набекрень.

– А то!

Иван нырнул в ворота, а Юрий остался возле частокола.

Был октябрь, по небу неслись серые рваные тучи, капли дождя шуршали по сплошному ковру глянцевых желто-коричневых листьев. В близко стоящем лесу заметно прибавилось золота. Желтыми стояли все березы, багряными – клены, даже липы тронул цвет увядания. Матово серела дорога, которая вела к мосту через реку Москву.

Ждать пришлось недолго. Она вдруг выпорхнула из ворот (Юрию так и показалось – не вышла, а выпорхнула, будто птичка), огляделась торопливо, увидела его и, только глядя на него, рванулась к нему, кинулась на шею и замерла, тесно прижавшись. Юрий почувствовал, как глаза его защипали слезы, он гладил ее по щекам, волосам, веря и не веря, что она рядом с ним.

– Приехал, приехал, – вдруг стала говорить она, обратив к нему сияющие от счастья глаза. – А я-то так просила, так взывала к тебе: хоть на мгновение появись, чтоб одним глазком на тебя посмотреть, одним пальчиком потрогать!.. И вот ты здесь, передо мной. Значит, не забыл, значит, любишь, любимый мой, ненаглядный, желанный…

– Но как же так все получилось, Листава? Как все произошло? – говорил он, обнимая ее трепещущее тельце…

– Это все Кучка и Агриппина сделали. Я случайно подслушала их разговор, когда они похвалялись, как ловко все обстряпали…

– Но Агриппина потом появилась…

– Заранее они договорились. Чтобы Агриппина заполучила тебя, а я бы досталась Кучке. Зельем она тебя напоила, сонным зельем. Разум из головы вышибла, к себе заманила. А я не разобралась, глупая, вгорячах такого натворила!

– Но хоть ласков с тобой боярин?

– Куда там! Не любил он меня и не любит.

– Но он тебя так добивался…

– Не он добивался, а самолюбие его. Не любит он никого, кроме себя.

– Обижает?

– Всякое бывает. Да что там говорить!..

– Тогда бежим! Ничего не бери с собой. Сядем на моего коня, в пути прикупим еще лошадку и – в Суздаль! Я все кину к твоим ногам – и дворец княжеский, и наряды заморские, и яства самые лучшие!

– А ребеночек? Разве я могу жить без моей дочки?

– Выкради! Скажи, что гулять пойдешь, а я тебя здесь встречу!

– Там столько нянек и мамок! Шагу не дают сделать, в десятки глаз следят, куда не понесешь, куда не поведешь, так оравой и сопровождают. Все-таки боярская дочка!

Она замерла на некоторое время, потом добавила тихо:

– Да и венчаны мы. Все-таки перед Богом соединяли свои судьбы. Как можно рушить обет?

Он порывался что-то сказать в ответ, но она приложила пальчик к его губам, проговорила ласково:

– Повидала я тебя, это главное. Теперь знаю, что не забыл меня, что продолжаешь любить. Теперь будет легче жить. Ну, я пойду, а то спохватятся, бед не оберешься. Поцелуй меня напоследок.

Она с трудом оторвалась от него и, согнувшись, побрела к воротам. Прежде чем завернуть за частокол, Листава обернулась и взглянула на него неестественно блестевшими глазами. Она смотрела на него недолго, какое-то мгновение, смотрела прямо, строго, словно хотела вобрать в себя его облик или сказать что-то важное напоследок. А потом пропала за воротами.

Зима оказалась снежной, вьюжной. Но зато весенние деньки порадовали ярким солнцем, ранней зеленью. В мае 1123 года прискакал из Киева гонец от Владимира Мономаха. Звал великий князь своего сына с дружиной в западные окраины на войну. Еще шесть лет назад, в 1117 году, Черниговский князь Ярослав Святополчич вознамерился отделиться от Киева и стать независимым государем. Более того, соединившись с польскими войсками, он напал на Киевское княжество, собираясь отнять у Мономаха земли по реке Горыни. Тогда великий князь усмирил строптивого князя, простив его прегрешения.

Однако это ему не пошло впрок. Весной 1119 года Ярослав Святополчич нарушил договор, разорвал все свои обещания, отослал в Киев свою жену – Мономахову внучку, нанеся тем самым тяжкое оскорбление Мономахову роду, и перестал платить дань. Тогда Мономах двинул войска, князем на Волыни был посажен сын Роман, а Ярослав бежал в Польшу к своему зятю, польскому королю.

И вот теперь Ярослав Святополчич вновь на Волыни. На сей раз с ним шли польские и венгерские войска. Внутренняя феодальная смута перерастала в международный конфликт. Юрий понял, что надо торопиться с дружиной на помощь отцу. Почти тут же пришла весть от племянника Всеволода, княжившего в Новгороде. Он со своей дружиной находился рядом с Торжком, предлагал соединиться в этом городе и совместно двигаться на Волынь.

Всеволоду недавно исполнилось лишь тринадцать лет, поэтому новгородским войском командовал Ставка Гордятич, старый, заслуженный воевода, помогавший своими советами еще сыновьям Мономаха.

Юрий обнялся с племянником, поручкался с воеводой, спросил:

– Прибыли в полном составе?

– Да, готовы отправиться в поход хоть завтра.

– А я разослал приказ боярам, все прибыли, только Кучка почему-то задерживается. Уверен, не сегодня завтра прибудет.

– Не подведет?

– Не думаю.

Но вечером того же дня прискакал нарочный от купца, отца Листавы, который рассказал, что боярин в поход не собирается и всем говорит, что служит он великому князю Мономаху и только ему подчиняется, а Суздальского князя Юрия слушаться не намерен.

– И еще купец просил передать, – приблизившись к Юрию, добавил нарочный, – что Кучка как-то сумел дознаться о твоей, князь, встрече с Листавой, посадил ее в поруб (подвал), держит под охраной, а есть совсем не дает, хочет уморить голодом.

Точно жаром обдало все тело Юрия. Он вскочил на коня, бросил на ходу Симоновичу:

– Иван, бери десятку дружинников и вслед за мной в Кучково!

В бешеной скачке загнали коней, пришлось покупать у селян. Наконец ворвались в ворота селения, подскакали к терему боярина. Юрий вихрем слетел с седла, взбежал по крытой наружной лестнице на второй ярус, распахнул дверь горницы и увидел Степана, сидящего за столом. Боярин был пьян и поэтому не особенно удивился появлению князя.

Юрий схватил его обеими руками за рубаху, приподнял над креслом, прохрипел:

– Отвечай, где Листава?

– А на что тебе она? – лениво ответил Степан.

– Говори, иначе придушу!

– Чего шуметь? Ну в поруб я ее посадил, а что такое?

– Какое ты имеешь право издеваться над человеком?

– Она моя жена! При чем тут человек…

Юрий оттолкнул боярина от себя, грохоча сапогами, сверзся по лестнице на нижний ярус, ухватил за руку какого-то слугу:

– Где у вас поруб?

– Там… в сарае, – пролепетал тот испуганно.

В сарае Юрий увидел в земле решетку, под ней – холодная тьма. Караульный по-медвежьи ткнулся ему в ноги, замер.

– Там она? Открывай!

Мужик застонал, покачиваясь из стороны в сторону:

– Ой беда мне! Неживая она!

– Как неживая? Что ты мелешь?

– Спустился я сегодня утром к ней, а она лежит бездыханная…

– Уморил? Голодом уморил, негодяй?

– Не я! Боярин приказал не кормить. Но я, батюшка-князь, тайком пищу ей носил. Только не брала она ничего, как есть сама себя голодом уморила…

Подняли решетку, Юрий спустился в прохладный, пахнущий плесенью поруб. Там, на какой-то драной подстилке лежала Листава. Он тотчас приник к ее груди, стал слушать сердце. Оно не билось. Тогда он бережно поднял худенькое тельце и вынес наружу. И только здесь при свете разглядел ее лицо. Оно исхудало настолько, что казалось, что кожа просвечивает насквозь. Выражение его было спокойное, умудренное, будто она знала такое, что не знали все окружающие.

Юрий положил на свежую майскую травку, сел рядом, стал неотрывно смотреть на нее. Собрался народ, прибежали родственники, начался женский плач, причитания. Не выдержав стенаний, Юрий поднялся и ушел к дружинникам. Они с молчаливым сочувствием глядели на князя.

Юрий поднял полные боли глаза, проговорил с трудом:

– Как же он мог?.. Ведь она человек. Она жить хотела. Она тянулась к жизни, счастью. Она еще много детей могла нарожать… А он взял и убил. Как же он может после этого называться человеком?

Никто не проронил ни слова.

– Ему никто не нужен, он видит только себя, – будто размышляя, продолжал говорить Юрий. – Приказам князя он не подчиняется. Напали супостаты, надо идти защищать родину, а он не хочет. Ему не только люди, но отчизна не дорога!

И после некоторого молчания вдруг вырвалось у него:

– Да такой человек жить не должен! Казнить его надо прилюдно!

– Постой, князь, надо все по закону, – вмешался Иван Симонович. – «Русская правда» запрещает применять смертную казнь. Самое тяжкое наказание в ней – применить к человеку «поток и разграбление»: и преступника, и его семью продать в рабство, а имущество отобрать в пользу князя.

– Я здесь закон! – возвысил голос Юрий и оглядел всех вокруг. – Я ваш князь, а потому должны слушаться меня! Приказываю: вздернуть Степана Кучку на ближайшем дереве!

– Думаю, никто не станет выполнять твой приказ, князь, – возразил Иван. – Среди дружинников никто не станет вешать боярина.

– Это почему? – набычился Юрий.

– Он – боярин. А боярин означает по-старинному – воин. Кучка принимал участие в битвах и сражениях, и он должен умереть как воин – от меча.

Упершись взглядом в Симоновича, Юрий долго молчал, потом произнес решительно:

– Пусть будет так. Назначь дружинника для исполнения казни.

Боярин Кучка был казнен на второй день после похорон Листавы. Чтобы люди забыли о его имени, Юрий приказал впредь именовать Кучково по названию реки – Москвой. Однако память осталась. Ипатьевская летопись продолжает называть Москву Кучковом: «До Кучкова, рекше (то есть) до Москвы». Летописи в XIV–XV веках одно из московских урочищ (в районе современной Сретенки) несколько раз именуют Кучковым полем. И лишь впоследствии новое название утвердилось окончательно.

19 мая 1125 года умер Владимир Мономах. Вместе с ним уходила целая эпоха – одна из самых ярких и драматических в истории Древней Руси. Как писал летописец, ушел из жизни человек, просветивший Русскую землю, как солнце. Слава его прошла по всем странам, особенно же он был страшен поганым. Был он братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец (труженик) за Русскую землю. Духовенство плакало по нем, как по святому и доброму князю, потому что почитал он монашеский и священнический чин, давал им все потребное, церкви строил и украшал; когда входил в церковь и слышал пение, то не мог удержаться от слез, потому-то Бог исполнял все его прошения, и жил он в благополучии. Весь народ плакал по нем, как плачут дети по отцу или по матери.

Великим князем Руси стал старший сын Мономаха – Мстислав. Мстислав походил во всем на своего отца. Его княжение, бывшее совершенным подобием отцовского, утвердило в народе веру в достоинство рода Мономахова. Твердой рукой он пресек попытки князей посеять смуту в стране, загнал половцев за Дон, Волгу и Яик и избавил Русскую землю от поганых.

Юрий признавал верховенство старшего брата и беспрекословно ему подчинялся. Однажды он сказал Ивану Симоновичу:

– В нашей семье Мстислава всегда ставили нам, детям, в пример. В одиннадцать лет он стал Новгородским князем и правил так, что новгородцы не отпустили, когда великий князь Святополк намеревался перевести его во Владимир-Волынский. К Святополку было направлено посольство, в которое входили посадник, тысяцкий, бояре и богатейшие купцы, и они отстояли любезного им правителя. И еще добавлю: Мстислав победил самого Олега Святославича, признанного полководца. Немногие могли тогда похвалиться этим!

Помолчав, он добавил:

– Вот думаю непрестанно, но не могу найти среди своих братьев замену Мстиславу, если, не дай бог, отойдет он в иной мир. Нет такой крепкой руки! Ярополк храбр, он отличился своими походами в степь. Но он недостаточно умен, у него нет той силы воли, что была у отца и имеется у Мстислава. Вячеслав простодушен, ему любая власть в тягость. Боюсь, что князья выйдут из его подчинения. Об Андрее не говорю, он совершенно не подходит к киевскому престолу – слабоволен, мягковат. Только я в состоянии сохранить целостность Руси, спасти ее от междоусобных войн и половецких разорений!

В апреле 1132 года умер Мстислав Великий. На киевский престол вступил второй по старшинству сын Мономаха – Ярополк. Узнав об этом, Юрий тотчас собрал суздальское войско и вместе с братом Андреем двинулся на Переяславль.

Чтобы понять этот шаг Юрия, надо иметь в виду, что власть в Древней Руси не передавалась от отца к сыну, от сына к внуку, как это было заведено, например, в Западной Европе. Она делилась между родом Рюриковичей по старшинству. Самый старший владел страной и находился в Киеве. Это был великий князь Руси. Кто должен был заменить его в будущем, утверждался во втором по значению городе – Переяславле. Князья помоложе владели сильными и богатыми княжествами; средние по возрасту распоряжались в средних по значению княжествах, а младшим доставались окраинные, самые захудалые владения. Кому ничего не оставалось, тех именовали князьями-изгоями. Такой порядок замещения княжеских мест (столов) назывался «лествицей».

После занятия великокняжеского престола Ярополком его преемником становился Вячеслав. Но Юрий хорошо знал, что бесхитростный, наивно-доверчивый Вячеслав никогда не будет добиваться киевского престола. Значит, только он, Юрий, являлся единственным законным правителем Переяславского княжества. Но ему было известно, что и другие князья метили захватить и утвердиться в нем. Именно поэтому, не мешкая, он двинулся во главе объединенного войска к этому городу.

Когда выехали в переяславскую землю, началась степь, раздольная, широкая, до самого края голубого неба.

– Вот по чему я тосковал все эти годы! – говорил Юрий, с восторгом оглядываясь вокруг. – Как мне не хватало этих просторов, как тесно было среди дремучих северных лесов! Только ради того, чтобы жить в краях моего детства, я готов насмерть биться и за Переяславль, и за Киев!

– Да, видно, родина там, где ты родился и вырос, – в лад ему отвечал Иван. – Мне даже не верится, что я снова на этой воле!

Георгий Симонович недавно умер, и Юрий назначил сына Ивана на его должность, тысяцким. Тысяцкий обладал большой властью, был, по сути, вторым человеком после князя: он командовал войском, собирал с населения дань, ведал другими делами. Деятельный, неугомонный Иван стал надежной опорой Юрия в управлении Суздальской землей. В свои тридцать пять лет был он силен и красив. Узкое лицо его, унаследованное от отца, с синими пронырливыми глазами обрамлялось светлой бородкой с усами, весь он был устремлен вперед и, кажется, в любое мгновение готов был вступить в любую заваруху.

– А я никуда не уезжал, – вступил в разговор Андрей. – Как отец посадил меня во Владимир-Волынский, так до сих пор в нем и правлю.

– Не всем так везет, – как бы между прочим проговорил Юрий, вглядываясь в завидневшиеся сквозь голубую дымку крепостные стены. – Но вот знать бы, повезет ли нам в Переяславле?..

Впрочем, по мере приближения к городу все больше и больше ими овладевало спокойствие. Ворота открыты, никакого подозрительного движения вокруг. Даже охраны не было видно. Войско беспрепятственно вступило вовнутрь.

И почти тут же наткнулись на вооруженных всадников. Их было немного, на первый взгляд, не больше сотни человек. Некоторые из них спешились и разминали ноги, другие сидели на крылечках домов, на лужайках спокойно паслись кони.

– Вы кто такие? – спросил Юрий.

– Дружинники князя Всеволода, – обернувшись к нему, нехотя ответил один из ближайших воинов.

– А чего вы тут делаете?

– Как чего? На переяславский стол своего князя Всеволода сажаем!

– Вот тебе раз! – поразился Иван, внимательно прислушивавшийся к разговору – Выходит, мы чуточку опоздали!

– Ничего, сейчас поправим! – решительно вымолвил Юрий и приказал:

– Окружай незаметно дружинников, а я попробую с Всеволодом договориться!

Захватив с собой десяток воинов, Юрий проехал к кафедральному собору Архангела Михаила. Как раз из него вышел сын Мстислава Великого Всеволод, стоя на паперти, обратился лицом к храму и трижды перекрестился.

– Князь, – приблизившись к нему, проговорил Юрий. – Не по праву ты занял город сей. По старшинству он мне должен принадлежать!

Всеволод взглянул на него. Был он высок, худощав, с испитым лицом схимника. При виде Юрия у него изумленно раскрылись глаза, тонкие пальцы почему-то забегали по цветастому кафтану, будто выискивая незастегнутые пуговицы. Наконец он произнес растерянно:

– Но как же, князь… Я ведь здесь тоже по праву…

– И кто же тебе дал такое право?

– Дядя мой, великий князь Ярополк…

– Как же он мог перешагнуть через законы старшинства, завещанные нам самим Ярославом Мудрым? – грозно наступал Юрий, краешком глаза наблюдая за тем, как его воины со всех сторон обтекают дружинников новоявленного правителя.

Как видно, и Всеволод заметил это движение и понял, что удержать город у него нет никаких возможностей. Он часто-часто заморгал белесыми ресницами, вымолвил покорно:

– Помню Господне изречение: «Аше гонят вас из града сего, бегайте во другий».

И, не прочтя в глазах Юрия никакого ответа на свои слова, он добавил:

– Яко Авраам изыде от земли своя, тако и я изыде из града Переяславля, а град оставляю дяде своему Юрию Владимиричу.

Сказав это, незлобливый Всеволод сошел с паперти и двинулся к главной башни. Перед ним расступались воины – и дружинники его, и из войска Юрия и Андрея. За князем потянулись и его подчиненные, вскоре они скрылись за воротами крепости.

И тогда началось ликование. К воинам скоро присоединились горожане. Они помнили Юрия, как он бегал по городу еще мальчишкой, считали своим, жали руки, обнимали. И он решил тряхнуть мошной. Пригласил торговцев хмельным, купил у них несколько бочек с вином и пивом и выкатил их на улицы. Пир пошел горой. В гриднице княжеского дворца, возведенного его отцом, праздновали бескровную победу дружинники во главе со своими князьями.

– Нет, погляди, каких ты высот достиг за один день! – восторженно говорил Андрей, хлопая брата по широкой спине. – Два десятка лет таился в далекой глухомани и тут на тебе – после великого князя вторым человеком на Руси заделался!

– Еще один шаг – и ты великий князь! Хозяин земли Русской! – восхищенно глядя на своего господина, говорил подвыпивший Иван.

– Ну, этот шаг еще сделать надо, – скромно отвечал Юрий.

– Сделаешь! Мы поможем! Всем миром навалимся! – кричали вокруг.

Отрезвление наступило через неделю. Только уселись князья Юрий и Андрей со свой старшей дружиной за обед, как в гридницу влетел испуганный гридень:

– Великий князь Киевский у ворот Переяславля с воинством!

На ходу пристегивая меч и поправляя одежду, Юрий быстрым шагом вышел из дворца. К крыльцу уже подъезжал Ярополк со своими дружинниками.

– Приветствую тебя, великий князь! – сделав легкий поклон, приветствовал его Юрий.

– И тебе здравствовать, князь Суздальский! – ответствовал Ярополк брату.

Юрия резанули по сердцу его слова. Значит, не признал он его князем переяславским и открыто, при всех объявил об этом. Но сдержал себя, гостеприимно указал рукой на дверь во дворец:

– Милости просим ко столу. Мы только что начали обедать.

Некоторое время ели молча. Юрий изредка бросал взгляд на брата. Пошел он внешностью не в отца, а в мать, Гиту, невысокий, с тонким станом и женственным лицом. С детства отличался вспыльчивым характером и неуемной храбростью, чем и заслужил большое уважение в войсках. Юрий знал, что у Ярополка слово с делом редко расходилось, и поэтому приготовился внимательно слушать его.

Выхлебав шти и отодвинув от себя глиняную чашку, Ярополк некоторое время посидел молча, видно, обдумывая свои слова, а потом решительным тоном проговорил:

– В свое время обговорили мы со старшим братом Мстиславом одно важное условие и скрепили его крестным целованием. Согласно договору, после Мстислава Киев должен перейти мне, а Переяславль – сыну Мстислава, Всеволоду. Тем самым предотвращалась смута, которую могли затеять мстиславичи. Мы, сыновья Мономаха, владеем стольным городом, а мстиславичи – вторым по значению Переяславлем. Повода к недовольству нет, значит, и на Руси будет спокойно.

– А как же я? Значит, вы заранее отсекли меня от великого княжения?

– Какое великое княжение? Ты что, уже похоронил меня и метишь на мое место в Киеве?

– Пути Господни неисповедимы, – смешался Юрий. – Но всегда хозяин Переяславля становился хозяином земли Русской.

– Это случится после нас. Мстиславичи молоды, за ними будущее. Они тоже из гнезда Мономахова. Значит, так, – твердым, не терпящим возражения голосом произнес Ярополк. – Возвращать Всеволода я не буду. Он уже в своем Новгороде, где до этого княжил, пусть там и остается. А в Переяславль я сажаю Изяслава Мстиславича, второго сына нашего брата. Раз он второй сын у него, на Киев никаких прав не имеет. Так что, как говорится, и волки будут сыты, и овцы целы. Никто из мстиславичей не сможет заявить, что я обидел их род, но и ты, князь, тоже не должен зла на меня таить, Изяслав не закроет тебе дорогу в Киев.

Юрий насупился. Он понял, что Ярополк обошел его. За потоком слов и увещеваний таилось одно намерение брата: не пустить его на великое княжение!

На другой день Юрий вывел войска из города, но не покинул Переяславской земли. Он облюбовал небольшой Остерский Городец на самом севере княжества и закрепился в нем. Крепость была расположена в двух днях езды до Киева, и Юрий со своим воинством как бы нависал с севера над стольным городом, заставляя Ярополка постоянно чувствовать свое присутствие. Затем он вызвал к себе братьев Андрея и Вячеслава и провел с ними переговоры, после чего все трое отправились к Ярополку.

– Переяславль должен принадлежать Мономашичам, – заявил он старшему брату. – Или ты передаешь город кому-нибудь из нас, или мы идем на тебя войной.

Ярополк думал недолго. Изяслав был послан князем в Туров, а Переяславль отошел Вячеславу.

Однако на этом запутанная история не закончилась. Для простодушного Вячеслава правление в Переяславле оказалось непосильной ношей. Он добровольно покинул город и вернулся в Туров, выгнав оттуда Изяслава Мстиславича, а его место занял Юрий. Вновь Киев от него оказался в одном шаге.

Черниговский князь Всеволод Ольгович, высокий, тучный, с большим носом и рачьими глазами, встал поздно, в одном исподнем долго сидел за столом, туго соображая. Вчера съехались удельные князья на совет, разговор шел за обильными яствами и питьем, разошлись в полночь. Теперь гудела голова, а во рту будто кони ночевали.

– Эй, кто там? Живо ко мне!

Вбежал бойкий паренек, кинул поклон, уставился на князя живыми сметливыми глазками.

– Рассолу мне, да похолодней!

Паренек метнулся к двери, исчез, будто и не было. Князь грузно повернулся в кресле, шумно вздохнул:

– Ох, грехи наши тяжкие…

Паренек вернулся скоро, поставил перед князем запотевший глиняный кувшин, замер в ожидании новых приказаний.

– Ладно, иди…

Всеволод Ольгович выпил половину кувшина, замер, чувствуя, как прохладная ядреная жидкость растекается по телу. Блаженно потянулся, встал, начал одеваться.

Князь спустился на нижний ярус, толкнул забухшую дверь. Пахнуло горячим паром, запахами вареного и жареного мяса, луком и еще чем-то вкусным; в полутемноте возле горячих печей с веселыми огоньками пламени двигались повара. Старший из них тотчас оказался перед ним.

– Может, какое кушанье попробуешь, князь?

Всеволод Ольгович помолчал, спросил:

– Гостей много. К обеду управишься?

– Не сомневайся, князь. Все будет в лучшем виде.

– Ну то-то.

Затем прошел в конюшню, погладил по мордам любимых лошадей, задержался возле своего коня, высокого черного красавца с горбатым носом по кличке Бешеный; был он неустрашим в бою и не раз выручал хозяина. Князь вынул приготовленный пряник, скормил. Конь благодарно ткнулся ему в щеку мягкими влажными губами.

Рядом располагались охотничий, скотный и птичий дворы с псами, соколами, волами, коровами, овцами, козами, гусями, утками, курами, среди них суетилась челядь. За всем нужен пригляд, строгий хозяйский глаз. Не уследишь – растащат, разворуют.

Князь пошел по двору. В сторонке заметил двух парней, они лежали на соломе, спали. Князь на них обрушился громоподобным голосом:

– Это что у меня за лодыри здесь развалились?

Парни вскочили и, бормоча «ночь не спали, сморило», умчались за угол сарая. Ничего их не сморило, от безделья мучаются. Развели прислуги разной более сотни человек, про иного и не скажешь чем занимается. С утра до вечера крутятся по двору, жрут и пьют, а больше ничего не делают. Разленились вконец, стали ни на что не способны. Давно советовал ему двоюродный брат Владимир Давыдович разогнать лентяев.

– Сделай как я, – говорил он ему. – Оставил себе прислуги ровно половину, а вторую половину в закупов превратил: дал каждому землю, коня, скот, плуг, борону и еще кое-что нужное для работы, жилище помог возвести. И работают люди! Часть доходов отдают, а двое – оборотистые – сумели даже долг выплатить.

Так-то оно так, но некогда заниматься, да и неохота, если честно сказать. То половецкие набеги, то соседние князья войной идут, какие тут закупы? Третий день вот с князьями решали, чем ответить на наглые притязания Мономахова рода, то ли войной идти, то ли стерпеть обиды…

К воротам кто-то подъехал, видать, не менее десятка всадников. Князь остановился, стал ждать. Подбежали слуги, отодвинули тяжелый запор, развели дубовые ворота. Не спеша во двор въехали молодцеватые воины. Впереди них восседал на прекрасном скакуне молодой князь. Всеволод Ольгович пригляделся и узнал в нем Изяслава Мстиславича, старшего сына покойного великого князя Мстислава Великого. С чего бы это ему в Чернигов явиться?

Изяслав соскочил с коня, подошел к князю. Был он невысокий, ладненький, с умным взглядом темносиних глаз, лицом приятен, волосы кудрявые, бородка малая.

– С чем пожаловал ко мне, князь? – спросил его Всеволод Ольгович.

– Защиту ищу и справедливость, – ответил тот дрогнувшим голосом.

– Что ж, вовремя прибыл. В гостях у меня все черниговские князья. Выслушаем и обсудим.

За обеденным столом восседали: Игорь, Святослав и Глеб Ольговичи, Владимир и Изяслав Давыдовичи; на почетном месте были посажены Изяслав и Святополк Мстиславичи.

– Только умер отец мой, великий князь Киевский, – с болью в голосе говорил Изяслав, – как мономашичи обиды нашему роду стали строить. Сначала Юрий сверг моего брата Всеволода с переяславского стола. Потом все-таки наш род добился, чтобы Переяславль отошел ко мне. Но тут явился Вячеслав Владимирыч и выгнал меня в Туров. Мало ему того показалось, он через некоторое время явился в Туров и снова выпер меня из княжества. И кто я теперь? Князь-изгой. Только что был уважаемым человеком, сыном великого Киевского князя, а теперь я стал никем, бродягой, бесприютным подзаборником!

– Ну что ты так!.. Мы тебя всегда приютим!.. У нас всегда для тебя кров найдется! – раздались голоса.

– Приютить мало, – пробасил Всеволод Ольгович. – Защитить надобно!

– И защитим! Силы есть у нас для этого!

– Не раз черниговцы потрясали киевский престол!

– Выступим и на этот раз!

Когда голоса смолкли, Изяслав продолжал:

– Мутит у них один человек – Юрий. Сидел, сидел он в своей далекой лесной глухомани, видно, случая дожидался, вот и явился! Из Суздальской земли свою долгую руку протянул! И братьев своих замутил, на наш род натравил, и на стол великокняжеский нацелился! Станет он хозяином земли Русской, и нас, мстиславичей, и вас, ольговичей и давыдычей, к ногтю прижмет. Я с ним встречался, я уверен, что так и будет!

– Настырный гусь!

– Действительно – Долгорукий!

– Хлеще некуда!

Еще некоторое время шумели князья, поглощая между словами и еду, и питье. Наконец успокоились, притихли, ожидая, что старший скажет.

– А что он собой представляет, этот князь… как его?.. Юрий Долгорукий! – спросил Всеволод Ольгович.

– Глупым не назовешь, – подумав, медленно стал говорить Изяслав. – Пришлось разговаривать с суздальцами, так они его хвалят за то, что о городах печется, ремесленникам и торговцам помогает, о своей земле заботится…

– Ну, это и мы рачительны!

– Ты еще чего-нибудь про него расскажи!

– Хорошо разбирается он в отношениях князей, во всех их тайных намерениях и связях. Как видно, посланы им в разные города свои люди, выслеживают, вынюхивают и своему князю докладывают.

– А войском как умеет руководить? Хорош ли из него полководец?

– Кажется, неважный. Потому как в Булгарском походе вместо него всеми военными делами Георгий Симонович руководил, а теперь при нем его сын Иван находится, по слухам, воитель умелый и находчивый.

– Ну что ж, мы тоже не лыком шиты! – прогремел Всеволод Ольгович. – Но ладно, давайте подумаем совместно, как беде Изяслава Мстиславича помочь.

Все знали, что Изяслав Мстиславич – только предлог для начала будущей войны; главная причина крылась в многолетних притязаниях черниговских князей на киевский престол. Сейчас поняли они, что в ненадежных руках он находится. Далеко было нынешнему правителю Руси Ярополку до Владимира Мономаха или Мстислава Великого, в крепких руках державших своевольных князей. Тычется в разные стороны Ярополк, словно слепой котенок, не знает своей линии. Вон за Юрием поплелся, будто это придаст ему силы, завтра еще за кем-нибудь побредет… Самое время по нему ударить!

Всеволод Ольгович произнес:

– Сначала давайте подумаем, кто нам в союзники годится. Я так мыслю, половецких ханов пригласим.

Первым на Русь половецкие орды навел Олег Святославич, за беды, которые принесли степные разбойники, в народе прозванный «Гориславичем». Потом их стали звать и другие князья. Ясно, что не о налаживании отношений между русскими людьми заботились недавние враги; они шли на Русь грабить, убивать, уводить в полон русских людей. Страшные следы оставляли за собой кочевые хищники… Но что было князьям до страданий русского народа, им бы у соседа урвать кусок пожирнее да побогаче княжество в управление получить!

На приглашение половцев князья согласие дали.

– Новгородцев надо поднять, – продолжал Всеволод Ольгович. – У них с суздальцами давняя вражда идет, нетрудно подогреть страсти!

– Я только что из Новгорода, – вмешался в разговор Изяслав. – Когда мономашичи изгнали меня из Турова, подался я к своему брату Всеволоду в Новгород. Уговорил я его напасть на Суздальскую землю и завоевать ее, пока Юрий в Переяславской земле находится. Согласился брат, вече собрал. Что тут началось! Одни за войну, другие против. Дело дошло до драки и даже до смертоубийства. Кое-кого сбросили с моста в реку Волхов. Сам митрополит запретил военные сборы. Но все же мы со Всеволодом сколотили рать и двинулись в поход. Шли по Волге, добрались до речки Дубны. И тут новгородцы заартачились. Какие это вояки! Им бы на рынке торговать да на вече глотки рвать. В общем, в походе собрали вече и постановили повернуть назад. Так что нечего на новгородцев надеяться, помощи нам от них не дождаться.

– Обойдемся и без новгородцев. У нас и так сила крепкая собирается!

В ноябре 1134 года объединенное черниговское и половецкое войско вышло на левый берег Днепра напротив Киева и принялось разорять города и селения. Были сожжены Городец, Нежатин, Баруч и сотни деревень. Орды половцев огненным валом прошлись по русским землям, пожары, зажженные степняками, смешались с пожарами от факелов русских князей. Простым людям некуда было спастись, всюду их подстерегали воины – свои или чужие – которые грабили и убивали. Беда пришла на Русскую землю.

Ледостав не позволил Всеволоду Ольговичу переправиться с войском на другой берег Днепра. Начались переговоры. В соответствии с условиями заключенного мира Юрий снова оставлял Переяславль, город переходил его младшему брату Андрею, князю менее деятельному, а потому менее опасному для черниговских князей, а Изяславу отдавался Владимир Волынский. Люди облегченно вздохнули, надеясь на долгий мир.

Юрий вновь обосновался в Остерском Городке. Тут он получил известие о том, что новгородцы собираются в новый поход против Суздальской земли. Юрию отлучаться было нельзя, он чувствовал, что на юге зреют важные события, поэтому направил Ивана Симоновича. И вот прискакал гонец от тысяцкого. Битва состоялась!

Все происходило так. Иван встретил новгородское войско у Ждани-горы, расположенной возле реки Нерли-Волжской. Противник превосходил силами и занял окружающие холмы. Иван не стал спешить, а решил дождаться, когда новгородцы к нему в низину спустятся. Одновременно послал к ним людей на переговоры. Посадник Иванок потребовал сдачи оружия и выплаты дани со всей Суздальской земли.

Наступил вечер, переговоры были прерваны. Тогда, пользуясь темнотой, Симонович послал своего воеводу Короба Якуну с пятистами воинов лесом в обход неприятеля, а сам изготовился к бою. Лишь первые лучи солнца осветили небо (это было 26 января 1135 года), он повел своих воинов на новгородцев. Те такой прыти не ожидали, еще глаза протирали, как он навалился на них всей силой. Однако новгородцы, пользуясь численным превосходством, сумели отбить наступление и сами ударили по центру суздальцев. Завязался ожесточенный бой. Тысяцкий Петрила с дружинниками сумел прорваться к суздальскому стягу и сбить его. Неприятель уже торжествовал победу, но в это время в спину ему врезались воины Короба Якуны. Новгородцы смешались и побежали. Первым бежал князь Всеволод, никогда воинственностью не отличавшийся. Позднее новгородцы припомнят ему этот проступок и с позором выгонят из города.

