© Предисловие, составление, примечания. Freedom Letters, 2024

© Дмитрий Алешковский, фото, 2024

Уважаемый суд! Уважаемые присутствующие!

Сегодня для меня очередная возможность оглянуться назад. Я вспоминаю октябрь 2003 года. Последний мой день на свободе. Через несколько недель после ареста мне сообщили, что президент Путин решил: я должен буду «хлебать баланду» восемь лет. Тогда в это было сложно поверить.

С тех пор прошло уже семь лет. Семь лет — достаточно большой срок, а в тюрьме — особенно. У всех нас было время многое переоценить и переосмыслить. Судя по смыслу выступления прокуроров: «дайте им 14 лет» и «наплюйте на прежние судебные решения», за эти годы меня опасаться стали больше, а закон уважать — ещё меньше. В первый раз они хоть озаботились предварительно отменить мешающие им судебные акты. Теперь решили — и так сойдёт, тем более что отменять теперь потребовалось бы не два, как в прошлый раз, а 60 судебных решений. Я не хочу сейчас возвращаться к юридической стороне дела. Все, кто хотел что-то понять, давно всё поняли. Я думаю, признания вины от меня никто всерьёз и не ждет. Вряд ли сегодня кто-нибудь поверит мне, если я скажу, что похитил всю нефть в своей собственной компании. Но также никто не верит, что в московском суде возможен оправдательный приговор по делу ЮКОСа.

Тем не менее, я хочу сказать о надежде. Надежда — главное в жизни.

Я помню конец 80-х годов прошлого века. Тогда мне было 25. Наша страна жила надеждой на свободу, на то, что мы сможем добиться счастья для себя и для своих детей. Отчасти надежда осуществилась, отчасти — нет. Наверное, за то, что надежда осуществилась не до конца и не для всех, несёт ответственность всё наше поколение, и я в том числе.

Я помню и конец прошлого десятилетия. Тогда мне было 35. Мы строили лучшую в России нефтяную компанию. Мы возводили спорткомплексы и дома культуры, прокладывали дороги, доразведывали и разрабатывали десятки новых месторождений, начали освоение Восточно-Сибирских запасов, внедряли новые технологии, — в общем, делали то, чем сегодня гордится «Роснефть», получившая ЮКОС. Благодаря значительному увеличению добычи нефти, в том числе и в результате наших успехов, стране удалось воспользоваться благоприятной нефтяной конъюнктурой. У нас у всех появилась надежда, что период потрясений, смуты — позади, что в условиях огромными трудами и жертвами достигнутой стабильности мы сможем спокойно строить новую жизнь, великую страну.

Увы, и эта надежда пока не оправдалась. Стабильность стала похожа на застой. Общество замерло. Хотя надежда пока живёт. Живёт даже здесь, в зале Хамовнического суда, когда мне уже почти пятьдесят.

С приходом нового президента, а с того времени прошло уже больше двух лет, у многих моих сограждан тоже вновь появилась надежда. Надежда, что Россия всё же станет современной страной с развитым гражданским обществом. Обществом, свободным от чиновничьего беспредела, от коррупции, от несправедливости и от беззакония. Ясно, что это не могло случиться само собой, за один день. Но и делать вид, что мы развиваемся, а на самом деле — стоять на месте и пятиться назад, пусть и под личиной благородного консерватизма, — уже невозможно и просто опасно для страны. Невозможно мириться с тем, что люди, называющие себя патриотами, так отчаянно сопротивляются любому изменению, ограничивающему их кормушки и вседозволенность. Достаточно вспомнить судьбу поправки к 108-й статье УПК РФ — арест предпринимателей, или чиновничьи декларации о доходах. А ведь именно саботаж реформ лишает нашу страну перспектив. Это не патриотизм, а лицемерие. Мне стыдно смотреть, как некоторые в прошлом уважаемые мной люди пытаются оправдать бюрократический произвол и беззаконие. Они обменивают свою репутацию на спокойную жизнь в рамках сложившейся системы, на привилегии и подачки. К счастью, такие — не все, и других всё больше.

Я горжусь тем, что среди тысяч сотрудников ЮКОСа за 7 лет гонений не нашлось тех, кто согласился бы стать лжесвидетелем, продать душу и совесть. Десятки человек испытали на себе угрозы, были оторваны от родных и близких, брошены в застенки. Некоторых пытали, об этом стало известно в ходе процесса. Но, теряя здоровье и годы жизни, люди сохранили то, что сочли для себя главным, — человеческое достоинство.

Те, кто начинал это позорное дело, — Бирюков, Каримов и другие, — тогда презрительно называли нас «коммерсантами», считали быдлом, готовым на всё, чтобы защитить своё благополучие, избежать тюрьмы.

Прошли годы. И кто оказался быдлом? Кто ради денег и из трусости перед начальством врал, пытал, брал заложников? И это они называли «государевым делом»! Мне стыдно за своё государство.

Ваша честь, я думаю, мы все прекрасно понимаем: значение нашего процесса выходит далеко за пределы наших с Платоном судеб, и даже судеб всех тех, кто безвинно пострадал в ходе масштабной расправы над ЮКОСом, тех, кого я оказался не в состоянии защитить, но о ком я не забываю, помню каждый день.

Спросим себя: что сегодня думает предприниматель, высококлассный организатор производства, просто образованный, творческий человек, глядя на наш процесс и полагая абсолютно предсказуемым его результат? Очевидный вывод думающего человека страшен своей простотой: силовая бюрократия может всё. Права частной собственности нет. Прав у человека при столкновении с «системой» вообще нет. Будучи даже закреплёнными в законе, права не защищаются судом. Потому что суд либо тоже боится, либо является частью «системы». Стоит ли удивляться, что думающие люди не стремятся к самореализации здесь, у нас, в России?

Кто будет модернизировать экономику? Прокуроры? Милиционеры? Чекисты? Такую модернизацию уже пробовали — не получилось. Водородную бомбу и даже ракету сделать смогли, а вот свой хороший, современный телевизор, свой дешёвый, конкурентный, современный автомобиль, свой современный мобильник и ещё кучу современных товаров — до сих пор не можем. Зато научились красиво демонстрировать производимые у нас чужие, устаревшие модели и редкие разработки российских изобретателей, которые если и найдут где применение, то не у нас, за границей. Что случилось с прошлогодними президентскими инициативами в области промышленной политики? Похоронены? А ведь они — реальный шанс слезть с сырьевой иглы. Почему похоронены? А потому, что для их реализации стране нужен не один Королёв и не один Сахаров под крылом всемогущего Берии и его миллионного войска, а сотни тысяч королёвых и сахаровых, защищенных справедливыми и понятными законами и независимыми судами, которые дадут этим законам жизнь, а не место на пыльной полке, как в своё время — Конституции 1937 года. Где эти королёвы и сахаровы сегодня? Уехали? Готовятся уехать? Опять ушли во внутреннюю эмиграцию? Или спрятались среди серых бюрократов, чтобы не попасть под каток «системы»?

Мы, граждане России, патриоты своей страны, — можем и должны это изменить. Как сможет Москва стать финансовым центром Евразии, если наши прокуроры в публичном процессе прямо и недвусмысленно, как 20 или 50 лет назад, призывают признать стремление к увеличению производства и капитализации частной компании — преступно-корыстной целью, за которую надо сажать на 14 лет? Если по одному приговору компания, заплатив налогов больше всех в стране, — а ЮКОС заплатил больше всех в стране, кроме «Газпрома», — оказывается, недоплатила налоги. А по второму, который здесь, в зале суда предлагается принять, — очевидно, что предмета для налогообложения вообще не было, потому что его украли! Страна, которая мирится с тем, что силовая бюрократия в своих интересах, а вовсе не в интересах страны, держит по тюрьмам, вместо и вместе с преступниками, десятки, если уже не сотни тысяч талантливых предпринимателей, управленцев, простых граждан, — это больная страна. Государство, уничтожающее свои лучшие компании, готовые стать мировыми чемпионами, государство, презирающее своих граждан, государство, доверяющее только бюрократам и спецслужбам, — это больное государство.

Надежда — главный движитель больших реформ и преобразований, она залог их успеха. Если она угаснет, если сменится глухим разочарованием, — кто и что сможет вывести нашу Россию из нового застоя? Я не преувеличу, если скажу, что за исходом этого процесса следят миллионы глаз по всей стране, да и по всему миру. Следят с надеждой, что Россия всё-таки станет страной свободы и закона, где закон будет выше чиновника. Где поддержка оппозиционных партий перестанет быть поводом для репрессий, где спецслужбы будут защищать народ и закон, а не бюрократию от народа и от закона, где права человека не станут больше зависеть от настроения царя, доброго или злого, где, наоборот, власть будет действительно зависеть от граждан, а суд — только от права и от Бога или, если хотите, называйте это совестью.

Я верю, так — будет. Я совсем не идеальный человек, но я — человек идеи. Мне, как и любому, тяжело жить в тюрьме и не хочется здесь умереть. Но если потребуется — у меня не будет колебаний. Моя вера стоит моей жизни. Думаю, я это доказал. А ваша, уважаемые господа оппоненты? Во что вы верите? В правоту начальства? В деньги? В безнаказанность «системы»? Я не знаю, вам решать.

Ваша честь! В ваших руках гораздо больше, чем две судьбы. Здесь и сейчас решается судьба каждого гражданина нашей страны. Тех граждан, которые на улицах Москвы и Читы, Питера и Томска, иных городов и посёлков рассчитывают не стать жертвой милицейского беззакония. Тех, кто завёл свой бизнес, построил дом, добился успеха и хочет, чтобы это досталось его детям, а не рейдерам в погонах. Тех, кто хочет честно исполнять свой долг за справедливую зарплату, не ожидая ежеминутно, что будет под любым предлогом уволен коррумпированным начальством. Не в нас с Платоном дело, во всяком случае — не только в нас. Дело в надежде для многих наших сограждан. В надежде на то, что суд завтра сможет защитить их права, если каким-то очередным бюрократам-чиновникам придёт в голову эти права нагло и демонстративно нарушить. Я знаю, есть люди, я называл их в процессе, которые хотят нас оставить в тюрьме. Оставить навсегда! В общем, они это особо не скрывают, публично напоминая о существовании «вечного» дела ЮКОСа. Почему не скрывают? А потому что хотят показать: они выше закона, они всегда добьются того, «что задумали». Пока, правда, они добились обратного: из нас — в общем, совершенно обычных людей — они сделали символ борьбы с произволом. Это получилось. Это не наша заслуга — их. Тем не менее, им необходим обвинительный приговор, чтобы не стать «козлами отпущения». Я хочу надеяться, что суд с честью выдержит их психологическое давление. А давление будет, мы все знаем, как и через кого оно будет происходить. Я хочу, чтобы независимый суд стал реальностью и буднями моей страны, чтобы слова о «самом справедливом суде в мире», рождённые в «совке», перестали столь же иронично звучать сегодня. Чтобы мы не оставили в наследство нашим детям и внукам опаснейшие символы тоталитаризма.

Ваша честь, я готов понять, что вам очень непросто, может быть, даже страшно. Я желаю вам мужества.

Все понимают, что ваш приговор по этому делу — каким бы он ни был — станет частью истории России. Более того, он будет её формировать для будущих поколений. И вы это понимаете лучше многих. Все имена останутся в истории — и обвинителей, и судей — так же, как они остались в истории после печально известных советских процессов.

Кто виноват в том, что произошло выступление в храме Христа Спасителя и последовавший за концертом процесс над нами? Виновата авторитарная политическая система. То, чем занимается группа Pussy Riot, — это оппозиционное искусство, или же политика, обратившаяся к формам, разработанным искусством. В любом случае, это род гражданской деятельности в условиях подавления корпоративной государственной системой базовых прав человека, его гражданских и политических свобод.

Многие люди, с которых с начала нулевых неумолимо и методично сдирают кожу планомерным уничтожением свобод, теперь взбунтовались. Мы искали настоящих искренности и простоты и нашли их в юродстве панк-выступления. Страстность, откровенность, наивность выше лицемерия, лукавства и напускной благопристойности, маскирующей преступления. Первые лица государства стоят в храме с «правильными» лицами, но, лукавя, грешат куда больше нашего.

Мы делали наши политические панк-концерты, потому что в российской госсистеме царит такая закостенелость, закрытость и кастовость, а проводимая политика подчинена лишь узким корпоративным интересам настолько, что нам от одного российского воздуха больно. Нас это категорически не устраивает, заставляет действовать и жить политически. Использование принудительных силовых методов для регулирования социальных процессов. Ситуация, когда важнейшие политические институты, дисциплинарные структуры государства — силовые органы, армия, полиция, спецслужбы и соответствующие им средства обеспечения политической стабильности — тюрьмы, превентивные задержания, механизмы жёсткого контроля за поведением граждан.

Нас не устраивает также вынужденная гражданская пассивность большей части населения, а также полное доминирование структур исполнительной власти над законодательной и судебной.

Кроме того, нас искренне раздражает основанный на страхе и скандально низкий уровень политической культуры, который, этот уровень, сознательно поддерживается госсистемой и её пособниками… Посмотрите, что говорит патриарх Кирилл: «Православные не ходят на митинги». Нас раздражает скандально низкая слабость горизонтальных связей внутри общества.

Нам не нравится манипулирование госсистемой общественным мнением, с лёгкостью осуществляемое благодаря жёсткому контролю над подавляющим большинством СМИ со стороны госструктур. И, к примеру, беспрецедентно наглая и основанная на перевирании всех фактов и слов кампания против Pussy Riot, развёрнутая во всех российских СМИ, кроме редких в данной политической системе независимых, тому яркий пример. Тем не менее, я сейчас констатирую то, что данная ситуация является авторитарной, данная политическая система является авторитарной. Тем не менее, я наблюдаю некоторый крах, крах этой политической системы в отношении трёх участниц группы Pussy Riot. Потому что то, на что рассчитывала система, не сбылось, к сожалению для неё самой. Нас не осуждает вся Россия. И всё больше людей с каждым днем всё больше и больше верят нам и верят в нас и считают, что наше место на свободе, а не за решёткой. Я вижу это по тем людям, которых я встречаю. Я встречаю людей, которые представляют эту систему, которые работают в соответствующих органах. Я вижу людей, которые сидят в местах лишения свободы. И с каждым днём тех, кто поддерживает нас, желает нам удачи, скорейшего освобождения, и говорит о том, что наше политическое выступление было оправданным, всё больше и больше. Люди говорят нам: изначально мы тоже сомневались, могли ли вы это делать. Но с каждым днем всё больше и больше тех, кто говорит нам: время показывает нам то, что ваш политический жест был правильным, и вы раскрыли язвы этой политической системы, вы ударили в то самое змеиное гнездо, которое потом накинулось на вас. Эти люди пытаются облегчить нам жизнь, как только могут, и мы им очень благодарны за это. Мы благодарны всем тем людям, которые выступают в нашу поддержку на воле. Их огромное количество. Я знаю это. И я знаю, что сейчас огромное количество православных людей выступают за нас, в частности, у суда за нас молятся, молятся за находящихся в заточении участниц группы Pussy Riot. Нам показывали те маленькие книжечки, которые раздают эти православные, с содержащейся в этих книжечках молитвой о находящихся в заточении. Одно это показывает то, что нету единой социальной группы православных верующих, как пытается представить сторона обвинения. Её не существует. И сейчас всё больше верующих становится на сторону защиты группы Pussy Riot. Они полагают, что то, что мы сделали, не стоит пяти месяцев в следственном изоляторе, а тем более не стоит трёх лет лишения свободы, как хочет господин прокурор.

И с каждым днем люди всё больше и больше понимают, что, если политическая система так ополчилась на трёх девочек, которые 30 секунд выступили в храме Христа Спасителя, это означает лишь то, что эта политическая система боится правды, боится искренности и прямоты, которые несём мы с собой. Мы не лукавили ни секунду, мы не лукавили ни в одном моменте на этом процессе. А противоположная сторона лукавит слишком много, и люди это чувствуют.

Люди чувствуют правду. В правде действительно есть какое-то онтологическое, бытийное преимущество над ложью. И об этом написано в Библии. В частности, в Ветхом Завете. Пути правды всегда торжествуют в итоге над путями коварства, лукавства и лжи. И с каждым днём пути правды всё больше и больше торжествуют, несмотря на то, что мы продолжаем находиться за решёткой и, вероятно, будем находиться там ещё очень длительный срок. Вчера было выступление Мадонны, она выступала с надписью Pussy Riot на спине…

То, что мы содержимся здесь незаконно и по совершенно ложному обвинению, это видят всё больше и больше людей. И меня это потрясает. Меня потрясает то, что правда действительно торжествует над ложью, несмотря на то что физически мы здесь. Мы свободнее, чем все те люди, которые сидят напротив нас на стороне обвинения, потому что мы можем говорить всё, что хотим, и мы говорим всё, что хотим. А те люди, которые сидят там, они говорят лишь то, что допускает им политическая цензура. Они не могут говорить такие слова, как «панк-молебен „Богородица, Путина прогони!“», они не могут произносить те строчки из нашего панк-молебна, которые касаются политической системы. Может быть, они считают, что нас ещё неплохо было бы посадить ещё и за то, что мы выступаем против Путина и его системы. Но они не могут этого говорить, потому что им это запрещено. У них зашиты рты, они, к сожалению, здесь просто куклы. Я надеюсь, что они осознают это и тоже в конце концов пойдут по пути свободы, правды, искренности, потому что всё это выше статичности и напускной благопристойности и лицемерия.

Статичность и поиск истины всегда противоположны. И в данном случае мы на этом процессе видим сторону людей, которые пытаются найти какую-то истину, найти правду, и людей, которые пытаются закрепостить тех, кто хочет найти истину. Человек — это существо, которое всегда ошибается, оно несовершенно. Оно всегда стремится к мудрости, но никогда её не имеет. Именно поэтому родилась философия. Именно поэтому философ — это тот, кто любит мудрость и стремится к ней, но никогда ей не обладает. Именно это заставляет его действовать, думать и жить, в конечном счёте, так, как он живёт. И именно это заставило нас пойти в храм Христа Спасителя. И я полагаю, что христианство — то, как я его поняла, изучая Ветхий Завет и, в особенности, Новый Завет, — оно поддерживает именно поиск истины и постоянное преодоление себя, преодоление того, чем ты был раньше. Христос не зря был с блудницами. Он говорил: надо помогать тем, кто оступается, и я прощаю их. Но почему-то я не вижу этого на нашем процессе, который происходит под знаменем христианства. Мне кажется, что сторона обвинения попирает христианство!

Адвокаты отказываются от своих «потерпевших»[1]… Я трактую это именно так. Два дня назад адвокатом Таратухиным здесь была озвучена речь о том, что все должны понимать, что адвокат не солидаризуется ни в коем случае с теми людьми, которых он представляет. Соответственно, адвокату этически неудобно представлять тех людей, которые хотят посадить трёх участниц Pussy Riot. Почему они хотят посадить, я не знаю, они имеют на это право. Но я лишь указываю на то, что, видимо, адвокату стало стыдно. И эти крики, направленные в его адрес: «Позор! Палачи!», — они затронули его всё-таки. И адвокат за то, что правда и добро торжествуют всегда над ложью и злом. Также мне кажется, что какие-то высшие силы направляют речи адвокатов противоположной стороны, когда они раз за разом оговариваются, ошибаются. Они говорят про нас «потерпевшие». Это говорят фактически все адвокаты, в том числе адвокат Павлова, которая настроена к нам очень негативно. И, тем не менее, какие-то высшие силы заставляют её говорить «потерпевшие» о нас, — не про тех, кого она защищает, — про нас.

Я бы не стала вешать ярлыки. Мне кажется, здесь нет победителей и проигравших, потерпевших, подсудимых. Просто нам нужно, наконец, найти контакт, установить диалог, и совместный поиск истины, правды… Совместно стремиться к мудрости, совместно быть философами, а не просто стигматизировать и вешать на людей ярлыки. Это самое последнее, что может сделать человек, и Христос осуждал это.

Сейчас здесь над нами в судебном процессе происходит надругательство. Кто бы мог предположить, что человек и контролируемая им государственная система вновь и вновь способны творить абсолютное, немотивированное зло. Кто бы мог предположить, что история — в частности, ещё недавний опыт страшного большого сталинского террора — совершенно не учит. Хочется рыдать, глядя на то, как приёмы средневековой инквизиции воцаряются в правоохранительной и судебной системах Российской Федерации, которая — наша страна.

Но с момента ареста мы не можем больше рыдать, мы разучились плакать. Мы отчаянно кричали на наших панк-концертах, как могли и как умели, о беззакониях начальства и властей. Но вот у нас украли голос. Весь процесс нас отказываются слышать. Именно слышать. Слышать — это значит воспринимать, думать при этом, стремиться к мудрости, быть философами. Мне кажется, каждый человек должен в глубине души к этому стремиться, а не только человек, который прошёл какой-то философский факультет. Это ничто. Само по себе формальное образование — это ничто; и адвокат Павлова постоянно пытается упрекнуть нас в недостатке образования. Мне кажется, самое главное — это стремление, стремление знать и понимать. Это то, что человек может получить сам, вне стен учебного заведения. И регалии, научные степени в данном случае ничего не значат. Человек может обладать огромным количеством знаний, но не быть при этом человеком. Пифагор говорил о том, что «многознание уму не научает».

Мы здесь, к сожалению, вынуждены это констатировать. Мы лишь декорации, элементы неживой природы, тела, доставленные в зал суда. Если наши ходатайства после многодневных просьб, уговоров и борьбы всё-таки рассматриваются, то они непременно бывают отклонены. Зато суд, к несчастью, к сожалению для нас, для этой страны, слушает прокурора, который раз за разом безнаказанно искажает все наши слова и заявления, пытаясь нивелировать их. Нарушение базового принципа состязательности сторон не скрывается и носит показательный характер. 30 июля, в первый день судебного процесса, мы представили свою реакцию на обвинительное заключение. Написанный нами текст зачитала защитник Волкова, поскольку подсудимым суд категорически отказывался тогда давать слово. Это была первая за пять месяцев тюремного заключения возможность высказаться для нас. До этого мы были в заключении, в заточении, оттуда мы не можем делать ничего: делать заявления, мы не можем снимать фильмы в СИЗО, у нас нет интернета, мы даже не можем пронести какую-то бумагу нашему адвокату, потому что и это запрещено. 30 июля мы высказались впервые. Мы призвали к контакту и диалогу, а не к борьбе и противостоянию. Мы протянули руку тем, кто зачем-то полагает нас своими врагами. В ответ над нами посмеялись, в протянутую руку плюнули. «Вы неискренни», — заявили. А зря. Не судите по себе. Мы говорили, как, впрочем, и всегда, искренне, именно то, что думаем. Мы, вероятно, по-детски наивны в своей правде, но, тем не менее, ни о чём сказанном, в том числе и в тот день, мы не жалеем. И будучи злословимы, мы не собираемся злословить взаимно. Мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся. Гонимы, но не оставлены. Открытых людей легко унижать и уничтожать, но «когда я немощен, то силен».