Успех у Ждани-горы вдохновил Юрия. Надо было подкрепить его победой на юге, и Юрий совместно с Ярополком и Андреем усиленно готовились к новой войне, она была неизбежна. Летом 1135 года черниговские и половецкие войска подступили к Переяславлю. Братья вышли им навстречу. Обе рати встали по обе стороны небольшой речушки Супои, левого притока Днепра. Князья выехали перед строем своих воинов, внимательно наблюдая за построением противника. Было видно, что в центре встал со своей дружиной Всеволод Ольгович, правое крыло заняли его братья, на левом встала половецкая конница. Юрий пожалел, что рядом с ним не оказалось на этот раз Ивана Симоновича, сказал неуверенно:

– Ударим по правому крылу, сомнем молодежь, а потом за других примемся.

– Нет, – тотчас ответил Ярополк. – У меня другие намерения. Как ты думаешь, зачем явились половцы? Правильно: пограбить. Но только так, чтобы остаться в живых, не подвергать себя смертельной опасности. Плевать им на наши дела, им бы с богатой добычей вернуться! И вот посуди сам, какие из них вояки на сегодняшний день? Ударю я по ним со своей киевской дружиной. Прогоню, а потом со спины врежу оставшимся. Как ты, Андрей, одобряешь мой замысел?

Не имевший, как правило, своего мнения, Андрей тотчас ответил:

– Конечно. Лучше не придумаешь.

– Ну а ты, Юрий, по-прежнему на своем настаиваешь?

Юрий для вида помолчал, спросил:

– Сам встанешь во главе дружины или воеводе поручишь?

– Тысяцкий Давыд Ярунович у меня головастый вояка. Вот он пусть и отличится на этот раз!

– Ну тогда с Богом!

Удар бронированной великокняжеской дружины был настолько силен, что легкая половецкая конница была смята и опрокинута; тысяцкий в азарте стал преследовать ее и вскоре исчез в клубах пыли. А в это время черниговские князья развернули свои силы и бросили в наступление. «И бысть брань была люта», – сообщает летопись. Ярополк с братьям вынужден был отступить, врагам достался даже стяг Ярополка.

Когда тысяцкий Давыд Ярунович с киевской дружиной вернулся на поле боя, там он застал торжествующего противника. Ольговичи взяли в плен и Яруновича, и Ставислава Тудковича по прозвищу Добрый, и прочих бояр и многих воинов. Ярополк, Юрий и Андрей сумели ускакать от преследователей.

29 декабря черниговцы вместе с половцами по льду перешли Днепр и стали громить киевские волости. Были разорены Треполь, Василев, Белгород и другие города. Подобного нашествия Киев не испытывал с 1096 года, когда «шелудивый» Боняк разорил Печерский монастырь.

Озлобленность князей дошла до такой степени, что они не соглашались на мир, не хотели принять крестного целования. Только митрополиту Михаилу удалось помирить князей. 12 января 1136 года князья заключили мир. Ярополк передал Ольговичам земли с городом Курском, после чего черниговцы вернулись домой, а половцы с большой добычей ушли в свои степи.

18 февраля 1139 года внезапно скончался великий князь Ярополк Владимирович. Его место занял Вячеслав, следующий по старшинству сын Владимира Мономаха. Юрий к этому времени уже жил в Суздальской земле, там ему пришлось находиться целых восемь лет, занимаясь делами княжества.

Мало кто верил, что наивный, простодушно-доверчивый Вячеслав долго задержится на престоле. Так оно и случилось. Получив известие о смерти Ярополка, Черниговский князь Всеволод Ольгович немедленно соединился со своим родным братом Святославом и двоюродным братом Владимиром и двинулся на Киев. 4 марта они подступили к столице и зажгли пригороды, чтобы нагнать страху на жителей и на самого великого князя, которому было предложено уйти «с добром». Тот, «не хотя крови пролития», по выражению летописца, согласился возвратиться в Туров. 5 марта 1139 года Всеволод Ольгович вошел в Киев и стал великим князем Руси.

Черниговцев никогда не любили в Киеве. Новый правитель это знал и попытался заручиться поддержкой широких слоев киевлян довольно простым способом: устроил всеобщее питие и веселье, поставив по улицам «вина, и мед, и перевару, и всякое ядение, и овощи, и раздаде по церквам и по монастырям милостыню многу».

Одновременно Всеволод Ольгович попытался крепкой рукой навести порядок и спокойствие в стране. Прежде всего он решил окончательно добить мономашичей и лишить их владений. Начал с Андрея, который правил в Переяславле. Он потребовал от него оставить Переяславль и перейти на княжение в Курск, городок маленький и к тому же на окраине страны, возле самих половецких степей. Он знал Андрея как миролюбивого и уступчивого человека и рассчитывал, что тот не окажет противодействия.

Однако он просчитался. Добрый и спокойный Андрей был неглупым человеком. Он понимал, что если отдаст Переяславль, то это ляжет несмываемым пятном на всем роде мономашичей. Переяславль оставался родовым гнездом потомков Владимира Мономаха, их «отчиной» и «дединой», и Андрей был готов умереть за него. Он написал полный достоинства ответ Всеволоду Ольговичу, который донесла до нас летопись: «Отец мой в Курьске не сидел, но в Переяславле. Хочу на своей отчине смерть принять. Оже ты, брате, не досыти волости, всю землю держачи, а хошеши сея волости, а убив мене, а тебе волость. А жив не иду из своей волости».

Всеволод Ольгович послал против него войско, но Андрей 30 августа наголову разбил его и принудил великого князя заключить с ним почетный мир. Они целовали крест в верной дружбе друг другу.

Напрасно Всеволод Ольгович гремел громоподобным голосом и страшно пялил рачьими глазами. Порядка он не сумел навести не только в стране, но и в собственном семействе. Возмутителем спокойствия тут оказался родной брат Игорь, человек неугомонный и скандальный, с крайне неуживчивым характером. Он много и охотно воевал как на Руси, так и за ее пределами, был безумно храбр, способен был броситься в самую гущу боя и рубиться из последних сил. Походы и лишения не прошли даром. К концу жизни он сильно заболел ногами и мог передвигаться только в седле, верхом. Несмотря на это, по-прежнему искал битв и сражений и вне такой жизни не мыслил своего существования.

Едва вернувшись из Польши, где на сей раз бился на стороне короля, он отправился к великому князю и заговорил о новом походе.

– Брат, – спросил он, – это правда, что твои войска были разбиты этим мономашичем Андреем?

– Было такое дело, брат, – примирительным тоном ответил Всеволод.

– И тебе не удалось отнять Переяславля?

– Город остался за Андреем.

– Так пойдем завтра и заберем!

– Никак нельзя, брат. Я крест целовал Андрею, что сохраню его отчину.

Крестоцелованию в Древней Руси придавали чрезвычайно важное значение. Так повелось, что нарушить крестное целование считалось делом бесчестным. И если становилось явью, что человек принес ложную клятву, то он не получал причастия даже при последнем издыхании. Такого человека до конца жизни преследовало презрение окружающих, ему не разрешали входить в церковь, ему плевали вслед. Русы были твердо убеждены, что клятвопреступники никогда не замолят своего греха и после смерти прямиком направятся на веки вечные муки в ад.

– Подумаешь – крест целовал! Пойдем к митрополиту, он снимет с тебя крестоцелование.

– Не может он этого сделать. Да и я не стану на путь клятвопреступника, брат.

– Эх, вот ведь ты какой!

Игорь умчался в черниговские земли и скоро заявился во главе сильной рати под Переяславлем. Однако взять город с ходу не удалось. Еще Мономах возводил крепкие стены, которые выдерживали не один натиск половецких орд. Тогда Игорь приступил к осаде. Она продолжалась два месяца и закончилась провалом. Андрей умело расставил своих воинов на крепостных стенах и сам с отчаянием храбреца бросался в опасные места. Игорь с позором отступил.

Но не таков был этот человек, чтобы легко расстаться с каким-либо замыслом. Он набрал новых бойцов и вновь объявился под Переяславлем. Сражение у стен продолжалось три дня и опять закончилось поражением Игоря. Тот вынужден был отступить в Северскую землю. (Впрочем, Вячеслав, не любивший ни войн, ни битв, ни сражений, внезапно в январе 1143 года уступил Переяславль своему племяннику Изяславу Мстиславичу, а сам снова ушел в спокойный Туров.)

В целом, как видно, несладкие годы своего правления переживал великий князь Киевский Всеволод Ольгович.

Когда Святослава Ольговича новгородцы вторично изгнали из города (опять рассорился с вече), он не поехал сразу в свое княжество, а завернул в Киев, чтобы на какое-то время отсрочить встречу с женой, а также полюбоваться на храмы, вид которых вызывал у него восторг и умиление. Что касается жены, бывшей половецкой княжны, то он знал ее вздорный и сварливый характер, что она не упустит случая обвинить его в бездарности и неспособности к государственному управлению, а это слышать из ее уст было тягостно и больно.

Но прежде чем погулять по Киеву, он завернул на один из рынков. Младший сын Василий наказывал ему новые штаны византийской работы, в которых бы он, шестнадцатилетний парень, смог выйти в хоровод. Такие он нашел довольно быстро, взял в руки, повертел перед глазами, стал примерять на себе.

Рядом услышал короткий смешок. Оглянулся и увидел молодую женщину, по одежде, скорее всего, боярыню, которая искоса с улыбкой наблюдала за ним.

– Все равно не налезут, – сказала она.

Ей, наверно, было лет двадцать пять, лицо чистое, с каким-то детским выражением, а волосы густые, заплетены в две косы; значит, замужняя.

Святослав, всегда стеснявшийся женского общества, внезапно осмелел и даже решился на шутку.

– Если вставить клинышки здесь и здесь…

И глаза его с длинными девичьими ресницами загорелись весельем.

Она картинно округлила глаза, спросила озадаченно:

– Разве нет таких же у других продавцов?

– Все обошел, нет больше! – нарочито сокрушенно произнес он.

И тогда она поняла, что это шутка, и засмеялась тихим приятным смешком.

– Ловко у тебя это получилось, – похвалила она его. Жена, надменная и кичливая, никогда похвальных слов ему не говорила, и ему было приятно услышать такое из уст незнакомки.

Разговор был закончен, и она уходила. И ему вдруг стало мучительно жалко, что она скроется сейчас в толпе и исчезнет навсегда из его жизни, такая нежная и чуткая, с коротким смешком и доверчивыми глазами. И он, человек женатый, всегда избегавший ухаживаний и всегда брезгливо относившийся к ветреным мужчинам, внезапно набрался храбрости и проговорил торопливо:

– Я здесь проездом, хотелось бы посмотреть на храмы. Не найдется ли у тебя времени пройтись со мной? Я, право, буду вести себя подобающим образом.

– А я и не сомневаюсь, – с улыбкой ответила она, вглядываясь в его лицо. – По тебе сразу видно, что ни на что дурное ты неспособен.

И он ее глазами увидел себя, высокого, светловолосого, в богато вышитой рубашке из тончайшей византийской материи, подпоясанной кожаным поясом с замысловатой пряжкой и узорными бляшками, в узорчатых штанах, заправленных в красные сапоги с загнутыми носками, унизанные жемчугом. И возраст его, почти сорок лет, внушал доверие: не какой-нибудь там шестнадцатилетний юнец, от которого можно ждать всякого!

Они вышли из торговых рядом и направились по улице в сторону видневшихся издали больших куполов Софийского собора.

– Меня зовут Святославом, – представился он, шагая по уложенной жердями мостовой. – Я правлю в Новгорода-Северском, там моя родина, там моя семья, дети…

– И жена, конечно? – игриво взглянув на него, спросила она.

– И жена тоже, – обреченно ответил он и, наверно, впервые пожалел, что несвободен и должен вести себя по отношению к ней сдержанно, как подобает женатому мужчине. – Тебя тоже, конечно, дома ждет муж?

– Воспитываю двоих сыновей, – отстраненным голосом ответила она. – А муж погиб где-то в половецких степях…

Он помолчал, давая ей время пережить прошлую потерю.

Спросил:

– Как же тебя звать?

– Ефросиньей.

До Софийского собора дошли они молча. Стали рассматривать это грандиозное сооружение из камня, поражавшем несравненным благородством и завершенностью. И Святослав почувствовал, как его душу озаряет высокое чувство собственного достоинства и гордости, будто весь смысл его жизни был вложен в это вдохновенное изваяние из камня.

– Какая воздушная мощь, – прошептала Ефросинья…

Не спеша обошли они еще несколько храмов, а потом Святослав сказал:

– На все не хватит сил. Да и проголодался я основательно. Может, зайдем и перекусим?

Харчевни располагались на рынках и пристани. Обычно для простых людей еда готовилась прямо на кострах, поэтому в этих местах в воздухе всегда плавал аппетитный запах мяса, рыбы и различных специй. Но люди состоятельные предпочитали перекусить в специальных домах, где можно было расположиться за столом, где еду принесут в чистой посуде и вино с пивом поставят, если нужно. В одну из таких харчевен они и зашли.

Едва уселись за стол, как перед ними явился услужливый челядин. Святослав заказал шти, кашу пшенную с маслом и вина. Народу в харчевне было достаточно много, они ели, пили, разговаривали, трое в углу о чем-то громко спорили.

– Не помню, когда посещала подобное заведение, – тихо говорила Ефросинья. – Кажется, последний раз после рождения второго ребенка. Тогда муж купил мне ожерелье, это оказалось его последним подарком.

– А мне чаще всего приходится питаться всухомятку или приготовленным на кострах. Походы, один за другим военные походы, сражения, битвы…

– Когда только это закончится? – с тоской в голосе проговорила она. – Не половцы, так князья между собой начинают драться. И чего не могут успокоиться, чего делят?

– Земли распределить между собой им не под силу. Каждому кажется, что его обидели, обделили, ущемили.

– И тебя, князь, тоже обошли?

– Да нет. Как я сидел в Новгород-Северском княжестве в юности, так и до сих пор сижу.

– Верю. У тебя такой спокойный, незлобивый характер. Я это с первого взгляда увидела.

Челядин принес заказ, они принялись за еду. Ефросинья не отказалась выпить вина, щеки ее тотчас зарумянились, глаза заблестели.

– Давно не пила, – призналась она, низко склоняясь над чашкой. – Сразу в голову ударило.

– Значит, потом ум будет ясным, – успокоил он ее.

– Выходит, ты бражник знатный, коли заранее знаешь, что со мной будет?

– Приходится иногда. То княжеские пиры, то тризны по погибшим.

Разговор снова было вернулся к войнам, но обоим не хотелось его продолжать, поэтому обед завершили в молчании.

Солнце стояло высоко и жарило немилосердно, из-за Днепра задувал сухой горячий ветер. Вино путало мысли, а на душе Святослава было легко и приятно, как никогда. Какое-то необыкновенное веселье овладело им, хотелось совершить какую-нибудь глупость. Он с умилением глядел на ладный стан Ефросиньи, облаченный в темно-синее, под цвет глаз, платье из тончайшей ткани восточной работы, покачивающиеся бедра, и в голове его рождались мысли, каких не было со времен юности.

– Здесь рядом находится иконописная мастерская, – сказала она, старательно глядя себе под ноги. – Там работает знакомый мастер. Не хочешь заглянуть?

Ему было все равно, хоть в мастерскую, хоть еще куда, лишь бы она была рядом. И потому, не раздумывая, согласился.

Мастерская располагалась в деревянном доме. В небольшой комнате царил настоящий кавардак. На скамейках, стульях и столе лежали краски, кисти, растирочные камни, цветные порошки, тряпки, деревянные доски и еще что-то; часть помещения была отгорожена занавеской. Посреди этого беспорядка стоял чернявый человек лет сорока, лысый, с длинным носом, брезгливо оттянутыми губами и смотрел на них коричневыми выпуклыми глазами.

– Здравствуй, Илларион, – проговорила Ефросинья теплым голосом. – Принимай гостей. Прости, без предупреждения, но так вышло. Знакомься, это князь Святослав, в Киеве случайно.

Илларион коротко взглянул на Святослава, в его глазах мелькнул холодный огонек.

– Проходите. Усадить только некуда. Пристраивайтесь как-нибудь, не во дворец пришли.

– У него всегда беспорядок, – с улыбкой говорила Ефросинья, освобождая себе место на скамейке. – Все живописцы такие безалаберные. В каждой мастерской вечная неразбериха.

И вдруг Святослав почувствовал, что в помещении есть кто-то еще. Он оглянулся и увидел, как из угла на него устремлен пристальный взгляд. Он даже вздрогнул от неожиданности. А потом, приглядевшись, понял, что там стояла икона с изображением лика Христа. Он подошел поближе и стал рассматривать. Изможденное лицо было выписано как обычно, но глаза поражали своей жизненностью, правдоподобием, и Святослав не мог оторваться от них.

– Что, князь, понравилась моя икона? – раздался за спиной скрипучий голос Иллариона.

– Да, – искренне ответил Святослав. – Я бы ее приобрел.

– Невозможно. Она сделана на заказ.

– А мне можно заказать?

– Сначала давайте выпьем вина, а потом разговор поведем.

Он сдвинул предметы на столе да так, что ни один из них не упал, поставил кувшин, три кружки, горбушку черствого хлеба, пару соленых огурцов и пять медовых пряников. Они выпили, закусили. У Святослава сильно закружилась голова, он почувствовал, что сильно захмелел и, чтобы скрыть это, вернулся в угол и стал рассматривать икону.

Он услышал, что Илларион и Ефросинья прошли за занавеску, оттуда послышался их приглушенный разговор, он усиливался, наконец Святослав услышал, как живописец произнес:

– И чем же он тебе хорош? Князь, что ли?

– При чем тут князь? – раздраженно ответила Ефросинья. – Человек хороший.

– А я чем плох?

– Ты замечательный, Илларион. Только…

– Что – только?

– Да не о том ты, Илларион!

– О чем же надо?

– Тише! Нас могут услышать.

Они еще о чем-то поговорили, потом возвратились к столу. Святослав заметил, что оба были напряжены, насуплены.

Немного побыв, Святослав и Ефросинья распрощались и вышли из мастерской. Святослав чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому молчал. Ефросинья тоже не начинала разговора.

Внезапно она сказала:

– Вот так он и живет. Как исполнит заказ, у него дым коромыслом, гостей полон дом. А потом снова на хлеб и воду садится, как сейчас. Но одаренный на удивление.

– Я заметил. Он что, грек?

– Ты о внешности?

– Да, чернявый.

– Отец его грек. Тоже живописцем был. Приехал из Византии, да так и остался.

Они подошли к терему.

– Здесь я живу, это мои хоромы, – сказала она и испытующе посмотрела ему в лицо. Он понял ее призывной взгляд, следующий шаг надо было делать ему. Святослав некоторое время колебался. Несмотря ни на что, продолжал он любить свою супругу, половецкую княжну, дочь другого Аепы, названную при крещении Доминикой. Помнится, когда выбирали для нее христианское имя, он первым высказался за то, чтобы так ее назвали; ему казалось, что она будет домовитой хозяйкой, любящей матерью, послушной супругой. Иначе было нельзя, нося такое имя – Доминика! А получилось все как раз наоборот. Из девочки превратилась она в высокую статную красавицу, затмив своими прелестями других женщин; кроме нее, он, Святослав, не смел и думать о ком-либо. Но чем взрослее и краше становилась она, тем надменнее и высокомернее относилась к нему. Не помогали ни уговоры, ни увещевания, ни ласки. Ко всему прочему стал замечать он, что на пирах и веселиях, сначала таясь, а потом все более открыто стала заигрывать она с другими мужчинами. Иногда во время застолья исчезала, а затем возвращалась с какой-то блудливой улыбкой на губах и неестественным блеском в глазах. Он обо всем догадывался, возвратясь домой, наедине корил ее:

– Что делаешь, а? Почему ты меня позоришь при всем честном народе, а?

– Заакал, шут гороховый! – с вызовом отвечала она. – Ты лучше власть употреби, побей меня как следует! Ну что встал, как пень? Вот плетка, отхлещи как следует непутевую твою жену!

Но у него рука на нее не поднималась. Он даже представить себе не мог, чтобы сделать больно женщине, тем более такому обожаемому существу, каким была Доминика.

– Ты даже на это не способен! – презрительно кидала она ему в лицо. – Скажи, а на что-нибудь вообще ты способен?

«А правда, способен ли я на смелые решения в любви? – спросил он себя, стоя перед Ефросиньей. – Меня топчут ногами, а я терплю. Разве можно вынести такое?»

И он сказал:

– Пригласи в гости. Хочу посмотреть, как живешь.

– Высоким гостям всегда рады, – ответила она. – Проходи, князь, будь как дома.

Через три дня, прощаясь, он сказал ей:

– Как приеду в Новгород-Северский, сразу стану разводиться со своей женой. Уставы князей разрешают развод при неверности супруги. Меня ничто не остановит. Жди моего приезда в Киев, я тогда буду свободным человеком, и мы соединим свои судьбы.

Дворец встретил его шумом и гамом. Приехали половцы, родственники жены, расползлись по многочисленным помещениям, разнесли вонь степных кочевий. Святослав жал им руки, обнимался, старался быть радушным и приветливым, а сам едва сдерживал копившееся раздражение от громких разговоров, от того, как за едой гости чавкают и вытирают о свои штаны жирные ладони, как будто не дадены им рушники.

Доминика ходила радостной и счастливой, как всегда при приезде родни. Она уже была пьяна и встретила Святослава наигранно-весело, при всех показательно поцеловала в губы, усадила рядом и налила чару вина:

– Выпей, супруг, за дорогих гостей!

Святослав пил мало и вскоре ушел в свою горницу отдохнуть с дороги. После всего происшедшего в голове было пусто, не хотелось ни о чем думать. Но он чувствовал, что продолжает любить свою жену, что Ефросинья отошла куда-то в сторону, и было стыдно и совестно перед ней, но он был однолюб и ничего с этим не мог поделать. Помаявшись, он незаметно для себя уснул.

Проснулся, когда солнце садилось за крыши домов. «Нельзя спать перед заходом солнца, – вспомнил он слышанный в детстве совет матери. – Голова болеть будет». И действительно, голова была как чугунная. Впрочем, может, с дороги да от выпитого, хотя и выпил он всего лишь чарочку. Пойти к Доминике, может, у нее какой настой от головной боли есть?

Он подошел к ее светлице и открыл дверь. То, что представилось, потрясло его. На кровати сидела его жена и молодой половец, и они целовались. Он увидел ее обнаженное тело, наполненные страстью глаза, растрепанные волосы… Особенно его поразило то, что Доминика не испугалась при его появлении, а лишь чуточку отстранилась от любовника и сказала капризно:

– Вечно ты не вовремя…

Он круто повернулся и вышел не помня себя, ворвался в свою горницу, упал плашмя на кровать. Сколько раз намекали, что жена неверна ему, и вот теперь он увидел собственными глазами. Какая низость! Какой позор!.. То, что три дня пробыл с Ефросиньей, он забыл, ему виделась только картина измены Доминики с половцем. Нет, дальше терпеть больше нельзя, решил он про себя. Надо рвать с ней все отношения окончательно. Иначе каким он мужчиной будет, если станет колебаться? А самому ему в это время хотелось, чтобы ничего не менять, чтобы все осталось по-прежнему, чтобы рядом с ним была она, его любимая супруга, его Доминика…

В дверях послышался шорох, отстраненный голос жены спросил:

– Ну и что ты будешь делать теперь?

Он – в подушку:

– Уйду. Насовсем уйду от тебя…

– Никуда ты не денешься, – издевательским тоном произнесла она. – Ты не способен. Ни на что ты не способен, кроме войны. Вот этим и занимайся, а другим жить не мешай.

«Другим» – это ей, понял он. Он не должен ей мешать путаться с другими мужиками. И это она ему говорит открыто, как само собой разумеющееся! И ему вдруг захотелось сказать ей что-то обидное, задеть и унизить. Тут он вспомнил про Ефросинью и проговорил с торжеством в голосе:

– А я тоже тебе был неверен!

В ответ она рассмеялась, презрительно, дерзко:

– Врешь! Выдумал, чтобы сделать мне больно, отомстить. Никакой другой женщины у тебя нет. Да и никогда не будет!

– А вот и есть! А вот и есть! – упрямо твердил он.

– Ты и соврать-то не умеешь, – вздохнула она притворно, будто жалея его, и это было ему особенно обидно и досадно. Тогда он вынул из кармана платочек, который подарила на прощание Ефросинья, и, протягивая его жене, настойчиво проговорил:

– Вот убедись, даже запах ее остался.

Она поднесла платочек к лицу, понюхала, потом еще раз взглянула на него, и уже зло, с ненавистью:

– Выходит, ты только прикидываешься святошей! А в тихом омуте черти водятся! Да еще меня смеешь обвинять! Ну, этого я тебе никогда не прощу!

Доминика заперлась в своей светлице и, как ни пытался Святослав войти к ней, она его не пустила. А рано утром, когда он спал, она уехала из Новгорода-Северского вместе с половцами.

Без нее дворец будто опустел. Как неприкаянный ходил он по нему, казнил себя за то, что проговорился про Ефросинью, жалел, что связался с этой женщиной в Киеве, что все сломал в своей жизни, сам того не желая. Если бы можно было вернуть прошлое, пусть с короткими и зыбкими радостями, но наполненное любовью к Доминике, он бы согласился на это не колеблясь… И вдруг вспомнил, как однажды, еще пятнадцатилетним юношей, когда он возвращался с охоты и только что выехал из леса, с холма увидел город, притулившийся возле широкой Десны, воды которой блестели в лучах полуденного солнца, разброс домов в кущах садовых деревьев и княжеский дворец среди них. И его грудь внезапно наполнилась теплом и светом: там, в этом дворце, в одной из светлиц живет его Доминика, чудесное существо, которое дарит ему радость. Именно в этот день он впервые почувствовал любовь к ней, и эта любовь жила с ним до сегодняшнего дня. И он хотел бы жить с ней до конца дней своих!

В июле 1146 года Святослав приехал в Киев, прошел мимо терема Ефросиньи, но так и не решился заглянуть к ней. Всеволода Ольговича застал совсем плохим. Тот полулежал в кровати, обложенный большими подушками. Толстое брюхо его спало, рачьи глаза, когда-то страшные для всех, потухли. Новгород-Северского князя приветствовал он слабой улыбкой и, недолго поговорив, отпустил.

Святославу тяжело было оставаться в великокняжеском дворце, и он ушел в свой дом, расположенный в военном посаде Пасынча Беседа. Ключник Матвей, поставленный им на эту должность, был верным и надежным человеком, сообщавшим ему самые последние новости столицы. Вот и сейчас, сильно шепелявя (в юности в драке ему выбили передние зубы), он говорил взволнованно и с придыханием:

– Тревожно, батюшка, нынче в Киеве. Слухи нехорошие ходят. Люди сходятся группами и переговариваются. Все это сильно напоминает события тридцатилетней давности, когда киевляне восстали против вокняжения черниговских князей и настояли на приглашении Владимира Мономаха.

– И чем же сегодня недовольны киевляне? – спросил Святослав, отодвигая недоеденную кашу с молоком и принимаясь за жареное мясо.

– Большие обиды на великого князя Всеволода Ольговича высказывают. Приблизил он в последние годы тиунов Ратшу и Тудора, передал им управление в Киеве и Вышгороде, а те давай чинить насилия и грабежи. «Ратша погубил Киев, а Тудор Вышгород», – вот как рассуждают в народе.

– Что еще говорят в народе? Или этим недовольство горожан и заканчивается?

– Кабы так… Но только боюсь я тебе пересказывать иные слова…

– А ты не бойся. Неужто я в твоей верности усомнюсь, если правду скажешь?

– Не любят вас, черниговских князей, киевляне. Испокон веков так повелось, что на вас смотрят здесь как на чужаков…

Святослав это знал. И отца его в 1113 году по этой причине не пустили на престол, а предпочли переяславского князя Мономаха, хотя по старшинству ему надо было быть великим князем; и сам он, Святослав, приезжая в столицу, чувствовал на своей спине недружелюбные взгляды. Из-за чего шла такая вражда, никто не знал и не пытался вникнуть, но она была и выливалась в самые различные формы.

– Братец твой Всеволод Ольгович заставил киевлян крест целовать Игорю, – продолжал между тем ключник. – Люди шли под принуждением и присягу давали неискренне. Разве не нагляделись они на твоего брата Игоря, что он на одном месте долго усидеть не может, из одной войны в другую бросается, из битв и сражений не вылезает? Это он был всего-навсего князем маленького княжества, а сколько походов совершил! Но коли станет великим князем Руси да получит в руки все русское войско, на какие страны тогда замахнется? А ведь народ понимает, что головы класть придется ему, а не князьям.

– Князья тоже погибают.

– И такое бывает. Только…

– Ну ладно, ладно, разболтался! Поумерь пыл. Все выложил?

– Не все, князь. Но раз ты так считаешь…

– Считаю не считаю, а ты договаривай. Чего еще припас?

– Унизил великий князь киевлян, как есть унизил! – решительным голосом проговорил Матвей. – Обычай наш растоптал, превратил нас всех в задницу!

Задницей (с ударением на «и») в Древней Руси называли движимое и недвижимое имущество, которое передавалось по наследству, и Святослав сразу уловил мысль Матвея, что он этим хотел сказать.

– Не надо было Всеволоду указывать на своего наследника? – спросил он.

– Конечно! Ведь даже великий Владимир Мономах заключал с киевлянами договор, когда восходил на престол. Времена переменились, а твой брат понять этого не хочет. К голосу вече надо прислушиваться ныне, большую силу оно заимело…

30 июля 1146 года князь Всеволод Ольгович скончался. После похорон, усталый и разбитый, Святослав прилег отдохнуть, как его поднял ключник Матвей:

– Беда, князь! Киевляне собрались на площади, говорят непотребные слова, требуют тебя на вече!

– А что Игорь? Он же великий князь!

– Игоря хулят последними словами и не хотят разговаривать! Поспешай, князь, а то как бы беды не было…

Подходя к Софийской площади, издали он услышал гул многих голосов. Народу – не протолкнуться. Но его сразу узнали, расступались, освобождая дорогу. Легко взбежав на помост, оглядел людей и тотчас понял, что возбуждение толпы достигло высшей точки, еще немного – и пойдут громить, не щадя никого и ничего.

Святослав поднял руку, гул понемногу стих. Тогда он обратился к стоявшему рядом с ним старейшему воеводе Ивану Войтишичу, служившему еще Владимиру Мономаху:

– Объясни, боярин, чем так недоволен народ?

Войтишич поморгал старческими подслеповатыми глазками, ладонью разгладил длинную бороду, ответил скрипучим голосом:

– А тем возмущен народ киевский, что с ним перестали считаться. Мы не задница, чтобы передавать по наследству. Мы еще чего-то стоим! Так я говорю, киевляне?

– Верна-а-а! – взревела толпа.

– Не нужен нам Игорь, назначенный без нашего согласия!

– А кто же вам нужен? А кого бы вы хотели в великие князья? – тотчас спросил Святослав.

И тут произошла заминка. Стало быть, не было согласия в этом вопросе, не сумели договориться между собой горожане.

Молчание затягивалось. Видно было Святославу, как люди переговаривались между собой, кто-то что-то пытался выкрикнуть, толпа стала все больше и больше волноваться. И в этот момент Иван Войтишич вдруг обратился к Святославу:

– А будь ты великим князем! Я тебя знаю и доверяю. Честный и справедливый ты человек, Святослав. Правду я говорю, киевляне?

И тут толпу прорвало. Со всех сторон стали раздаваться крики:

– Любо!

– Святослава на престол!

– Святослава!

Когда шум стих и все взоры обратились на него, князь поклонился народу и ответил:

– Благодарю, народ киевский, за доверие. Только не могу я принять предложение ваше. Не по закону оно. Мой брат старше меня, вот ему и надлежит занять киевский престол.

И тогда толпа вновь взорвалась криками:

– Долой!

– Не жела-а-ем!

– Святослава-а-а!

К Святославу подошел Иван Войтишич, проговорил встревоженно:

– Что будем делать, князь? Народ может взбунтоваться. Коли возьмется за оружие, много бед натворит.

– Не могу я против старшего брата пойти, – твердо ответил Святослав.

– Ну как знаешь. Только я за последствия не отвечаю!

И Войтишич отошел в сторону.

И тогда на помост выскочил тысяцкий Улеб. Выкрикнул:

– Это славно, что Святослав уважает обычаи Руси! Почет и низкий поклон ему за это! Пусть будет великим князем Игорь! Но только рядом с ним поставим и Святослава! Пусть правят оба брата! У нас больше доверия будет к великокняжеской власти!

Сначала толпа притихла, как видно, размышляя над словами Улеба. Но вот то там, то здесь послышались выкрики:

– Любо!

– Пусть правят двое!

– Игоря! Святослава!

Улеб поклонился Святославу:

– Правь, Святослав, землей Русской вместе с братом Игорем. А сейчас руководи вече, полное право у тебя.

Святослав откашлялся, подошел к краю помоста, спросил:

– Ну что, народ киевский, расходиться будем или еще какие дела есть?

Стоявший недалеко боярин Лазарь Саковский выкрикнул зычно:

– Ратшу и Тудора выдашь нам? Народ хочет разобраться с ними!

Толпа вновь взорвалась криками. Что кричали, не поймешь, только видно было, что все поддерживали слова Саковского. Святослав посмотрел на Ивана Войтишича: дескать, что делать? Тот махнул рукой и отвернулся: поступай, как вече требует. И Святослав сказал:

– Много обид и несправедливостей принесли народу киевскому и вышгородскому Ратша и Тудор. Поступайте с ними по вашему разумению!

И тогда толпа сдвинулась и пошла в направлении Зборичева Взвоза; Святослав знал, что там проживает Ратша, значит, будут громить его имение. Наверно, кто-то уже вознамерился отправиться и в расположенный недалеко от Киева Вышгород, чтобы свести счеты с Тудором. Что ж, путь накажут двоих, но в столице удастся избежать мятежа, когда пострадают десятки и сотни человек. Тут он бессилен что-либо исправить.

Святослав решил поговорить с братом. В великокняжеском дворце шмыгала испуганная челядь. Игорь заперся в своей горнице, на стук открыл засов, спросил придушенным шепотом:

– Ну как там, на вече?

Были они с ним погодки, во всех играх и проказах участвовали вместе. Был Игорь до отчаянности смелым и находчивым. Но удивляли в нем какие-то крайности. Он мог кинуться в гущу драки, биться до последнего, не жалея себя. Но иногда вдруг, потерпев поражение, он отказывался от игр, убегал и прятался ото всех и только после некоторого времени возвращался к друзьям-приятелям. Мальчишки по осени любили лазить по чужим садам и огородам, «огородничать», как это называли. Не потому что своих не было; в княжеском саду, раскинувшемся вдоль реки Десны, кусты вишни и сливы были усыпаны плодами, а от яблок прогибались ветки… Но чужие были вкуснее! Лихачеством, даже чуть ли не геройством считалось ночной темнотой перелезть через забор, прокрасться к грядкам с огурцами и набрать их за пазуху или на ощупь нарвать яблок, слив или груш. Крадешь, а внутри все трепещет от страха: вдруг из-за угла налетит на тебя с дубиной хозяин, сторожащий свое добро, или собака вдруг сорвется с цепи и раздерет тебе штаны вместе с ягодицами. И какое удовольствие раздарить добычу девчонкам, которые с восторгом смотрят на тебя как на героя!.. Во всех этих набегах на чужое добро участвовал и Игорь. Только иногда вдруг, когда все поедали приобретенное, он отходил в сторонку, становился на колени и начинал молиться, прося у Господа прощения за прегрешение…

Вот и теперь, этот по-настоящему храбрый и безрассудно смелый человек, был не на шутку напуган. Святослав постарался его успокоить:

– Разошлись. Сейчас, наверно, громят терема Ратши и Тудора. Так что мятежа, кажется, удалось избежать.

– Думаешь, этим все и закончится?

– Надеюсь.

Потом, помолчав, добавил:

– Только рано тебе радоваться. Вече решило, что княжить будем вдвоем – ты и я.

– Это как?

– А как хочешь, так и понимай.

Игорь надолго задумался. Святослав прошел к окну, открыл его. Пахнуло прохладным воздухом, видно, будет дождь. Тоже неплохо. Вторую неделю стояла жара, земля требовала влаги. Лишь бы не с ураганами и градом пришли копящиеся где-то за краем неба грозовые тучи…

– Ну и к чему привели тебя твои размышления? – шутливо спросил он, чтобы как-то разрядить и сгладить тяжелую обстановку в гриднице.

Игорь порывисто встал, шагнул к нему, взял за плечи.

– Будем править вместе. Мы – братья, всегда в согласии жили. Не нарушим его и впредь! Я – старший, мое слово первое, но обещаю прислушиваться к твоим советам.

– Согласен, брат. Знаешь мой уживчивый характер. Так что сговоримся.

Расчувствовавшись, они обнялись и прижались щеками друг к другу. Потом уселись на скамейке, плечом к плечу, стали обсуждать дела.

– Надо пресекать крамольные разговоры, – говорил Игорь. – Ловить смутьянов и сажать в поруб, а то и в Днепр головой!

– Ты думаешь, будут такие? Ведь вече проголосовало за нас, считай, единогласно.

– Вече – вечем! А как были у нас, Ольговичей, недруги, так они и остались. Я тебе сразу назову несколько бояр, которые к нам враждебны. Прежде всего это Иван Войтишич, верный пес мономашичей…

– Но он как раз и упрашивал меня стать великим князем! Я думаю, он станет нашей главной опорой во власти.

– Э, как был ты доверчивым простофилей, так им и остался! Ты еще скажи, что тысяцкий Улеб или Иван Саковский готовы положить головы за нас с тобой!

– Конечно! Они тоже ратовали за наше избрание, толпу уговаривали…

– Правильно! Увещевали! Чтобы народ не бунтовал! Потому что в случае мятежа и их имения будут разорены и сожжены! Ты думаешь, они этого не понимают? Еще как!.. И теперь, когда все успокоилось, снова примутся за свое, начнут пускать разные слухи про нас с тобой, настраивать чернь против нашего правления…

– Так схватить их и посадить в поруб! Чего с ними нянчиться?

– Попробуй схвати! Знаешь сколько у них сторонников в Киеве и по стране? А сколько вооруженных воинов стоят наготове? Только попытайся тронуть, бед не оберешься. За них поднимутся стар и млад, потому что на Руси всегда, кем бы они ни были, страдальцы вызывают сочувствие в народе.

Игорь оказался прав. Уже через несколько дней послухи стали доносить, что Иван Войтишич, тысяцкий Улеб и боярин Иван Саковский через своих людей мутят народ, призывают чернь к неповиновению великим князьям. Таких горлопанов ловили, пороли плетями, но разве всех поймаешь?

А тут пришло еще более страшное известие; многие киевские бояре, среди них Иван Войтишич, Улеб и Иван Саковский, направили гонца к переяславскому князю Изяславу Мстиславичу, приглашая его на великокняжеский престол.

– Надо поднимать черниговских князей, – сказал Игорь, когда они остались одни. – Нам одним с тобой с мономашичами не справиться. По слухам, Изяслава готовы поддержать жители Белгорода и Василева, а также «черные клобуки».

«Черными клобуками» русы называли кочевников торков, берендеев и печенегов, расселенных по пограничью; эти племена питали смертельную ненависть к половцам и мужественно защищали от них Русские земли. Теперь они перекинулись на сторону переяславского князя.

– Но это – война? – ужаснулся Святослав.

– Может, до сражения не дойдет, – успокоил его Игорь. – Соберем большое войско, заставим Изяслава вернуться в Переславль.

Но черниговцы помощи не прислали. Изяслав между тем со своей дружиной переправился через Днепр и двинулся на Киев. К нему примкнули многочисленные орды «черных клобуков» и жители по реке Рось, закаленные воины пограничья; из Киева тайно вышли вооруженные отряды и соединились с переяславским князем.

– Хорошо, что предатели заранее открылись, – сказал на этот счет Игорь. – А то могли в спину ударить. Но у нас и так сил достаточно, чтобы проучить этого выскочку!

13 августа 1146 года Игорь и Святослав вывели свои войска и выстроили у киевской крепости. В центре Игорь поставил свою дружину, на правом крыле – дружину Святослава, а левое крыло заняло киевское войско, которое возглавили Иван Войтишич и тысяцкий Улеб. У великих князей сил оказалось меньше, чем у Изяслава, но Игорь решился первым начать бой. Он подскакал к Ивану Войтишичу и, указывая рукой в сторону противника, прокричал:

– Я сейчас ударю по черным клобукам, разгоню эту беспорядочную орду, а потом навалюсь на дружину Изяслава. Подсоби, воевода, отсеки киевлян. Там ремесленники и торговцы, в руках меч как следует держать не могут, забот тебе много не доставят!

– Не сомневайся, великий князь, – степенно проговорил воевода. – Исполню как приказано.

На всем скаку Игорь развернул своего коня перед строем своей дружины и, высоко подняв меч, призвал:

– Мои славные воины, вперед!

Он не стал оглядываться назад, слышал, как, набирая бег, мощно двигалась за ним тяжеловооруженная конница; удар сплоченной бронированной массы всадников был страшным. Степняки смешались и повернули вспять. Игорь улучил момент в жарком бое, оглянулся на войско Ивана Войтишича: как он там, пошел ли в наступление? То, что увидел, повергло его в ужас: воевода перестроил своих воинов и двинул ему в спину. «Предательство!» – мелькнуло у него в голове, и он, уже ничего не соображая, стал выбираться из тесноты сражавшихся бойцов, чтобы найти себе спасительный путь для бегства…

Ему удалось прорваться в какой-то лес, но конь его провалился в болото. Вокруг никого не было. Больной ногами, он не мог двигаться и четыре дня просидел в вонючей жиже, пока на него случайно не наткнулись воины Изяслава; они привели его к своему князю. Тот не стал разговаривать со своим недавним соперником, а повелел заковать его в железо и отправить в Переяславль, где он и был посажен в поруб – темницу без окон и дверей – монастыря Святого Иоанна.

Четырехдневное пребывание в холодном болоте обернулось для Игоря тяжелой болезнью. Князь так сильно разболелся, что не чаялся выйти из темницы живым. Он взмолился к князю Изяславу Мстиславичу, чтобы тот позволил ему принять перед смертью монашеский постриг. «Брате, – передает его слова летописец, – се болен есми велми, а прошю у тебе пострижения. Была бо ми мысль на пострижение еще в княженьи своем; ныне же у нужи сеи болен есмь велми, и не чаю себе живота».

Изяслав дал согласие. В Переяславль прибыли посланцы великого князя и повелели разломать верх темницы. Только таким способом узника смогли вытащить наружу. 5 января 1147 года в Переяславле Игорь Ольгович был пострижен в монахи. Принятие монашеского пострига воспринималось в те времена в буквальном смысле как смерть для всего остального мира. Игорь терял статус князя, переставал быть претендентом на какой-либо стол (не только киевский, но и любой другой). Таким образом, он превратился в совершенно безобидного человека для Изяслава Мстиславича, но тот перевез его в Киев и продолжал держать под строгой охраной, на положении пленника.

Святославу же удалось перебраться через Днепр и вернуться в родной Новгород-Северский. Узнав о судьбе брата, он решил вызволить его из неволи. Но кто ему поможет? Черниговские князья предали и переметнулись на сторону Изяслава Мстиславича, половцы, не желая ссориться с Киевом, отделывались одними обещаниями. И тогда взоры его обратились на север, в Суздальскую землю, к Юрию Долгорукому.

В восьмилетнее пребывание Юрия Долгорукого в Суздальской земле начинается его знаменитое градостроительство. Оно было неслучайно. Набеги булгар, вторжение новгородцев в 1135 году, а также военная угроза со стороны Киева заставляли задуматься об обороне края. И вот постепенно, год от года, он закладывает одну крепость за другой, создавая оборонительные линии на пути возможного движения неприятельских войск. В течение всего своего правления князь достраивал заложенные им города, расширял их, вместо частоколов возводил мощные укрепления, населял ремесленниками, торговцами и пришлыми людьми, в больших количествах хлынувших с разоряемого половецкими набегами и междоусобными войнами степного юга. Постепенно новые города становятся крупными экономическими центрами края, оживленными торговыми узлами, в них возводятся храмы, возникают монастыри, являвшимися тогда сосредоточием письменности и культуры.

Самым опасным было западное направление. Здесь Юрий Долгорукий возвел две линии обороны. Новгородские войска обычно шли на Суздальскую землю по Волге и ее притокам – сначала по Тверце, потом непосредственно по Волге и Яхроме. Затем они спускались на юг и добирались до главной жизненной артерии всего края – до реки Клязьмы, «столбовой дороги» в глубь Суздальской земли. Примерно тем же путем шли и другие неприятельские силы с запада. И вот при повороте Яхромы на юг, приблизительно в тридцати верстах от верховья, путь теперь был закрыт. Здесь вырос Дмитров, крепость на Яхроме. Оборонительную линию на юге замыкала Москва, а на севере – Кснятин на Волге и Микулин на реке Шоше. Эти новые крепости вместе с прежними представляли серьезное препятствие на пути к Суздалю.

Вторую линию обороны составляли крепости: Ростов и основанные Юрием Переяславль-Залесский и Юрьев-Польский. Они прикрывали ближайшие подступы к столице. Особенно важным был Переяславль, так названный в честь южного Переяславля. Он был расположен на берегу озера Клешено и у сближения трех рек: Большой Нерли, впадающей в Волгу, Киржача и Малой Нерли, впадающих в Клязьму. Вся эта водная сеть была связана волоками и представляла собой важные пути Суздальской земли.

На востоке князем был заложен Городец Радилов, возвысившийся над Волгой. Эта крепость соединила воедино оборонительную линию по Волге и Оке и закрыла пути набегов для камских булгар.

Защищенная от набегов врагов, Суздальская земля от десятилетия к десятилетию крепла и возвышалась экономически, к ней стекались обездоленные люди с южных окраин Руси, и со времен Юрия Долгорукого наметилось перемещение центра тяжести русской государственности из Поднепровья на северо-восток.

Ведя большое градостроительство и занимаясь другими важными делами, Юрий не прекращал внимательно следить за событиями на юге. И вот он получает записку от Святослава Ольговича: «Брата моего Всеволода Бог взял, Игоря Изяслав захватил. Иди в Русскую землю, в Киев! Помилосердствуй! Вызволи брата, а я буду тебе, надеясь на Бога и силу животворящего креста, помощником».

Прочитав послание, Юрий тотчас вспомнил своего троюродного брата, вместе с которым ездил в Степь сватать половецких княжон. Как это давно было! С тех пор они не виделись ни разу. Каким он стал, сильно ли изменился этот бывший стеснительный и мягкий характером юноша? Он зовет на войну, а это не какое-нибудь сватовство, пир и гуляние; там убийство, смерть, там важны мужество и самоотверженность, верность заключенным союзам и просто крепкая мужская дружба. Способен ли этот человек с добрыми глазами, обрамленными по-девичьи загнутыми ресницами, на это? Можно ли ему доверять? Ведь в случае ошибки пострадает не только и не столько он, князь Юрий, а может подвергнуться разорению вся Суздальская земля.

Он вызвал к себе Ивана Симоновича.

– Помнишь Переяславль, когда после свадьбы дрались против посадских?

– Как же! Такое не забывается. Крепко мы им тогда всыпали!

– А черниговского княжича Святослава не забыл?

– Тоже помню. Он как раз рядом со мной бился.

– Ну и как – храбро бился или труса праздновал?

– Нет, не из боязливых. С виду такой мямля, прямо девочка, а как лицом к лицу с посадскими сошлись, попер вперед, не остановишь! А к чему ты это спрашиваешь?

– Да вот записочку от него получил. Брата его великий князь Изяслав в темнице держит, а он его хочет освободить. Помощи просит. Как ты на это?

– Я бы рискнул. В случае успеха мы такого сильного союзника получаем!

– Я тоже к этому склонялся… Что ж, начнем готовиться к походу на юг.

Весть о сборе войска в Суздальской земле дошла до Киева. Изяслав не стал ждать вторжения и нанес упреждающий удар: по его наущению Рязанский и Муромский князья напали на владения Юрия. Пришлось основные силы бросить совсем в другом направлении, а на помощь Святославу был отправлен сын Иван с дружинниками. Святослав был чрезвычайно обрадован приходу суздальских войск, встретил князя со всевозможными почестями и торжественно объявил о передаче Ивану Курска с прилегающими землями.

16 января 1147 года объединенное войско Святослава и Ивана возле города Карачева встретило силы великого князя Изяслава, которые вел князь Изяслав Давыдович, двоюродный брат Святослава. Это был один из тех черниговских князей, которые предали его, Святослава, и переметнулись на сторону Киева. На путь воинских подвигов его толкнула обычная жадность – желание поживиться богатством своего двоюродного брата. «Пусти меня на него, – убеждал он великого князя. – Убежит он от меня, его жену и детей отниму и имение его отберу».

Молодой и неопытный, он в самом начале сражения неумело бросил в наступление конницу берендеев. Степняки засыпали противника тучей стрел, но Святослав предугадал замысел Изяслава и ударил бронированной дружиной в бок легковооруженным всадникам. Те смешались и побежали, в панике наскочили на киевскую пехоту, смяли и расстроили ее ряды. Тогда Святослав двинул свои полки вперед. По сути, это было не сражение, а избиение дезорганизованного неприятеля. Святослав не стал преследовать поверженные войска Изяслава (это же были в основном русы!), но победу отметил с показной пышностью.

Однако силы великого князя нависали над Новгород-Северским и Суздальским княжествами со стороны Смоленска и Новгорода. На исходе зимы и в начале весны 1147 года, пока еще не сошел снег и не началась весенняя распутица, Юрий вторгся со своим войском в Новгородскую волость и захватил Новый Торг и Помостье (земли по реке Мсте). Одновременно Святослав развернул военные действия в Смоленской земле. Ему тоже сопутствовала удача. Он повоевал верховья Протвы, причем захватил в плен и вывел проживавшее там балтийское племя голядь.

Воодушевленный успехом, Юрий пригласил своего союзника в Москву. «И прислав Гюрги, рече: «Приди ко мне, брате, в Москов». Это и есть та историческая фраза, в которой впервые упоминается Москва в русских летописях.

Святослав тогда находился в городке Лобынске, при устье Протвы, левого притока Оки. Сначала он направил в Москву своего сына Олега со свитой, тот привез Юрию подарки, в том числе «пардуса», по-видимому, высокоценную шкуру барса.

На следующий день, 4 апреля 1147 года, в пятницу, в канун праздника Похвалы Святой Богородицы, в Москву приехал Святослав Ольгович. Встреча была радостной. Юрий некоторое время восхищенно смотрел в лицо Святославу, потом проговорил:

– Ну что, побили мы ворогов наших?

– Побили, князь. Крепко побили.

– А как они бахвалились! Изяслав полководцем великим считал себя! Щенок… Где ему против меня!

– Посмотрел бы, князь, как смоляне бежали от меня. Любо-дорого вспомнить!

– Отметим нашу победу за столом. Славный пир закатим!

Через день Юрий устроил обед в честь прибывших. «Повеле Гюрги устроити обед силен, и створи честь велику им, и да Святославу дары многы с любовию, и сынове его Олгови, и Володимиру Святославичю, и муже Святославе учреди, и тако отпусти их».

Весной 1147 года, дождавшись установления путей и получив подкрепление от Юрия Долгорукого, Святослав Ольгович начал наступление на черниговских князей. Терпя поражения, черниговские князья пошли на переговоры со Святославом. Под Спашью был заключен мир, по которому Святославу Ольговичу были возвращены все его владения. Более того, черниговские князья решили заманить великого князя киевского в ловушку и расправиться с ним.

Весть об их измене породило сильное волнение в Киеве. Распространился слух, будто кто-то в угоду изменникам-черниговцам хочет свергнуть Изяслава Мстиславича, вызволить из неволи Игоря и посадить его на престол. Вспомнили, что нечто подобное случилось в 1068 году, когда толпа освободила томившегося в порубе полоцкого князя Всеслава; Всеслав разжигал феодальную смуту, за что и был захвачен киевскими дружинниками. Тогда это привело к большим бедам для киевлян. Пользуясь смутой в стране, совершили набег половцы, жгли селения, грабили и уводили пленных. Свергнутый народом князь Изяслав бежал в Польшу и вернулся с большим войском, похватал и казнил зачинщиков смуты, а заодно с ними пострадали многие невинные люди. Неужели и сегодня это повторится? Нельзя этого допустить!

19 сентября 1147 года киевляне «от мала до велика» собрались на площади у Святой Софии, где обычно проводилось вече. Площадь не вместила всех желающих, толпы людей заполонили прилегающие улицы.

Великий князь был в это время в черниговских землях, а вместо себя оставил пятнадцатилетнего брата Владимира. Юный князь взбежал на помост, оглядел толпу. Перед ним волновалось людское море, возбужденное, яростное. Он подошел к посаднику Василию, спросил:

– Не пора ли открывать вече?

– Какое же это вече? – встревоженно ответил посадник. – На вече приходят одни мужчины. А тут набежали и мужчины, и женщины, и дети. Собрался без малого весь город. Беды бы не натворили!

– Какая беда! – беспечно вымолвил Владимир. – Передадут посланцы от моего брата просьбу о присылке войска, все и разойдутся.

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – озабоченно проговорил посадник и направился к краю помоста, чтобы утишить толпу и начать разговор.

Но народ долго не успокаивался. Гул волнами перекатывался из одного края площади в другой, пока наконец не затих в отдаленном уголке.

– Господа киевляне! – громко выкрикнул посадник. – Прибыли от великого князя нашего Изяслава Мстиславича гонцы с просьбой о помощи. Выслушайте внимательно и ответ дайте достойный!

Стоявший в сторонке боярин Михаил, долговязый, долгобородый, степенно прошел на средину помоста, развернул свиток и стал читать, медленно и внятно:

– Пойдите со мной к Чернигову на князей Ольговичей, доспевайте от мала и до велика. Кто имеет коня, тот на конях, а кто не имеет, тот в лодьях. Потому что они хотят не только меня убить, но и вас искоренить!

Толпа охнула, взревела, взвыла. На помост выскочил худенький мужичишка, потрясая кулачком, стал выкрикивать истошно:

– Идем мы все как один по зову великого князя! И не только сами, но и с детьми, коли он захочет!

И, поддержанный одобрительным гулом, продолжал:

– Но только сначала надо расправиться с теми врагами, которые сидят в Киеве и норовят ударить нам ножом в спину! Перво-наперво это Игорь, который ныне не в порубе, а пребывает в Федоровском монастыре. Убьем его, а потом спокойно пойдем к своему князю! Кончаем его сейчас же, кияне!

Видя такой неожиданный оборот дела, встрепенулся князь Владимир, оттолкнул мужичишку и закричал ломким еще голоском:

– Не поддавайтесь на злые уговоры, господа кияне! Не замышляет ничего плохого Игорь против моего брата, я это доподлинно знаю! Ушел он от мирских дел и только с Господом Богом общается!

– Неправда! Ворог он наш! Убить его! – гремела толпа.

Тогда шагнул вперед тысяцкий Лазарь, пригрозил:

– Это вы что же, кияне, вознамерились мятеж устроить? Тогда я дружину княжескую призову, ополчение народное подниму, но порядок нарушить не позволю!

Его поддержал второй тысяцкий, Рагуила Добрынич:

– Смутьянов переловим и накажем! Плетками спины исполосуем, штрафы разорительные наложим!

Им в ответ – поднятые в угрозах кулаки, свист, улюлюканье. Видя такое, выступил киевский митрополит Климент Смолятич. Потрясая посохом, он стал взывать:

– Побойтесь Бога, кияне! Божья кара ждет каждого, кто поднимет руку на безоружного!

Но его уже не слушали. Толпа сдвинулась, закачалась и стала вытекать в прилегающие к площади улицы.

«Упредить! Спасти Игоря!» – мелькнуло в голове князя Владимира.

Он живо спрыгнул с помоста, подбежал к своему коню, легко вскочил в седло и стал объезжать собор Святой Софии, чтобы окольными улицами опередить народ и первым примчаться к монастырю Святого Федора. Он направлял коня между людьми, кого-то стегнул плетью, кого-то толкнул конем, но никак не мог выехать на простор.

Когда ему наконец все же удалось пробиться к монастырским воротам, увидел, что опоздал. Толпа выволокла Игоря из церкви, где он стоял на обедне, и стала срывать с него монашескую мантию, свитку, а потом нагого потащила к монастырским воротам.

– Убейте! Убейте его! – рвались из разъятых глоток яростные крики.

Владимир бросил коня и, работая локтями, пробился к Игорю. Увидев его, Игорь простонал:

– Ох, брате, куда меня ведут?

Оттолкнув мучителей, Владимир накрыл Игоря своим плащом и, видя, что его признали, попытался усовестить наиболее рьяных:

– Братия мои, не должны вы сотворить зла, не убивайте Игоря!

– Князь Владимир это… Владимир Мстиславич… Брат великого князя, – заговорили вокруг, отступая.

Воспользовавшись коротким замешательством, Владимир повел несчастного на двор своей матери, расположенный по соседству с Федоровским монастырем. Он уже начинал думать, что удастся спасти Игоря, как новая группа людей кинулась на них, понесла в сторону. Откуда-то вынырнул боярин Михаил, привезший грамоту киевлянам от великого князя, стал раздавать тумаки налево и направо, приговаривая:

– Это что же задумали, проклятые! Самосуд чинить не позволю!

Но на него тотчас набросилось несколько дюжих мужиков. Замелькали кулаки, забухали удары, кто-то выкрикнул азартно:

– А вот мы его!

Издали Владимир видел, как с шеи Михаила сорвали крест с цепью, повалили наземь, там образовалась куча-мала. Воспользовавшись этим, он вывел Игоря во двор матери, крикнул сбежавшимся слугам:

– Спрячьте понадежней! Запритесь покрепче!

Двое мужчин подхватили Игоря на руки и утащили в сени. Дверь за ними захлопнулась. Владимир с облегчением вздохнул и присел на ступеньку крыльца.

Но тут же во двор ворвалась толпа, оттолкнула его и кинулась наверх. Раздались громкие удары, дверь была выбита, и разъяренные люди вытащили из сеней Игоря и принялись добивать. Владимир со слезами бессилия на глазах наблюдал за кровавым буйством людей, не в силах чем-либо помочь невинной жертве…

Игоря обвязали за ноги веревками и через весь город поволокли к старому княжьему двору, издеваясь над уже бездыханным телом. Натешившись, толпа кинула Игоря на телегу и отвезла на Подол, на торговище, где и бросила на поругание.

Князь Владимир, едва отойдя от случившегося, повелел тысяцким Лазарю и Рагуилу отвезти тело в церковь Святого Михаила. И в ту же ночь, по свидетельству летописи, Бог явил знамение над телом убиенного: сами собою в церкви зажглись все свечи. Наутро посланный митрополитом федоровский игумен Анания перевез тело Игоря в монастырь Святого Симеона. Там Игорь и был похоронен – уже с соблюдением подобающих обрядов. В Черниговской земле его уже вскоре после кончины стали считать святым, память блаженного князя-мученика Игоря Черниговского отмечается церковью 5 июня и 19 сентября.

Весть о гибели Игоря вскоре дошла до Святослава Ольговича. Он созвал свою дружину и со слезами на глазах объявил им о случившемся. «И тако плакася горько по брате своем», – отмечает летопись. Горе Святослава поистине было безмерным. Погиб последний и самый близкий к нему из всех его братьев. До конца дней своих он будет почитать Игоря и хранить память о нем; Изяслав Мстиславич стал для него смертельным врагом.

Юрий не заметил, как выросли сыновья. Иван раньше всех отправился в походы. Воевал бок о бок с троюродным дядей Святославом Ольговичем, который в нем души не чаял. Но скрутила Ивана тяжелая болезнь, в могилу свела. Долго и безутешно горевал по нему Юрий, сокрушался по племяннику Святослав… Ростислав и Глеб вымахали ростом с отца и лицом на него были похожи. Только вот характером какие-то квелые выдались. Не было в них того задора, той напористости, чем отличался отец. И в мыслях, и в поступках проявлялись у них неустойчивость, шаткость. В детстве их мальчишки подбивали на различные шалости и поступки, не красившие княжичей. Да и теперь особой твердостью не отличались. Все как-то в сторону глядели и не понять было Юрию, что у них на уме.

Не тот Андрей. Невысокий, худощавый, лицом он пошел в половчанку-мать (Бог прибрал в 1136 году). У него узкие широко поставленные раскосые глаза, широкий у основания нос, сильно выдающиеся скулы. Не будешь знать, что русский князь, скажешь – половчанин. С детства был себе на уме. Мальчишки сядут кружком, а он пристроится где-нибудь в сторонке, откуда посматривает на всех оценивающим взглядом коричневых глазок. В драках был неистов, бился до последнего, пока сил хватало. Нет, не прост был Андрей, свою линию вел настойчиво, круто и последовательно.

Вот и сейчас, когда пришли все трое, Андрей тотчас присел на скамеечку у дверей и замер, только поблескивавшие умом глаза его внимательно и неотрывно наблюдали за происходящим в горнице.

Ростислав и Глеб валкой походкой прошли к столу и сели напротив отца. Юрий спросил:

– Ну как идет подготовка к походу?

Война с Изяславом Мстиславичем шла вяло. У черниговских князей не было сил для наступления на Киев, а Юрий не мог помочь им, потому что над ним нависали войска новгородцев и булгар; они только и ждали того, чтобы Юрий двинулся на юг, чтобы разгромить и опустошить Суздальскую землю. Слов нет, умен и изворотлив Изяслав: воюет не только своими силами, но и соседей подбил против него.

– Кони пока не все подкованы, – ответил Ростислав, глядя в угол. – И телеги пока не все на ходу.

– Когда закончат?

– Думаю, недели через две.

Ростислав немного помялся, проговорил:

– Батюшка, мы пришли по важному вопросу.

– И что у вас там наболело? – весело спросил Юрий.

– Выросли мы из детских лет…

– Вон какие вымахали!

– Так вот определяться бы надо наконец…

– Это как? – тотчас посерьезнел Юрий. Он уже догадывался, к чему клонит Ростислав.

– Удел бы пора выделить…

– Каждому?

– Нет. Пока мне и Глебу.

– А Андрей?

– Он не хочет.

– Вон как! – Юрий откинулся на спинку кресла, стал барабанить пальцами по столу. Обилие сыновей всегда было гордостью отцов. У него, Юрия, их шестеро, седьмой – Иван – умер. Он второй раз женился, жена ходит на сносях. Могут родиться еще сыновья. Это что же, придется делить землю на семь и более частей? Да и себе надо что-то оставить. Тогда что же останется от Суздальского княжества? Любой сосед не преминет поживиться такой легкой добычей!..

Нет, идти на поводу у сыновей нельзя. Не имеет он право рушить отчину. И он ответил:

– Рано об этом говорить. Вот состарюсь, а вы возмужаете, тогда и наделю вас всех уделами, никого не обижу!

– Это сколько ждать! – простодушно проговорил Ростислав, не отличавшийся большим умом. – Ты у нас еще молодой, батюшка!

– А ты хотел бы, чтобы я быстрее состарился и умер? – с усмешкой спросил Юрий.

– Что ты, что ты, батюшка! – замахал руками Ростислав. – Ты не так меня понял!

– Ладно, ладно, – благодушно проговорил Юрий, посмеиваясь про себя над наивностью и бесхитростностью сына. – Потерпите немного. Как говорят, каждому овощу свой срок.

– Скажи, отец, – вклинился в разговор въедливый Глеб, – ты всерьез думаешь, что мы, получив наделы, станем воевать друг с другом?

– А почему бы и нет?

– Но ведь мы – родные братья!

– А только родственники и ссорятся и бранятся. Погляди вокруг! Кто я Изяславу Мстиславичу? Дядя! Не какой-нибудь чужой человек, а – родня! А покойный ваш дедушка Владимир Мономах? Сколько времени воевал со своим двоюродным братом Олегом Святославичем? Чуть было не всю семью Мономахову отдал Олег в руки половцев под Черниговом! Хоть и маленьким был, а помню хорошо те времена! Так что последнее мое слово такое: ждите. Спокойно выполняйте свой ратный долг, а я про вас не забуду.

Однако Ростислав не хотел ждать. Он во сне и наяву мечтал о княжении в какой-нибудь волости, ему мучительно хотелось стать самостоятельным хозяином, а не ходить постоянно под рукой отца. Как видно, об этом его желании каким-то образом узнал Изяслав и подослал своих людей, которые от имени великого князя пообещали в случае измены один из уделов.

В 1148 году Изяслав вторгся в пределы Черниговских земель. Святослав Ольгович запросил помощи, и Юрий направил войско под предводительством Ростислава. Однако сын отказался выполнить его приказ. Едва воины переступили границу княжеств, как он обратился к дружине со словами, которые донесла до нас летопись:

– Хотя отец и будет гневаться на меня, но иду я к ворогам своим. Пойдем, дружина моя, к Изяславу, к нему у меня лежит сердце. Он даст мне волость.

Изяслав Мстиславич встретил Ростислава с распростертыми объятиями. В киевском дворце был устроен пир с дружинниками и приближенными великого князя. Пили здравицы и говорили хвалебные слова Ростиславу. Ростислав, расчувствовавшись, признал законность правления Изяслава и готовность служить ему. В летописи читаем его словоизлияния:

– Пришел я по воле Бога к тебе, потому что ты – старейший среди потомков Владимира Мономаха. А я за Русскую землю хочу потрудиться и подле тебя ездити.

В ответ Изяслав произнес:

– Всех нас старше отец твой, но с нами не умеет жить. А мне дает Бог вас, братию свою, всю имети и весь род свой в правду, ако и душу свою. Нынче же аче отец тебе волости не дал, я тебе даю.

Изяслав щедро наделил своего двоюродного брата. Он передал ему Бужск, Мехибожье и другие города, а также очень важную крепость на Днепре – Городок Остерский, за который в свое время долго и упорно цеплялся Юрий Долгорукий.

Получив весть об измене сына, Юрий на несколько дней заперся в своей горнице и никого к себе не впускал. После этого прошел в трапезную хмурый, озабоченный, заговорил с сыновьями как ни в чем не бывало, только Андрей заметил у него седую прядь на виске.

– Изяслав заметно окреп, – сказал Юрий. – Не получив нашей поддержки, черниговские князья переметнулись на его сторону. Только троюродный брат и милый сердцу друг Святослав Ольгович остался верен.

Подумав, он добавил:

– Надо ждать вторжения сил Изяслава в Суздальскую землю.

В эти тревожные месяцы конца 1148 года и начала 1149 года Юрий много сил отдал вооружению войска, обучению народного ополчения. Сотни селян, освободившихся от полевых работ, были брошены на укрепление пограничных городов. Рылись глубокие рвы, возводились валы и крепостные стены. В это время Юрию удалось найти подход к сыну Изяслава Мстиславича – Святополку, который правил в Новгороде. Тому не нравилась вражда между его отцом и Юрием, и он всеми силами старался помирить их. С этой целью в Суздаль был послан епископ Нифонт. Нифонт оставался в числе тех иерархов, которые на церковном съезде в июле 1147 года выступили против избрания митрополитом Климента, ставленника Изяслава. Юрий поддержал позицию Нифонта, а по приезде его в Суздаль оказал все подобающие его сану почести. Он внимательно выслушал Нифонта, постарался вникнуть во все просьбы новгородцев и выполнил их требования. В частности, им были освобождены пленники, захваченные при взятии Нового Торга в 1147 году, отпущены купцы со всем их товаром, а главное, возобновлена поставка хлеба, в котором Новгород сильно нуждался. Взамен Нифонт обещал добиться от вече назначения князем новгородским одного из сыновей Юрия. Вывод Новгорода из союза с Киевом был бы значительной победой Юрия.