Слушайте нас. Нас, а не Аркадия Мамонтова о нас. Не искажайте и не перевирайте всё нами сказанное, и позволяйте нам вступить в диалог, в контакт со страной, которая, в том числе, и наша, а не только Путина и патриарха. Я, как Солженицын, верю в то, что слово в итоге разрушит бетон. Солженицын писал: «Значит, слово искренней бетона? Значит, слово — не пустяк? Так тронутся в рост благородные люди, и слово их разрушит бетон».

Я и Катя, и Маша сидим в тюрьме, в клетке. Но я не считаю, что мы потерпели поражение. Как и диссиденты не были проигравшими. Теряясь в психбольницах и тюрьмах, они выносили приговоры режиму. Искусство создания образа эпохи не знает победителей и проигравших. Так и поэты-обэриуты до конца оставались художниками, по-настоящему необъяснимо и непонятно, будучи «зачищенными» в 1937 году. Введенский писал: «Нам непонятное приятно, необъяснимое нам друг». Согласно официальному свидетельству о смерти, Александр Введенский умер 20 декабря 1941 года. Причина неизвестна. То ли дизентерия в арестантском вагоне, то ли пуля конвоя. Место — где-то на железной дороге между Воронежем и Казанью.

Pussy Riot — ученики и наследники Введенского. Его принцип плохой рифмы для нас родной. Он писал: «Бывает, что приходят на ум две рифмы: хорошая и плохая. Я выбираю плохую. Именно она и будет правильной». «Необъяснимое нам друг». Элитарные и утончённые занятия обэриутов, их поиски мысли на грани смысла воплотились окончательно ценой их жизни, унесённой бессмысленным и ничем не объяснимым Большим Террором. Ценой собственных жизней обэриуты невольно доказали, что их учение о бессмыслице и алогичности как нервах эпохи было верным. Возведя при этом художественное на уровень исторического. Цена соучастия в сотворении истории всегда непомерно велика для человека и для его жизни. Но именно в этом соучастии и заключается вся соль человеческого существования. «Быть нищим, но многих обогащать. Ничего не иметь, но всем обладать». Диссидентов-обэриутов считают умершими, но они живы. Их наказывают, но они не умирают.

А помните ли вы, за что был приговорён к смертной казни молодой Достоевский? Вся вина его заключалась в том, что он увлекся теориями социализма. На собрании дружественного кружка вольнодумцев, собиравшихся по пятницам на квартире Петрашевского, обсуждались сочинения Фурье и Жорж Санд. А на одной из последних пятниц он прочёл вслух письмо Белинского Гоголю, наполненное, по определению суда, внимание — «дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти». После всех приготовлений к смертной казни и после десяти «ужасных, безмерно страшных минут в ожидании смерти», как характеризовал сам Достоевский, было объявлено о перемене приговора — на 4 года каторжных работ с последующим отбыванием воинской службы в армии.

Сократ был обвинён в развращении молодежи своими философскими беседами и в непризнании афинских богов. Сократ обладал связью с внутренним божественным голосом, и он не был ни в коем случае богоборцем, о чем неоднократно говорил. Но для кого это имело значение, коль скоро Сократ раздражал влиятельных жителей города своим критическим, диалектическим и свободным от предрассудков мышлением? Сократ был приговорён к смертной казни. И, отказавшись бежать, хотя ученики предлагали ему, хладнокровно выпил кубок с ядом, с цикутой, и умер. А не забыли ли вы, при каких обстоятельствах завершил свой земной путь последователь апостолов Стефан? «Тогда научили они некоторых сказать: мы слышали, как он говорит хульные слова на Моисея и на Бога. И возбудили народ, и старейшин, и книжников. И на Пасху схватили его и повели в Синедрион. И представили ложных свидетелей, которые говорили: этот человек не перестает говорить хульные слова на святое место сие и на закон». Он был признан виновным и казнён побиванием камнями. Также смею надеяться, что все хорошо помнят, как иудеи говорили Христу: «Не за доброе дело хотим побить тебя камнями, но за богохульство». И, наконец, стоило бы держать в уме такую характеристику Христа: «Он одержим бесом и безумствует».

Я полагаю, что если бы начальство — цари, старейшины, президенты, премьеры, народ и судьи — хорошо знали и понимали, что значит «милости хочу, а не жертвы», то не осудили бы невиновных. Наше же начальство пока спешат лишь с осуждением, но никак не с милостью. Кстати, спасибо Дмитрию Анатольевичу Медведеву за очередной замечательный афоризм! Если свой президентский срок он обозначил лозунгом «Свобода лучше, чем несвобода», то, благодаря меткому слову Медведева, у третьего срока Путина есть хорошие шансы пройти под знаком нового афоризма: «Тюрьма лучше, чем побивание камнями».

Прошу внимательно вдуматься в следующую мысль. Она выражена Монтенем в XVI веке в «Опытах». Он писал: «Надо слишком высоко ставить свои предположения, чтобы из-за них предавать сожжению живых людей». А стоит ли живых людей осуждать и сажать в тюрьму всего лишь за предположения, ни на чем фактически не основанные, со стороны обвинения? Поскольку мы реально не питали и не питаем религиозной ненависти и вражды, нашим обвинителям ничего не остается, как прибегать к помощи лжесвидетелей. Одна из них, Иващенко Матильда, устыдилась и в суд не явилась. Остались лживые свидетельства господ Троицкого и Понкина, а также госпожи Абраменковой. И нет больше никаких доказательств наличия ненависти и вражды по материалам так называемой экспертизы, которую суд, если он честен и справедлив, должен признать доказательством недопустимым — в силу того, что это не научный, строгий и объективный текст, а грязная и лживая бумажонка времён средневековой инквизиции. Других доказательств, хоть как-то подтверждающих наличие мотива [ненависти], нет.

Выдержки из текстов песен Pussy Riot обвинение приводить стесняется, поскольку они являются живейшим доказательством отсутствия мотива. Мне очень нравится, я приведу эту выдержку, мне кажется, она очень важна. Интервью из «Русского репортера», данное нами после концерта в храме Христа: «Мы уважительно относимся к религии, православной, в частности. Именно поэтому нас возмущает, что великую светлую христианскую философию так грязно используют. Нас несёт от того, что самое прекрасное сейчас ставят раком». Нас несёт до сих пор от этого. И нам реально больно на всё это смотреть.

Отсутствие каких-либо проявлений с нашей стороны ненависти и вражды показывают ВСЕ допрошенные свидетели защиты, даже в показаниях по нашим личностям. Кроме того, помимо всех прочих характеристик, прошу учесть результаты психолого-психиатрической экспертизы, проведенной со мной по заказу следствия в СИЗО. Эксперты показали следующее: ценности, которых я придерживаюсь в жизни, это «справедливость, взаимное уважение, гуманность, равенство и свобода». Это говорил эксперт. Это был человек, который меня не знает. И, вероятно, следователь Ранченков очень бы хотел, чтобы эксперт написал что-то другое. Но, по всей видимости, людей, которые любят и ценят правду, всё-таки больше. И Библия права.

И, напоследок, мне хотелось бы процитировать песню группы Pussy Riot — потому что, как ни странно, все их песни оказались пророческими. В том числе наше пророчество о том, что «глава КГБ и главный святой ведёт протестующих в СИЗО под конвой» — это относительно нас. А то, что я хочу процитировать сейчас, это следующие строчки: «Откройте все двери, снимите погоны, почувствуйте с нами запах свободы!» Всё.

Это похоже на телевизионный сериал. И все мы отлично понимаем, что главная задача этого процесса — телесериальная, чтобы в новостях на федеральных каналах кто-то мог постоянно упоминать моё имя. Как будто это может действительно изменить то, что я пишу о жуликах, захвативших власть в нашей стране.

Я пытаюсь определить жанр этого сериала — комедия или драма. Наверное, сам бы иронично к этому относился, если бы здесь не было других людей. В первую очередь, стоя здесь, я должен извиниться перед Офицеровым и его женой. Они из-за меня должны пройти это всё, потому что нужно было ко мне кого-то прицепить, какого-то предпринимателя. Я хотел бы обратиться к суду и обвинению с просьбой: хватит мучить несчастного человека и хватит мучить его семью, все отлично понимают, что Офицеров оказался здесь совершенно случайно. Абсурдно само требование посадить этого человека на 5 лет. У него арестована маленькая квартира в Очаково, какой штраф в миллион рублей? Вы хотите его посадить и пятерых детей на улицу выгнать? Я призываю не сажать Офицерова в рамках этого политического заказа.

Что касается меня, то я понимаю, почему нахожусь здесь. Я могу посмотреть в любую камеру, в любые глаза и сказать, что невиновен. Я знаю, что каждый человек, который смотрит трансляцию и следит за материалами дела, подойдет ко мне и скажет: «Алексей, ты невиновен». И по этому делу, и по всем процессам, которые фабрикуются против меня постоянно.

Наш государственный обвинитель сегодня сказал гениальную фразу: «Давайте выйдем из мира фантазий и сказок». И я хотел бы обратиться с этого места к тем, кто заказал этот процесс. Давайте выйдем из этого мира фантазий и сказок. Может, кто-то считает, что это не лучшее место для меня, чтобы отсюда ставить условия и грозить... Я считаю, что это лучшее место, чтобы рассказать о своих планах. Я заявляю, что я и мои коллеги сделаем всё, чтобы уничтожить этот феодальный строй, который делается в России. Уничтожить систему власти, при которой 83 процента национальных богатств принадлежат полпроценту населения. Я рад, что всё это происходит именно здесь, в Кирове. Когда вы находитесь в Кирове, Куменах или Омутнинске, вы видите, что никакого мира фантазий и сказок нет. Пятнадцать лет поступления огромного количества нефтяных и газовых денег — чем они обернулись для жителей? Кто-то из вас получил лучший доступ к здравоохранению, образовательной инфраструктуре, новому жилищу? Что мы получили от этих людей? Единственный продукт с советских времен стал более доступным — водка. Нам, жителям страны, гарантированы только деградация и спаивание. Все эти ФСБшные генералы засунули своих детей в банки, отправили учиться за границу. Несмотря на то, что вы меня посадили на скамью подсудимых, мы будем вас защищать.

Если кто-то считает, что, услышав про 6 лет, я куда-то сбегу, то все очень сильно ошибаются. Сам от себя я никуда не убегу. Я хочу помогать жителям своей страны. Я считаю, что ни один из нас не имеет сейчас права на нейтралитет. Ни один из нас не имеет права уклониться от того, чтобы делать мир лучше.

Я бы хотел призвать всех не бояться это делать. Нас всё равно больше — сотни тысяч и миллионов. Происходит смешная штука, когда сто человек захватили здесь власть. Не может быть такое, чтобы 140 миллионов подчинились кучке уродов. Это просто какие-то ничтожные бывшие комсомольцы, которые потом стали демократами, а сейчас они стали какими-то патриотами. Они просто захапали всё. Это недоразумение, и это недоразумение будет исправлено нашим трудом.