Но не таков был Изяслав, чтобы упустить столь ценную добычу. Узнав о переговорах, он тотчас отзывает брата Святополка и сажает в Новгороде своего сына Ярослава. Юрию Долгорукому пришлось смириться с поражением.

Изяслав собрал большие силы в Киеве и двинул их в направлении Смоленска, где правил его брал Ростислав. В феврале 1149 года объединенные полки прибыли в Новгород. Новгородское вече приняло решение поддержать великого князя в его походе на Суздаль; на помощь ему пришли псковичи и карелы; с юга подпирали черниговские князья. Почитай половина Руси исполчилась против Юрия Долгорукого.

Огромное войско двинулось к Волге. Шли по руслам замерзших рек Мсты и Медведицы. Только перешли границу, как началось жестокое разорение Суздальской земли. Если раньше, когда только начинались феодальные усобицы, русы жалели разорять русов, то теперь это ушло в прошлое. Новгородцы и смоляне воспринимали врагами суздальцев, суздальцы – киевлян, киевляне – черниговцев… На первое место вышло не имя «рус», а область проживания; своими считали только тех, кто жил в одном княжестве. Остальных можно было грабить, разорять, жечь, пленить. Сменились времена, сменились понятия. И так будет продолжаться долго – века.

Воинство Изяслава лавиной шло по русским землям, поджигая, руша и насилуя. «И начаста городы его жечи, и села, и всю землю воевати обаполы Волгы (то есть по обеим сторонам Волги. – В.С.), и поидоста оттоле на Угличе поле, и оттуда идоста на устье Мологы», – сообщает летописец. Мало того, в плен брались русские люди и уводились из родной земли. Если на западе феодалы бились за каждый клочок земли, которой там мало, то на Руси земли было в изобилии; не хватало рабочих рук, чтобы ее обрабатывать. И князья и бояре, вторгшись в пределы соседа, в первую очередь захватывали людей и целыми селениями отправляли в свои владения, чтобы разрабатывать и осваивать новые пустоши.

Первым подвергся осаде город Кснятин, расположенный в устье Нерли Волжской. К крепостным стенам были подтянуты тараны, тяжелые, ухающие удары потекли по окрестностям, эхом раскатывались над лесами. Вот-вот стены должны были разрушиться. Однако защитники ночью совершили дерзкую вылазку, тараны были облиты смолой и подожжены.

Шесть дней, отбивая приступ за приступом, мужественно оборонялись жители. Наконец враг ворвался в крепость. Горы трупов и пепелище оставили после себя воины Изяслава.

Еще большее упорство проявил Углич. Изяслав так расставил полки, что отрезал крепость от реки. Уже через несколько дней защитники стали изнемогать от жажды. Начали копать колодцы, но воды все равно всем не хватало. Город превратился в ад кромешный. Ревела, обезумев без воды, скотина, горели подожженные неприятелем при помощи огненных стрел дома и сараи, а потушить пожары было нечем, люди маялись от жажды и голода. Наконец Изяслав дал приказ о начале приступа. Люди защищались с отчаянием обреченных. В разгар сражения неожиданно на лодках прибыло подкрепление, присланное князем Юрием. Оно высадилось на берегу и с ходу ударило в спину неприятеля. С большими потерями Изяслав вынужден был отступить. Не принес успеха и второй приступ. Угличане стояли насмерть. И только на третий раз, бросив превосходящие силы, Изяслав добился успеха. И этот город был разорен и сожжен, а жители уведены в плен.

Воротами Суздаля считался Ярославль, к этому времени крупный и населенный город. Ярославцы пожгли посады и заперлись в детинце – так тогда назывался кремль. Целый месяц простоял под стенами города Изяслав, пока не сломил сопротивление защитников.

Юрий не мог всерьез помочь жителям верхневолжских городов потому, что совсем рядом, на юге, скопились большие силы черниговских князей, которые дали обязательство выступить на стороне киевского князя. Предполагался совместный удар по Суздалю с двух сторон; тогда суздальскому князю было не устоять. Черниговцы рвались в бой, но их удерживал Святослав Ольгович, предлагая дождаться исхода противостояния на севере. Так, не участвуя в войне, он в сильной степени помог Юрию Долгорукому устоять в тяжелейшее для него время.

Захватив Ярославль, великий князь развернул войска в направлении Суздаля. Однако перед ним высились еще три крепости: Ростов, Переяславль-Залесский и Юрьев-Польский. Было ясно, что они будут сопротивляться так же упорно, до последнего; можно было ожидать появления войска самого князя Юрия. Между тем силы Изяслава были истощены. К тому же время истекало, наступала весна, распутица. Вот-вот должны были вскрыться реки. Ко всему прочему с конями случилась какая-то напасть, «похромаша кони у них». И вот 27 марта князья принимают решение возвращаться. Узнав об этом, ушли в свои пределы и черниговские полки.

Войско Изяслава везло за собой огромные обозы с захваченным в походе добром, в том числе множество пленных. В один только Новгород, по свидетельству летописца, было приведено 7 тысяч «голов» (русы пленили русов!..). Но толпы пленников и обозы с награбленным имуществом создавали лишь видимость победы. Изяслав Мстиславич не достиг ни одной из поставленных целей: он не разгромил войска Юрия, оно полностью сохранилось; не был подорван экономический потенциал Суздальского княжества, главные житницы находились не на Волге, а в центре края; Юрий не признал себя побежденным и не смирился с Изяславом. Это понимали все на Руси, но особенно черниговские князья, которые готовы были вновь отложиться от Киева и примкнуть к Юрию Долгорукому.

Нашествие киевского князя Изяслава и связанное с ним страшное разорение Суздальского края в 1149 году оставило глубокий след в сознании его жителей. Оно аукнулось ровно через двадцать лет, в 1169 году, разграблением Киева войсками Андрея Боголюбского.

После казни боярина Кучки Агриппина, боясь мести князя Юрия, продала дом и имущество и уехала из Кучкова, то бишь Москвы, как теперь повелел называть поселение суздальский правитель. Она остановилась в Киеве, где проживала ее дальняя родственница. Немного осмотревшись, приобрела большой дом, наняла женщин и занялась пошивом различной одежды.

Как-то Агриппина задержалась в мастерской, сильно утомилась. Сваренного ничего не было, готовить не хотелось, и она отправилась в харчевню при одном из рынков. Харчевня была полна торговцами, здесь они завершали свой рабочий день. Мест свободных за столами не было, и Агриппина уже хотела уходить, как ее позвал знакомый купец, которому она изредка сдавала свой товар. Она примостилась с ним рядом на скамеечке, заказала ужин.

– Ну что нового? Замуж еще не вышла? – шутливо спросил ее купец.

– Не берет никто! – притворно вздохнув, ответила она.

– Скучно, наверно, одной? Меня бы пригласила постельку согреть…

Купец жил с женой в ладах, семья у него была большая и дружная, шалостей за ним не наблюдалось, поэтому она ответила на шутливые слова шуткой:

– Будет невмоготу, приглашу.

Через некоторое время купец вдруг сказал:

– С тебя один молодец глаз не сводит. Видать, очень понравилась ты ему.

Агриппина знала, что она красива, недаром сам князь Юрий ухаживал, к вниманию мужчин привыкла, поэтому ответила нехотя:

– Пусть пялится, мне-то что.

– И то верно. Только взгляд у него, что шило. Кажется, насквозь проткнет!

Агриппина оторвалась от еды, медленно подняла голову и взглянула в ту сторону, куда незаметно кивал купец. На нее из темных глазниц в упор смотрели блестящие, полные мрачного восторга глаза. Сердце у нее дрогнуло, а потом понеслось вскачь. Она не в силах была оторваться от этого завораживающего взгляда, он дурманил, заставлял забыть про все на свете. Кто он, этот мужчина с небольшой черной бородкой и кудрявой шевелюрой?

– Эге, да он тебя совсем околдовал, – словно издалека донесся до нее голос купца. – С ним ты можешь совсем голову потерять!

Она склонилась над чашкой, пытаясь взять себя в руки и в то же время чувствуя, как предательски горят ее щеки.

– Скажешь тоже! – наконец нашла она в себе силы вымолвить. – Ходят тут разные…

Купец хитро улыбнулся и больше не сказал ни слова.

Когда он ушел, неизвестный тотчас подсел к ней.

– Князь Галицкий Иван Ростиславич, – представился он. – Ныне изгой, живу на правах вольной птицы.

– Агриппина, – еле слышным голосом ответила она.

– Ты киевлянка? У тебя свой дом? – наседал он, даже не дав ей опомниться. – Меня преследуют, мне негде укрыться. Можешь ли ты предоставить мне убежище? Клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого. Я не бандит, наоборот. Я из рода Рюриковичей, но так все сложилось…

– Идем со мной, – удивляясь самой себе, ответила она и пошла к выходу. Он последовал за ней.

В ее доме князь с особой тщательностью исследовал запоры на дверях, похмыкал, но не сказал ничего.

Она сказала:

– Вот твое место. Ложись, лучины на исходе, зажигать не будем.

Он тотчас разделся и улегся на широкую лавку, застеленную барахлом. Она подивилась, что мужчина не стал приставать к ней, устроилась в кровать не раздеваясь.

Агриппина уже засыпала, когда услышала легкий шорох. Она прислушалась. Кто-то осторожно, словно примериваясь, ковырялся снаружи у входа. Она поднялась, вгляделась. У двери с мечом в руках в напряженной позе стоял князь. Взглянул на нее, приложил палец к губам: помалкивай! У нее сердце ушло в пятки, ноги ослабели, она чувствовала, что вот-вот рухнет без сознания.

Какое-то время снаружи шла возня, потом вдруг в дверь сильно ударили чем-то тяжелым. Дверь вздрогнула, крючок вылетел из пробоя и повис, слегка покачиваясь; однако целой оставалась толстая железная щеколда.

Князь метнулся к крючку и вставил на прежнее место. Но почти тут же раздался новый удар, а потом еще, еще и еще… Агриппина закричала, не помня себя от страха. Он обнял ее за плечи, усадил на кровать, проговорил придушенно:

– В случае чего – беги за мной. Тогда спасешься…

Она замерла, боясь пошевелиться.

Между тем удары следовали один за другим. Наконец крючок вылетел, щеколда согнулась, и дверь открылась настежь. В дом вбежали мужчины, сколько – Агриппина в темноте не разглядела, да и не до этого ей было, совсем разум потеряла, только шептала как заклинание:

– Погибаю. Матушка моя родная, спаси меня…

В доме лязг мечей, топот ног, выкрики, стоны… Сколько это продолжалось, она не знала. Только вдруг возле нее оказался князь, молча схватил за руку, потащил за собой. Они бежали по какой-то улице, свернули в проулок. Наконец он остановился, приказал:

– Жди здесь. Я – скоро.

Сам нырнул в дверь какого-то сарая. Вернулся быстро, ведя за собой пару коней. Подсадил ее, сам легко запрыгнул в седло.

Успели выехать из города до закрытия крепостных ворот. Оглядываясь назад, он проговорил, щеря крепкие зубы:

– Тоже мне – вояки!.. Этот Петро, бывший слуга мой… Щенок неоперившийся, на кого полез? Я с детства с мечом в руках, меня дядька владеть оружием почитай чуть ли не с пеленок обучал… На князя он полез с криволапыми мужиками!

– Кто они? – не зная, то ли радоваться, то ли плакать, спросила она.

– Князь Галицкий Владимирко подослал. Дядей он мне приходится. Бились мы с ним из-за Галицкого княжества. Жестокий он и беспощадный человек. Невзлюбили его галичане. И когда уехал он из города, меня избрали своим князем. Только недолго мне удалось повластвовать, пришел Владимирко с войском, осадил город. Отбили мы все приступы, а потом допустил я оплошность. Послушался доброхотов и вышел под стены сразиться в честном бою. Мало нас было, побил меня дядя. Пришлось бежать. Сначала жил во Владимире-Волынском, но подослал ко мне Владимирко убийц, еле ноги унес. Обосновался в Киеве, да вот тоже нашли…

– А за что он тебя преследует?

– Как за что? Я больше прав на галицкий престол имею, чем Владимирко. Меня избирал народ, а он силой захватил. Так что я для него очень большую опасность представляю. Он будет преследовать меня, пока жив!

– Отказался бы ты от престола, зачем он тебе? Зато живой останешься.

– Какая ты чудная! Это кто же от власти отказывается? Власть сильнее всего на свете! Ради нее не жалеют никаких богатств, предают дружбу и любовь и готовы пожертвовать жизнью! А ты говоришь – откажись…

– И куда мы теперь направляемся?

– Не знаю. Надо выбрать какого-нибудь князя и поступить на службу. Сейчас кругом войны, нас, князей, сильно не хватает, некому полки в бой водить. Для начала в Переяславль отправимся.

– А если не получится?

– Тогда подальше от Киева на север махнем. Слышала о таком княжестве – Суздальском? Вот туда, к князю Юрию и подадимся, подальше от Владимирко. Там он меня не достанет!

– Только не в Суздаль! – испугалась Агриппина. – Мне там нельзя появляться.

– Что так? Или с кем-то поссорилась? Уж не с самим ли князем?

– Довелось встречаться.

– Нельзя так нельзя, о чем разговор! Мы птицы вольные, куда захочется, туда и полетим.

Заночевать решили в стоге сена. Устроившись поудобнее, повели неторопливый разговор.

– А что, действительно князь Владимирко такой жестокий человек? – спросила Агриппина. – Или просто ненавидишь его и наговариваешь?

– И то, и другое. Разумеется, любви у меня к нему быть не может, коли он меня княжества лишил. Но сама посуди, может человек казнить невинного человека? А он, когда вошел в Галич, многих иссек мечами, а еще больше предал лютой казни. Это безоружных людей! И жестоко, и недостойно русского князя!

– Страх какой, – поежилась Агриппина, кутаясь в конскую попону.

– Но, надо честно признать, он бывает человеком высокой чести, – продолжал Иван. – Поляки у него обманом захватили в плен отца, князя Володаря Ростиславича. Так он дал выкуп такой, что все поражались! На колесницах и верблюдах было привезено немыслимо много одежды, золота, серебра, драгоценностей… И отца вызволил-таки из неволи!

– Он по-настоящему любящий сын.

– А вот случай был. Тогда я еще под его началом воевал. Пошли мы походом на поляков, осадили крепость Вислицу, что на реке Нида, это в Малой Польше. Поляки отчаянно защищались, мы уже не надеялись на успех. Но тут к нам перебежал изменник-венгр и подсказал, как незаметно проникнуть в город. Вислицей мы овладели. И вот Владимирко на центральной площади собрал войско, рядом с собой на кресло посадил венгра, одарил его драгоценностями, а потом вдруг приказал связать его, лишить зрения, вырвать язык, да еще оскопить, чтобы, как он выразился, у вероломного чудовища не родилось чудовище еще более пагубное.

– Но ведь человек ему помог!

– Изменник! А изменников он не терпит!.. Вот кто мой злейший враг, которому я буду мстить всю свою жизнь. Тут уж так: или он меня, или я его!

Агриппина молчала. Слишком непонятны и даже страшны были и князь Иван, и князь Владимирко… Наконец спросила:

– Неужели надеешься справиться с таким сильным человеком?

– Поживем – увидим. Пути Господни неисповедимы, – рассудительно ответил князь Иван.

На другой день, когда уже смеркалось, выехали на огонек. Двое мужчин варили на костре ужин, рядом стояли телега и лошадь. Князь Иван решил нагнать страху, наехал на незнакомцев лошадью, закричал зычно:

– Кто такие? По какому-такому праву?

Мужики вскочили и со страхом уставились на вооруженного человека. Один из них забормотал:

– Мы здесь проездом… Ненадолго… Только на ночку остановились…

Иван рассмеялся, соскочил с коня, присел возле костра. В котелке варилось незамысловатое кушанье – репа без какой-либо приправы. Князь вынул из своей сумы хлеб, мясо, вино, пригласил к совместной трапезе. Мужики сначала мялись, но потом присоединились.

Постепенно разговорились. Оказалось, что оба они были у киевского боярина в закупах. Боярин дал им коня, сбрую, соху, борону, а они должны были с годами отрабатывать взятое. Все бы хорошо, но боярин умер, а его сын стал требовать лишнего, на возражения отвечал зуботычинами. Обратились было в суд, но там все было куплено. Оставался один выход – бежать. Согласно «Русской правде», коли поймают – быть им холопами, рабами. Вот такое невеселое повествование получилось…

– И как решили поступить? – спросил их князь Иван.

Тот, который постарше, с длинным носом и круглыми навыкате глазами, звать Сбыславом, ответил с вызовом:

– Да бродниками хотим стать!

Бродники – бродячие люди, предтечи казаков. Селились на окраине страны, вели вольный образ жизни. Защищали сами себя, а это в тех условиях безраздельного господства кочевников и князей делом было весьма многотрудным. Их было немного, проживали они, как правило, на стыке государств, куда власть правителей доходила не в полной мере.

– И куда же направляетесь?

– В низовье Дуная. Вольница там проживает. Вот к ней и хотим присоединиться.

– Откуда про нее прознали?

– Сосед наш недавно оттуда вернулся‚ порассказал. Привез с собой кое-какое богатство. Одежда, тряпье, золотишка немного. Отстроил дом, землицы прикупил, живет припеваючи. Вот и мы решили туда кинуться.

– Как же он сумел заработать?

– Говорит, честным трудом. Но мы-то догадываемся…

– И что еще он рассказывал о тех краях?

– Есть у бродников крепость, Берладом именуется. Вроде как столица вольных людей. Там они проводят вече, по ихнему круг. На нем они избирают себе старшину, с ним совершают походы по суше и морю.

– А этот вожак у них – князь, что ли?

– Нет, они признают князя Галицкого. Только не подчиняются они ему. Ни тиунов, ни других людей княжеских к себе не пускают. Вольные они!

– Вот это мне по нраву! – Иван даже приподнялся на локте от волнения. – А что если и нам с тобой махнуть на этот Дунай, а, Агриппина?

Она с восторгом смотрела на него. Вот таким он ей нравился больше всех, за таким – хоть в огонь и воду!

– Значит, решено! Будет теперь нас четверо. Завернем в попутную кузницу, закупим мечи, ножи и прочие припасы, чтобы при случае нас голыми руками степняки или другой лихой народ не взял, и прямиком двинемся в вольное общество бродников!

Ростислав в подаренных великим князем волостях жить не стал, а поселился в тереме тысяцкого Лазаря; в Киеве жить было интереснее, а у боярина каждый день дым столбом, гости за гостями приходили и для всех были и еда, и питье. Пили, правда, на Руси вино разбавленным и сильно напивался редкий, разве что очень невоздержанный. Но все равно, по сравнению со скромной и даже суровой жизнью в Суздале, времяпровождение в столице казалось ему чуть ли не одним непрекращающимся праздником.

Да тут еще дочь тысяцкого, Сусанна, стала к нему ластиться. Была она лет на десять старше, мужа потеряла в каких-то войнах, которые в последние годы почти не прекращались на Руси, и, как видно, изнывала от скуки. Едва завидев молоденького князя, она, тонкая, гибкая в стане, качающейся походкой подходила к нему, щурила по-лисьи хитрые глаза, надувала пухлые губки и говорила наигранно:

– Ну и как спалось эту ночку? Страшненькие сны не привиделись?

– Сплю как убитый.

– А чего такой грустный? Наверно, по папочке с мамочкой скучаешь?

– Я достаточно взрослый, чтобы обходиться без родителей.

– Ах, ах, какие мы большие!

Сначала она его раздражала, но потом стал замечать за собой, что начинал думать о ней, искать встречи. Наверно, это происходило оттого, что жилось ему в Киеве довольно одиноко, друзей и подруг не было, а случайные товарищи по выпивке не устраивали его. Хотелось с кем-то поделиться, рассказать о своих переживаниях, излить душу. И ему стало казаться, что Сусанна именно тот человек, с которым он мог быть откровенным. И он потянулся к ней.

Она это тотчас заметила, и хитрые бесенята заиграли в ее длинных прищуренных глазках.

– А что, князь, не прогуляться ли нам по Киеву? – предложила она как-то.

Он охотно согласился.

Они не спеша прошлись по улицам. Сусанна рассказала ему, какие терема кому принадлежат, когда и кем были воздвигнуты храмы. Остановились на крутом берегу Днепра, стали любоваться бескрайними степными далями. День выдался солнечный, снег слепил глаза.

– Нравятся наши места? – спросила она.

– Красиво. Только я привык к лесам. Мне их очень не хватает.

– Наведаемся как-нибудь в загородный лес. Мы летом туда по грибы и ягоды ходим. Как хорошо поаукаться, чтобы не потеряться и не отстать от подруг!

– Это разве леса! У нас днями можно идти и ни разу жилья не встретить.

– Говорят, у вас зимы суровые, морозы трескучие?

– Это верно. Дедушка Мороз бревна в избах заставляет трещать.

– Нет, у нас зимы мягкие. Правда, снега порой много бывает.

Сусанна на этот раз не подтрунивала над ним и казалась родной и близкой. Ему захотелось обнять ее. Он легонько прижался к ее плечу и положил руку на пояс, но она тотчас отстранилась и сказала шутливо:

– А ты оказывается еще тот шалунишка!

Такие слова подбодрили его, он стал надеяться на лучшее.

Как-то, когда они сидели рядом на пиру, она спросила:

– Выходит, твой отец – очень плохой человек?

– С чего ты так решила?

– Раз сбежал от него…

– Он удел отказался мне выделить. А Изяслав, как видишь, дал.

– А я-то думала…

– Много ты знаешь! – запальчиво проговорил он, явно под хмелем. – Мой отец умелый правитель. Он еще великим князем станет!

– Киев к себе его не пустит. Здесь все стоят за Изяслава Мстиславича.

– И неправда! Я со многими говорил, они с радостью встретят моего отца.

– Выходит, ты подговариваешь людей, чтобы они поддержали князя Юрия?

– Я же его сын!

Когда пир был в разгаре, они вышли на крыльцо. Стояла ветреная погода, мутная пелена закрыла небо, город скрылся в темноте. Ростислав тотчас полез обниматься, но Сусанна ужом выскользнула из его рук, погрозила пальчиком:

– Снова к шалостям потянуло? Какой же ты все-таки неспокойный!

А ему хотелось ее схватить за плечи, прижать к себе, добраться до пышных грудей и смять в своих сильных руках… Но он сдержал себя, бросил ей в лицо:

– Ну и оставайся! Подумаешь, цаца какая…

И быстрыми шагами удалился к себе в горницу, где бросился в кровать, повторяя одну и ту же фразу:

– И чего ей надо? И чего ей надо?..

На другой день он отправился к черным клобукам, чтобы проверить их готовность к отражению возможного нападения с запада. Кто должен напасть и нападут ли вообще, он не знал, но ему поручили оборону границ, и он хотел старательно выполнить задание.

Черные клобуки жили в Поросье – в землях пограничной реки Рось. Ростислав ехал между кибитками и поражался бедноте кочевников. Только самое необходимое было у них: юрта, постели из войлока, обеденный столик на низких ножках, костер для приготовления пищи, на крючьях – замызганная одежда. Но зато паслось множество скота. Он им служил и пищей, и сырьем для приготовления одежды и обуви; он был для них всем.

– Как же вы зимуете в юртах? – спрашивал Ростислав сопровождавшего его хана Кара-Чурина, сухощавого, жилистого мужчину лет сорока пяти. – Ветрами, наверно, насквозь продувает!

– Так и зимуем, – с усмешкой отвечал тот. – Закутаемся в шкуры с головой, только нос наружу выглядывает, костерок разожжем посредине юрты, чтобы дышать было легче, ну и – ничего! Так и наши предки жили, и внуки, и правнуки будут жить!..

Юрта у хана была богатой, обшитой красным шелком, на земле постелены ковры. Пили вино, заедали жаренной на костре бараниной, которая была такой нежной, что чуть ли не таяла во рту. Потом слуги поставили перед Ростиславом кумыс, но он предпочел шурпу, что-то вроде русской похлебки, но в ней было много мяса.

– А что, князь, – как бы между прочим спросил Кара-Чурин, – скоро прибудет в Киев твой батюшка?

– Это как понять – прибудет?

– Да поговаривают, будто князь Юрий хочет потягаться с Изяславом за киевский престол.

– И за кого тогда встанут твои подданные?

– Торки и берендеи всегда стояли за мономашичей.

Ростислав не решился продолжить столь опасный для него разговор.

Пришла весна. С севера приходили разные вести, но скоро прискакал гонец с известием, что война закончилась славной победой Изяслава и что Суздальская земля приведена к покорности. Неожиданно для себя Ростислава это известие сильно огорчило. Отец нанес обиду, казалось бы, он должен был радоваться его унижению, а все случилось наоборот.

Потом стали прибывать войска. И тут стало ясно, что Изяслав очень сильно приукрасил, что никакой победы киевляне не добились. Более того, они не сумели даже дойти до столицы княжества, не смогли навязать сражения. Сидя в своем загадочном дремучем лесном краю, Юрий оказался неуязвим для противника и по-прежнему нависал над владениями Изяслава, нависал настойчиво и неумолимо. И, узнав об этом, Ростислав обрадовался, ходил веселый и довольный. Именно в таком настроении он и вошел к великому князю по его зову.

– И чему веселимся? – неласково встретил его Изяслав.

Ростислав убрал улыбку с лица, сделался серьезным.

– Да так. Смешной случай рассказали…

– И кто же?

Ростислав внимательно посмотрел на великого князя, стараясь понять отчего он так с ним разговаривает. Обычно умный, вдумчивый взгляд его сегодня был колким и неприязненным, пальцы нервно стучали по столешнице. Он даже не предложил ему сесть.

– Так кто же тебе поведал такое забавное, что радостью наполнилось существо твое?

– Случайный прохожий.

– Ишь ты! А мои люди вот порассказали мне, что разговоры неподобающие ведешь. Ты ко мне от отца пришел, потому что отец тебя приобидел. Я же тебя как достойного брата своего принял, волость в управление дал. А ты, оказывается, в благодарность за мои старания удумал такое, что в моей голове не укладывается. Ходишь по Киеву и настраиваешь людей против меня. Мало того, даже черных клобуков подговаривал перейти на сторону своего отца!

Ростислав похолодел сердцем. Он понимал, чем грозит ему такое обвинение.

– Это неправда! Ни в уме, ни в сердце такого не было! – пытался он протестовать.

– Врешь! Хотите вместе с отцом и меня, и семью мою, и жену, и детей моих из Киева изгнать и по миру пустить? Не быть такого! Сам тебя вышвырну с позором на все четыре стороны!

– Великий князь, – взмолился Ростислав, – назначь разбирательство! Пригласи людей, которые оговорили меня, хоть христиан, хоть поганых. Допроси по всей строгости при мне, тогда и суди!

– Нет, – проговорил Изяслав после некоторого раздумья. – Никакого суда творить я не буду. А мое решение будет таково: пойди к отцу своему в Суздаль!

Изяслав в душе тяжело переживал свой неудачный поход на север и ему хотелось чем-то досадить Юрию. Поэтому-то и отказался от рассмотрения дела и принял столь крутое решение. Изгнание Ростислава Юрьевича из Киева было обставлено так, чтобы как можно сильнее унизить и оскорбить его. Князя посадили в ладью и всего с четырьмя отроками выслали в Суздаль. Оставшуюся дружину схватили, заковали в цепи и бросили в заточение, а все имущество, включая оружие и коней, отобрали.

Всю дорогу до дома Ростислав думал о том, как явится пред грозные очи отца, размышлял, как оправдать свое предательство. Наконец решил представить дело таким образом, что хотел он подговорить киевлян и поднять их на восстание против Изяслава, чтобы с честью и почетом встретить Юрия в Киеве. Знал, что его доводы шатки, неубедительны, может, даже наивны, – если откровенно сказать – лживы, но надеялся на любовь отца и его снисхождение.

Получилось же как нельзя лучше. Когда Ростислав упал к нему в ноги, Юрий поднял сына своего и прижал к груди. Все происшедшее он воспринял как оскорбление, нанесенное лично ему. И когда сын поведал, с каким нетерпением ждут его, Юрия Долгорукого, появления в Киеве и сами горожане, и черные клобуки, он больше не сомневался.

– Иду в поход искать правду! – провозгласил он среди собравшихся бояр. – Изяслав на честь мою посягнул, оскорбление нанес всему моему роду, старейшинство среди рюриковичей попрал. А еще, братия мои, он на меня войском шел, землю мою воевал. Не может быть ему прощения!

Бояре единогласно поддержали его.

В период феодальной смуты и бесконечных княжеских войн большое значение имело идейное обоснование собственной правоты. Нужно было уверить всех, что начинаешь войну во имя каких-то высших интересов, а не только ради собственной выгоды. Юрий это сделал блестяще. Изгнание его сына Ростислава из Киева стало для него удобным поводом для того, чтобы заявить о попрании законных прав на участие в общерусских делах, об ущемлении своей княжеской чести.

Он послал гонцов к Святославу Ольговичу с предложением присоединиться к походу на Киев. Тот сначала не поверил. Только что огромные силы совершили вторжение в Суздальскую землю, должно быть, нанесли тяжкий ущерб краю, и вот уже через несколько месяцев Юрий устремляется на врага! Но помнил он и другое, как вынужден был под давлением князей идти походом против него. Не затаил ли зла, понял ли его брат, что предотвратил он вторжение черниговцев в его земли?

– В правду ли идеши? – вопрошал он Юрия. – А также ответь мне, не погубишь ли волости мои, не наложишь ли тяготы на меня?

– Как можно не в правду идти? – ответил Юрий. – Сыновец мой Изяслав на меня пришел, волость мою повоевал и пожег, и еще сына моего выгнал из Русской земли, и волости ему не дал, и сором на меня возложил. Теперь я либо сором ложу и за землю свою отомщу, либо честь защищу, а голову свою сложу.

Получив такой ответ, Святослав больше не колебался ни мгновения и двинулся со своими войсками на соединение с Юрием. 6 августа 1149 года, в праздник Преображения Господня, у села Ярышева, что в Вятичской земле, князья встретились. Радостной была встреча, пир был дан знатный. А 7 августа объединенное войско продолжило путь на юг.

В новой войне Юрия поддержали часть черниговских князей и половцы, за Изяслава встали киевские и смоленские полки, последние привел его брат Ростислав. Оба войска встретились возле Переяславля, заняв позиции по обе стороны небольшой речки Трубеж. Целый день простояли они, ни тот ни другой не решался начать братоубийственное сражение. Одно дело разорить или сжечь город, увести в полон челядь; и совсем другое – первым учинить битву, исходом которой могла стать гибель князя, родича по крови и по служению Русской земле, уподобиться окаянному Святополку, князю-извергу и злодею, убийце святых братьев Бориса и Глеба. Именно поэтому Юрий вечером пригласил Изяслава на встречу.

В небольшой палатке, раскинутой на берегу Трубежа, оба брата сели за походным столиком друг против друга, долго разглядывали друг друга в неярком свете заходящего солнца. Юрий заметил, что его племянник возмужал. Некогда женственные черты его лица обострились, взгляд больших голубых глаз стал жестче и подозрительнее, а жесты уверенными и решительными. В свою очередь, Изяслав отметил про себя, что дядя еще больше растолстел, от искривленного носа к краешкам толстых губ пролегли две глубокие борозды, волосы густо поседели. Что ж, годы не красят никого…

Юрий первым начал разговор.

– Привели мы, брат, большое число воинов, которые стоят в боевой готовности по обе стороны Трубежа, – медленно стал говорить он, пристально вглядываясь в лицо Изяслава. – Но надо ли нам с тобой, чтобы гибли русские люди? Не будем забывать, что не врагов мы пришли отбивать от наших границ, а должны решить княжеские споры. Не проще ли договориться и разойтись мирно?

– Согласен с тобой, брат, – отвечал Изяслав. В разговорах часто называла князья друг друга братьями. – Только должны мы уступить в чем-то, иначе никакой договоренности достичь не сумеем.

– Что бы ты хотел потребовать от меня?

– Признай за мной великокняжеский престол в Киеве. Без этого я ни на какие договоренности с тобой не пойду.

Юрий на некоторое время задумался. Ведь шел он на юг со своим войском не столько из-за попрания его чести; главным было стремление стать правителем Руси, свергнуть с престола племянника Изяслава. Что же, неужели придется отступиться от главного в жизни? Он поежился от холодка, который пробрался ему в грудь, и пустоты, вдруг возникшей внутри… Но тут же перед его глазами встали ряды войск, расположившихся по обеим берегам Трубежа, десятки тысяч русских воинов, которые завтра будут безжалостно рубить друг друга и погибнуть из-за несговорчивости их князей…

И он ответил:

– Я согласен признать тебя великим князем и никогда не притязать на киевский престол. Но и ты, в свою очередь, должен уступить тоже в важном вопросе.

– Я слушаю, брат.

– Посади моего старшего сына Ростислава в Переяславле. Тогда не прольется кровь христианская!

Теперь настало время задуматься Изяславу. Так повелось, что тот, кто утверждался в Переяславле, потом почти без усилий, само собой становился великим князем Руси. Таким образом, после смерти его, Изяслава, были бы вытеснены Мстиславичи и никто из потомков его уже не стал бы правителем страны; здесь утвердился бы род Юрия Долгорукого. Ах, хитер дядя, не мытьем так катаньем! Не прямым путем пробивается в Киев, а окольным, но все-таки рвется на великокняжеский престол!

И он ответил:

– Для меня твое предложение неприемлемо, брат.

– Ты хорошо подумал? – строго спросил его Юрий. – Учти, на тебя тогда ляжет ответственность за пролитую кровь, а на моей стороне будет заступничество небесных сил, всегда помогающих правому.

– Нас рассудит Бог, – ответил Изяслав и вышел из палатки. На языке того времени это означало, что только оружие решит спор.

Юрий вернулся хмурым. Его тотчас окружили сыновья Ростислав, Андрей, Борис и Глеб, а также князья Святослав Ольгович и Святослав Всеволодович.

– Ну как переговоры, батюшка? – первым спросил пронырливый Андрей.

Юрий безнадежно махнул рукой.

Повисло тягостное молчание. Находились они в княжеском шатре, на столе были поставлены еда и питье, но никто не притронулся к ним. Наконец Юрий машинально потянулся к кусочку хлеба, взял его и отправил в рот, стал медленно жевать. Все внимательно следили за его движениями, словно в них открывалась какая-то истина.

– Значит, назавтра битва, – уронил Святослав Ольгович. – И ничего уже с этим не поделаешь.

– Надо решить, наступать нам или обороняться, – снова заговорил Андрей, пытливо вглядываясь в глаза присутствующих. – Я предлагаю рано утром выстроить воинов и первыми ударить по неприятелю, пока он будет заниматься перестроением!

Его поддержал Святослав Ольгович:

– Когда наступаешь, сразу обнаруживаются слабые места во вражеских войсках. Туда и направим основной удар!

Юрий долго молчал. Все смотрели на него, ожидая, как он решит.

Наконец он произнес:

– Не станем проявлять гордыню. Не будем вмешиваться в право Высшей силы решать столь важные дела. Правда на нашей стороне, и Бог поможет нам в этом споре с Изяславом. А потому приказываю: будем стоять на месте и ждать. Может, еще одумается мой племянник, уйдет восвояси и не прольется кровь христианская.

Юрий распустил советников, остался только Иван Симонович.

– Побывал в Переяславле?

– Только что вернулся.

– Встретил кого-нибудь из наших друзей детства?

– А как же! Немногих, правда, но кое с кем повидался. Василий Кривой Нос у них посадником, а Глеб тысяцким.

– Как настроение переяславцев? Помнят меня?

– Еще как! Говорят, что против тебя сражаться не будут.

– Если бы так! Может, для красного словца говорили?

– Не похоже. Клятвенно уверяли в верности тебе.

– Завтра посмотрим. Рассчитывать на помощь особо, конечно, не стоит, но вдруг!..

23 августа, во вторник, оба войска выстроились на берегах Трубежа и простояли до обеда. Но тут киевское войско сдвинулось и подалось вперед; видно было, как неуверенно подходили сначала всадники, а потом и пешие к воде, медлили некоторое время, а потом стали переправляться на другой берег.

Войска сблизились, но никто из князей не решался завязать сражение. И вдруг из стана суздальцев в сторону противника поскакал всадник.

– Это еще что за новость? – недовольно пробурчал Юрий.

– Наверно, перебежчик. Увидел кого-то из своих родных, решил встретиться, – ответил кто-то.

Действительно, в битвах того времени подчас брат шел против брата, сын против отца, а дядя против племянника. Шла братоубийственная война, русы сражались против русов.

За перебежчиком помчалась группа всадников, но ему на помощь выскочили лихачи из неприятельского лагеря. Встретились, сшиблись. Видно было, как замелькали мечи, послышались глухие удары, донеслось ржание коней, вскрики людей. Быстро разъехались, оставив лежать два тела, побежали в разные стороны пара коней, развевая по ветру длинные гривы.

Но почти тотчас вихрем вырвалась легкая конница половцев, осыпала киевлян тучей стрел и умчалась обратно. В ответ дружинники Изяслава с близкого расстояния стали стрелять из луков, им отвечали суздальцы. Сменялись воины, перестрелка продолжалась до вечера.

Наконец Юрий произнес:

– Сражения сегодня не будет. Возвращаемся к обозам на ночевку.

Увидя движение в стане суздальцев, один из приближенных Изяслава вскрикнул:

– Княже, смотри: Юрий бежит! Он испугался, что у нас больше сил и в темноте хочет скрыться! Не позволяй ему это сделать! Нападай немедленно!

И Изяслав решился. Он приказал всему войску перейти в наступление. Увидев это, Юрий повернул полки навстречу неприятелю.

– Я поведу свою дружину сам! – выкрикнул он и помчался перед строем. Следом за ним поскакали сыновья и князья черниговские. Завязался ожесточенный бой.

Основной удар Изяслав наносил по правому крылу противника. Там стояли черниговцы. Собрав в единый кулак свою дружину и киевские полки, он создал подавляющее превосходство в силах и со всей мощью обрушился на неприятеля. Черниговцы дрогнули и стали отступать. Рубясь в первых рядах, великий князь чувствовал, что скоро они побегут.

И тут к нему подскочил связной от брата Ростислава:

– Беда! Переяславцы на сторону Юрия переметнулись!

Изяслав приподнялся на стременах и посмотрел на свое правое крыло. Там творилось невообразимое. Полки брата были зажаты суздальцами и половцам, а сбоку на них наседали переяславцы. Некоторое время он дико озирался, ища какой-нибудь выход, хоть какую-нибудь рать, чтобы помочь попавшим в беду смолянам, но тщетно: все силы его были задействованы в сражении, в запасе не было ни одного воина. И тогда он понял, что проиграл…

Юрий не пошел на Киев, а остановился в Переяславле. Он ждал, чтобы горожане сами пригласили его на престол. Так и случилось. Через три дня пришло посольство от вече Киева и пригласило его на правление. 28 августа, в воскресенье он вступил в столицу. «Гюрги же поеха у Киев, и множество народа выиде противу ему с радостью великою, и седе на столе отца своего, хваял и славя Бога», – свидетельствует киевский летописец.

Юрий щедро наградил своего союзника Святослава Ольговича. Он отобрал у черниговских князей, поддерживавших Изяслава, земли по реке Сновь с городами Сновском и Стародубом, а также вернул ему Курск с Посемьем, когда-то подаренные Святославом его сыну Ивану. Кроме того, Святослав Ольгович получил от него Слуцк, Клецк и всю Дреговичскую область – важную часть Турово-Пинского княжества.

В ближайшие к Киеву города Юрий посадил на княжение своих сыновей: в Переяславль – Ростислава, в Вышгород – Андрея, в Белгород – Бориса, в Канев – Глеба. Города-крепости окружали Киев со всех сторон и служили надежной защитой на случай нападения со стороны Дикого поля, Смоленска, где укрылся брат Изяслава – Ростислав, Чернигова с недружелюбными князьями и Волыни, пристанища самого Изяслава. В Суздали на княжении был оставлен Василька – один из младших сыновей, родившихся во втором браке.

По пути к Дунаю к Ивану Ростиславичу присоединилось еще до полутора десятка человек. Князь всех вооружил, взял под свое начало. Счастливо миновали неспокойную и опасную степь, подошли к городку Берладу. На берегу небольшой речки с тем же наименованием возвышался холм, на нем, огороженные частоколом, разбросаны были несколько десятков мазанок, полуземлянок, глинобитных и саманных домиков. Впрочем, и этому виду путники были рады, город обещал им желанный отдых.

Приблизившись к настежь распахнутым воротам, путники увидели, что возле них, растянувшись на земле, спали два вооруженных человека.

– Охрана небось, – насмешливо проговорил князь. – Напились до бесчувствия и дрыхнут. Город можно голыми руками брать.

– Может, некому? – сделал предположение один из путников.

– Не скажи. Под боком и половцы, и печенеги. Да мало ли охотников до дармовщины!

Вошли вовнутрь. Шатались пьяные, кучковались выпивохи, из ларьков зазывали:

– Медовуха сладенькая!

– Вино заморское, пиво свежее!

– А вот рыбка сушеная, рыбка вяленая!

– Слышь, дядя, – обратился Иван Ростиславич к одному из владельцев ларька, – где тут у вам начальство?

– Тебе старшину или кого другого?

– Самого главного.

– Тогда вон в тот дом!

Жилище старшины мало отличалось от других домиков, может, побольше и поухоженнее. Князь вошел в избу. На деревянной кровати, застеленной периной и подушкой, спал здоровенный мужчина лет сорока. Виднелась стриженая голова с хохлом на затылке и вислые усы. Слышалось ровное, глубокое дыхание.

Князь вежливо кашлянул. Усы зашевелились, губы почмокали, наконец открылись глаза, долго смотрели на пришельца.

– Кто ты? – наконец спросил мужчина.

– С пополнением к тебе. Примешь?

– И много вас?

– Полтора десятка.

– Добре. Воины нам нужны. Оружие есть?

– Имеется.

– У всех?

– Как положено.

Мужчина сел на кровати, тряхнул головой, сгоняя остатки сна.

– Ты, я вижу, главный у них. Так слушай наш порядок. Мы проживаем братством. Питаемся сообща и все у нас общее. Сейчас поселю в домики, подойдете к общему котлу, там вас покормят. Ну а потом – на свежую голову – соберу круг, он все и решит: примет – будете дальше жить с нами, если против – извини, тут я бессилен. Но я думаю, что будет все нормально.

– Я не один пришел, с женой, – осторожно сказал Иван Ростиславич.

– Дело житейское, у нас есть такие. Живут, воюют. И тебе тоже хату выделю, есть небольшая, как раз на двоих. Заселите.

Наутро – круг. Люди пришли хмурые, пасмурные, с помятыми лицами, но смотрели дружелюбно, даже с некоторым интересом. Одеты были кто во что горазд: кто в льняные рубашки и широкие штаны-шаровары, на некоторых были одеяния из дорогих тканей, за цветные кушаки заткнуты кинжалы и короткие мечи. У одних торчали взъерошенные волосы, у других они были перевязаны. Большинство носили бороды, но некоторые оставляли длинные усы.

Старшина встал на небольшой помост и движением руки подозвал всех подойти поближе. Приказание было исполнено незамедлительно.

– Братья, – сказал он повелительным голосом, – я собрал вас для того, чтобы представить новых людей, которые хотели бы влиться в наше общество. Вот они стоят перед вами. Если есть вопросы, задавайте. А потом приступим к голосованию и решим, то ли принять их к себе, то ли отправить обратно той же дорогой, откуда пришли.

– А правду говорят, что среди них князь находится? – спросил кто-то.

– Князь? – переспросил старшина. – Такого не слышал.

И, обращаясь к пришедшим:

– И что, действительно среди вас есть князь?

После некоторого колебания вперед выступил Иван Ростиславич.

– Я из князей.

– И каких будешь?

– Из галицких.

– Наш город принадлежит галицкому князю. Значит, мы тебе подчиняемся? – насмешливо спросил старшина.

– Может и подчинялись. Только прогнал меня с престола дядя мой, Владимирко. Нет у меня никаких владений. Я гол как сокол, вроде вас.

Эти слова вызвали оживление в толпе. Послышались голоса:

– Вот это дядя! Расправился с племянничком…

– Князя в бродники превратил!

– Как говорят, от сумы не отрекайся…

Когда говор поутих, старшина спросил Ивана:

– У нас князей нет. У нас все равны. Кого мы изберем, тот у нас и старший. Согласен ли подчиняться законам братства и мне, старшине?

– За тем и шел к вам. Буду равным среди равных.

– Вот это нам подходит. Ну что, братцы, берем бывшего князя в наше общество?

– Согласны-ы-ы!.. – выдохнула толпа.

– Про других и говорить не будем. Считайте себя зачисленными в вольные люди, – обратился он к спутникам Ивана. – А теперь, братцы, поговорим о деле. Вижу поизносились и поиздержались вы основательно. У некоторых и на хлеб не осталось…

– Что на хлеб! – выкрикнул кто-то задорно. – Тут на вино не хватает!

Дружный хохот покрыл эти слова.

– Значит, всем нам пора отправляться на работу. А работа у нас недалеко – на Дунае. Так я говорю?

– Верна-а-а!

– Засиделись совсем!

– На промысел пора!

– Значит так, – продолжал старшина, когда все успокоились. – Три дня даю вам на подготовку, а на четвертый выступаем. Чтобы все было у каждого в порядке, а самое главное – каждый из вас. Пьяных и с похмелья будем гнать в три шеи!

Четыре дня смолили и конопатили лодки, чинили весла, готовили припасы. На пятый, утром, вереница лодок потянулась по течению Берлада, затем по реке Сирет спустились в Дунай. Там в небольшом заливчике попрятали лодки, а сами укрылись среди кустарников, которых росло по берегам бесчисленное множество. По обе стороны были высланы дозоры, которые должны были дымом костров сообщить о появлении купеческих судов. Стали ждать.

Агриппина увязалась с Иваном, хотя он и пытался ее отговорить. Однако она у кого-то купила мужскую одежду, заткнула за кушак короткий меч и заявила решительно:

– Буду с тобой рядом, что бы ни случилось!

Теперь она с чисто женской заботливостью обустроила местечко, где они залегли: сначала наломала и настелила веток, а потом сверху накидала травы, которую нарвала на ближайшем лугу.

– Может, долго придется сидеть в засаде, – деловито говорила она. – А от сырой земли легко простудиться и заболеть можно.

Глядя на нее, шутя и посмеиваясь, оборудовали свои лежанки и другие бродники.

За это время Иван привык к Агриппине. Пусть они сошлись нечаянно, пусть не венчались, но он считал ее законной супругой, и даже больше того – надежным и верным другом, оберегал и защищал, хотя порой бывал грубоват с ней, но она принимала все должным образом. Иван удивлялся, как легко сносила она тяготы жизни, лишения в пути, была терпеливой и ровной, и все больше и больше привязывался к ней.

Потянулись томительные дни ожидания. Сначала было интересно наблюдать, как мимо них величественно текли огромные массы воды. Противоположный берег виднелся тонкой темно-зеленой полосой, вода глянцево переливалась, ослепительно искрилась бесчисленным множеством блесток, иногда на ней возникали мощные буруны, которые увлекали за собой плывший мусор; громко крича, летали чайки, стремительно падая на поверхность глади, выхватывали рыбешку и тут же уходили ввысь; высоко в небе парили коршуны. Шла веками сложившаяся спокойная, мирная жизнь…

А потом все надоело. Не хотелось ни на что смотреть. Безделье изматывало, делало людей нервными. Питались как обычно сообща, на костре варила и жарила Агриппина. Она душу вкладывала в свое дело, и пища получалась вкусной и сытной. Только одному броднику почему-то не нравилась. Это был полнощекий, толстоватый парень, с сонными глазами, звали его Колояром. Он всегда немного еды оставлял в своей чашке, подходил к Агриппине и говорил капризным голосом, что на этот раз она или недосолила, или, наоборот, соли положила слишком много, или мясо недоваренное, или рыба расползлась в похлебке… Вот и на этот раз подошел он со своей чашкой и стал нудно выговаривать:

– Ну что ты, Агриппина, варить никак не научишься! То у тебя одного не хватает, то другое сделаешь не эдак…

Он ей так надоел и обрыдл, что она терпеть его не могла, поэтому спросила раздраженно:

– Что на этот раз тебе не по нраву?

– Чего-то ты в похлебку не доложила.

– Ну и чего же я забыла добавить?

– Чего-то такого не хватает.

– Ты скажи, чего бы тебе хотелось?

– Сам не знаю. Но вот чего-то недостает.

У нее кончилось терпение, и она в сердцах ответила:

– Ну не плюнула я в твою похлебку, прости господи!

В засаде соблюдали тишину. Но тут раздался такой оглушительный хохот, что с деревьев слетели птицы и умчались вдаль. Кто-то держался за живот, кто-то катался по земле, а кто-то не мог справиться с обильно текущими из глаз слезами…

С тех пор Колояр к Агриппине больше не подходил.

И вдруг на второй неделе издали появились два корабля. Их увидели при восходе солнца, когда они были уже близко.

– Вставайте! Быстрее! Лодки выводите! – бегал между бродниками старшина, пиная некоторых засонь ногами. – Проспали, черти собачьи, лихоманку вам в душу!

– Мы-то при чем? Где дозор был? – отвечали ворчливо некоторые, но тут же бежали к воде и прыгали в лодки, торопливо выводя на простор.

Но было уже поздно. Река была необозримо широкой, а суда шли по самой ее середине; как гребцы ни старались, догнать их не было никакой возможности. Бросив весла, бродники тоскливо смотрели вслед удаляющейся добыче.

А потом, собравшись на поляне, дали волю накопившемуся возмущению.

– Звать сюда дозор!

– Судить их самым строгим образом!

– Наказать за ротозейство!

Впрочем, звать дозорных не пришлось, они сами приплыли. С виноватым видом вошли в круг, стояли, низко склонив головы. Тяжелым безмолвием встретили их появление бродники.

– Судить будем, – наконец произнес старшина. – Говорите, братья, как поступим с ними.

Иван Ростиславич много раз видел, как творили на Руси правосудие – и князья, и назначенные ими судьи, самому приходилось расследовать, когда короткое время правил в Галиче. Но там всегда решал один человек. На него можно было как-то повлиять, надавить, принудить, заставить, подкупить, наконец; здесь судьями были все, и в этом отношении он был непредвзятым и беспристрастным.

– Кто старший среди вас? – послышался первый вопрос.

– Я, – ответил лысый, с вислыми усами худощавый сорокалетний мужчина с глубоко посаженными глазами.

– Расскажи, как проворонили купцов.

Тот оглядел присутствующих, потом своих подчиненных, вздохнув, ответил:

– Проспали…

– Это как же так, в дозоре-то?

– Да вот так. Утречком сон сморил. Сами знаете, как перед восходом солнца ко сну клонит…

Повисло тягостное молчание.

– Как же ты, Буеслав, такое сотворил? – с болью в голосе наконец проговорил старшина. – Ведь мы с тобой сколько лет плечо к плечу сражались, такого повидали…

– Да вот, бес, видно, попутал…

– И ты, значит, дозорным был?

– Да нет. Другой стоял.

– И кто же?

– Известно кто – Колояр.

Все стали смотреть на парня. Круглое лицо его медленно стало наливаться краской, среди белых ресниц начали копиться крупные слезы. Он несколько раз шмыгнул носом и затих, опустив плечи.

– Это правда, Колояр, ты заснул на посту? – стал допрашивать его старшина.

– Я, – еле выдавил тот.

– И не стыдно тебе перед товарищами?

– Стыдно…

– Вот мы ждали-ждали добычу, а ты все наши ожидания на ветер пустил.

Колояр кивнул головой и надрывно вздохнул.

– Что ж, отвечать будешь перед кругом.

– И Буеслав тоже! – выкрикнул кто-то. – Он у них за заглавного!

– И Буеслав ответит, – покорно согласился старшина. – Решайте, братья, как с ними поступим, к чему приговорим?

После некоторого молчания раздался голос:

– В воду обоих. Чтобы другим было неповадно!

Бродники одобрительно зашумели.

– Может, какое другое есть предложение? – спросил старшина.

В ответ – молчание.

– Ясно.

Старшина прошелся взад-вперед, стал говорить:

– С Колояром все понятно, уснул в дозоре, значит, должен ответить. А вот за Буеслава я хочу заступиться. Бывалый бродник, я его без малого полтора десятка лет знаю. Прошли с ним через многие стычки и сражения. Предлагаю наказать его при дележе добычи, а жизнь сохранить!

Тотчас раздались голоса:

– Это нечестно!

– Потому что он твой друг!

– Пусть ответит, раз начальником был!

Старшина обвел всех долгим взглядом, а потом проговорил решительно:

– Если так, то и меня топите. Я тоже ваш начальник!

Сразу все замолчали, в глазах бродников видна была растерянность.

Наконец кто-то проговорил:

– Ну раз так, то конечно…

– Ну как, братья, что решим? – спросил старшина.

– Колояра в воду! – выкрикнуло сразу несколько голосов.

Колояр заверещал, замахал руками и ногами, но его несколько дюжих мужиков тут же схватили и потащили под обрыв. Все стояли, ждали. Наконец крик оборвался, тогда начали медленно расходиться. В этот день на стоянке было особенно тихо.

Прождали еще неделю. Наконец увидели поднимающийся к небу дым, то давал знак дозор: плывет добыча! На сей раз судно шло против течения, на веслах, медленно. Бродники кинулись к лодкам и устремились наперерез. Иван греб изо всех сил, казалось, вот-вот сухожилия рук лопнут от напряжения. Рядом с ним, стараясь не отставать, трудилась Агриппина. Но вот и судно. С него полетели стрелы, дротики. «Господи, пронеси!» – мелькнуло в голове у Ивана; наверно, и другие молили о том же. Лодка ударилась о борт. Он вскочил, кинул якорек с веревочной лестницей и полез по ней, болтаясь из стороны в сторону. Над ним оказалась голова с разъятым ртом. Иван ткнул в нее острием меча, перепрыгнул через борт, оглянулся. Следом лезла Агриппина, в глазах азарт, страх, безрассудство – все вместе. Главное – жива! А теперь вперед!

Охрана была перебита быстро, слишком большая орава бродников ворвалась на судно. Перепуганных купца и каких-то людишек вместе с телами погибших скинули в Дунай, а судно подожгли и пустили по течению. И тут выяснилось, что нападавшие потеряли пять человек, их в упор расстреляли при подходе к кораблю. Среди погибших оказался старшина, стрела ему попала в шею.

Нагруженные товаром лодки отправились в обратный путь. Радость от захвата богатой добычи омрачалась гибелью старшины. Его не только уважали, но и по-настоящему любили. Во главе общества он был полтора десятка лет, все так привыкли звать его старшиной, что забыли настоящее имя. Наконец Буеслав сказал, что в миру он прозывался Любомиром, а вот как при крещении нарекли, он не знает.

После похорон Любомира созвали круг. Надо было избрать нового вожака. Сначала выкликнули Буеслава, но тот вышел на помост, поклонился обществу и сказал, что отказывается, потому что такая ноша ему не под силу и тут же посоветовал назначить вожаком Ивана Ростиславича.

– Он от рождения князь, привык командовать, да и при захвате купеческого судна показал себя настоящим храбрецом!

Сначала бродники опешили от неожиданного предложения, некоторое время молчала, а потом стали бурно выражать свое одобрение:

– Давай князя!

– Пусть будет нашим старшиной!

– Любо-о-о!

Так бывший черниговский князь Иван Ростиславич стал вожаком вольных людей и получил новое имя – Иван Берладник (по названию города Берлад), с которым вошел в летописи и историю нашей страны, как один из самых знаменитых авантюристов Древней Руси.

Лазутчики и просто доброхоты (особенно много было таких среди купцов) сообщали Юрию, что Изяслав не дремлет и старается в полной мере использовать свои родственные связи, чтобы создать союз государств, направленный против него. Внук Владимира Мономаха и сын Мстислава Великого, он был в родстве чуть ли не со всеми царствующими дворами тогдашней Европы – и с Германией, и Швецией, и Данией, и Норвегией, и Венгрией, и Польшей, и Чехией, и даже с Византией. Но большую опасность для киевского правителя представляли его отношения с соседними странами, куда Изяслав направил своих послов. На польском престоле с марта 1146 года сидел его сват, князь Болеслав IV Кудрявый. Еще в середине 1130-х годов он женился на племяннице Изяслава Верхуславе. В условиях междоусобной борьбы в Польше Болеслав очень ценил дружбу с русским князем, от которого в свое время получал действенную помощь. Известно, например, что в 1147 году русские дружины участвовали в походе Болеслава против пруссов. Поэтому князь готов был оказать всемерную поддержку своему родственнику.

Около 1145–1146 годов Изяслав породнился и с венгерским королевским семейством: его сестра Ефросиния стала женой юного венгерского короля Гезы II, которому к тому времени исполнилось всего пятнадцать или шестнадцать лет. Ефросиния Мстиславна оказалась женщиной умной и властной и на первых порах подчинила юного супруга своему влиянию. Венгерские войска постоянно участвовали в войнах Изяслава, можно было не сомневаться, что и на сей раз они придут на помощь русскому князю.

Еще один правитель, с которым Изяслав находился в родстве и к которому обратился за помощью, был чешский князь Владислав Второй. В 1148 году Владислав лично побывал на Руси при возвращении из Святой земли, где принимал участие во Втором крестовом походе и, по всей вероятности, провел в Киеве какие-то переговоры с Изяславом.

– Сложился мощный союз европейских держав – Польши, Венгрии и Чехии, – говорил Юрий перед собравшейся Боярской думой. – Прибавьте к ним Смоленск и Новгород, где правят брат и сын Изяслава Мстиславича, то получим в скором времени у ворот Киева такое войско, с которым нам будет справиться не под силу. Думайте, бояре, кой выход искать из этого тяжелого положения.

– Надо срочно двинуть войска против Изяслава, разбить его, а потом обрушиться на остальных врагов! – загорячился Иван Симонович.

– Венгерские и польские силы уже перешли границу, – охладил его Юрий. – В скором времени двинутся и чехи.

– Нам нужны союзники, – после длительного молчания проговорил Святослав Ольгович. – Черниговские князья будут с нами. Но этого мало. Нужна поддержка на западе. Нет ли там недругов Изяслава, которые встали бы на нашу сторону?

– Недругов Изяслава не знаю, – проговорил Юрий. – Но вот Галицкий князь Владимирко питает ненависть к полякам, которые обманом захватили в плен его отца, и горит желанием отомстить. Вот с ним надо вести разговор!

– Князь Владимирко имеет большое влияние в соседних странах, – поддержал его дорогубожский боярин Дмитрий. – Сестра Галицкого князя выдана за сына византийского императора Исаака. Не попытаться ли нам через Владимирка натравить Византию на Венгрию? Давно они враждуют, а их новая война была бы нам на руку, венгры не смогут тогда пойти на Киев…

Союз с Владимиркой принес Юрию неожиданный успех. Вскоре Венгрия и Византия вступили в затяжную войну, которая продолжалась без малого два десятилетия. Венгерскому королю стало не до Руси. В то же время на север Польши вторглись пруссы, и польские князья Болеслав и Генрих объявили Изяславу, что не смогут помочь. Что касается чешских войск, то они так и не собрались в поход против Юрия.

Обстановка в корне изменилась, и Юрий решил начать наступление, чтобы нанести окончательное поражение Изяславу и покончить с ним. Войска двинулись на запад. Вместе с ним шли его сыновья – Ростислав, Андрей‚ Борис и Мстислав, у каждого из них – свой полк. Юрий никогда не считал себя умелым полководцем и отдавал общее руководство своими вооруженными силами кому-то из своих сподвижников: раньше это был Георгий Симонович, потом сын Симоновича, Иван, а вот теперь все большее влияние приобретал Андрей, его третий сын. Невысокий, поджарый, со скуластым половецким лицом и раскосыми глазами, он своим внимательным и хитроватым взглядом все видел, все замечал, был выдержан и храбр до безумия. Вот кто сменит Ивана Симоновича, вот кому он, Юрий, передаст скоро войско, а может быть, и великое княжение!

Войска вошли в Галичину, остановились возле города Муравицы. Когда пала темнота, вдруг впереди послышался какой-то шум, он нарастал, начались крики, перемежаемые топотом сотен копыт лошадей.

– Что случилось? Почему такая суматоха? – спрашивали воины друг друга.

Наконец кто-то выкрикнул истошно:

– Половцы бегут! Скоро Изяслав будет! Спасайтесь кто может!

К Андрею подскакали братья. Тот сидел на коне и вглядывался в темноту.

– Андрей! – резко остановив своего коня, выкрикнул Ростислав. – Спасться надо! Говорят, половцев сбил Изяслав, он сейчас будет здесь. Тогда нам не убежать!

– Поднимай свой полк, брат! – поддержал его Борис. – Мы еще успеем выйти из-под удара!

Андрей переложил повод уздечки из руки в руку, ответил сквозь зубы:

– Не вижу воинов противника. А появятся, встречу как подобает.

– Как знаешь! – прокричал Борис, заворачивая коня. – А мы скачем к отцу, он даст приказ на отступление!

Андрей ничего не ответил, и братья ускакали прочь.

Постепенно стало все успокаиваться, воины возвращались к своим местам. И тут выяснилось, что никаких войск неприятеля нет, что кто-то поднял ложную тревогу, началась паника, первыми побежали половцы, а за ними и другие. Все сокрушенно качали головами и уважительно отзывались об Андрее, проявившем удивительную выдержку.

Первыми к Луцку, основной опоре Изяслава, подошли полки Юрия. 8 февраля 1150 года они завязали бой с войском противника, выступившим из города. Бой протекал вяло, обе стороны засыпали друг друга стрелами да кое-где происходили сшибки конных групп.

И в это время появились дружины сыновей Юрия. Первым шел Андрей. Он тотчас увидел выгодное положение своих войск: они оказались напротив незащищенного крыла противника! Самое время ударить! Ударить первому, а братья поймут и поддержат! И Андрей, не раздумывая, поскакал вперед, увлекая за собой воинов.

Защитники крепости, увидев новые силы врага, бросились к воротам крепости. Началась давка. И тут в гущу неприятельских войск врезался Андрей. Но он оказался только с двумя дружинниками. Поняв это, часть воинов Изяслава напали на них, завязалась горячая схватка. В Андрея и его товарищей со стены летели стрелы, копья и камни. Князь и его соратники образовав круг, вертелись среди вражеских воинов, отбивая удары. Конь под Андреем был ранен двумя копьями, третье воткнулось в переднюю луку седла. Он увидел, как свалился наземь один из его дружинников. «Кажется, конец», – мельком подумал он, уклоняясь от сверкнувшего перед лицом меча и почувствовав как сзади в латы ударило что-то тяжелое. И вдруг краем глаза заметил, что на мгновение вражеские воины расступились – как видно, случайно, в суматохе сшибки – и между ними образовалось свободное пространство, и Андрей, крикнув напарнику: «3а мной!» – устремился в этот просвет.

Конь, вынеся его из сражения, пал, Андрей еле успел соскочить. У него текли слезы, когда его спаситель умирал у его ног, в последний раз в конвульсиях ударяя ногой в иссушенную солнцем землю… Андрей повелел похоронить коня на высоком берегу Стыри.

Братья не поддержали удара Андрея, который мог завершиться разгромом противника. Они пришли к нему в палатку, но ему не хотелось говорить с ними. Он лежал, уткнувшись в шелковую ткань палатки, и плакал от боли и обиды.

– Понимаешь, брат, – говорил Ростислав извиняющимся голосом, – мы не смогли распознать, где твои войска, а где силы противника. Надо было тебе свой стяг поднять, как же ты не догадался?

«Они же меня еще и виноватым считают! – сдерживая себя от копившегося крика возмущения, думал Андрей. – Где же голова у вас была? Неужели самим нельзя было догадаться, что выдался тот редкий случай, когда неприятеля можно было сломить одним ударом?..» Но что поделаешь, если его братья не были наделены теми полководческими способностями, которыми обладал он, Андрей?

Осада Луцка затягивалась. Изяслав с войском пытался прорваться к городу, но путь ему преградил Владимирко. И тогда он запросил мира. Для посредничества в переговорах обратился к Галицкому князю: «Уведи мя в любовь к дяде моему и своему свату Дюргеви. Яз в всем виноват перед Богом и перед ним».

Юрий не хотел заключать мира. Он предчувствовал, что Изяслав, опираясь на соседние страны, попытается вернуть Киев. Но полная победа Юрия не устраивала Владимирко: тот всегда был против влияния великого князя на Волынщине. К тому же лучане проявляли исключительную стойкость и не сдавались, а идти на приступ мощной крепости, значило погубить тысячи русов; Юрий же был всегда против кровопролития: на его гербе, изображавшем льва, готового к стремительному прыжку, внизу помешался лук с наложенной стрелой, направленной в землю – это знак мира. Ему он следовал всю свою жизнь.

Спустя три недели после установления осады был заключен мир. По его условиям Киев оставался за Юрием, а Владимир-Волынский – за Изяславом.

Вернувшись в Киев Юрий пригласил князей на соколиную охоту. Погода стояла неустойчивая, дул сильный ветер, по небу неслись низкие рваные облака, но дождя не было. Юрий и Святослав Ольгович скакали рядом, недалеко от них – сокольничие, в радостном предвкушении охоты, стелясь над землей, неслись быстроногие собаки.

Остановились возле небольшого болота на краю леса. Святослав загляделся на сокола-сапсана, сидевшего на рукавице сокольничего. Спина сокола была аспидно-серого цвета, а крылья отливали глянцево-черным оттенком; хищная птица наблюдала за ним злобными глазами из-под своих огромных полуопущенных век. Когда он протянул к ней руку, она хищно взъерошила перья.

– По-прежнему холостякуешь? – спросил его Юрий.

Святослав поджал губы – разговор неприятный, – сухо ответил:

– Приходится.

В небе не было видно ни одной птицы, если не считать жаворонка, зависшего у них над головой.

– А вернулась бы – простил? – Юрий пытливо посмотрел в лицо князя.

Тот, не отводя взгляда от мглистой степной дали, произнес:

– Лишь бы вернулась…

Потом, после долгого молчания, спросил:

– А как ты с новой женой?

– Трое сыновей народилось.

– Это сколько же у тебя их всего?

– Одиннадцать! – с гордостью ответил Юрий. – И еще две дочери. Ольгу сосватал у меня Владимирко за своего сына, а вот младшенькая пока свободна. Может, еще раз породнимся?

– Я – не против, – пухлые губы Святослава впервые в этот день тронула улыбка. – Отдавай дочь за моего сына. Олег растет хорошим человеком, характером пошел в меня. Уверяю, дочь будет жить, как у Христа за пазухой.

Обе свадьбы сыграли в Киеве одновременно.

Едва отшумели торжества, как с запада пришла неприятная весть: Изяслав, в предыдущей войне сохранивший свою дружину, пополнился польскими и венгерскими отрядами и двинулся на Киев. Юрий был спокоен: на его пути в сильной крепости Пересопница стоял его сын Глеб. Он сумеет задержать противника, пока не подтянутся войска из Чернигова и Суздаля.

Но произошло неожиданное: растяпа Глеб вывел свою дружину с обозом из Пересопницы и встал, ожидая противника. Но он забыл о главном: наладить хорошую разведку. Между тем Изяслав умело обошел Глеба и отрезал его от города. Глеб бежал, а вся его дружина и обоз попали в руки Изяслава.

Но и это не испугало Юрия. Дорогу на Киев преграждало несколько крепостей, их он усилил дополнительными отрядами. Они надежно прикрывали западное направление.