Алексей Полихович, 1990 г. р., учился в Российском государственном социальном университете, работал курьером; анархист и антифашист.

Приговор: 3,5 года лишения свободы.

Я всегда участвую в мирных собраниях как принципиальный противник насилия.

Я родился свободным человеком, и никакие бандиты, вводящие антиконституционные законы, не могут применять их ко мне. Этих бандитов-чиновников я буду привлекать к ответственности. Государство для граждан, а не наоборот.

Полицейские являлись лжесвидетелями и на следствии, и в суде. Они заинтересованы меня оговорить, потому что иначе они сами попадают под статью, так как препятствовали демонстрации. Когда у нас будет не путинская мафия, а нормальное государство, я всех этих оборотней буду привлекать.

Статья 212.1 УК — антиконституционная, преступная, политическая. Это преследование за реализацию прав.

Конституция написана не для юристов, а для граждан, она не должна трактоваться по-разному, а должна быть понятна любому гражданину.

Любое обвинительное решение будет заведомо неправосудным. Все суды в России зависят сейчас только от одного человека, так называемого президента.

Я готов сесть за свои убеждения. Я боролся и буду бороться за свои права.

«ГОСУДАРСТВО СОЗДАЁТ ВСЕ УСЛОВИЯ,

ЧТОБЫ МЕЖДУ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ И 

БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ РОССИЯНИН ВСЕГДА ВЫБИРАЛ ВТОРОЕ»

Последнее слово Егора Жукова

4 декабря 2019 года

«ОНИ БОЯТСЯ. ИМ ОЧЕНЬ СТРАШНО»

Из выступления в прениях и последнее слово Виктора Филинкова

18 июня 2020 года

Казавшийся бесконечным процесс по несправедливому обвинению дошёл, наконец, до конца. Мне предоставили последнее слово — конечно же, хочу воспользоваться им в полном объёме. Также хочу высказаться и рассказать, что пережила за эти два с половиной года. Каким-то чудовищным цунами я была выброшена из привычной жизни. Сначала в тюрьму, а потом в ежедневный изматывающий домашний арест. Когда ты становишься пленником в собственном доме, ты лишён того, что делают люди. Не могу сходить на прогулку. До магазина дойти. В кино или церковь. Любой выход за пределы моего участка превращается в довольно грустный квест, который вы прекрасно знаете — разрешения и так далее. Более того, из-за моего чудовищного обвинения, когда я была в СИЗО целых 5 месяцев, у меня ухудшилось здоровье. В настоящее время мне необходимо хорошее комплексное обследование, а также лечение. Мне необходима экстренная консультация и операция у лазерного хирурга, так как у меня очень сильно упало зрение, что может привести к ужасным последствиям, если ничего не делать.

Я не признаю себя виновной. Я не делала ничего плохого и до сих пор не могу понять, за что конкретно меня сейчас судят. Целый год шёл наш суд. Целый год мне казалось, что этот морок и бред пройдут. Что сейчас всё разрешится и этот кошмар закончится. Но всё осталось. Прокуратура делает вид, что ничего не произошло, и из раза в раз, изо дня в день повторяется одно и то же: «Виноваты, всё доказано, всё подтверждается». Не обращая внимания на очевидное, не приводя доказательства, делая из белого черное. Мне непонятно, почему некоторые реплики прокурора ничем не подтверждаются.

Творцом всего этого кошмара является, как мне кажется, нездоровый человек, который получает наслаждение от того, что так калечит судьбы молодых людей. Он сам сообщил суду, что у него хобби коллекционировать людей, ходить по собраниям и подобно высшим силам решать — кого отправить в жернова системы, а кому дозволено жить. Когда я слышала его голос и маньяческий смех, не видя его даже, мне становилось плохо и страшно — меня бросало в дрожь. Этот человек, на показания которого ссылается прокурор, — лжец. Он подобно крысолову из злой сказки, появился в моей жизни и повёл меня, мою подругу Аню, друга Славу, Руслана и других ребят за собой. Именно он и никто другой снял этот проклятый кабинет на Братиславской, написал злосчастный устав, предлагал бить людей нерусской внешности, покупать оружие и взрывчатку, сотрудничать с запрещёнными в России организациями, кидать зажигательными смесями в полицию. И после всего этого он является свидетелем, а мы, которые пропускали его пассажи мимо ушей, — стали обвиняемыми.

Два бесконечно долгих дня мы слушали его показания. Мы не видели его лица, он не посмел зайти в зал суда. Он испугался давать показания, глядя нам в глаза. Мы слышали его голос. И этот голос лжив. Он лгал суду, когда сказал, что нашёл мою фамилию в интернете и в базе сотовой компании — этот номер никогда не был зарегистрирован на меня. Он лгал суду, когда говорил, что мы намеревались делать взрывчатку. Он лгал суду, что я рассказывала кому-то, что мы тренируемся с оружием. Он лгал суду, что мы хотели совершить переворот и захватить власть в стране. Кто из вас, находящихся в здравом уме и трезвой памяти, может представить, что восемь молодых людей на такое способны? Он лгал суду, когда говорил, что я разрабатывала листовки. На видеозаписи, предоставленной суду, чётко видно, что листовки на собрания приносил именно он. Также он раздавал уставы на одном из собраний. Он лгал суду, когда говорил, что я призывала бить полицейских. В чате есть запись от моего имени, которая это полностью опровергает. Он лгал суду о том, что 4 марта он так сильно надеялся на то, что мы все между собой перессоримся, но из исследуемых доказательств видно, что именно 4 марта он призывает не разбрасываться кадрами, когда я сообщила, что ухожу от всех. Он лгал всегда, всем и везде. Неужели этот человек, который даже в суде говорил, что оружие нужно, и как можно больше, не является опасным для окружающих людей? Я почему-то уверена, что и прокурор ему не верил. Но так как он человек подневольный, дело заведено, и прокурор повторяет бессмыслицу о том, что мы преступники и всех нас надо наказать. Но за что?

Сейчас мне запрещено пользоваться интернетом, и единственное, откуда я могу взять информацию, — это телевизор. Иногда известные ведущие обсуждают наше дело и говорят: вот, мол, спасибо полиции, что нас остановили, а то мы почти террористы и собирались поджигать людей и автобусы. Какая чудовищная ложь. Я никогда не делала ничего плохого. Я не писала этот устав. Не скидывала его в телеграм-чат. Не призывала никого к насилию. Не призывала бить полицейских. Я, наоборот, выступала и буду выступать против насилия. Я не разрабатывала листовок и не распечатывала их. Я никого не вербовала — я даже не знаю, как это делается.

Мой папа, допрошенный в суде, подробно объяснил, как проходил обыск у меня дома. Ни я, ни члены моей семьи не присутствовали в том месте, где нашли этот ужасный устав. Адвокаты ходатайствовали о вызове понятых, участвовавших в обыске у меня дома, но они так и не появились в суде. Поэтому вопрос о том, как проходил обыск и действительно ли в моем доме что-то нашли, так и остается открытым. В итоге я сейчас сижу тут и жду решения своей судьбы.

Я родилась в 98-м году, мне сейчас 22 года. Мои мама и папа, которые очень постарели за эти два года, всегда воспитывали меня в духе любви к моей стране и к людям. Я никогда не интересовалась политикой. Я была предельно далека от этого. Мне всегда были близки биология, животные, химия — недаром я выбрала себе профессию ветеринара. Хотя вот уже два года я лишена возможности учиться.

Я благодарна своим родителям, бабушкам и дедушкам за то, что они не отвернулись от меня в том проклятом марте 2018 года. Я очень вас всех люблю. Я очень благодарна своему брату, который очень сильно меня поддерживал и очень хорошо шутил. И, возможно, его чувство юмора помогло нам пережить это безумие. Я благодарна всем людям, которые поддерживали меня и других ребят. Жертвовали своим временем, приходили на суды в любую погоду и в любое время. Я благодарна своим защитникам — мне кажется, они стали членами нашей семьи. Благодарна журналистам за то, что я сейчас не в тюрьме — наверно, это их заслуга. Благодарна своему настоятелю и священнику, который поддерживал и поддерживает мою семью и молится за нас. Я благодарна всем своим родственникам, которые служат в правоохранительных органах. И когда меня оболгали и сказали, что я испытываю неприязнь к полиции, они в это не поверили и поддержали меня. Некоторые из них даже приходили и давали показания в суде.

Я благодарна даже тем людям, которые, не зная меня, называли преступницей и говорили гадости. Поэтому я стала сильнее и умнее. Я никогда не была экстремистом, я даже не знаю, что это такое. В период домашнего ареста я стала много читать. В том числе Евангелие: «Любите врагов ваших и благословляйте проклинающих вас. Молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Я стараюсь простить всех приложивших руку к этому делу. Даже Зелинского. Потому что, несмотря ни на что, есть высший суд — и всем потом воздастся по его делам.

Очень обидно, что я уже больше двух лет не могу воплотить свои мечты в реальность. Не могу учиться. И так и не слезла с шеи родителей. Я очень хочу стать самостоятельным, независимым человеком. Хочу, чтобы мной начали гордиться мои родители. Я хочу попросить прощения у всех, кого когда-либо обидела, — потому что я сделала это не со зла.

Я хочу сказать: что бы ни случилось дальше, у нас всех есть одно важное чувство в этом деле. Самое большое и важное. Оно освещает жизнь и делает счастливой до невозможности. А также болезненной. Это любовь. Благодаря ей у меня были силы пережить эти долгие два года. Не предавайте это чувство.

Это дело рушит столько жизней, и я прошу остановить этот беспредел. Конечно, я приму любое решение суда, которое будет вынесено по данному делу. Но я очень надеюсь, что оно будет справедливым. Я хотела просить милости, но мой защитник сказал, что нужно просить правосудия — милости просят виновные. А ни я, ни Аня, ни Слава, ни Петя, ни Дима, мы не виноваты. Я очень прошу у вас правосудия. Не только себе, но и другим ребятам. Особенно тем, кто сейчас сидит в тюрьме. Пожалуйста, не оставляйте нас.

Надо, вероятно, сказать, почему «Платформа» стала важным и значимым проектом не только в отечественном современном искусстве — но и в жизнях людей, которые его придумали, делали и посещали.

Идея «Платформы» — это, прежде всего, идея свободы художественного высказывания, идея многообразия видов жизни, утверждение сложности мира, его разнообразия, его молодости и обаяния в этом разнообразии, это про надежду на изменения.

О чём я думал, когда предложил идею сложного, многожанрового проекта новому президенту России, который провозгласил тогда курс на модернизацию и инновацию?

Чёрт возьми, думал я, ну, может быть, хоть сейчас у большого количества талантливых, ярких, непокорных молодых людей, которых я знаю лично и которые не находят себе места в рамках традиционных, ещё советских институций, может, молодых ребят, которые всё чаще работают в Европе, получают там гранты, успех, признание, может, у них благодаря государственному финансированию в конце концов будет шанс реализоваться и на родине и не быть унизительно заключёнными в гетто необязательного эксперимента? Так думал я.

Есть ли смысл в этих трёх годах «Платформы», за которыми последовали три года арестов, ложных обвинений, судебных разбирательств? Этот вопрос всё чаще задаешь себе сам.

Много ли это — 340 мероприятий, сделанных нами на «Платформе» за три года, большинство из которых оригинальные, уникальные, сложные, с участием серьёзного количества артистов, музыкантов, режиссёров, художников, танцоров, композиторов? Много, очень много. Это вам скажет любой человек, хоть в чём-то разбирающийся в театре, в музыке, в современных технологиях, в современном танце. И они, эти люди, специалисты, знатоки, приходили уже и в суды, и свидетельствовали о себе, о своей работе, о том, что они видели в цехе, делали на «Винзаводе» в 2011–2014 годах. Претензии минкульта и прокуратуры, что за деньги субсидии мы сделали что-то не так, смехотворны. Может быть, они считают, что мы не 340 мероприятий должны были сделать, а 800? Ну, раз из субсидии в 216 миллионов мы якобы украли 128. Ну, хотя бы об этом сказали. Сколько мы ни спрашивали потерпевшее министерство, мы так и не услышали претензий к нам ни в целом по проекту, ни к какому-либо его событию. Это нелепое обвинение я полностью отвергаю.

Несомненно, именно сейчас стал понятен принцип, сформулированный предыдущим министром культуры, тем, который пришёл на место открывшего «Платформу» Александра Авдеева, принцип, по которому этот министр, сегодня уже бывший, решил взаимодействовать с современным искусством: «Эксперименты за свой счёт». Так он говорил во многих своих выступлениях. И сейчас ясно, что он говорил именно о «Платформе». И этот «свой счёт» — как раз те самые годы арестов, преследования, клеветнических абсурдных обвинений и судов.

Есть разные версии, почему вообще возникло «театральное дело» — от самых нелепых до сложных и конспирологических. Всё когда-нибудь станет явным, когда-нибудь вскроются архивы спецслужб, и мы поймем, кто давал приказы, кто придумывал это дело, кто его фабриковал, кто писал доносы. Сейчас это не важно. Важно другое: мы сделали «Платформу», со всей её многоукладностью, свободным перетеканием жанров, с необычностью, с яркостью и непривычностью, и она оказалась онтологически чужда всей системе культуры бюрократии, культуры лояльности. И теперь понятно, что это пострадавшее министерство — совершенно токсичная контора, которая в любой ситуации только предаст и подставит.

Жалею ли я, что я сделал «Платформу» именно такой — местом полной творческой свободы и местом, где себя могли реализовать множество творческих людей? Нет. Жалею ли я, что бухгалтерия «Платформы», которая является предметом всех этих судебных заседаний и расследований, была так ужасно организована? Конечно, жалею. Но, к сожалению, ни повлиять на это, ни изменить это тогда я не мог: я ничего в работе бухгалтерии не понимал и не понимаю, я занимался бесконечным выпуском и организацией мероприятий, я не занимался финансами.

Абсолютно понятно, что «Платформа» — это не только бухгалтерия, это прежде всего то, что сделано на площадке «Винзавода»: это 340 мероприятий, это тысячи зрителей, которые воспитывались нами, это десятки молодых профессионалов, которые состоялись и повысили свою квалификацию в рамках нашего проекта. И меня возмущают попытки отменить значение «Платформы», меня возмущают лживые утверждения, что мы что-то не сделали или сделали не за те деньги. Обвинение врёт, они защищают свои мундиры и тех, кто это дело затеял.

Люди, которые работали с нами на «Платформе», приходили в суд и свидетельствовали за нас, это делали даже свидетели обвинения. В «театральном деле» нет ни одного свидетельства, ни одного доказательства моего нечестного поведения, моего незаконного поведения, моего желания материально обогатиться за счёт денег, выделенных на проект.

Есть полная уверенность, что артистическая жизнь «Платформы», за которую я отвечал, была актом общего усилия со стороны честных, талантливых, ярких людей в своём поколении, тех прекрасных ребят, ради которых я всё это и придумал. И 340 мероприятий «Платформы» — это то, чем, уверен, они тоже гордятся.

Юмор, и довольно горький, нашей ситуации заключается в том, что это обвинение построено на показаниях бухгалтеров и тех знакомых бухгалтеров, которые обналичивали деньги «Платформы». На них давили следователи, и они, опасаясь за себя, оговаривали нас, врали. На их вранье следователь Лавров и его команда сфабриковали «театральное дело». Лучшие друзья следователей — это обнальщики. Увы, таков парадокс.

Совершенно ясно, что бухгалтерия проекта велась из рук вон плохо, этого никто не отрицает. Это стало понятно, в том числе, и из аудита, который я начал в 2014 году. Никто и не удивился бы, если бы разбирательства велись именно в этой плоскости, если бы следователи разбирались в том, как бухгалтеры обналичивали наши деньги через собственные фирмы. Но «театральное дело» — это не про бухгалтерию, это про то, как люди, которые делают успешный театральный проект, из-за изменений в общественном климате бездоказательно объявляются преступной группой, это про то, как государство (ведь министерство культуры пострадавшее наше — это государство) отказывается от того, что сделано и создано им же самим на деньги налогоплательщиков, на деньги бюджета, — всё это в угоду конъюнктуре момента.

Отличие современного искусства от госзаказа, от пропаганды именно в том, что оно очень остро, критично, парадоксально реагирует на современность, на текущую жизнь, реагирует современными медиа, честным, принципиальным разговором, реагирует через свободную рефлексию, через искусство. На нашу работу реагируют преследованием, судами и арестами. В этом смысле проект «Платформа» и продолжающееся три года преследование тех, кто его сделал, очень точно маркирует то, что с нами всеми происходит, и в этом смысле проект, конечно, продолжает свою работу: фиксирует время, точно определяет положение вещей.

Чувство несправедливости не покидало меня всё время, пока длится «театральное дело». Мне казалось, что мы все вместе, и я в частности, сделали что-то очень настоящее и важное для нашей страны, создав проект «Платформа», и он стал одним из мостов между Россией и миром, он стал инструментом вовлечения нашего отечественного искусства в актуальные процессы, которые происходят в мировом искусстве. Именно для этого он и создавался, а не для обналичивания. А те, кто сочинил дело и обвиняют нас в какой-то гадости, они как раз сделали всё для того, чтобы Россия предстала сегодня местом, где можно три года издеваться над людьми без всяких доказательств и обвиняя их в том, чего они, в общем, не делали.

Уверен, «Платформа» повлияла на театр, на исполнительское искусство, медиа-арт, танец, современную академическую музыку в России. Эта моя убежденность основана на том, что опыты «Платформы» — и практические, и теоретические — продолжаются и сегодня, почти десять лет спустя, на других сценических площадках, на других проектах, в работах многих современных художников.

Время всё расставит на свои места. Проект «Платформа», его документация в суде Российской Федерации — это теперь часть новейшей истории российского искусства. Видимо, злой умысел тех, кто это затеял и сочинил, был в том, чтобы дискредитировать нас, обвинив в том, что никто из тех, кто придумал делать «Платформу», конечно же, не совершал, и этим как бы уничтожить память о проекте, свести его к отвратительной работе бухгалтерии. Но этого не выйдет. Претензии полностью бездоказательны и поэтому смехотворны, сколь бы огромные цифры обвинение ни написало в этих всех документах.

Совесть, честность, профессиональная и человеческая порядочность, творческое бесстрашие, свобода — именно это утверждалось как главные ценности в работе «Платформы», в той её части, за которую отвечал я. Я, разумеется, не об этой чёртовой бухгалтерии. Об этом в суде говорили участники проекта и те, кто был среди его зрителей.

Творческие люди остро чувствуют несправедливость, они чувствуют — кто честен, а кто врёт, кто вор, кто мошенник, а кто — нет. И я благодарен творческому сообществу, все эти годы поддерживающим нас, приходящим в залы суда, писавшим материалы в нашу поддержку. И хоть эту ложь, клевету и беспредел нельзя победить коллективными письмами, нам было приятно, что вы делали хотя бы это.

Время «Платформы» — это прекрасное время творчества и радости от того, что поколения молодых художников могут работать, получая за это и достойное вознаграждение, и удовлетворение от того, что даже их самые безумные идеи могут быть реализованы.

У людей слабых есть прекрасные и выученные назубок оправдания собственной беспомощности — «такое нам дали указание», «нам так велели», «всё решено не нами», «ну вы же понимаете»… Такова российская банальность зла. Проект «Платформа» воспитывал всех — и зрителей, и участников — сопротивляться этой выученной беспомощности, быть ответственным за свои действия, действовать, созидать. И в этом смысле я полностью отвечаю за художественную программу «Платформы», за все эксперименты, по которым мне и моим товарищам выставлен этот судебный счет.

Юность всегда выбирает свободу, а не стойло и не стадо. В этом смысле «Платформа» давала надежду и художникам, и зрителям на то, что идеи свободы рано или поздно станут основой всего нашего бытия. Я уверен, что это и есть один из уроков «Платформы», ценность для тех, кто хочет изменения жизни, и причина яростных и агрессивных нападок тех, кого устраивает существующий порядок вещей.

Всегда говори правду — так меня учили родители. Проектом «Платформа» мы говорили стране и миру о молодой честной стране, в которой живут честные люди, готовые к тому, чтобы быть авторами своей жизни, быть свободными авторами.

Абсолютно ясно, что те цели, которые государство ставило перед «Платформой» на тот момент, — то есть развитие и популяризация современного искусства, — мной, нами, теми, кто делал проект «Платформа», выполнены с максимальной отдачей, выполнены полностью.

Мне жаль, что «Платформа» стала роковым моментом в судьбе для моих товарищей по судебным разбирательствам. Мне совершенно не жаль, что годы жизни я посвятил развитию искусства в России, пусть это и было связано с трудностями, с преследованиями, с клеветой. Я никогда не делал ничего во вред живых существ, я никогда не совершал нечестных поступков. Я работал в Москве, в России много лет, я поставил много спектаклей, я снял несколько фильмов, я старался быть полезным людям моей страны. Я горжусь каждым днём, который я посвятил своей работе в России, в том числе и теми днями, в которые я делал проект «Платформа».

Вы знаете, интересно, что одна экспертша не нашла в наших мероприятиях финального события «Платформы», сказала, что не было какого-то вывода. И вторая тоже — вообще не увидела мероприятия, которое так и называлось «Конец прекрасной эпохи», она его не учла. Поэтому я в качестве восполнения прочитаю вам «Конец прекрасной эпохи» [Бродского]. Оно небольшое.

Рассчитываю на ваше справедливое решение.

Уважаемый суд! Продумывая своё выступление, я по привычке задалась вопросом: что такого важного я хочу сказать публике? Последнее слово обычно слушают внимательно, и неразумно потратить его просто на поиск сочувствия.

Сначала я решила рассказать, как нелепо наказывать за слова всей мощью уголовного преследования — насколько это неэффективно по сравнению с живым общественным осуждением. Судите сами: у нас перед глазами масса примеров, когда чиновник, или политик, или просто какая-нибудь знаменитость, сказав что-то глупое, грубое и оскорбительное, после скандала в кратчайшие сроки лишаются должностей и рекламных контрактов. Социальные сети реагируют быстро и чутко. Общество, следуя коллективному инстинкту самосохранения, само изживает язык вражды и ненависти.