И тут Изяслав блестяще проявил себя как полководец. Он «поднырнул» под укрепленный район, резко свернув на юг, в область черных клобуков. Торки и берендеи ждали его, потому что Юрий обидел их недавно, не защитив от набега половцев. Силы Изяслава возросли в несколько раз.

Появление больших войск под стенами Киева стало совершенной неожиданностью для Юрия. Не имея сил для отпора, он в начале июня 1150 года бежал из столицы. Великим князем Руси вновь стал Изяслав.

После разграбления купеческого судна и похорон старшины, бродники предались повальному пьянству. Иван Берладник много хмельного употреблять не любил и пытался уклониться от шумных застолий, но его всерьез предупредили:

– Трезвых мы не любим. Трезвые – народ подозрительный, себе на уме. Таких мы можем и зашибить досмерти. Так что будь с нами и в схватках боевых, и в веселье!

Пришлось подчиниться. Кое-что ценное Агриппина сумела припрятать, но остальное было спущено торговцам лавок, которые продавали еду и питье.

И вот во время гуляний родилась у него мысль, которая не давала ему покоя: а что, если вырваться из узких берегов Дуная на просторы необъятного Черного моря? Вот где можно разгуляться вволю! И судов купеческих поболе, и мест для грабежа и разбоя предостаточно!

– Это ты славно придумал, – отвечали ему бродники. – Недаром мы тебя вожаком выбрали – соображаешь!

Однако некоторые возражали:

– Куда нам в моря! Мы и паруса не можем поднять, и у руля стоять не обучены!

– И не надо! – тотчас нашелся Берладник. – Вот вы зачем судно сожгли и моряков поубивали? Пусть бы у нас служили, морское дело под нашим наблюдением правили, а мы им долю добычи отчисляли. Куда им деваться? В море не сбежишь, кругом вода…

Так он говорил изо дня в день. И когда все было проедено и пропито, на созванном им круге против предложения захватить судно и выйти на нем в Черное море уже никто не возражал. Наоборот, будущее представлялось захватывающе интересным и все готовы были выступить хоть завтра.

Два купеческих судна были захвачены через месяц. Хозяевами его были венгерские купцы, а моряков они набрали из разных народов, в том числе и славян. Им Иван предложил или закончить жизнь в глубоких водах Дуная, или присоединиться к бродникам. Те раздумывали недолго и дали согласие на дальнейшее совместное плавание.

Когда вышли из устья Дуная, перед ними открылось море, огромное, необъятное, ленивое. Над ними простиралось высокое лазурное небо без единого облачка, безбрежная голубая водная гладь таяла в синей дымке горизонта. Дул свежий ветерок, бежали невысокие светло-зеленые волны. Это была такая захватывающая картина, что все на некоторое время замерли от восторга, а потом началось ликование.

Корабли в те времена ходили вдоль берегов, поэтому решено было стеречь добычу, спрятавшись в одном из заливов. Только встали на якорь, как бродники предались пьянству. Ни уговоры, ни запугивания Ивана не помогли, по-иному проводить свободное время они не умели. Пришлось смириться.

Простояли несколько дней. Наконец на краю неба был замечен парус. Снялись с якоря и поплыли наперерез.

Иван подошел к кормчему своего судна, тридцатилетнему славянину с небольшой окладистой бородкой и крепкими руками, звали его Драгошем, спросил:

– По-твоему, какое это судно – военное или торговое?

Тот прищурился, вглядываясь в далекий корабль, ответил не спеша:

– Трудно определить. Подойдем поближе, будет ясно.

– А в чем у них различие?

– Военное длиннее и уже поэтому движется быстрее. Купеческое в воде сидит низко, грузно, потому что для перевозки товара предназначено.

– Значит, мы сойдем за купеческое? Не заподозрят нас в злом умысле?

– Да нет, могут разгадать.

– Это как?

– На купеческом народу немного, а у вас полным-полно.

– Значит, когда приблизимся, прикажу бродникам спрятаться, на палубе останутся только моряки.

– И еще. Мы идем наперерез судну, значит, пытаемся перехватить. Это наверняка вызовет подозрение, как бы ты людей не скрывал. Там тоже люди не глупые.

– А что ты предлагаешь?

– Сделать вид, что идем в том же направлении. Нам, дескать, по пути. И потихоньку будем сближаться. Конечно, чтобы их догнать, уйдет больше времени, зато можно обмануть.

– Тогда так и делай.

Помолчали. Потом, скосив взгляд на Ивана, кормчий спросил:

– Зачем это ты бреешься?

– Как зачем? Принято так среди бродников: бороду брить, а оставлять вислые усы. Все-таки старшина я у них, иначе нельзя.

– Так-то оно так, да в море без бороды быть не годиться.

– Это почему? Примета, что ли, плохая?

– Да нет. Но все равно – нельзя.

– Расскажи.

– Да все очень просто, сама жизнь морская заставляет. Это сейчас море спокойное. Но подуют ветры, полетят соленые брызги. А мы все время в движении, головой крутим, шея о воротник трется. Ну и сам понимаешь, когда на раздраженную кожу соленая вода попадается, язвы образуются. Ничем не спасешься, кроме бороды.

Иван подумал, ответил:

– Спасибо за совет. И другим передам.

Суда между тем настолько сблизились, что было видно, как ходят по палубе люди – в полосатых халатах, чалмах на голове. Вели они себя спокойно, не подозревая об опасности.

– Араб идет, – определил Драгош. – Надо полагать, везет восточные пряности, виноградное вино, шелковые ткани и, конечно, оружие. Мечи и сабли дамасские славятся во всем мире.

– А вот мы сейчас проверим, что у него в тюках, – проговорил Иван и подал команду. В тот же момент поднялись во весь рост прятавшиеся бродники и, потрясая оружием закричали что есть мочи. Это делалось неслучайно: важно было напугать, лишить способности к сопротивлению противника, а потом с меньшими потерями победить его.

Так произошло и на этот раз. Увидев вооруженных людей, арабы забегали, заметались по палубе, бестолково кидались то в ту, то в другую сторону, а в это время на борта были брошены крюки с веревками, судно было подтянуто впритык, и на него стали прыгать пираты. Завязалась короткая схватка, все арабы были убиты, а тела их выброшены в море.

И тут начался неистовый разгул. Дорвались до вина, стали пить прямо из кувшинов, между делом развязывали тюки и раскидывали товар по палубе, надевали красочные одежды на себя, обматывались драгоценными тканями. Каждый похвалялся перед другими своими успехами при захвате судна, выставлял себя героем и сочинял то, чего и не было.

Иван между тем отозвал в сторонку Драгоша, к ним подошла Агриппина. Она тоже вместе со всеми принимала участие в захвате судна, лицо и глаза ее горели азартом прошедшей схватки.

– Товар мы взяли легко, – говорил Иван. – Но вот где нам его продать? Возвращаться в Берлад к прежним торговцам?

– А что делать? – высказалась Агриппина. – Войди в любой порт, нас сразу арестуют. Вид вон у нас какой, любого как разбойником по-другому не назовешь.

– Да уж, на купцов мы не похожи, – задумчиво проговорил Иван. – Но тогда на веслах придется подниматься по Дунаю, а потом по двум рекам на лодках… Все перепились, кто грести будет?

– Ты да я, да мы с тобой, – пошутила Агриппина.

– Думаю так, – предложил Драгош. – Надо подобрать несколько человек, одеть подобающим образом и на одном судне отправить в ближайший порт. Остальные подождут где-нибудь на берегу.

– Что ж, неплохая мысль, – одобрил Иван. – Ты здесь плавал, подскажи, в какую сторону двинуться.

– Недалеко на юг от нас расположен болгарский город Варна. Не раз захаживали, богатый рынок видели. Купцы из разных стран торгуют. Вот туда я бы и посоветовал отправиться.

– Тогда так и поступим, – решил Иван.

По пути следования к Варне отыскали подходящую бухту. Все товары были снесены на одно судно. Иван, Агриппина и Драгош оделись в богатые платья, которые носили в те времена славянские купцы (мужчины поверх шелковых рубах одели свиты из тонкого сукна, на ногах – сапоги из мягкой кожи, края голенищ были отделаны яркой тесьмой; Агриппина нарядилась в темно-синее шелковое платье, перехваченное вязаным пояском, обулась в черевички, а голову покрыла плачеей, украшенной разноцветным бисером); восьмерым бродникам, которые их сопровождали, приказали облачиться в старые моряцкие куртки. В таком виде они и предстали на рынке в Варне со своим товаром.

Торговля с самого начала пошла бойко. Всем руководила Агриппина, у которой оказалась крепкая хватка, а Иван все больше ходил по рынку и городу, беседовал с людьми, присматривался к крепостным сооружениям. В нем заговорил князь, привыкший к походам, битвам и сражениям. Сколько их было у него в период феодальной смуты, царившей на Руси!..

Он скоро выяснил, что охраняла городскую крепость полусотня во главе с боярином; воины жили в большом доме на холме, а боярин занимал одну из горниц на втором этаже. Постоянно дежурила десятка: пятеро стояли у ворот, остальные прогуливались по крепостной стене. Свободные от службы воины редко находились в доме, чаще всего болтались где-то в городе, часто без оружия. «А что, – размышлял Иван, – можно рискнуть! Пятьдесят воинов, конечно, сила немалая, но и не такая уж страшная. Продумать хорошенько и попытаться забрать крепость в свои руки. Тогда не только свой товар вернем, но еще нанесут жители и торговцы раз в десять больше!»

Он выбрал лучшие драгоценности и отправился к боярину. Часовому, стоящему у ворот, сказал:

– Доложи хозяину, что к нему с подарками пришел русский купец.

Тот поднялся на второй ярус, вернулся скоро.

– Боярин ждет.

Главе города было не менее пятидесяти лет. Он был толстоват, лицом полнощек, горбонос, коричневые глаза из-под прикрытых век смотрели внимательно, но дружелюбно. В просторной горнице на стенах – ковры, оружие, сам хозяин – в дорогом халате.

– Прими, боярин, мой скромный дар, – поклонившись, проговорил Иван. – Я давно торгую, но в Варну прибыл в первый раз. В городе наслышан о тебе, боярин, как о мудром и умелом правителе, поэтому хочу получить поддержку и покровительство.

Боярину понравилась речь Ивана, он усадил его рядом и стал расспрашивать о Руси: как идет торговля, кто сейчас правит в Киеве, часто ли досаждают половцы, от которых нет покоя и Болгарии. Выслушав обстоятельные ответы Ивана, пригласил к себе в гости.

– Приду непременно, – ответил Иван, раскланиваясь на прощание. – И не один, а со своей супругой и товарищами. В моих запасах есть еще немало сокровищ, которыми можно удивить тебя, боярин!

В назначенный день к городу были подтянуты силы бродников, которые оставались в бухте; им было приказано сидеть в засаде и ждать сигнала. Четверо бродников тайно пронесли оружие и остались ночевать с товаром в одном из домов. А сам Иван с Агриппиной и тремя моряками вечером направились к боярину. Тот встретил их с распростертыми руками, усадил за стол, уставленный яствами и питьем. Иван преподнес его жене, молодой и красивой, ожерелье византийской работы, а хозяину – меч из дамасской стали.

Стемнело. Слуги зажгли свечи, гулянье продолжалось. Улучив момент, Иван вышел на улицу, снял фонарь, висевший над входом, и по лестнице поднялся с ним на крышу. Там он фонарем сделал несколько кругов, подавая сигнал, а сам вернулся в горницу. Его короткой отлучки никто из хозяев не заметил.

А в это время, увидев знак, четверо вооруженных бродников, находившихся в городе с товаром, тихо пробрались к воротам и внезапно напали на караульных. Те нападения не ожидали, сопротивления почти не оказали и были переколоты. После этого нападающие открыли ворота, в которые хлынули пираты. Они устремились к дому, где помещались воины крепости и проживал боярин, ворвались вовнутрь, завязалась жаркая схватка.

Услышав шум внизу, Иван выхватил спрятанный кинжал и приставил его к горлу боярина:

– Я, князь Галицкий Иван Ростиславич, беру тебя в плен! Прикажи своим людям прекратить сопротивление, и я всем сохраню жизнь!

Жена боярина упала в обморок. Сам он, с трудом понимая что происходит, спустился на несколько ступенек лестницы, ведущей на первый ярус, и произнес, стараясь сохранить достоинство:

– Воины крепости Варна! Приказываю сложить оружие!

Сопротивление прекратилось. Всех разоружили, заперли в одной комнате, а оружие отвезли на судно. Боярина Иван приказал стеречь в его горнице и никуда не выпускать.

Утром начался грабеж города. Многие добровольно несли свои богатства и складывали на рыночной площади к ногам Ивана Берладника, у остальных отнимали силой. Куча добра росла на глазах. Предводитель бродников сидел в кресле и распивал вино, закусывая восточными сладостями.

В полдень прибежал моряк, проговорил испуганно:

– Беда, старшина! Зашел я в горницу, где сидел боярин, а там только наш охранник, лежит с пробитой головой…

– А боярин куда делся?

– Сбежал. Думаю, через окно…

Успех в захвате города и хмель кружили голову Ивана, он ответил снисходительно:

– Ну и пусть. Сбежал и сбежал. Не очень-то он нам нужен!

К вечеру грабеж прекратился, добычу стали перетаскивать на корабли. Бродники совсем перепились, орали песни, затевали между собой ссоры, дрались. Иван смотрел на это сквозь пальцы: не впервой, заберут награбленное, выйдут в море – кто их остановит?

Вдруг послышались шум, крик, Иван пригляделся. Через крепостную стену, противоположную от моря, перелезали какие-то люди в домотканой одежде и, размахивая вилами и топорами, бежали в направлении центра города. От них сломя голову удирали бродники. «Как видно, боярин привел селян и хочет вернуть себе город! – догадался Иван. – Но какие это воины? Мы их сейчас одним ударом прихлопнем!»

– Стойте! – вскочил он с кресла и замахал руками. – Ко мне, бродники!

Но, ошалев от страха, разбойный народ не обращал на него никакого внимания. Привыкшие к безропотному подчинению, пираты пришли в ужас только от вида разъяренных мужиков и улепетывали во все лопатки по направлению к морю.

«Какие богатства теряем!» – с сожалением кинув последний взгляд на кучу добра, подумал Иван и бросился вслед за ними.

Он подбежал к пристани, когда оба корабля отошли на приличное расстояние. Иван забегал по причалу:

– Вы что, старшину своего бросаете? Вернитесь! Головы всем поотрываю! На мачтах сукиных сынов перевешаю!

Но все было бесполезно, его никто не слушал. Он уже думал, что погиб, как рядом оказался Драгош.

– Лодки! – крикнул он. – Садимся на лодки и догоняем суда!

Только успели оттолкнуться от берега, как на пристань ворвалась толпа вооруженных селян, среди них в разноцветном халате метался боярин, что-то кричал, размахивал руками. Но Ивану было не до него, надо было быстрее добираться до спасительных кораблей. Хорошо, что у преследователей не было луков и стрел, они легко бы их расстреляли с близкого расстояния.

Но все обошлось благополучно. Поднявшись на борт, спросил Агриппину:

– Кто приказал отчалить от берега, не дождавшись моего возвращения?

Она только развела руками.

– Все кто чем мог отталкивались от причала…

И, бросившись ему на шею, запричитала:

– Ох, Иван, я думала – ты пропал!..

Ладно, пусть будет так. Главное, они спаслись и снова вместе. Теперь надо уйти в море, прийти в себя, а там видно будет…

Но беда не приходит одна. Только в темноте скрылся город, как задул сильный ветер, суда начало бросать по волнам. К Ивану подошел обеспокоенный Драгош:

– Судя по всему, буря идет, а у нас все перепились, с кем кораблем управлять?

Иван ничего не ответил, да и кормчий, судя по всему, никаких слов не ожидал. Он постоял немного, молча вглядываясь в сгущающуюся темноту, потом проговорил как бы про себя:

– Вся надежда на Господа Бога…

Ветер крепчал, стал рвать паруса. Драгош подгонял моряков, но те тыкались, как слепые котята, с трудом приходя в себя после выпитого вина. Вдруг возле борта взметнулась светло-зеленая волна, на мгновение замерла, будто прицеливаясь, а потом обрушилась на палубу. Иван почувствовал мягкий, но в то же время мощный удар, его потащило вдоль борта и швырнуло на корму. «Унесет в море!» – обреченно подумал он, чувствуя свое бессилие перед могучей стихией.

Но ему повезло. Каким-то чудом удалось зацепиться за выступ и остаться на корабле. Отряхиваясь и отфыркиваясь, подошел к Драгошу.

– Все живы?

– Двоих смыло.

– Спасти никак нельзя?

– Какое там! Сам видишь…

Да, на море творилось невообразимое. Волны превратились в водяные валы, вздымавшиеся к небу, на их верхушках кипела белая пена; ветер рвал веревки на мачтах, гудел и ревел в снастях; низко, чуть ли не задевая верхушки мачт, мчались черные тучи, из которых лились потоки дождя. Дождь и соленые брызги смешались воедино, крутились в воздухе, мешая глядеть и дышать.

«Где Агриппина, что с ней?» – подумал Иван и стал оглядываться вокруг. Но новая волна протащила его по палубе, правда, с меньшей силой и оставила на корме. Боясь подняться, чтобы не смыло за борт, он на четвереньках пополз по палубе и наткнулся на Агриппину. Та забилась в угол, сидела, уцепившись за деревянное ребро корпуса судна, голова втянута в плечи, в расширенных глазах метался страх.

– Жива? – спросил Иван.

– Мы погибнем, Иван, – синие губы ее едва шевелились. – Зачем ты позвал меня за собой?

– Ты сама напросилась, – ответил он. – Теперь держись, скоро это закончится.

Она вроде успокоилась, затихла. Но вдруг очередная волна обрушилась на них, вода залила палубу и, журча, стала сбегать в боковые отверстия. Едва отряхнулись, как их вновь и вновь стали накрывать водяные массы; они молча терпели, моля Бога, чтобы не смыло в море…

Буря стихла к утру. Встало солнце, огромное, зловеще-красное; оно светило, но не грело. По морю ходили большие пологие волны, раскачивая судно из стороны в сторону. Драгош пересчитал людей, девятерых не хватало.

– Может, в городе кто погиб или на другое судно забежал, – сделал предположение Иван, когда кормчий доложил ему об этом. – Впрочем, все равно, раз нет, значит, нет.

– И второго корабля не видать, – оглядываясь окрест, проговорил Драгош.

– Думаешь, погиб?

– Возможно, бурей нас разметало в разные стороны.

– И где теперь искать?

– Кто его знает! Поплывем по ветру, может, встретимся.

Поставили запасные паруса, корабль ходко побежал по волнам.

– Нам в Черном море оставаться долго нельзя, – сказал Драгош. – Наверняка болгары известят все порты о нашем нападении, станут ловить.

– И куда нам теперь?

– Не знаю. Может, обратно в Берлад вернуться?

– Там рядом болгарская граница. Возьмут голыми руками.

Драгош подумал, предложил:

– Поплыли в Эгейское море. Я несколько раз ходил в Египет, путь знаю. Там много островов, легко спрятаться. А пиратов еще больше. Главное пристанище у них – остров Крит. Там они как у себя дома.

Проливы прошли благополучно, стали промышлять в Эгейском море. Через год Агриппина стала жаловаться Ивану:

– Сил нет, как соскучилась по родине. Поплывем в Черное море!

– А что оно тебе? Море и есть море, Черное или еще какого цвета.

– Все-таки поближе к Руси…

– Вот глупая женщина! – начинал ворчать Иван. – Как вобьет себе в голову что-то, так и талдычит, так и талдычит изо дня в день, с ума сведет!

Но по правде говоря, он и сам начал тосковать по дому, и ему стало представляться, что в Черном море станет легче. И когда от Агриппины не стало покоя, он приказал повернуть на север. Бродники с восторгом встретили его решение: и они, оказывается, тоже стремились поближе к родине!

Иван думал, что Агриппина теперь успокоится, но не тут-то было. По ночам она стала уговаривать его бросить корабль и сбежать на Русь.

– Чего нам еще надо? – убеждала она его. – Драгоценностей я накопила достаточно, нам на всю жизнь хватит. Осядем в каком-нибудь городе, построим терем, будем жить припеваючи. Ты – князь, я представлюсь купчихой, кто нам чего скажет? Богатство досталось от родителей по наследству, никто не посмеет усомниться…

– Хорошо, – наконец сдался он. – Берем еще одно судно, а потом заходим в Тмутаракань и сбегаем. Там, кажется, правит кто-то из Ольговичей, помогут переправиться на Русь…

– Может, прямиком в Тмутаракань? Зачем рисковать, всякое может случиться…

– Бродники могут заподозрить. Если пойдем в порт, значит, надо торговать. А торговать-то нам нечем, все пропили…

Вошли в Черное море, двинулись вдоль берега. Корабли попадались часто, но шли они группами – для защиты от пиратов.

Наконец вдали появились два паруса. Иван приказал незаметно сближаться, чтобы не напугать. Вот уже видна оснастка, разгуливающие по палубе люди. Их немного, ясно, что купеческие посудины.

Иван подозвал Драгоша, приказал:

– Правь на первого, будем брать его. А второй пусть убегает, мы – не жадные!

Драгош уловил усмешку в голосе Ивана, поддержал шуткой:

– Мы такие щедрые, что становится не по себе!

Иван крепко держался за борт и внимательно наблюдал за купеческим судном. Вот оно ближе, ближе… Может, дать команду подниматься бродникам? Нет, еще чуть-чуть, тогда и рявкнем на страх врагам!

Толстый человек на торгаше помахал рукой, улыбнулся. Иван ответил тем же. Какой бесстрашный, идем рядом, а ему хоть бы хны! Видно, не подозревает ни о чем!

И когда поплыли совсем рядом, Иван дал команду. Бродники как обычно вскочили на ноги и, потрясая оружием, заорали во все луженые глотки.

Но тут произошло невероятное. На соседнем судне тоже вскочили вооруженные люди и так же громко, устрашающе закричали. И почти тут же такой же устрашающий крик раздался с другой стороны корабля. Иван оглянулся. Оказывается, пока он наблюдал за одним судном, второе обошло его с другого борта, на нем были тоже пираты. Он со своими людьми был взят в клещи. Кошка превратилась в мышь, охотник стал жертвой.

А дальше происходило как в кошмарном сне. В борт судна вцепились железные кошки, он был подтянут к обоим судам, и морские разбойники перескочили на палубу. Их было так много, что сопротивление было бесполезно, и бродники побросали оружие.

– Кто у вас главарь? – спросил толстый человек, который только что махал Ивану рукой.

– Я старшина, – выступил вперед Иван.

– Очень хорошо, – толстяк нагло ухмыльнулся и встал перед ним. – Значит, решил поохотиться и сам угодил в капкан? Не от большого ума! И что ты намерен делать?

– Принять смерть, – глядя в глаза главарю, ответил Иван.

– Похвально. А эта кто рядом с тобой? Любовница?

– Нет, жена.

– Ну что ж, людей твоих я заберу себе, а тебе определяю место на дне моря.

– Я – князь, и должен принять смерть как воин – от меча!

– Князь, говоришь? Это интересно. А как же ты здесь оказался?

– Долго рассказывать. Да и ты не священник, чтобы исповедоваться.

– А ты коротко расскажи. Как говорят, в двух словах.

– Правил я в Галицком княжестве, а дядя меня прогнал.

– Ишь ты – дядя! Хорош, видно, гусь твой дядя, раз такого молодца сумел обойти! А не хотелось бы тебе с ним посчитаться?

– Еще как!

– Тогда вот что. Много на своем веку я поубивал людей… А что если для разнообразия помилую тебя и подарю жизнь? Чтобы ты вернулся в свое княжество и предал лютой казни обидчика. А, как я, хорошо придумал? – обратился он к своим соратникам.

Те ответили дружным ревом.

– Сейчас подойдем поближе к берегу, спустим лодку и высадим вас в пустынном месте. Но вы не отчаивайтесь. Если идти вдоль моря на восход, потом по Днепру, то через пару-тройку дней попадете в русский порт Олешье. Городок купеческий, примут вас, я думаю, хорошо. А оттуда на Русь доберетесь. Но драгоценности ваши я заберу.

Когда Иван к Агриппина остались одни, она произнесла, провожая взглядом удаляющуюся лодку:

– Вор у вора дубинку украл.

И, помолчав, Ивану:

– Опять, супруг мой дорогой, у нас ничего нет. Как жить будем дальше?

Вернувшись в Суздаль, Юрий начал готовиться к новому походу на Киев. Он направил послания своему союзнику Галицкому князю Владимирко и троюродному брату и милому другу Святославу Ольговичу с жалобой на незаконные действия Изяслава и предложил наказать его за это. Оба ответили согласием.

К своим заботам он старался привлечь сыновей. Ростивлав, Глеб и Мстислав тотчас откликнулись на призыв отца, но Андрей вдруг воспротивился. Разговор произошел в княжеской конюшне, куда Юрий зашел за своей лошадью. Цокая языком, он подвел черного жеребца к стенке, накинул уздечку и всунул в пасть удила. В это время появился Андрей.

– Куда-то собрался? – спросил его Юрий.

– Да нет, надо прогулять коня, совсем застоялся.

– Готовишь для похода?

– Я бы вообще никуда не пошел.

– Что так?

– Пустыми считаю эти походы на юг.

– Вон как! И что тебя в них не устраивает?

– Да я уже говорил: нечего делать в Южной Руси. Она вся разорена и разграблена. Не проходит года, чтобы какой-то князь не затеял войны за дележ власти или волости. Вдобавок вдоль и поперек прошли ее половцы, где набегами, а где по приглашению русских князей.

– Ты забываешь, какой величественный Киев стоит. Скоро он будет спорить с самим Царьградом!

– Ненавижу Киев! Показное богатство, а вокруг разоренные селения, пепелища, печные трубы, одиноко глядящие в небо…

– Как ты резок в оценках!

– Но я прав. Киев держится на дани, которую собирает с подвластных земель. Какие богатства мы отправляем каждый год великому князю! Сколько идет из Новгорода, Рязани, Смоленска, Чернигова, Волынщины!

– Ты что, предлагаешь мне навсегда остаться в Суздальской земле и прекратить борьбу за великокняжеский престол?

– Конечно! Потому что он превратился в пустышку. Князья перестали слушаться великого князя. Они что хотят, то и делают. У Киева нет силы, чтобы заставить их вести себя покорно.

Юрий подумал, сказал:

– Пожалуй, ты прав. Последние государи Руси, которые держали их в узде, были Мономах и Мстислав. А потом пошли слабовольные правители, вроде нынешнего Изяслава, поэтому стала расползаться Русь, как лоскутное одеяло…

– Ты думаешь, отец, что тебе удастся соединить разрозненные княжества?

– Я их соберу в единый кулак, – и Юрий сжал и разжал крепкие костистые пальцы. – Я их в бараний рог скручу, но Русь будет единой!

– Дай-то Бог! – Андрей отвернулся и невидящим взглядом стал смотреть в угол конюшни.

Юрий уважал в сыне не только безудержную отвагу, когда он был на волосок от смерти, рисковал жизнью, иногда оправданно, но порой по зову горячей молодости. Но он видел в нем и холодный, расчетливый ум, умение видеть в жизни скрытые течения и придерживаться самостоятельных взглядов. Про себя он пришел к выводу, что будет постепенно, исподволь готовить его к киевскому престолу. Поэтому слова Андрея хотя и порадовали своей необычностью, здравой рассудочностью, но огорчили нелюбовью к Киеву, Южной Руси. Поэтому он сказал:

– И все же все дороги ведут в Киев. Только из Киева можно управлять всей Русью. К тому же меня тянет в те места, где я родился, вырос. Когда я приезжаю на юг, я возвращаюсь в родные края.

– Не люблю степь – однообразная, скучная. Ни кустика, ни деревца. То ли у нас. Надо холодок – зайди в заросли деревьев, хочешь на солнце – тут тебе и поляна, и лужок, и пашни. А пойдешь по лесу, и птицы щебечут, и зверье разное чуть ли не на каждом шагу попадается. Лес тебя и накормит, и напоит, и защитит от врага. Недаром к нам толпами идут беженцы с юга, пополняют города и селения, обживают пустынные места. Край на глазах растет, богатеет. Зачем нам стремиться в разоренные земли Южной Руси? У нас здесь работы непочатый край!

Юрий подтянул подпругу, вскочил в седло. Конь пытался было встать на задние ноги, но он усмирил его, натянув повод уздечки:

– Но-но, балуй!

И – Андрею:

– В твоих словах большая доля правды есть. Но главное теперь – отвоевать киевский престол!

И с ходу пустил коня в галоп.

Из Галича пришло известие, что князь Владимирко с войском выступил в поход против Изяслава и торопил Юрия поддержать его. Однако Суздальского князя связывал Святослав Ольгович. Чего-то он выжидал, почему-то отмалчивался. Юрий терялся в догадках, а дело оказалось проще простого: к его другу вернулась жена. Вернулась покорная, тихая, смирная, и Святослав принял ее. Сейчас он переживал второй медовый месяц, никуда не хотел ехать, не желал отлучаться из своего дворца, он был доволен и счастлив. Он знал, что в его дружине не хватает коней, что надо ехать в половецкую степь и закупить табун, деньги на это были, но ему и думать не хотелось, чтобы покинуть хоть на несколько дней свою Доминику.

И тут ему доложили, что в Новгород-Северский прибыл когда-то правивший в Галиче князь Иван Ростиславич и просит принять. Святослав знал, что тот является изгоем, мотается без земли, без волости и уезда. Наверно, требуется помощь. Как не помочь князю?

Иван Ростиславич зашел уверенной походкой, кивком головы поприветствовал Святослава, справился о здоровье.

– Слава богу, живы-здоровы, – ответствовал Святослав Ольгович. – Присаживайся, князь, рассказывай, что занесло тебя в наши края.

– Дела мои бренные складываются неважно, – издали начал Иван Берладник, вглядываясь в простодушное лицо Святослава. – Изгнал меня из Галича дядя мой Владимирко. Совсем без средств существования оставил. Приходится идти в услужение разным князьям, хлеб насущный зарабатывать.

– Женат?

– Да, конечно, – отвечал Иван. – Детей, правда, Бог не дал, но все равно приходится туго.

– И чего бы тебе хотелось от меня?

– Возьми, князь, на службу. Военное дело я знаю, пригожусь.

Святослав возликовал душой: вот кого он пошлет в половецкую степь за конями! Осторожно спросил:

– С половцами приходилось иметь дело?

– А как же! В бытность Галицким князем сколько раз выезжал в степь, да и ханы ко мне наведывались.

– Ну и прекрасно! Я дам тебе денег, завтра отбудешь за конями для моей дружины. Надеюсь, справишься с поручением?

– Конечно! В самом лучшем виде пригоню косяк лошадей! – пряча бедовые глаза, отвечал Иван Берладник.

Получив деньги, он прискакал к дому, где они остановились с Агриппиной, приказал:

– Собирайся! Завтра едем в Смоленск.

– Что, князь Святослав не взял тебя на службу?

– Отказал. Но я выпросил у него письмо к смоленскому князю Ростиславу. Думаю, тот не откажет мне в теплом местечке!

Летопись донесла до нас сведения о том, что Иван Берладник похитил у Святослава Ольговича 200 гривен серебра к 12 гривен золота. Заметим, что в те времена конь стоил 2, а строевой конь – 3 гривны.

Так и не дождавшись коней из Степи, Святослав с наличными силами отправился в поход на Киев. В Любече он встретился с войсками Суздальского князя. Юрий тепло обнял брата, сказал прочувственно:

– Ты – мой самый надежный союзник!

Но тут же добавил для правды:

– Но и Владимирко ни разу меня не подводил.

– А я тебя считаю своим лучшим другом с тех пор, как мы познакомились на сватании ханских дочек, – ответил Святослав.

Едва выступили из Любеча, как пришло послание от Владимирка. Галицкий князь сообщал о полной победе над Изяславом. Как выяснилось потом, оба войска встретились на реке Ольшанице и начали перестреливаться между собой. Галицкие воины проявили такое мастерство, что черные клобуки, выступившие на стороне Изяслава, испугались и о обратились к князю с призывом повернуть вспять. Их поддержали киевляне. Более того, они побежали первыми, за ними устремились степняки. Изяславу не оставалось ничего, как со своей дружиной последовать за беглецами.

Отступление противника было совершенно неожиданным для Владимирка. Он даже решил, что Изяслав заманивает его в ловушку, поэтому продолжал стоять на месте, что и спасло войско Изяслава от полного разгрома.

Юрий Долгорукий вступил в Киев 28 августа 1150 года и во второй раз занял великокняжеский престол. На сей раз западные города-крепости Пересопницу, Туров и Пинск он передал в управление Андрею, умному и достаточно опытному военачальнику, чтобы он надежно прикрывал столицу от возможного нападения Изяслава, а сам кинулся в «различные увеселения и пиры со многим питием».

Изяслав сразу после бегства с поля боя объявился сначала в Венгрии, потом в Польше. Правда, помощь он получил небольшую, венгерский король мог выделить только 10 тысяч добровольцев, а поляки отказали совсем. И вот этот деятельный человек и высокоодаренный полководец решился на отчаянное предприятие. Зная о превосходящих силах Владимирко и Андрея, Изяслав умелыми переходами обогнул оба эти войска и пошел на Киев. Объединившись, Владимирко и Андрей кинулись за ним в погоню и догнали между реками Ужом и Тетеревом. Но и Изяславу удалось обмануть обоих способных князей. Он повелел своим воинам разложить побольше огней, а сам ночью снялся с места и двинулся к Белгороду, что в 20 верстах от Киева.

В Белгороде княжил сын Юрия Борис. Он проявил удивительную беспечность и ротозейство, как сообщает летопись, пьянствовал со своей дружиной и «с попы белгородьскими» и чуть не попал в плен. Белгородцы открыли ворота, путь на Киев был свободен.