И сравните с моим уголовным делом. Текст «Репрессии для государства» прочитали десятки, ну сотни человек, когда он вышел. Он не вызвал никаких волнений в народе. Но через полгода ко мне ворвались собровцы с автоматами, перевернули мой дом, забрали мои вещи — и вот мы уже второй год с привлечением экспертов выясняем, был ли там состав преступления. При этом опасный, по мнению Роскомнадзора, текст теперь прочитан сотнями тысяч людей, переведён на английский и получил известность в разных странах мира.

Другая тема, которую я думала затронуть, — это перевёрнутая пирамида права. Я журналист, и в основе моей профессии лежит конституционное право на свободу слова. Оно детализировано в федеральном законе «О СМИ», который обязывает журналиста информировать общество о значимых событиях и проблемах и даёт право публично высказывать своё личное мнение. Это моя работа, за неё меня и судят.

И вот на одной чаше весов — Конституция, а на другой — ведомственные инструкции Роскомнадзора. Сотрудница этого квазицензурного органа, увидев, что машина выискала текст со словом «теракт», осознала, что перед ней «серьёзная статья» и составила карточку «о нарушении» — толком не понимая, в чём именно нарушение, потому что специального образования у неё нет: «Я же не эксперт», — говорила она в этом процессе. Далее карточка, согласно инструкциям, пошла долгим бюрократическим путем от одной инстанции до другой, и в результате оказалось попрано не только конституционное право на свободу слова и мнений, не только статус журналиста, закреплённый в федеральном законе, но и сама основа права — презумпция невиновности, поскольку я, напомню, уже наказана отъемом вещей и денег, причём ещё даже до начала суда. Что характерно, ни один из госорганов, вовлечённых в процесс, не заметил и не устранил этот дисбаланс. Это уже говорит о нездоровье нашей правовой системы.

Но всё-таки есть ещё более важная тема. Привлечённый мною специалист, Юлия Александровна Сафонова, выступая перед судом, отметила, что государства сознательно ограничивают свободу слова, когда речь идет о возбуждении вражды и ненависти. Это причина, по которой в принципе становятся возможны уголовные дела «за слова». Позднее Юлия Александровна пояснила, что имела в виду. Она напомнила, что такие ограничения впервые стали появляться в законодательстве демократических стран после Второй мировой войны, когда мир осознал, к какой катастрофе привела нацистская пропаганда. Тогда ведь тоже были «просто слова». Это серьёзная проблема и ответственнейшая развилка: как, привлекая к борьбе с языком вражды силу закона и государственного принуждения, одновременно сохранить и свободу слова. Как избежать абсурдных уголовных дел, когда за личное мнение мне, например, грозит по запросу прокурора 6 лет лишения свободы и 4 года запрета на профессию. Или когда за комментарий в соцсети человек оказывается под арестом и затем в колонии. Мы же с вами прекрасно понимаем, как эти примеры далеки от слов и речей, которые привели в Бухенвальд и Освенцим.

Я много думала об этом и, кажется, поняла, в чём соль. Нацистская пропаганда, которая закончилась геноцидом целых народов, мировой войной и гибелью миллионов, была государственной пропагандой. Адольф Гитлер, организатор величайшего в истории преступления против человечности, был лидером государства. Геббельс, чьё имя стало нарицательным, был госслужащим — министром пропаганды. И рядовые исполнители Холокоста, те, кто расстреливал и пытал в концлагерях, тоже состояли на службе государства, они «действовали по инструкции» и «просто выполняли приказ».

Если обратиться к истории, мы увидим, что самые массовые убийства мирных людей были организованы силами государств. Культурная революция в Китае (порядка ста миллионов пострадавших) — официальная политика правящей коммунистической партии Китая в 1966–1976 годах. Большой террор в СССР (более полутора миллионов жертв за два года, 1937–1938 годы) проводился силами органов госбезопасности. Геноцид армян в 1915 году (1,1 миллиона жертв) был поддержан правительством Османской империи. Резня в Руанде (от полумиллиона до миллиона жертв среди народа тутси за четыре месяца 1994 года) была организована правительством хуту. Именно государственная власть, попавшая в руки циничных и жестоких людей, становится самой страшной угрозой для безопасности граждан. Допустив узурпацию власти преступным политиком, партией или хунтой, граждане рискуют лишиться всего — начиная от имущества и права на мнение и заканчивая свободой и правом на жизнь. Но преступная политика начинается не с преступного умысла — нет, власть всегда есть «высокие цели» и «благородные мотивы». Типа возрождения величия нации, защиты суверенитета или борьбы с внутренним врагом. Именно поэтому в преступную политику так легко вовлекаются рядовые исполнители, которые просто следуют инструкциям и выполняют приказы.

Репрессии развиваются постепенно. Невозможно предугадать, когда ограничение прав и преследование инакомыслия превратится в концлагеря и расстрелы. История говорит нам о том, что такое превращение возможно даже в самом культурном и цивилизованном обществе — при условии соответствующей государственной политики и пропаганды. Именно поэтому и нужна свобода слова — чтобы вовремя забить тревогу. Нужны независимые медиа, журналисты, оппозиционные политики и активисты, чтобы своевременно сказать правящему большинству: «Ау! Оглянитесь! Вы встаёте на скользкий путь!» Именно поэтому главным и основным объектом критики для СМИ всегда было и будет государство — система власти с аппаратом принуждения, способным стать инструментом массовых репрессий.

Мне не страшно критиковать государство. Мне не страшно критиковать правоохранительную систему и говорить силовикам, что они порою не правы. Потому что я знаю, что по-настоящему страшно станет, если я этого не скажу, если никто не скажет.

Я не претендую на истинное мнение — таких не бывает. Любой человек может заблуждаться и допускать ошибки, и не каждый раз критика справедлива. Но пусть лучше будет в том числе необоснованная критика, чем не будет вообще никакой. Чем больше идей мы обсуждаем, чем шире представленный спектр мнений — тем легче обществу принять правильное решение и выбрать оптимальный путь развития. Тем проще избежать новой гуманитарной катастрофы, от которой человечество, увы, не застраховано.

Я прошу уважаемый суд, принимая решение по моему уголовному делу, брать в расчёт не только докладные записки и протоколы, но и самые общие принципы, на которых строится наше общество. Это свобода слова, это статус журналиста, это миссия прессы. Я выполняла свою работу. Я не сделала ничего, что выходит за рамки моего профессионального долга. Никакого состава преступления в этом нет.

Дорогие друзья! Я хочу начать своё последнее слово со слова «спасибо». Спасибо всем, кто меня поддерживает, моей семье и друзьям, моей команде и соратникам, коллегам, педагогам и студентам, депутатам, политикам и, конечно, моим избирателям из разных уголков нашей родины — миллионам людей, которых я представляю в этом суде.

Великая женщина и великий политик Индира Ганди сказала: опыт научил меня, что, если люди делают что-то против тебя, в конечном счете это пойдет тебе на пользу. Поэтому я хочу сказать спасибо и тем, кто меня преследовал: сотрудникам полиции, центра «Э» и ФСБ, следователям, судьям, их помощникам, прокурорам, администрации президента и лично Владимиру Путину.

Вы не только помогли мне увидеть, как много людей встало на мою защиту, вы не только сделали меня сильнее, дав опыт стойкости и умения радоваться жизни, несмотря ни на что. Вы доказали всей стране, что я представляю для вас реальную угрозу. Я педагог, муниципальный депутат, политик, выступающая за ненасильственные изменения, честную политическую борьбу, за достойную жизнь людей, я, женщина, представляю угрозу мужчине, который, казалось бы, облечен всей возможной властью. Но этот мужчина всего лишь маленький человечек, который боится мягкой женской силы. Боится, потому что, как показало вчерашнее шоу, ему совершенно нечего предложить для новой России, кроме дешёвых макарон и насилия.

Я же, в отличие от своих преследователей, предлагаю всем нам будущее. Предлагаю будущее, в котором каждый человек в нашей стране, где бы он ни жил, смог бы жить достойно, зарабатывать нормальные деньги, покупать хорошие еду и одежду, путешествовать, лечить своих родных и учить детей. И чувствовать себя при этом свободно и безопасно. Именно за такое будущее, будущее нормальной жизни, нормальную Россию будущего голосовали 16 миллионов россиян, которые поддержали нашу кампанию против поправок в Конституцию. Против поправок, которые были призваны нас этого будущего лишить. Заметьте, именно за кампанию против поправок, а значит за наше общее будущее, меня и судят.

Для достижения будущего, о котором мы все мечтаем, нам нужно, чтобы чиновники не принимали решения за людей, а только исполняли их волю. Чтобы они не вырубали леса и парки, не строили мусорные полигоны, не возводили многоэтажные гетто, не укрупняли больницы, не переводили образование исключительно в онлайн, не строили цифровые системы слежки, не отбирали у регионов и местного самоуправления ресурсы, не разрушали малый и средний бизнес, не лишали денег пенсионеров и многодетных родителей.

Система, при которой единицы решают жизнь миллионов, — это ненормально. Ненормально, как эпидемия коронавируса. Ведь люди имеют полное право решать, как будет устроена их жизнь, их мир, их будущее. Но для этого надо, чтобы у любого человека были свои представители во власти. Люди, которых выдвигают в управление сельским поселением, городом, регионом, страной. Интересы каждого гражданина России — и того, кто сидит в этом зале суда, и того, кто даже не знает о том, что здесь происходит. Интересы каждого обычного россиянина. А не Путина и его окружения. Нужно, чтобы нашими представителями во власти были наиболее активные из нас — обычных живых людей — политики, которых мы можем встретить в соседнем магазине, а не куклы-марионетки Кремля на машинах с мигалками с мертвечиной внутри. Существуют тысячи женщин и мужчин по всей стране, которые становятся лидерами перемен, лидерами упорства, лидерами нормального будущего.

Я без страха смотрю на сегодняшний суд. Неважно, буду ли я на свободе или в тюрьме, смогу ли я быть дальше депутатом или нет, я точно знаю, что это движение не остановить. Я буду работать для того, чтобы оно стало заметно каждому гражданину России, нашло отклик в каждой душе и вдохновило каждого сделать шаг навстречу будущему. Мы должны помнить, что, несмотря на все препятствия и сопротивление Кремля, 2021 год — это реальный шанс переломить ситуацию. Если мы упустим этот шанс, следующий появится только через три года. Поэтому нам всем вместе надо объединить усилия и сделать выборы следующего года решающими, и не только выборы в Госдуму, но и региональные, и местные. Нам нужен общегражданский проект по наблюдению, максимальная поддержка кандидатов и по-настоящему массовое участие в выборах. Только массовая явка сможет сломать машину фальсификаций и сделать так, чтобы у обычных нормальных людей появились во власти свои представители на всех уровнях. Потому что это наше право, это наша страна, это наша жизнь и наше будущее.

Ведь как сказала та же Ганди: «Нет пути к свободе, потому что свобода — это и есть путь». Давайте, дорогие соотечественники, соседи по Москве и России, поверим в себя, расправим плечи, наденем лучшие костюмы и нарядные платья, и вспомним все радости мягкой силы и мужества, и пойдем по этому пути.

Я хочу добавить, что три года, которые я заплатила сейчас, — это как раз три года, которые отделяют нас от выборов 2024 года. Я думаю, что эти три года дадут мне прекрасный шанс стать самым популярным политиком в России и принять участие в выборах президента России.

Начну с небольшой арифметики. Мне жаль, что сегодня нет прокурора, который великодушно запросил на прошлом заседании пять лет и оставил на женщин — разбираться. Больше двух лет домашнего ареста плюс четыре года реального срока за вычетом отсиженного — получается больше шести лет заключения — это выше, чем максимальный срок.

Если вы считаете, что домашний арест с двумя детьми более двух лет — это не наказание, я вам расскажу про то, как сидеть под домашним арестом с детьми. Тем более что таких детей, у кого родители сидят за политические взгляды, всё больше. Расскажу, что дети мои во время обыска боялись, но ни слезы не проронили. Как дочка моя, которая здесь присутствует, тайком мне конфетки в сумку для изолятора подкладывала, как к старшей дочери в больницу не пускали. Как сын мой ночью просыпался и кричал «Мама!» Как девочка в 14 лет стала взрослой — никакого переходного возраста не было. И как они сейчас вдвоём после брошенной прокурором фразы про пять лет считают последние дни и ждут приговора. Украдкой снимают меня на видео — чтобы память осталась. Голос мой записывают. Вам этого мало? Когда вы напьётесь моей крови? Я считаю, что это наказание после наказания.

Два года меня изучали как под лупой, изучили мою вменяемость на психиатрической экспертизе, все мои слова в лингвистической экспертизе, изучили все мои слова на митингах в политологической экспертизе, доходы и расходы в финансовой экспертизе. Сшили из всего этого 29 томов уголовного дела. Зачем? Я всегда жила открыто — обо всех жизненных ситуациях, поездках, встречах писала в блогах, все свои доходы декларировала, политические взгляды не скрывала — отстаивала свою позицию на дебатах. Что касается двух административных дел, предшествовавших уголовному делу, я их рассматриваю как момент грязной политической борьбы.

Представляла российское общественное движение «Открытая Россия», считала тогда и сейчас, что объединение российских граждан не может быть нежелательным. Эту же позицию подтвердил представитель генпрокуратуры Куренной. Я вообще выступаю категорически против этой статьи, потому что считаю, что прокуратура не может незаконно преследовать российских граждан, не имея на то никаких оснований. Свое участие в российском движении «Открытая Россия» я никогда не скрывала. А наоборот, с гордостью везде говорила. Поскольку я выступаю за открытый диалог власти и общества, за открытые дебаты, а не пинки из-за запотевшего забрала; за открытые отношения с другими странами, честные правила бизнеса, за открытые честные выборы, новости в СМИ. В чем моя вина в таком случае? Я просто хочу, чтобы мои дети и ваши дети жили в чистом красивом городе, в стране, где соблюдаются законы и права человека, где нет политических репрессий.

Я от многих слышала: «Ну это же не мы решаем, это Москва». Взрослые люди должны брать на себя ответственность за свои решения и поступки, а пока получается как в песне земляка Басты: «Я сам не пачкаю ручки, я просто помогаю палачу». Не надо так делать!!! Я прошу вас не участвовать в политических репрессиях, даже не для себя, а для ваших детей. Людьми оставайтесь, пожалуйста, — вот моё последнее слово.

И в заключение хочу поблагодарить своих защитников за то, что разговаривали со мной, когда мне нельзя было ни с кем разговаривать.

За то, что шутили, когда мне было грустно. За то, что учили и наставляли, когда я вас об этом не просила. Поблагодарить хотелось бы правозащитные организации, «Правозащиту Открытки» и все СМИ, которые открыто о моем деле говорили. И ростовчан — за поддержку. Не было ни одного случая, чтобы меня остановили на улице и сказали: «Так тебе и надо!» Подходили и говорили: «Всё будет хорошо, держись». Этих несправедливых процессов всё больше, поэтому у меня большая просьба ходить в суды, потому что такая поддержка нужна — я по себе это знаю. И конечно, спасибо моей семье — детям. Мы справимся.

Меня очень часто спрашивали, не страшно ли мне. Чаще за границей, чем в России, потому что они не в курсе специфики нашей жизни, не знают про чёрные воронки, задержания и тюрьму без причины и повода. Не знают, что чувство безысходности мы впитываем с молоком матери. И это самое чувство безысходности атрофирует все проявления страха, заражая нас выученной беспомощностью. Какой смысл бояться, если твоё будущее от тебя не зависит?

Мне никогда не было страшно. Я чувствовала отчаяние, беспомощность, безысходность, потерянность, тревогу, разочарование, выгорание, но ни политика, ни активизм никогда не заражали меня чувством страха. Мне не было страшно, когда ночью ко мне ворвались вооружённые бандиты, которые угрожали мне тюрьмой. Они хотели меня напугать, но мне не было страшно. Я шутила и смеялась, потому что знала, что стоит мне перестать улыбаться — и я проиграю. Когда я ехала с этими бандитами в Москву на их чёрном воронке, я думала, что, возможно, это последний рассвет, который я вижу за долгие годы. Я вспоминала отца, которого впервые увидела плачущим, маму, которая прошептала мне на ухо: «Не признавайся», брата, который прибежал ко мне на дачу, Игоря, лежащего на полу и игнорирующего вопросы оперов. Мне было грустно и больно, но не страшно.

Мне не было страшно, когда меня посадили в ИВС. Я беспокоилась об Игоре, много раз перечитывала письмо от друзей, но моя судьба волновала меня меньше всего. Это очень странно, возможно, какой-то защитный механизм, — но за эти дни я ни разу не почувствовала страха.

Я хорошо помню, как ехала на эту акцию, обещая себе, что она станет последней в моей активистской карьере, что я уйду на политическую пенсию и займусь учебой. Я переживала и волновалась, как всё пройдет, но не боялась. И даже изучая уголовный и административный кодексы, все прецеденты за похожие акции, я не боялась. Ночь была прекрасна, и я понимала, что она может стать моей последней ночью на свободе, однако меня это не пугало.

Но после обыска последние девять месяцев я чувствую страх постоянно. С той ночи в ИВС я ни разу не спала нормально. Каждую ночь я просыпаюсь от любого шороха, мне постоянно мерещатся шаги в коридоре, и меня охватывает паника от хруста гравия под колёсами машин за окном. И мне кажется, что весь страх, накопившийся во мне за последние девять месяцев, сконцентрирован здесь и сейчас в моём последнем слове, потому что публичные выступления для меня намного страшнее приговора. У меня пульс сейчас сто пятьдесят один удар в минуту, и такое чувство, что сердце вот-вот разорвётся на кусочки, а мурашки — даже на коже головы. Кто-то говорит, что невозможно бояться, когда знаешь, что ты прав. Но Россия учит нас бояться постоянно. Страна, которая каждый день пытается нас убить. А если ты вне системы — то ты уже все равно что мёртв.

И, возможно, мне всё-таки было страшно, когда я ехала на ту акцию. Но я понимала, что не могу иначе. Я понимала, что иначе нельзя. Что промолчав в этот раз, я уже никогда не смогу оправдаться перед собой. Когда мои дети спросят меня, где я была, когда такое происходило, как я могла позволить этому произойти и что я сделала, чтобы что-то исправить, мне нечего будет им ответить. Что я скажу? Постояла в пикете у ФСБ? Это смешно. Милый самообман, который я не могла себе позволить. А что насчёт ваших детей? Когда они спросят вас, где вы были, когда такое творилось, что вы ответите им? Что выносили обвинительные приговоры?

Конечно, я была на этой акции. Я не жалею об этом и более того — горжусь своим поступком. На самом деле, у меня не было выбора, и я должна была сделать всё, что в моих силах, а потому я не имею права об этом жалеть. И будь у меня возможность вернуться в прошлое, я сделала бы это снова. Если бы мне угрожала смертная казнь, я сделала бы это снова. Я делала бы это снова и снова, раз за разом, до тех пор, пока это не стало бы на что-то влиять. Говорят, повторение одних и тех же действий в ожидании другого результата — это безумие. Получается, надежда — это безумие. Но прекратить действия, которые ты считаешь правильными, когда все вокруг считают их бесполезными, — это выученная беспомощность. И лучше я буду безумной в ваших глазах, чем беспомощной в своих.

Фигурантки «Нового величия» сказали мне в это воскресенье, что это было не зря. Что это дало им надежду. Что им не всё равно. И если это хотя бы вполовину правда — значит, всё действительно не просто так. Если хотя бы кому-то, кто сейчас за решёткой, легче от акции в его поддержку — значит, всё не зря. Значит, я не имею права жалеть, что за решёткой могу оказаться я.

Маслов лично увидел плакаты, адресованные ему. Краснов лично потребовал завести на нас дело. Значит, брошенный мною вызов принят. Значит, меня услышали. Значит, всё не зря.

Не признать своего участия в акции было бы не просто беспринципно. Это аннулировало бы все мои усилия, все страхи и страдания, все достижения, всю мою боль и ярость. Я не могу позволить себе той беспринципности, с которой живут наши дознаватель и прокурор. Наш дознаватель в своём кабинете так кичился своей принципиальностью, тем, как он прекращал дела, в которых не было состава, но в зале суда трусливо поджал хвост, невнятно мямля что-то про основания, которые не отпали, и я очень жалею, что больше не увижу его и не смогу высказать ему в лицо, как я его презираю. Нашу юную прокуроршу, слишком молодую для лицемерия и лжи, я тоже презираю. Вас невозможно не презирать, и я не понимаю, как вы не презираете сами себя, как вы смотрите в глаза своим близким. И вы тоже. Когда вы продлеваете меру пресечения, отклоняете ходатайства защиты и проглатываете фальсификации, скормленные вам прокуратурой, вы прекрасно понимаете, какое преступление совершаете, и осознаете свои действия ещё отчетливее, чем я в ту роковую ночь. Когда вы запрещаете мне общаться с самым важным человеком в моей жизни, вы хорошо знаете, что делаете. Вы думаете, что гуманно судить кого-то за то, что он оказался не в то время не в том месте, общаясь при этом не с теми людьми. Вы думаете, что можете завести уголовное дело на человека только потому, что я его люблю, а потом запретить нам общаться, но вы не можете. Вы не можете запретить мне любить, вы не можете запретить молодость, и вы никогда не запретите свободу. Вы не запретите правду. И вы и сами прекрасно видите, что для вас этот суд гораздо более поворотный, чем для меня. Потому что я давно выбрала свою сторону, и сейчас вам предстоит решить, по какому пути пойдёт вся ваша дальнейшая жизнь. Для меня ни эти прения, ни оглашение ничего не значат и ничего не решат. Этот приговор вы выносите не мне — вы выносите его себе.

Изнутри фашистского режима он никогда не выглядит фашистским. Кажется, что это мелкая цензура, какие-то точечные репрессии, которые никогда вас не коснутся. Но сегодня подсудимая здесь не я. Сегодня вы решаете не мою, а свою судьбу, и у вас ещё есть шанс выбрать правильную дорогу. Потому что вы не можете обманывать себя и дальше. Вы знаете, что здесь происходит. Вы знаете, как это называется. И вы знаете, что есть добро и зло, свобода и фашизм, любовь и ненависть, и отрицать наличие сторон было бы величайшим обманом. И те, кто сейчас выбрал сторону зла, заранее забронировали себе места на скамье подсудимых. Всех, кто причастен к этому беспределу, ожидает Гаага.