Юрий в те дни отдыхал в своем загородном доме близ Выдубицкого монастыря. Он был в полной уверенности, что на пути Изяслава стоят превосходящие силы Андрея, Бориса и Владимирко, поэтому никаких мер по обороне столицы не предпринял. Появление войск Изяслава перед крепостными воротами Киева было для него полной неожиданностью. Положение оказалось безвыходным, и он бежал. Это случилось в конце марта 1151 года.

Впопыхах Юрий направился по смоленской дороге, но потом одумался и переправился на другой берег Днепра. Здесь стояла крепость Городец Остерский, один из оплотов его влияния на юге. Вскоре прискакал и Андрей. У отца невольно навернулись слезы на глазах:

– Увы нам! Взял нас мой племянник хитростью и коварством. Не сильны мы в этом, а потому и страдаем…

– Полно, отец, велика ли потеря? Бабу с воза, кобыле легче. Без Киева нам лучше. Будешь править в Суздальской земле на радость подданным, а попытается Изяслав завоевать нас, мы побьем его!

– Как, сын, ты можешь говорить такое! Отказаться от борьбы за престол, когда меня поддерживают друзья и союзники? Нет, я не отступлюсь, даже если у меня останется один полк.

– Тогда я еду в Суздаль. Я не вижу смысла в продолжении войны. Гибнет столько русских людей, кругом пожары и разрушения!

– Нет, ты останешься со мной. Ты мой главный помощник, без тебя я как без рук.

И Андрей остался.

Юрий разослал письма черниговским князьям и Владимирко. Первым ответил Владимирко:

– Каково княжение свата моего! На него рать идет из Владимира, и его об этом никто не уведал! Один сын сидит в Пересопнице, а другой в Белгороде, как могли не устеречь?

В крайнем раздражении он увел свои войска в Галич и вышел из войны. Зато Святослав Ольгович с черниговскими князьями и половцами выступил в поход сразу же по получении известия об изгнании Юрия из Киева. Он так спешил, что не стал дожидаться не только Пасхи, но и разрешения от бремени своей супруги. 3 апреля 1151 года княгиня родила мальчика, нареченного Игорем, а в крещении Георгием – в честь князя-мученика Игоря Ольговича. Впоследствии этот князь обессмертит свое имя, став заглавным героем «Слова о полку Игореве».

У Юрия же случилось большое несчастие: умер старший сын Ростислав. На похороны князя в Переяславль приехали его братья – Андрей, Глеб и Мстислав. Им и суждено было отдать последние почести и похоронить его в соборной церкви Святого Михаила, рядом с дядьями Андреем и Святославом.

Юрий продолжал подготовку к большой войне с Изяславом. Для этого надо было переправиться на правую сторону Днепра. С окрестных селений были собраны лодки, плотники строили новые, сооружали плоты. У лодок и плотов возводились надстройки из досок, за которыми могли укрыться лучники; такие лодки назывались насадами.

Руководство переправой Юрий возложил на Андрея. Сказалась старая привычка перекладывать ответственность руководством боем на другого человека; теперь им стал Андрей, в нем отец видел выдающиеся полководческие способности. Втайне, про себя, он признавал, что в недостаточной степени владеет умением руководить большими массами войск, порой теряется в запутанных ситуациях боя, которые неизбежны в каждом сражении. Он чувствовал себя на месте, когда с высоко поднятым мечом впереди своих воинов устремлялся на противника, показывая пример храбрости и героизма.

Андрей днями пропадал на берегу. Он внимательно наблюдал за сооружением плавучих средств, вникал в каждую мелочь. Ему нравилось разговаривать со знающими людьми, вдыхать запах свежераспиленного дерева, дыма костров и смолы. Иногда подолгу смотрел на противоположный берег, узкой полосой расстилавшийся на краю неба; там, как докладывали соглядатаи, Изяслав так же строил лодки, чтобы с их помощью отразить нападение. В голове у него постепенно рождался замысел предстоящего сражения: на воде разгромить силы противника, ворваться на берег и закрепиться на нем; потом начнется самое сложное – надо в короткий срок переправить через Днепр основное войско, не дать Изяславу сбросить передовые части в воду…

Наконец все было готово для переправы. Воины уселись за весла, кормчие стали отталкиваться от берега, сотни лодок тронулись с места, постепенно набирая скорость. Андрей стоял на передней, не спуская взгляда с противоположной стороны. Там тоже было заметно движение. Скоро он увидел, как навстречу им двинулись казавшиеся издали маленькими точками лодки. У него по груди горячей волной стало разливаться возбуждение от предстоящего боя, рука непроизвольно нащупывала меч, готовая в любой момент вырвать его из ножен…

Когда вражеские лодки приблизились и стали различимы их очертания, Андрей поразился их необычному виду. Они были высокими, с надстроенными крышами, вроде плавучих домиков. И тут он понял все: Изяслав вновь обошел их с отцом – каждую лодку он укрепил не только высокими бортами, но и кровлей, превратив, по существу, в плавучие крепости. И как он не смог додуматься до этого! Теперь каждая стрела, пушенная изяславовым воином, поразит его бойцов, а стрелы суздальцев застрянут в этих самых крышах! Что делать? Выход только один: как можно быстрее сблизиться и пустить в ход мечи и копья!

Лодки противника подошли на небольшое расстояние, из домиков вылетела туча стрел, среди его воинов послышались крики и стоны; как ни пытались они укрыться, стрелы сверху поражали их в незащищенные места и выводили из строя; Андрей видел это и кипел от досады, что не мог им ничем помочь. Он стоял на носу лодки и кричал, хотя и знал, что немногие его слышат:

– Вперед! Сближайтесь! Быстрее гребите! Готовьте багры, хватайте кошки! Нападайте, бейте!

Наконец лодки сошлись. Послышались глухие удары деревянных бортов друг о друга, звон металла, азартные крики… Началось невиданное до сих пор на Руси сражение на воде. Тут уж кто кого, у кого больше хватит умения и сноровки, крепче окажется выдержка.

Опытным взглядом Андрей заметил, что лодки неприятеля юрко шныряют между посудинами, нападают где хотят и как хотят, а его насады кажутся неповоротливыми, медлительными, неуклюжими. Приглядевшись, он понял, в чем дело: Изяслав на каждую плавучую крепость посадил по два воина с веслами – одного на носу, а другого на корме, и теперь лодку можно было, не разворачивая, направлять в любую сторону: нос превращался в корму, а корма – в нос.

И Андрей с горечью осознал, что проиграл это сражение. Он продолжал руководить своими воинами, выискивал слабые места в построении противника, но было ясно, что изяславовы воины одолевают и ему не прорваться…

Вечером в палатку к Юрию пришли военачальники. Тут были и Святослав Ольгович, и его двоюродный брат Владимир Давыдович, и племянник Святослав Всеволодович, а также половецкий хан Севенча Бонякович, сын злейшего врага Руси «шелудивого» Боняка, некогда едва не захватившего Киев и много воевавшего с Владимиром Мономахом и Мстиславом Великим; теперь он стал союзником Юрия Долгорукого. Князья пришли озадаченные, хмурые, только хан посверкивал на всех хитроватыми веселыми глазками: в любом исходе войны ему все равно заплатят, да еще при случае половцы пограбят русские селения!

Юрий попросил Андрея рассказать о причинах неудачи на Днепре. Тот изложил все как есть. Наступило тягостное молчание.

– Стало быть, новой попытки и не стоит предпринимать? – наконец спросил Юрий.

– Да, тут нам оборону противника не взломать.

– Тогда надо попытаться в другом месте, – вмешался Святослав Ольгович.

– Где?

– Спуститься вниз по течению Днепра…

– Изяслав не даст. Увидит наше движение по реке и нападет сбоку, тут уж нам наверняка не устоять!

– Тогда что же делать? Отказаться от переправы? Но ведь это – поражение в войне!

В бытность великим князем Юрий несколько раз выезжал на Левобережье, хорошо познакомился с местами, поэтому предложил:

– Здесь вдоль Днепра тянется длинное Долобское озеро, старица. Кругом леса, заросли кустарников. Можно незаметно проплыть, а потом перетащить лодки в речку Золотчу, она впадает в Днепр ниже Киева.

– Но наверняка за каждым нашим шагом наблюдают разведчики Изяслава. – сказал Владимир Давыдович. – Уж они постараются известить своего князя. Вряд ли таким способом нам удастся обмануть противника.

Все понимали, что князь прав, поэтому подавленно молчали.

– А давайте возьмем его двойным обманом! – вдруг оживился Андрей.

– Что значит – двойным? – озадаченно спросил Юрий.

– А вот что. Пройдем по Долобскому озеру к Золотче, как ты говорил отец, и снова нападем на лодках. Изяслав подумает, что мы здесь решили переправиться, а в это время конница устремится дальше на юг, к Зарубскому броду, где и преодолеет Днепр!

– Ай башка! – восхищенно зацокал языком Севенча Бонякович. – Ай славно придумано!

Остальные тоже поддержали замысел Андрея.

На сей раз удалось обмануть Изяслава, все войско Юрия оказалось на правом берегу Днепра. Тем самым оно могло угрожать становищам черных клобуков на реке Рось, и они покинули киевского князя.

Изяслав вынужден был отступить и сосредоточил свои силы возле стен Киева. Скоро вернулись к нему берендеи, торки и печенеги со своими вежами (становищами), стадами и скотом. Но вреда от них оказалось больше, чем пользы: тотчас они «пакость великую сотвориша»: села возле столицы пожгли, монастыри разграбили, огороды вытоптали.

Войска Юрия расположились по реке Лыбедь. Андрей подскакал к отцу – подшлемник сбит на затылок, глаза шальные – прокричал:

– Отец, поддержи меня всеми силами! Я собью черных клобуков, а за ними побегут остальные!

– Чего ты так спешишь? – урезонил его Юрий. – Надо осмотреться, прикинуть.

– Черные клобуки только начали занимать позиции, через час будет поздно!

– Ну делай как хочешь…

Андрей сам повел своих дружинников в бой. Его резвый конь вырвался далеко вперед. Небольшая группа воинов врубилась в разрозненный строй черных клобуков, продавила его глубоко вовнутрь. Но степняки тотчас опомнились и стали окружать небольшой отряд Андрея, грозя сомкнуть кольцо. Однако подоспели дружинники, ударили половцы, все закружилось, завертелось… Вокруг Андрея пали его телохранители, он один рубился среди вражеских всадников. Над ним не раз взлетал аркан, но он чудом сумел уклониться. Однако было ясно, что он вот-вот будет взят в плен, его и не убивали по той причине, что за князя могли получить богатый выкуп. Но в последний момент к нему прорвался один из половцев, схватил его коня за уздцы и, как пишет летопись, вывел из боя.

Натиск Андрея не был поддержан всеми войсками. Юрий действовал крайне нерешительно. Воины перестреливались через реку, только кое-где пытались перейти вброд, но были отбиты. Вечером началось отступление.

Колебания Юрия объяснялись ожиданиями Галицкого князя Владимирко. Тот уже шел к нему на соединение. Юрий остановился на реке Руте, разбил лагерь. От противника его отделяло болото, за ним он и собирался отсидеться.

Однако Изяслав знал о приближении Владимирко и решил навязать сражение прежде, чем тот подойдет. Он умело обошел силы Суздальского князя и отрезал путь к отступлению. Юрий был заперт между киевским войском и болотом, битва стала неизбежной.

Появление воинов Изяслава было неожиданным, и в стане Юрия начались колебания. Это увидел Андрей. Сначала он, как пишет летопись, подскакал к половцам и произнес перед ними горячую речь, а потом «вьеха в полк свой и укрепи дружину свою». Когда же началась битва, молодой князь снова первым устремился на врага и врубился в его ряды. В пылу схватки под ним ранили коня в ноздри, так что он начал метаться из стороны в сторону и перестал слушаться хозяина. Но Андрей не выходил из боя и продолжал сражаться; шлем слетел с него, развевались лишь длинные черные волосы, а щит был разбит. Однако и на сей раз «Божьим заступлением и молитвой родителей своих» он был «сохранен без вреда».

Изяслав знал, что половцы никогда не отличались стойкостью и не годились для длительного, правильного сражения, и на них он направил свой главный удар. Те не выдержали и побежали. За ними последовали черниговские князья, а потом и Юрий со своими полками.

Бегство оказалось очень тяжелым. Пришлось спасаться в той болотистой местности, возле которой Юрий по недальновидности остановился лагерем. Многие завязли в нем и погибли. Потери оказались столь большими, что его войско перестало быть боеспособным.

Возвращались в Суздальскую землю в конце октября, в ненастье и бездорожье поздней осени. Под ногами коней чавкала липкая грязь, налипала на колеса телег, ее не успевали очищать. Это усугубляло и без того подавленное настроение, царившее в дружине Юрия. Казалась бесконечной дорога, то взбиравшаяся на высокие холмы, то вилявшая среди лугов и в бескрайних чащобах лесов…

Между Брянском и Козельском нагнали длинный обоз. Ехали со своим скарбом и скотом беженцы, и стар и млад.

– Откуда путь держите? – спросил Юрий седовласого мужика.

– Бежим от войны и мора. Землю нашу истоптали кони половцев и наших князей, жить стало невозможно. А откуда мы едем, какая разница? Проехали мы сквозь всю Русь, везде одно и то же, сожженные города и селения. Где была жизнь, там запустенье…

– Уж не от самых ли Карпат горе мыкаете?

– Почитай так. С Галицкой Руси мы. Прослышали, что в Суздальской земле тишина и покой, можно безбоязненно жить и работать. Вот туда и направляемся.

– Я – князь Суздальский Юрий. Добро пожаловать в мои владения!

– Долгих лет тебе жизни, князь Юрий, – поклонился мужик. – Спасибо за ласковые слова. А мы уж постараемся ответить честным житьем и хорошей работой.

– Каким ремеслом владеете? Куда определиться хотите?

– Ремесло у нас редкое, на Руси может больше нигде не встретишь. Возводим мы храмы, понастроили много их на своей родине, может, и на новом месте пригодимся.

– Чем же ремесло ваше редкое? Храмы строят по всей Руси, да и в Суздальской земле их немало встретите.

– Нет, таких храмов ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Смоленске, ни в Новгороде не увидишь. Строим мы не из дерева и кирпича, а из известняка, и храмы получаются словно высеченными из единого камня. С виду они кажутся легкими, воздушными, невесомыми.

И воображению Юрия тотчас представился белый храм, изумительной красоты, словно лебедушка парящий в голубом, залитом солнцем небе. Он даже глаза прищурил, словно ослепленный его сиянием.

И сказал:

– А сможешь такой храм построить на моей земле?

– Думаю, да. Твои люди сыщут залежи известняка, наладим его обработку, а уж дальше – дело умелых рук. Только хочу сразу предупредить тебя, князь: зодчество из белого камня очень дорогое, намного дороже, чем из кирпича, я уж не говорю о дереве.

– Не дороже денег, – пошутил Юрий. – Наш край богатый, войнами не разоренный, и уж на что-нибудь иное еще пожалеем, но на возведение храмов в средствах не поскупимся. Только вот что беспокоит. Известняк, как мне кажется, материал очень хрупкий. Долго ли будут стоять церкви и соборы, возведенные из него?

– В зданиях известняк долговечнее кирпича. Хотя его можно легко разделять обычной пилой и в нем можно ножом вырезать узоры, он выдерживает нагрузку стен, карнизов и колонн.

– Что ж, – с улыбкой произнес Юрий и вдруг впервые после поражения почувствовал облегчение на сердце. – Слышал я, что царь Соломон в Иерусалиме возвел храм из обтесанных каменных блоков. Вот и мы с тобой, мастеровой человек, придем на Суздальскую землю и займемся белокаменным зодчеством!

Потерпев неудачу в войне за Киев, Юрий в гораздо большей степени, чем раньше, мог сосредоточиться на суздальских делах. Много сил затратил он на укрепление и расширение городов, заложил новые крепости, которые потом стали центрами ремесла и торговли. На речке Нерли при впадении в нее Каменки был вырыт ров и возведен вал, на котором установлены деревянные стены. Эта небольшая крепость, названная Кидекшой, прикрывала ближайшие подступы к Суздалю. Внутри кремля стояли хоромы княжеские – загородный дом суздальских правителей, окружали его рубленые дома придворной знати с их службами. Среди бревенчатых построек Юрий воздвиг белокаменный собор, который виден был издалека с заречных полей и пологих высот, окружавших новый городок.

На озере Клешино основал Юрий новую крепость, которую назвал в честь своего родного Переяславля, где провел свое детство и юность. Он стремился повторить в новом городе очертания старого, а безымянную речушку назвал Трубежом. Северный Трубеж впадал в Клешино озеро, подобно тому как южный – в Днепр. Заселен был Переяславль людьми, пришедшими из Южной Руси и нашедшими здесь вторую родину. Почти у самых крепостных стен был возведен белокаменный Спасский собор, поражавший простотой и величавым спокойствием. Город был особенно дорог и близок князю, и он не жалел сил и средств, чтобы новый центр ремесла и торговли быстро рос и развивался, и очень скоро Переяславль сравнялся со старыми и знатными Ростовом и Суздалем.

Среди бескрайних полей заложил Юрий крепость, которую назвал своим именем – Юрьев-Польский. Оборонительные сооружения – ров, вал и крепостные стены – имели почти круглую форму. В нем был построен Георгиевский храм, правда, простоявший недолго, всего около семидесяти лет. На его месте внуком Юрия – Святославом Всеволодовичем, был основан белокаменный храм Святого Георгия, который послужил прообразом первого Успенского собора в Московском кремле, возведенного Иваном Даниловичем Калитой в 1326 году.

В 1152 году летописец сообщал о деятельности Юрия Долгорукого: «Тогда же князь Юрий был в Суздали, и Бог открыл его разумные очи на построение церквей. И были поставлены в Суздальской стороне многие церкви: он поставил каменную церковь на Нерли Святых Мучеников Бориса и Глеба, а в Суздали каменную церковь Святого Спаса, а во Владимире каменную же церковь Святого Георгия. Он перевел город Переяславль от Клешина и заложил великий город и церковь каменную построил в нем Святого Спаса». А затем летописец добавил: «И дивно наполнил ее книгами…» Многозначительное добавление!

По указанию Юрия Долгорукого была построена крепость в Москве. В 1156 году летописец сообщает: «Того же лета князь великий Юрий Володимеричь заложил град Москву на устниже Неглинны выше реки Аузы». Вдоль Неглинной и Москвы-реки был возведен вал, на котором были сооружены деревянные стены с тремя башнями: две вели к рекам, а третья – через Кучково поле на Суздаль. Внутри кремля, ближе к мысу стоял княжеский двор, а кругом построили дворы приближенные князя. Возле княжеского двора стояла церковь Ивана Предтечи, небольшая, деревянная. Остались в кремле несколько домишков ремесленников и торговцев, но основная их масса заселила посад за крепостными стенами, подальше от князя и княжеских слуг, где было удобнее жить и работать свободным мастерам. Здесь были ювелирные, кузнечные, кожевенно-сапожные, гончарные и иные мастерские, изделия которых шли как горожанам, так и окрестным селянам; часть продавалась приезжим купцам.

Торговая площадь располагалась на подоле. На ней торговали как местные, так и заезжие купцы из русских княжеств, Булгарии, стран Западной Европы и Византии. На торговой площади была поставлена еще одна церковь – Пятницы. На Москве-реке находилась пристань.

Во время этих хлопот и разъездов зашел князь Иван Берладник. Юрий слышал об этом князе-изгое, но мало о нем знал, поэтому встретил хотя и приветливо, но настороженно.

– Какими ветрами занесло тебя, князь, в Суздальскую землю? – спросил он, пытаясь вглядеться в плутоватые глаза Ивана. А тот тоже хотел отгадать по лицу Юрия, знает ли он от своего друга и соратника Святослава Ольговича о том, что он, Иван, украл у него казну или об этом речь не заходила? Поэтому начал темнить:

– Служил Смоленскому князю Ростиславу, да вот как-то не сложилась моя служба у него, перестали понимать мы друг друга, а это уж последнее дело в отношениях князей, какого бы рода деятельностью они ни занимались. Тем более в таких сложных условиях междоусобной борьбы…

– А в чем вы разошлись с князем Ростиславом? – перебил его Юрий, не любивший многоречья.

– Нападал он на тебя, князь, в словах своих, а мне это было неприятно слышать…

– Да как не нападать, когда он вместе со своим братцем Изяславом воевали против меня?

– Да оно конечно так, но все-таки…

На самом деле, Иван попытался присвоить себе часть драгоценностей, выделенных на оборону города Минска, во главе которого он был поставлен, однако был пойман за руку. Пришлось снова бежать. Но здесь Иван был спокоен: Ростислав был врагом Юрия, поэтому о нем ничего не передаст.

– И с какой просьбой ко мне явился, князь? – спросил Юрий, чувствуя, как холодок неприязни закрадывается ему в сердце: чем-то не нравился этот пронырливый человек!

Наступил решающий момент, для Ивана важно было не прогадать с должностью у нового князя. Об этом они не раз говорили с Агриппиной. Она не могла забыть казнь боярина Кучки, поэтому убеждала его:

– Мне нельзя встречаться с князем Юрием. Он зол на меня и при случае не помилует. Не соглашайся на службу в Суздали, просись куда-нибудь в дальнюю крепость. Будем жить с тобой спокойно, я буду хорошей хозяйкой и женой…

И он сказал:

– Хочу послужить тебе, князь, верой и правдой. Не за высокими теплыми местечками в столице гонюсь, а хочу, чтобы ты послал меня на границу, на самые опасные направления, Буду биться с ворогом, презирая смерть.

Юрий подивился его словам и не стал этого скрывать:

– Ты первый обращаешься ко мне с такой просьбой. Другие все норовят возле меня пристроиться, поближе к подаркам и наградам… Что ж, князь, будь по-твоему! Самый опасный и неспокойный рубеж у меня проходит с Новгородской землей. Садись в Твери и налаживай оборону по всей линии границы.

В тот же день Иван Берладник выехал из Суздаля. Юрий в то время находился в своей конюшне и через ворота видел, как он подсаживает в седло какую-то женщину. Женщина стояла к нему спиной. Вот она ловко закинула ногу через коня, уверенно уселась и стала перебирать в руках поводья. Что-то знакомое почудилось в ее стане, повадке, движениях. Где-то видел он эту женщину… Всадники тронулись с места и двинулись в сторону крепостных ворот. И тут Юрий узнал: это была Агриппина! Он не мог ошибиться, это была она! Но как она сюда попала да еще с князем-изгоем?

И тут вспомнил Юрий, что неожиданно пропала куда-то его бывшая любовница. Куда уехала, никто не мог сказать, да Юрий и не пытался дознаваться. Уехала и уехала, Бог с ней. Зла он на нее не держал, поступила она, конечно, подло, но чисто по-женски, какие могут быть счеты? Человек не мстительный и не злопамятный, он не собирался преследовать ее; ему было просто интересно, как сложилась ее дальнейшая судьба и что привело ее к нему в стольный город.

Некоторое время постоял он, вспоминая те события, что были связаны с этой женщиной, а потом дела отвлекли его и он больше к мыслям о ней не возвращался.

В начале весны 1153 года прискакал из Галича нарочный и сообщил весть о кончине князя Владимирко. Рассказал он чудные вещи. Против Владимирка пошли войска Изяслава и венгерского короля Гезы. Галицкий князь потерпел поражение и закрылся в крепости Перемышль. Во время осады он сумел подкупить Гезу, тот пошел на мир, хотя Изяслав был против. Состоялось крестоцелование. Владимирко пошел на хитрость, сказался тяжелобольным и крест целовал, лежа в постели. И, когда осада была снята и вражеские войска ушли, он с легкостью отказался выполнять условия мира, потому что, утверждал он, никакого крестного целования не было: он же лежал в постели! Тогда в феврале 1153 года Изяслав послал к Владимирко своего боярина Петра Бориславича, который стал упрекать князя:

– Княже, крест еси к брату своему к Изяславу и к королю целовал. Почему ты отступил от крестного целования?

На что Владимирко ответил с усмешкой:

– Что мне сей крест малый?

– Княже! – изумленно проговорил боярин. – Аще крест мал, но сила велика его есть на небеси, на земли. А отступишь, то не будешь жить!

Слова эти не на шутку разгневали князя:

– Ты досыта здесь молвил. А ныне поезжай вон! Поезжай к своему князю!

По приказанию Владимирко боярину не дали ни подвод, ни корма для лошадей, то есть ничего из того, что положено княжескому послу. Когда Петр Бориславич выезжал с княжеского двора, князь Владимирко шел в церковь.

– Вон, поехал муж русский, – воскликнул он со смехом, указывая на боярина. – Все волости мои забрал!

После службы князь возвращался к себе домой. И когда он шагнул на ту же ступень, с которой говорил поносные слова, его внезапно поразил удар.

– Некто меня ударил по плечу, – простонал князь и начал оседать.

Его подхватили, отнесли в горницу, положили в постель. Той же ночью он скончался.

– Это было Божье наказание за неверие в силу честного и животворящего креста, – со страхом прошептал нарочный…

Юрий понимал, что лишился своего самого сильного и надежного союзника. Но вступивший на престол Ярослав Владимирович Осмомысл приходился ему зятем, поэтому он надеялся на его помощь и содействие.

13 ноября 1154 года умер главный враг Юрия – великий князь Изяслав Мстиславич. На следующий день его со всеми полагающимися почестями и в присутствии множества народа погребли в церкви Святого Феодора в киевском Феодоровском монастыре. Князь Изяслав Мстиславич оставил по себе добрую память не только среди киевлян, но и среди жителей других южнорусских областей. Его действительно любили и потому искренне оплакивали. «И плакася по нем вся Русская земля и вси чернии клобуки, – писал киевский летописец, – яко по цари и господине своем, наипаче же яко по отци». Самого Изяслава автор летописи называл «честным и благоверным, и христолюбивым, славным».

По сложившемуся обычаю, на киевский престол вступил старший брат Юрия Долгорукого – Вячеслав Владимирович. Это был престарелый и беспомощный человек, доживавший последние дни, а потому князья только ждали его смерти, чтобы начать борьбу за Киев.

В конце декабря 1154 года Вячеслав умер. Еще накануне он был «добр и здоров», вечером пировал с дружиной и «ушел спать здоров; якоже легл, тако боле того не встал, ту и Бог поял».

Киевляне оказались в очень тяжелом положении. Пограничные земли грабили и разоряли половцы, они дважды прошлись по Переяславскому княжеству, превратив в пепел множество селений, сожгли Альтинскую церковь с монастырем, монастыри Рождества Пресвятой Богородицы и Святого Саввы. И тогда они пригласили на престол черниговского князя Изяслава Давыдовича: «Поеди Киев, ать не возьмут нас половци. Ты еси наш князь!»

Юрий, получив все эти известия, отслужил панихиду по умершему брату, после чего созвал Боярскую думу.

– Издревле правит Русью род Рюриковичей, – сказал он. – По старшинству занимали князья Киевский престол и царили поэтому мир и спокойствие на Русской земле. Но когда нарушался обычай лествицы, то ввергалась страна в пучину междоусобиц и войн. Правил в Киеве старший брат мой, то и я сидел в Суздали тихо и спокойно. Но Бог призвал к себе Вячеслава, теперь я стал старшим в роде Рюриковичей. Стало быть, сам Господь повелевает мне стать великим князем Руси. Правильно я говорю, бояре?

Бояре согласно закивали высокими шапками.

– Но нарушил старинный обычай черниговский князь Изяслав Давыдович, противу воля Господней захватил киевский престол. Не по закону и не по обычаю стал им он владеть! И надлежит мне вернуть то, что должно принадлежать по праву. Верно ли я излагаю свои мысли, бояре?

И вновь бояре согласно качнули длинными бородами.

– Тогда поезжайте в свои имения, собирайте пеших и конных и приводите в Суздаль. Поведу я их в Киев, прогоню самозванца Изяслава Давыдовича и восстановлю свою власть законную над Русью!

В начале января 1155 года Юрий выступил в поход. Путь его шел через Смоленск. К нему на помощь спешил его брат и милейший друг Святослав Ольгович. Встреча произошла близ города Радогоша. Обнялись, потом стали любовно смотреть друг на друга.

– Немного постарел, но все равно выглядишь неплохо, – покровительственно проговорил Юрий. – Морщины вокруг глаз убрать, так за молодого сойдешь, снова к ханским дочкам ехать можно!

– Шутишь? Какое сватовство, за шестьдесят перевалило!

– Подумаешь – шестьдесят! Душой-то остаемся молодыми. Я еще порой на девушек заглядываюсь!

– Ну, насчет женского сословия ты всегда был не промах, – улыбнулся Святослав. – Где мне за тобой угнаться!

Потом перешли к делам. Святослав рассказал, что черниговские князья возмущены беззастенчивой наглостью Изяслава Давыдовича и станут на сторону Юрия.

– Перед Киевом сначала тебе надлежит прибыть в Чернигов, – советовал Святослав. – Там князья увидят твою силу и перестанут колебаться.

– На моей стороне Галицкий князь, – размышлял Юрий. – Так на кого тогда может рассчитывать Изяслав Давыдович?

– Он остается один со своей дружиной. Едва ли рискнет воевать против тебя. Не надо быть очень умным человеком, чтобы понять, что дело его проиграно.

Так оно и случилось. Прибыв в Чернигов, Юрий получил поддержку всех черниговских князей. Из Чернигова он двинулся на Киев. Изяслав встретил его неподалеку от крепостных ворот и произнес, низко кланяясь:

– Разве я сам пришел в Киев? Посадили меня кияне. А не сотвори мне пакости, твой Киев.

Юрий отпустил его в свои владения, не причинив зла.

Едва ли не весь Киев вывалился встречать нового великого князя Руси. Был день Вербницы, последнее воскресенье перед Пасхой, когда праздновался Вход Господень в Иерусалим, жители в те времена встречали Спасителя пальмовыми ветвями. Теперь киевляне несли ветки вербы с едва набухшими почками. Впереди шествовали епископы и игумены с иконами и хоругвями, за ними шли бояре и купцы в богатых одеяниях, а следом двигался народ киевский, торговый и ремесленный, военный и мирный, свой и пришлый. Все молча и с трепетным вниманием наблюдали за тем, как Юрий сошел с коня, встал на колени, трижды перекрестился, а потом подошел и отведал хлеб-соль. Перед ним расступились, образовался живой коридор и по нему пошел Юрий к Золотым воротам. Шел не спеша, торжественно.

И тогда толпа взорвалась громкими криками. Ликовали все, забыв на время о стойкой неприязни к нему, о том, что еще недавно готовы были убить его, попадись он им на поле боя. Радость людская была от того, что Юрий нес Киеву и стране избавление от половецких нашествий и феодальных смут, нес мир и тишину.

Юрий прошел в великокняжеский дворец, поднялся в гридницу, уселся на трон, погладил золотые подлокотники. Вот снова занял он киевский престол, снова стал хозяином Руси. Это случилось в третий, но наверняка – в последний раз! Теперь он, наученный опытом прежних правлений, умудренный прожитыми годами, будет руководить страной разумно и здраво, не беря во внимание свое настроение или нашептывание окружающих. Он будет таким же прозорливым и проницательным владыкой, каким были его прадед Ярослав Мудрый и отец Владимир Мономах.

Вошел посадник Дмитрий, поклонившись, сказал:

– Вече собралось на Софийской площади. Тебя требует, великий князь!

Юрий не заставил себя ждать. Народ запрудил всю площадь и прилегающие улицы, некоторые взобрались на крыши домов, словно грачи сидели на деревьях. Тишина такая, будто и не было такого скопища людей. Юрий оглядел безбрежное море человеческих голов, ощутил на себе взгляды настороженных, напряженно-внимательных глаз, крикнул зычно:

– Здравствуй, народ киевский!

– Здра-а-а! – ахнула толпа…

– Пришел я к вам, чтобы даровать вольности и вольные обычаи, которые князь Владимир Мономах, отец мой, вам дал и пожаловал. Точно так же и все негодные обычая, которые он уничтожил и упразднил, я отменяю за себя и наследников моих!

– А-а-а! – взволнованно выдохнула людская орава.

– Поганые половцы грабят наши города и села, сжигают наши дома и строения, уводят в полон людей наших. Большие силы двину я на границу со Степью и заступлю пути разбойникам!

– О-о-о! – восторженно охнуло вече.

– Без малого вся Русская земля теперь под моей рукой: сыновья мои сидят в Турове, Вышгороде, Переяславле, Поросье, Новгороде и Суздальской земле, связан я союзническими договорами и братскими отношениями с князьями Черниговскими, и Смоленскими. Лишь Изяслав Давыдович да братья Мстислав и Ярослав Мстиславичи на Волынщине косо смотрят на меня. Но сил у них мало и ни на что они не способны. Так что мир и спокойствие принес я Русской земле!

– У-у-у! – обрадованно взвыл народ.

– Впились в тело народное и пьют кровь разные проходимцы – тиуны и мытники, данники и емцы, вирники и отроки. Взял я с собой из Суздаля своих верных и честных людей, посажу на эти должности и строго следить буду, чтобы творили они свои дела по закону и справедливости!

– Люба-а-а! – ликующе кричали люди.

Не пожалел Юрий средств на народное веселье, благо большие богатства привез он из Суздальской земля. Выкатили на улицы бочки вина и пива, разложили на наскоро сколоченных столах варенья и соленья, и загулял народ честной от всей своей широкой души, приговаривая:

– Ай да князь у нас! Ай да Юрий Долгорукий!

Гуляли люди три дня, а на четвертый прискакал гонец из Поросья, где проживали черные клобуки, и стали слезно молить о помощи: пришли в их земли половцы, грабят и уводит в полон берендеев, торков и печенегов. Так было всегда: как только в Киеве садился новый князь, степные разбойники врывались в пределы Русской земли, пытаясь проверить на прочность новую власть.

Юрий долго не думал, тотчас приказал сыну своему Василько с дружиной отправиться в Поросье. Молодой горячий князь с безрассудными от хмельных возлияний воинами ранним утром настиг половцев спящими среди награбленных богатств и захваченных пленников. Рубили яростно и беспощадно. «И приидоша на них на ранней заре, спящими им, и нападаше на них на сонных, и многих избиша, а иных руками яша», – сообщает летописец. Василько не только отобрал у половцев добычу, но и сумел взять большой полон.

Однако кочевники не успокоились и летом того же года вновь появились в русских пределах. Они расположились по реке Супонь, левом притоке Днепра. Юрий созвал военный совет. На нем присутствовали все сыновья, его племянники Ростислав и Владимир Мстиславичи и внучатый племянник Ярослав Изяславич. В Киеве находились их дружины, подошла помощь из Галича от зятя Ярослава Владимировича Осмомысла.

Первым выступал Андрей. Всегда спокойный и сдержанный, на сей раз он проговорил горячо и напористо:

– Хватит терпеть и оставлять безнаказанными набеги половцев. Надо наказывать их, как это делал мой дед Владимир Мономах. Предлагаю идти в Степь и гнать разбойников до самого Черного моря. Тогда они не посмеют даже смотреть в сторону нашей страны!

Его поддержал Василько, еще не остывший от похвалы и славы, выпавшей на его долю после победы над половцами:

– Мы готовы хоть завтра отправиться в поход! У нас у каждого в Киеве стоят готовые к сражениям дружины, от степняков только пух полетит!

Остальные князья шумно одобрили предложения Андрея и Василько. Однако Юрий рассудительно проговорил:

– Напасть на врага и ввязаться в битву – дело нехитрое. Но думали ли вы, сколько голов положил в своих походах Владимир Мономах и сколько положить придется нам?

И, слыша ропот князей – как смел так отозваться о великом Мономахе? – Юрий продолжал:

– Надо смотреть, какое время было тогда и какое сейчас. Раньше половцы были пьяны от удачных набегов на Русь, чувствовали себя в безопасности в степи, русы никогда не ходили в глубь их земель. И Мономах правильно и мудро поступил, что с войском прошелся по их вежам, а Мстислав загнал их за Дон и Волгу. Сейчас половцы напуганы, они знают мощь русского оружия. Я думаю, достаточно того, что мы всеми силами встанем на пограничном рубеже, покажем наше могущество и заставим степняков смириться. Сколько мы тем самым спасем мужицких голов?

– Ну а если они не испугаются? – задал вопрос Ростислав Мстиславич.

– Тогда ударим всеми дружинами, – спокойно ответил Юрий.

Князья подумали и согласились.

Встреча с половцами происходила в чистом поле. В палатку к великому князю явились ханы Товлий, Изай, Бокмыш, Осалка и Седвак. Они видели огромную русскую рать, стройными рядами стоявшую по берегу Супои, закованную в железо и хорошо вооруженную, и оттого вид у них был понурый и удрученный.

После взаимных приветствий Юрий спросил:

– А что, ханы, может, скажете, для чего явились к русским пределам?

Ханы помялась, поглядывая друг на друга. Наконец Седвак, самый пожилой и потому, видать, всеми уважаемый, проговорил, поглаживая жидкую бородку:

– С кончиной князя Изяслава Мстиславича перестал действовать договор между нами. Вот мы и посчитали, что пора заключать новый.

– И для этого пришли со всем войском?

– Так и ты, князь, не один явился? – язвительно ответил Седвак.

– Да, но после того, как получил известие о большом половецком войске на своей границе.

– Мы – кочевники, наши воины ходят вместе со своими вежами.

– Хватит, хан, препираться. Давай перейдем к делу. Обсудим условия договора о дружбе и вечном мире.

– Мы согласны заключить такой договор, только у нас есть одно непременное условие.

– Говори.

– Ты должен отпустить наших пленных.

– У меня нет пленных половцев.

– Да, они у черных клобуков.

– Может быть. Но вы и разговаривайте с ними.

– Половцев в полон захватил князь Василько и передал черным клобукам. Черные клобуки – твои подданные. Достаточно одного твоего слова, и мои соотечественники вернутся домой.

Юрий подумал. Если он уважит просьбу хана, то наверняка рассорится с берендеями, торками и печенегами, верно служивших ему. Они держали границу по реке Рось, проливали кровь, защищая русские пределы. И будет предательством, если он уступит хану.

И Юрий ответил:

– Вопрос о пленных половцах решат черные клобуки.

Седвак поднялся и произнес:

– Тогда и договора о дружбе и мире не будет.

С тем ханы и уехали.

– Ничего, – успокоил князей Юрий. – Ханы видели мощь русского войска, поэтому на новый набег не решатся.

Так оно и вышло: до конца его правления южная граница не была нарушена беспокойным соседом.

А в декабре 1156 года в Киев пожаловал Галицкий князь Ярослав Осмомысл, сын Владимирко. Это был плотный, с короткой шеей мужчина. Он никогда не повертывал головы, а обращался к собеседнику всем телом. На его полнощеком лице с маленьким ртом и острым носом выделялись выпуклые, отдающие холодным блеском глаза. Они смотрели по-гадючьи прямо и немигающе и словно приковывали к себе. Юрий невольно насторожился, увидев его.

– Папа, – сказал он Юрию, когда они остались наедине, – я к тебе с большой просьбой. Скорее просьба даже не от себя, а от покойного батюшки моего.

– Я всегда с большим почтением относился к Владимирко Володаревичу, – отвечал Юрий. – Поэтому его воля – для меня закон.

– Он не раз говорил, что злейшим врагом его всегда был Иван Ростиславич, в последнее время получивший прозвище Иван Берладник. Этот Берладник бесчинствовал на юге Галицкого княжества, совершал разбойные нападения на купеческие суда. Потом объявился на Руси, служил нескольким князьям, а недавно, как мне сообщили, ты его взял к себе.

– Это верно. Иван Ростиславич руководит охраной новгородских рубежей и, надо сказать, успешно справляется.

– Я не об этом, как он там справляется. Иван Берладник по-прежнему не оставил мысли о захвате власти в Галицком княжестве. Поэтому ты должен передать его мне.

«И он немедленно будет казнен» – заключил про себя Юрий. Он знал, что его зять не пользовался в Галиче должным уважением, потому что не отличался беспорочным нравом. Скорее наоборот. Само прозвище «Осмомысл» звучало крайне неблагозвучно на Руси и означало не что иное, как «многогрешный», имеющий «восемь греховных помыслов». Так, он пренебрежительно и сурово относился к своей жене, Ольге, дочери Юрия Долгорукого, и открыто сожительствовал с некой Настаськой. К Берладнику же галичане питали особую любовь, ибо в далеком 1145 году в течение трех недель бились за него насмерть с Владимирко. Так что если Берладник появится в Галиче, то Осмомысл наверняка лишится престола (потом, в 1170 году, в Галиче произойдет восстание, Ярослав будет брошен в тюрьму, а Настаська сожжена на костре).

И Юрий ответил:

– Никак не возможно. Иван Ростиславич является князем, стало быть, приходится мне братом. Мы, князья, между собой считаем друг друга братьями. И если я выдам его тебе, то нарушу христианские заповеди и стану сознательным соучастником братоубийства.

– Мне наплевать на христианские правила и твои переживания. Я знаю одно: пока жив Берладник, он угрожает моему престолу в Галиче. А раз так, значит, он должен быть умерщвлен!

– Несколько князей стремятся занять престол великого князя. Так что же, мне их надо убивать?

– А как ты думаешь?

– Тогда я уподоблюсь Святополку Окаянному, которого заклеймили и церковь, и люди русские!

– Никогда не размышлял, виновен или не виновен Святополк или какой-то другой князь, но если идет борьба не на жизнь, а на смерть, то пощады быть не может никому!

– Побойся Бога, – пытался усовестить Галицкого князя Юрий, – ведь Иван приходится тебе двоюродным братом!

– Мне хоть брат, хоть сват – все едино! Кто бы ни стоял на моем пути, я сотру в порошок!

– Нет, я на это не могу пойти, – невольно ежась от ледяного взгляда зятя, ответил Юрий. – Я тебе не выдам Ивана Ростиславича…

– Тогда и помощи от меня не жди, па-па! – язвительно проговорил Ярослав Осмомысл. – Ни один галицкий воин больше не будет направлен в твое распоряжение. Более того, не исключено, что среди своих противников ты скоро увидишь и меня!

Это была прямая угроза, и Юрий задумался. Судя по характеру Ярослава, он, не колеблясь, исполнит ее. Тогда вокруг него тотчас образуется мощный союз князей: к Ярославу примкнет Владимиро-Волынский князь Мстислав Изяславич, только того ждут Смоленский князь Ростислав и Черниговский князь Изяслав Давыдович, которого он, Юрий, изгнал из Киева. Галич, Владимир-Волынский, Смоленск и Чернигов против Юрия – это больше чем пол-Руси! И только из-за одного князя-изгоя, какого-то Берладника!

И Юрий решился:

– Хорошо, я выдам тебе смутьяна.

– Вот так-то будет лучше! – отчужденно проговорил Осмомысл и вышел.

Иван Берладник и Агриппина прибыли в Тверь. Там они поселились в тереме, в котором обычно останавливались суздальские князья во время частых переездов и разъездов.

– Красота-то какая! – говорила Агриппина, входя в помещения. – Полы чисто выскоблены и половиками застеленные, потолки высокие, печная труба выходят через крышу. А окна, а окна какие красивые!

Окна действительно были на загляденье. Не маленькие и закрытые тусклыми бычьими пузырями, а широкие и светлые, с мозаичными разноцветными стеклами.

– У меня прямо праздник на душе! – продолжала Агриппина в восхищении. – Я никогда не жила в таких чудных горницах и светлицах!

– Терем и мне тоже нравится, – задумчиво говорил Иван, не спеша расстегивая пуговицы кафтана. – Что и говорить, князья возводили строение для себя, в средствах не скупились.

Агриппина подошла к нему, положила голову на грудь и стала искательно смотреть в лицо.

– Иван, так надоело скитаться по свету, так обрыдло жить без своего домашнего уголка. Давай остановимся здесь насовсем. Ты оставишь свои заморочки и будешь честно и добросовестно служить Юрию Долгорукому, я займусь хозяйством, буду кормить и одевать тебя. Княжеского жалованья нам хватит, да еще жители с подношениями придут. Много ли нам двоим надо?

Иван подумал, ответил:

– Пожалуй, ты права. Место здесь спокойное, и до Киева далеко, и Ростислав из Галича до меня не дотянется…

– Значит, решено? Значит, остаемся насовсем?

– Насовсем, Агриппина.

Иван проверил оборонительные сооружения в Твери, проследил службу воинов, которые несли караульную службу. Затем несколько раз выезжал в пограничные крепости Зубцов и Кашин, кое-что изменил, где-то поправил и в целом остался доволен.

И тут к нему прискакал гонец из Зубцова с сообщением, что новгородцы захватили левый берег Волги и укрепились на одном из островов.

– Чего они хотят? – спросил Иван.

– Давно спор идет, чья это земля – суздальская или новгородская, – отирая рукавом пот с круглого полнощекого лица, отвечал воин. – Не раз мы их прогоняли, но они вновь и вновь приходят.

Агриппина наскоро собрала походную сумку, он мимоходом поцеловал ее в щечку и, вскочив на коня, помчался к месту происшествия. Следом за ним двинулась тверская стража.

Остров был довольно большой, с полверсты длиной, заросший кустарником и ивовыми деревьями. Вдоль берега вода рябилась от мелких волн, поднятых свежим ветром, а возле острова от прибрежных кустов поверхность была ровной и темной; темнота эта пугала, потому что наверняка где-то там прятались вражеские воины и тоже, наверно, настороженно наблюдали сейчас за ними.

– Сколько их пришло? – спросил Иван у начальника крепости Зубцова, молодого еще мужчины, спокойного и основательного.

– С полусотню наберется, если еще не прибавилось.

– Лодки есть?

– Не видели. Может, с той стороны запрятаны.

– Скорее всего, на плотах переправились. Где им взять столько посудин?

– Пожалуй так.

– Какие соображения имеешь, чтобы выкурить их оттуда?

– Да какие… На лодках и плотах, что тут другое придумаешь.

– Из луков многих перестреляют.

– Что делать: война, кто кого.

Иван разослал приказы местным тысяцким явиться с ополчением, а сам непрестанно думал над тем, как бы без больших потерь изгнать неприятеля. На Галичине больших рек не было, но он слышал, что на Днепре происходили стычки, в которых воины сражались в челнах, защищенных досками от стрел. В Берладе он предлагал бродникам тоже укрепить свои лодьи, те соглашалась, но по пьяному делу ничего менять не хотели. Когда же трезвели, то времени на работы уже не оставалось, потому что все торопились разграбить новые суда, чтобы добыть еду и питье. И больно было видеть, как при подходе к купеческим кораблям их, беззащитных, в упор расстреливала охрана…

Теперь в его руках была власть, и он решил воспользоваться ею в полной мере. Для этого надо было подготовить доски. Продольных пил тогда не знали, поэтому сперва дерево поперечной пилой нарезали по величине досок, в торце прорубали щели и в них вбивали деревянные клинья, а потом эти клинья прогоняли по всей длине. И вот сотни воинов занялись такой работой. Иван приказал все приготовления вести на виду неприятеля, надеясь, что тот поймет серьезность его намерений, увидит большую силу, которая собирается, и уйдет добровольно.

Между тем подтягивались все новые и новые вооруженные отряды, пригонялись лодки, сооружались плоты. Наконец все было готово. Противник затаился, как видно, готовился к стычке. И на что новгородцам дался этот участок вдоль Волги? Столько земли вокруг, не ленись, осваивай! Нет, кому-то в голову пришла шальная мысль захватить именно этот остров, и вот сейчас начнется схватка, в которой рус будет убивать руса. Сколько таких сражений идет по Руси?..

Воины поднялась с восходом солнца, разожгли костры, приготовили завтрак. Еда была мясная, чтобы были силы для предстоящей битвы, может, весь день придется махать мечом, колоть копьем. Кто знает, как все сложится?..

Утро выдалось солнечное, тихое, небо без единого облачка. Воины заняли свои места, приготовились к переправе. Иван взял стрелу, ткнул ее в костер. Огонек весело перескочил на смоляную паклю, зачадил черным дымом. Он поднял лук и выстрелил в небо. Сигнальная стрела прочертила дугу, оставляя за собой серую полоску. И тотчас берег ожил. Воины заработали баграми, веслами, лодки и плоты устремились к острову. «Дружно идут», – удовлетворенно отметил Иван и стал наблюдать за приближающимися зелеными кущами. Они казались безжизненными. Но он знал, что за ними таится смерть. И точно, вот они шевельнулись, а потом вдруг разом из них вылетела тучка стрел.

– Береги-и-и-ись! – успел крикнуть он и нырнул за сколоченные доски.

Тотчас смачно зацокали стрелы, впиваясь в дерево. В нескольких местах вскрикнули, видно, все-таки кто-то не уберегся. «Скорей, скорей!» – мысленно подгонял гребцов Иван, горя нетерпением от предстоящей схватки.

Наконец лодка ткнулась в берег, и он выскочил наружу. Перед ним с испуганно-насторженными глазами стояли новгородцы, бородатые, с надвинутыми на лоб шлемами, с мечами в руках. Дико вскрикнув, он кинулся на них…

Сила силу ломит. Суздальцам удалось продавить новгородский строй и углубиться в заросли. Иван стоял у кромки воды и руководил боем. К нему подплывали все новые и новые воины, он их направлял то в одно, то в другое место. Скоро стало ясно, что новгородцам острова не удержать, и они начали откатываться к противоположной его стороне. Иван присел на песок, руки его мелко дрожали… «И посла (Юрий) князя Берладьского с вои, и бившеся мало негде», – писал летописец об этой схватке.

Потекла спокойная жизнь. В начале января 1157 года к терему подъехали пять всадников с телегой, шумно вошли вовнутрь. Иван в это время отдыхал на лавке после поездки в Зубцово.

– Ты князь Иван Ростиславич? – спросил один из них.

– Я.

– По приказу великого князя мы тебя должны заковать в железа и отправить в Киев.

В это время из своей светлицы вышла Агриппина, спросила испуганно:

– Иван, что это значит? Кто эти люди?

– Мне надо срочно отправиться в Киев, – как можно спокойнее ответил он. – Зачем-то я понадобился Юрию Долгорукому.

– Но почему на тебя надевают оковы?

– Думаю, здесь не обошлось без моего двоюродного брата Ярослава, князя Галицкого…

Агриппина обняла его, по лицу ее катились крупные слезы.

– Ах, Иван, – проговорила она с горечью и отчаянием, – ну почему так; только мы начали жить как нормальные люди, кому-то понадобилось разрушить наше счастье?

– Ничего, все уладится. Я ни в чем не виноват.

– Я поеду вместе с тобой!

– Не надо. Как утрясется, сообщу, и ты приедешь ко мне.

Весть о прибытии закованного в оковы Ивана Ростиславича быстро распространилась по Киеву и вызвала негодование: мало смертей от междоусобия князей, так схватили безоружного, беспомощного князя и намерены предать смерти! И кто это делает? Великий князь Юрий Долгорукий, который только что клялся на вече защищать каждого от незаслуженных обид и несправедливостей! К Юрию явились митрополит и игумены, стали выговаривать:

– Грех великий творишь, князь! Когда брал к себе на службу Ивана Ростиславича, то крест целовал, а теперь хочешь выдать на убийство!

Послухи докладывали, что в городе идет брожение, народ открыто высказывает недовольство заточением князя-изгоя и требует освобождения. События совпали с роковым числом: этот год был 6666 от дня сотворения мира, а цифра 6 всегда считалась дьявольской. В народе заговорили о конце света.

Юрий хорошо знал, насколько переменчиво настроение толпы: сегодня она с восторженным воем готова таскать тебя по улицам на руках, а завтра может вздернуть на первом дереве.

Между тем из Галича в Киев за Берладником прибыло представительное посольство во главе с князем Святополком Юрьевичем и галицким воеводой Константином Серославичем, их сопровождали дружинники. Тянуть дальше нельзя, надо было решать. Если не выдать Ивана, то завтра Ярослав Осмомысл, этот жестокий и мстительный человек, превратится в смертельного врага и поведет против него, Юрия, пол-Руси. Но если выдать, то неизвестно во что выльется недовольство киевлян…

И Юрий не решился доводить до конца начатое им злое дело. Он послушался митрополита и игуменов и отказался от обещания Ярославу. Но и пленника не освободил. Ивана Берладника весной 1157 года все так же в оковах повезли обратно в Суздаль.

Когда Ивана извлекли из поруба и бросили в телегу, он подумал, что отправят в Галич и с тоской стал смотреть в высокое голубое небо, прощаясь с жизнью. Телега затряслась по уложенной жердями дороге. Он как-то сразу обратил внимание на то, что она движется не на закат, а на полночь. «Наверно, решили вывезти тайком через Золотые ворота, а потом повернуть на запад», – боясь поверить в свою удачу, стал думать он. Но телега и сопровождавшие ее воины продолжали ехать в одном направлении.

– Куда меня везете? – приподнявшись на локте, спросил он рядом ехавшего дружинника.

– В Суздаль, – ответил тот, даже не взглянув на него.

– Меня там освободят?

– Коли намеревались освободить, то сняли бы оковы, – рассудительно проговорил воин. – Видно, жди поруба.

«И то ладно, – откидываясь на мягкий мех шубы, думал про себя Иван. – Все остается возможность получить когда-нибудь свободу. Юрию Долгорукому я плохого ничего не делал, подержит, подержит в заключении да отпустит. На что ему моя жизнь? Лишь бы в лапы Ярославу Осмомыслу не попасть!»

На третий день стали подъезжать к Чернигову. И тут вдруг наскочили какие-то вооруженные люди, между ними и его охранниками завязалась короткая схватка. Иван со страхом смотрел на неожиданных пришельцев: наверняка это люди Ярослава Осмомысла, который каким-то образом разузнал о его пути следования и послал своих людей, чтобы отбить его и привезти в Галич! Больше кому еще он нужен?

Охрану избили, она ускакала прочь. К телеге подскочил по-княжески одетый человек – блестящий панцирь, позолоченный шлем и длинный белый плащ в красной окантовке, – и выкрикнул азартно:

– Ну что, князь, теперь ты в наших руках!

И тут Иван узнал во всаднике Черниговского князя Изяслава Давыдовича, родственника Святослва Ольговича. «Из огня да в полымя, – подумал он. – Наверняка отбили за тем, чтобы повести на суд за воровство казны. И какой черт меня дернул тогда позариться на это богатство! Все равно проиграл, пропил, промотал. Все пошло прахом!»

Видя, что Иван Ростиславич молчит и настороженно смотрит на него, Изяслав Давыдович проговорил весело:

– Теперь ты вольный человек! Можешь идти на все четыре стороны!

– А почему вы меня освободили? – наконец решился он спросить.

– Назло Юрию Долгорукому и Ярославу Галицкому! Пусть теперь они попляшут!

С Ивана сняли оковы, дали коня. Постепенно он выяснил, почему оказался на воле. Оказывается, все таилось в княжеских смутах и противоречиях. В те дни, когда Берладник томился в порубе, в Киев приехал князь Изяслав Давыдович, которого Юрий недавно сверг с великокняжеского престола. Тогда он был одиноким и всеми брошенным. Однако теперь, используя происки и хитрость, а также отдельные промахи Юрия Долгорукого, ему удалось объединить вокруг себя черниговских князей, кроме Святослава Ольговича, а также Владимиро-Волынского и Смоленского князей. Если бы удалось склонить на свою сторону киевских жителей, то можно было думать о возвращении на великокняжеский престол! И тут как раз подвернулся удобный случай: Юрий привез в столицу закованного в железа Ивана Берладника. Русь всегда сочувствовала униженным и оскорбленным! Не был исключением и этот случай. И Изяслав Давыдович решил использовать его в своих далеко идущих целях. Узнав, что Берладника увозят из Киева, он со своими подданными двинулся следом, возле Чернигова напал и освободил его. Он прекрасно знал, кто такой Берладник, в каких неблаговидных делах был замешан, но ему нужен был этот человек, и он взял его под защиту. Тем самым князь убивал несколько зайцев: и завоевывал расположение столичных жителей, и мстил Юрию Долгорукому, а главное, ссорил его с Ярославом Галицким, выводя из числа друзей Юрия в предстоящей борьбе за престол.

Так Иван Ростиславич Берладник оказался в Чернигове под защитой могущественного покровителя. О таком повороте своей судьбы он даже не смел мечтать.

Третье правление Юрия Долгорукого протекало тихо и спокойно, в питие и веселье. Он уже думал, что так будет продолжаться до конца дней его, как вдруг ему был нанесен первый удар с совершенно неожиданной стороны. Сына Андрея он поставил на правление в Вышгороде, что в семи верстах от Киева. Княжение в Вышгороде считалось почетным. Да и Андрей будто бы не возражал. И вот, не сказав ни слова и не предупредив, он вдруг собрался со всем своим двором и дружиной и выехал на север, в Суздальскую землю. Получив такое известие, великий князь сначала не поверил и посчитал, что, возможно, Андрей узнал о враждебных действиях какого-либо князя или литвы и чуди и решил упредить противника. Такое с ним случалось, а Юрий поощрял самостоятельные действия своего сына. Но последующие вести подтвердили худшее: Андрей обосновался на своей родине, изгнал младших сыновей с мачехой и стал править Залесной Русью. Юрий любил своего среднего сына, ценил его полководческие способности, привык видеть возле себя, опираться на него, надеялся передать ему великокняжеский престол… И вдруг все рухнуло. И тут он почувствовал холодную пустоту вокруг, холодную пустоту в сердце, и несколько дней ходил сам не свой.

Андрей будто сглазил. С его отъездом начались новые неприятности. Давая обещания на вече искоренить злоупотребления среди властных людей, Юрий говорил не пустые, а глубоко продуманные слова. После двух княжений в Киеве он долго и настойчиво разбирал и рассматривал каждый свой шаг, выделяя то, что привело его к неудачам. Наконец он пришел к выводу, что главной причиной его крушения были правившие до него и оставленные им на своих местах тиуны, мытники, тысяцкие и другой служилый народ. Они были киевлянами, им было наплевать на пришлого князя, и они своими действиями настраивали народ против него. На сей раз Юрий решил поступить иначе. Он заранее стал готовить своих людей в Суздале для занятия государственных должностей, беседовал с каждым из них, объяснял задачи, осведомлялся об их честности и добропорядочности, отсевал одних, привлекал других. И когда надо было идти на Киев, в его обозе находились надежные, проверенные люди, готовые занять руководящие посты в Киеве и Русском государстве.

Юрий думал, что достаточно поставить честных людей и все образуется. Но надо было их проверять, наблюдать за их действиями и поступками, держать в своих руках. Но на это он не был способен. Ему скучно и неинтересно было заниматься разбором дел. Он любил пиры и веселья, где все величали и прославляли его, ему нравилось торжественно въехать в город, когда толпа ликует, приветствуя победителя… Он не привык к серой и скучной повседневной работе руководителя страны.

И на этот раз в Киеве Юрий выпустил бразды правления из своих рук, передоверив дела своим подчиненным. А те пошли по издревле проторенной дорожке: сначала наполни свой карман, потом закрома государства, а оставшиеся крохи – народу.

Узнал Юрий об этом случайно. Пришел к нему как-то боярин Всеволод Ярославич по своему делу. Вопрос быстро решили, а потом он вдруг заговорил с обидой:

– Как же так, великий князь, служу я тебе верой-правдой, а ты моего рвения не замечаешь! Как дал окраинный рынок, так меня на нем и держишь!

Ведал боярин делами старшего мытника, в его подчинении было еще пятеро подручных. Что тут плохого?

– Чем же ты недоволен? – удивленно спросил Юрий.

– Как чем? Выполняю я свои обязанности со всем прилежанием, ни жалоб на меня нет, ни нареканий.

– Знаю. Ну и продолжай трудиться дальше.

– А вот боярин Мстислав, что на главном рынке в Подоле, мзду берет с купцов, да еще какую! От чего стонут торговцы! И еще твоим именем, великий князь, прикрывается!

– Не может быть! Он же крест мне целовал не брать взяток. Как же он может так поступать?

– Да вот так! Накажи его, великий князь, переведи на мое место, а я на его место сяду!

Юрий почувствовал, как похолодело сердце. Он немного подумал, потом сказал:

– Посоветуюсь с тысяцким, а потом решу.

Тысяцким в Киеве он назначил своего детского друга и верного соратника Ивана Симоновича. Тот, узнав содержание беседы с Всеволодом Ярославичем, усмехнулся, проговорил, растягивая слова в сильной задумчивости:

– Это верно: и боярин Мстислав берет, и другие берут, а еще хуже – и сам боярин Всеволод Ярославич мздой не гнушается! И пришел он к тебе не за справедливостью, а за тем, чтобы ты пожирней кусок выделил, все мало ему!

– Может, я слышу навет на боярина с твоей стороны? Ведь он сам ко мне пришел, весь честностью так и светился. Неужели мог так откровенно и нагло врать?

– Ради наживы они на все пойдут, и не такого наговорят, только слушай.

– Что же мне делать, Иван? – с болью в голосе вымолвил Юрий.

– Оставить все как прежде, – обыденным голосом проговорил Симонович. – Переделать служилых людей тебе не удастся. Будут в глаза смотреть, врать бессовестно, а отвернешься – карман свой, как и прежде, наполнять станут. Не сможешь ты их всех уволить, кто же тогда исполнять государственную служу у тебя будет? Киевлян призовешь? Да они уже давно показали себя. А если новичков набрать, так те тоже быстро научатся и, может, еще хлеще начнут наживаться. Эти-то уже наворовались, нахапали, награбили. А тем надо все начинать сначала добро себе копить. Так что оставь все как есть, так спокойней.

– А что в народе говорят? Ходит ли слух о мздоимстве моих государственных служащих?

– А как ты думаешь? Конечно, говорят. Да еще в таких неприличных выражениях!

– И в каких же таких – неприличных?

– Дескать, понавел Юрий на Киев суздальцев грабить и разорять жителей, управы от них нет, потому что они с великим князем заодно!

– Так и говорят?

– Так, великий князь. Никто, кроме меня, твоего друга, тебе это не скажет. Но знать тебе это надо, мало ли что?

Юрий почувствовал, как стало тяжело и неровно биться сердце. В последнее время оно у него часто побаливало, видно, сказывались годы напряженной работы и военных походов, удач и поражений, но сегодня он особенно это ощутил. Видно, у него изменилось лицо, потому что Иван обеспокоенно спросил:

– Тебе плохо? Может, лекаря позвать?

– Нет, нет. Сейчас отпустит…

После этого разговора несколько месяцев Юрий находился в раздумьях, как поступить дальше. Сначала хотел отобрать грамотных людей среди воинов и заменить ими государственных служащих. Он стал вызывать военачальников и среди них выявил около трех десятков тех, кто умел читать и писать. Грамотность в Древней Руси была распространена довольно широко, письменность знали не только князья и священники, но и купцы, ремесленники и селяне; бумаги тогда не было, записки они писали на бересте, а точнее – выдавливали на ней буквы специальным резцом.

Когда люди к назначению были готовы, Юрий вдруг задумался над тем, что увольнением он может нанести большую обиду почти десятку бояр, а за каждым из них стояли вооруженные отряды дружинников и ополченцев, большие богатства, влияние. И если они, уязвленные и оскорбленные, объединятся против него, да еще, не дай бог, перейдут на сторону заклятых врагов, тогда ему не удержаться на престоле. Нет, нельзя рубить сук, на котором сидишь.

Тогда он решил побеседовать с каждым из них, уговорить работать честно, без взяток, усовестить, призвать к порядку… Но потом понял, что станут они врать и изворачиваться, считать слова его, Юрия, наветом и клеветой, а у него нет никаких доказательств их вины – так, одни разговоры да сплетни…

И все же великий князь не оставил этого дела, думал, прикидывал и, наконец, решил собрать их вместе и высказать все то, что он о них думает, а уж они пусть делают выводы; друг о друге они знают самое подноготное, как сумеют отвертеться?..

Сначала хотел пригласить в какой-нибудь день через своих гонцов, а потом в голову пришла неожиданная мысль устроить пир для немногих своих близких людей, вот на нем и устроить разборку… Эта задумка ему понравилась, и наконец он назначил день званого обеда – 10 мая, в пятницу. Эта дата не была отмечена каким-то праздником, пусть думают, что великий князь решил поразвлечься.

Но тут случилось неожиданное: накануне события к Юрию пришел Иван Симонович и сообщил, что из проверенных и надежных источников получил он сведения о заговоре против великого князя, составленного Черниговским князем Изяславом Давыдовичем. В заговоре участвуют все черниговские князья, кроме Святослава Ольговича, а также Смоленский и Владимиро-Волынский князья, заговорщиков готов поддержать и Галицкий князь Ярослав Осмомысл, обиженный на Юрия из-за Ивана Берладника.

– Так кто же со мной остается? – удрученно спросил Юрий.

– Немногие. Переяславль, Туров, Пинск…

Великий князь долго подавленно молчал, потом произнес со слабой надеждой:

– Может, все обойдется?..

И Иван увидел перед собой старого, усталого человека, не готового к новой борьбе за престол и не желающего вести эту борьбу. И ему стало страшно…

Народу на пир собралось немного, уселись за один стол. На нем слуги разложили разнообразные яства. Тут были оладьи, сыр, блины красные и молочные, сырники, сыр кислый и губчатый, шти с мясом и сметаной, мясные кушанья верченые, шестные, печеные и сковородные, зайцы душеные, рассольные и под взварами, куры жаренные на рожнах и вертелах, рябчики, куропатки и тетерева и самое изысканное блюдо – лебеди, изрезанные на ломтики и опущенные в коровье масло. Ну и конечно – соленые огуречки, капуста, грибочки… Вино и пиво подносила молчаливая челядь.

– Довольны ли угощением? – спрашивал Юрий гостей.

– Довольны! – хором отвечали те.

– Чувствуете заботу великого князя?

– Видим! И премного благодарны!

– Стараетесь ли на службе у великого князя?

– Усердствуем!

– Помните ли мои наставления?

– Не забываем… В голове постоянно держим… Выполняем все твои указания, великий князь! – доносились до него нестройные голоса.

– Да не очень стремитесь выполнять, как я вижу! – вдруг возвысил свой голос Юрий и подался вперед, будто готовясь к броску. – Говорил я с народом в последние месяцы и вот что узнал про вас, голубчики: вы бесчувственны к плачу и слепы к чужой беде, ненасытны и корыстны. Вы норовите вцепиться зубами как в богатого, так и в тощий кошелек бедняка. Ваша ненасытность в стремлении получить мзду не знает границ. Доколе это будет продолжаться?

Служилый люд застыл в оцепенении. Кто-то поднес ко рту ложку с едой, да так и остановился, другой наклонялся над своей чашкой и тоже остался недвижим, боясь поднять глаза на разгневанного великого князя, а кто-то уже подумывал о том, как бы ускользнуть с пира подобру-поздорову.

– Вы, бездушные и распоясавшиеся, убиваете веру людей в справедливость власти, подрываете веру в добросовестность и искренность моего стремления установить честность, искренность и порядочность в управлении страной…

Иван увидел, как у Юрия побагровела шея, а лицо покрылось нездоровым румянцем. Он положил свою ладонь на его руку, стараясь успокоить, но он этого даже не заметил.

– Так сколько можно хапать? Понастроили теремов, понакупили дорогую обстановку, одежду, ездите в дорогих экипажах, едите самое изысканное… Ну а еще зачем воруете? Что, на тот свет возьмете?

Вдруг Юрий как-то странно вздрогнул, замер на мгновение, но пересилил себя и продолжал, но уже более спокойно:

– Не остановитесь – беда придет ко всем к нам, мы вместе будем отвечать перед народом. Но тогда будет поздно раскаиваться, каждого так припечет, что дай Бог унести ноги…

Великий князь встал, шагнул к двери, покачнулся. Иван попытался поддержать, но он отстранил его руки и вышел из гридницы.

На другой день лекари к великому князю никого не допускали, говоря что он плохо себя чувствует. 15 мая, в среду на ночь, Юрий Долгорукий скончался и был похоронен на следующий день в Спасо-Преображенской церкви пригородного монастыря Святого Спаса на Берестовом.