Я не обещаю, что мы победим завтра, послезавтра, через год или десять лет. Но однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают. Я не обещаю, что доживу до этого момента, но я очень надеюсь, что до него доживёте вы. И вы все обманываете себя, если действительно утверждаете, что я оказалась здесь из-за акции у генпрокуратуры. Вы обманываете себя, когда игнорируете подсвеченную неоном надпись «Политический заказ», которой светится весь этот процесс — процесс не над нами, а над здравым смыслом. Вы знаете, почему я здесь. И вы знаете, почему здесь эти двое — потому что они мои друзья. Вы знаете, за что меня судят на самом деле. За чтение Конституции. За гражданскую позицию. За то, что меня признали Человеком года. За принципы. За выступления. Пожалуй, мне мог бы даже польстить такой явный политический заказ, если бы сейчас не репрессировали всех, у кого есть мнение.

Все доводы прокуратуры пытаются доказать мою причастность к делу. Я не буду углубляться в то, что даже это они не могут сделать профессионально — в материалах дела приведена липовая дактилоскопическая экспертиза, а никаких следов краски на моей одежде нет, и вы сами видели это при исследовании улик. Обвинение потратило девять месяцев на доказательство моей причастности, которую я даже не отрицаю. Но какое отношение вся эта причастность может иметь к делу, в котором нет состава? Какая разница, была ли я там, если нет преступления? Хотя мы немножечко лжем, когда говорим, что в этом деле совсем нет преступления. Потому что преступление есть — и совершено оно дознанием и прокуратурой. И я очень надеюсь, что вы, товарищ судья, не совершите того же преступления. Именно поэтому я настаиваю на полном и безоговорочном оправдании, не принимая никаких полумер вроде прекращения дела с судебным штрафом. Я убеждена в своей невиновности и готова бескомпромиссно её отстаивать. И мы все прекрасно понимаем весь абсурд этого дела: начиная от меры пресечения и заканчивая доказанными защитой фальсификациями. Но главное его противоречие совсем не в этом. Оно в том, что представители потерпевшей стороны, некоторые свидетели и эксперты акцентируют очень много внимания на нашем возрасте, обосновывая наше поведение подростковым максимализмом. Но правда в том, что любой из нас намного взрослее любого из вас. Намного взрослее Краснова, который, как верно заметил Дмитрий, по-детски обиделся на какие-то плакаты. Правда в том, что мне очень тяжело говорить, но я говорю, я могу и буду говорить гораздо больше и честнее любого из вас, потому что у вас права голоса нет вовсе. Правда в том, что с запретом определенных действий и с ограничением свободы, в ИВС или зале суда, с браслетами и строгим графиком, но каждый из нас гораздо свободнее любого из вас, потому что эти три года закончатся, — да и даже до того, как они закончатся, — и я буду продолжать говорить то, что думаю, и делать то, что считаю правильным, а вы, к сожалению, не можете себе такого позволить.

Знаете, последние девять месяцев были очень тяжёлыми, и я не захотела бы их повторить. Я все время жалела о чём-то и думала: «А что было бы, если…» или «А ведь всё могло быть иначе…» Но я обманывала себя, потому что иначе быть не могло. Потому что с того момента, как я взяла в руки Конституцию, моё будущее уже было предрешено, и я приняла его с мужеством. Я сделала правильный выбор, а правильный выбор в тоталитарном государстве всегда влечёт за собой страшные последствия. Я всегда знала, что меня посадят, и когда — было лишь вопросом времени. В книге Маркуса Зусака, которую я сейчас читаю, про жизнь внутри фашистского режима есть такая фраза: «Утверждаете, что это невезение, но вы всё время знали, что так и выйдет», — и эта фраза идеально описывает моё уголовное дело. Это не глупость, не невезение, не случайность и тем более не преступление. Я всегда знала, что это произойдёт, и я всегда была к этому готова. Вы ничем меня не удивите.

Мой адвокат говорил сегодня про Софи Шолль, и её история поразительно перекликается с моей. Её судили за листовки и граффити, меня — за плакаты и краску. По сути, конечно, нас обеих судят за мыслепреступление. Мой процесс очень похож на процесс над Софи, а сегодняшняя Россия очень похожа на фашистскую Германию. Даже перед гильотиной Софи не отказалась от своих убеждений, и её пример вдохновил меня не соглашаться на прекращение дела. Софи Шолль — олицетворение молодости, искренности и свободы, и я очень надеюсь, что и в этом я на неё похожа. Фашистский режим в итоге пал, как падёт и фашистский режим в России. Я не знаю, когда это случится — через неделю, год или десятилетие. Но я знаю, что однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают.

Я хочу закончить своё последнее слово цитатами двух замечательных людей: Альбуса Дамблдора и Софи Шолль. Сегодня я слишком много говорила про страх, поэтому обе они — про свет. Я начала со страха, а заканчиваю надеждой.

Альбус Дамблдор сказал во время войны: «Счастье можно найти даже в самые тёмные времена, если не забывать обращаться к свету». Последними словами Софи Шолль перед казнью были: «Солнце ещё светит». Солнце действительно ещё светит. Через окно ИВС его не было видно, но я всегда знала, что оно там. И если сейчас, в такие тёмные времена, мы сумеем обратиться к этому свету, — что ж, может быть, это немного, но всё-таки приблизит нашу победу.

«ВЗЯТЬ НА СЕБЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. ЭТО И ЕСТЬ СВОБОДА»

Последнее слово Марии Алёхиной

10 сентября 2021 года

«СЕГОДНЯ СУДИТЕ НЕ НАС, А НАШ НАРОД»

Из последнего слова Маслага Ужахова

6 декабря 2021 года

Уважаемый суд!

В России сейчас осталось не так много мест, где я мог бы свободно высказаться о том, что происходит в нашей стране. Я бы хотел воспользоваться возможностью сказать несколько слов на открытом судебном заседании. Месяц назад Россия начала так называемую «специальную военную операцию» в Украине. Из-за военных действий в Украине погибли тысячи мирных граждан: только пять тысяч человек, по предварительным данным, погибли в одном Мариуполе. Перед тем, как выступить с последним словом, я бы хотел объявить минуту молчания в память о погибших на этой войне. Я считаю, что каждое публичное событие в России сейчас должно начинаться с такой минуты.

Уважаемый суд!

Уже двенадцатый месяц я и мои друзья находимся под фактическим домашним арестом. Обыски, которые прошли в наших квартирах в 6 утра 14 апреля 2021 года, поделили нашу жизнь на до и после.

Весь этот год мы не могли учиться, работать, встречаться с друзьями, жить свою нормальную жизнь. Помимо работы в журнале, я не мог заниматься своими исследованиями, но самое главное — из-за ареста я уже год не могу встретиться со своей любимой девушкой, которая в последние недели была вынуждена эвакуировать семью из Киева.

Алле и Володе пришлось отчислиться с последнего курса в университете. Наташа лишилась работы. Ради чего всё это было?

А всё из-за короткого видео, которое мы опубликовали в январе 2021 года — видео, в котором мы всего-навсего обратились к властям, а также к университетам и к школам с одним простым требованием: перестаньте запугивать студентов и школьников, перестаньте угрожать им отчислением за участие в акциях. А ещё со словами поддержки в адрес самих студентов и школьников, которых несколько недель запугивали власти и администрации учебных заведений.

Мне 24, я совсем недавно закончил бакалавриат, потом магистратуру, я знаю российские университеты, и я знаю вот эту атмосферу страха и самоцензуры, которая в них доминирует. Даже в самых смелых, самых свободных университетах молодым людям внушают эту установку — вы ещё молодые, не высовывайтесь, не рискуйте своей жизнью, мы вас отчислим, мы сломаем вам жизнь. Я видел, как эти часто преувеличенные и абсурдные угрозы влияют на молодых людей. Они отнимают у нас свободу и ощущение, что мы можем что-то изменить.

Прямо сейчас страх и самоцензура — главная опора этого режима. Каждый раз, когда люди начинают объединяться ради общих целей, каждый раз, когда они чувствуют, что в их силах что-то изменить, государство мгновенно воспринимает это как угрозу. Для этого режима любая возможность людей свободно объединяться представляет угрозу, потому что он не может управлять обществом, он может управлять только сборищем отдельных людей. На любые попытки объединиться власть мгновенно реагирует при помощи репрессий. Главная цель репрессий — это, конечно же, страх.

Но почему именно страх? Страх — это вообще эффективный инструмент. Страх эффективен, потому что он нас разъединяет. Когда мы объединяемся со своими единомышленниками, мы чувствуем, что вместе мы сильнее, что мы уже не просто отдельные люди, что вместе мы можем больше. А страх снова заставляет нас чувствовать, что мы одни. Страх отдаляет нас друг от друга, он заставляет нас смотреть друг на друга с подозрением. Когда нас запугивают — вызывают на ковер в деканат, чтобы пригрозить отчислением, или избивают в отделении полиции, чтобы выбить пароль от телефона — государство пытается навязать нам ощущение, что на самом деле мы всегда одни.

С этим чувством страха мы всегда наедине. Нет никакого общества, нет никаких общих интересов, вы ничего не можете добиться вместе. Страх заставляет тщательно оценивать личные риски: меня могут посадить, меня могут избить, меня могут уволить или отчислить, с моей семьёй могут что-то сделать. Государство как бы говорит: «Есть только ваши личные проблемы, личные риски, личные достижения. Если вы продолжите заниматься только своими личными делами, мы, возможно, не будем лезть в вашу маленькую жизнь. Но как только вы решите, что способны на что-то большее вместе, мы мгновенно её разрушим». Когда путинский режим громит остатки независимых СМИ, объявляет крупнейшие политические организации экстремистами — это атака против любого свободного объединения людей.

Террор, которым занимается наше государство, только изображает некоторую рациональность. Государство, да и мы, часто оправдываем репрессии: ну да, наверное, не стоило быть таким радикальным, не стоило так резко высказываться, не стоило отбивать задержанных, они знали, на что идут. Но эта рациональность — иллюзия. Задача государственного террора — запугать нас всех, чтобы мы всё время чувствовали себя под угрозой, чтобы мы стали цензорами для самих себя — сами оценивали каждое наше действие.

Самоцензура — это не просто установка, которую спускает сверху руководство университета. Самоцензура — это то, что делаем мы, а не они. Это то, как мы реагируем на страх. Политический террор работает, только если мы соглашаемся на эти правила игры, только если мы действительно боимся. Государство не может репрессировать нас всех, ему нужны демонстративные жертвы.

Всё, что общество может противопоставить этому страху, — это солидарность. Тоже загадочное, нерациональное чувство, что вообще-то мы не одни. Даже когда мы действуем отдельно, за нашими спинами — тысячи наших единомышленников, которые чувствуют, что это общее дело, чувствуют, что к ним на помощь придут, даже если их отчислят, даже если будут давить, если похитят и будут пытать в отделении.

Солидарность — ровно в этом и заключалась идея нашего видео. В нём мы, конечно, не призывали ни к каким митингам — мы просто хотели, чтобы другие студенты и школьники почувствовали, что они не одни, что у них есть поддержка. Чтобы эти угрозы от руководства вузов и школ не посеяли в них вот это разрушительное зерно самоцензуры.

Наш журнал никогда не цензурировал себя и не шёл на компромиссы, потому что в конечном итоге самоцензура приводит к беспомощности. Из-за иррационального страха вы сами отказываетесь от того, чтобы действовать и на что-то влиять. Когда вы постоянно идёте на компромисс с сильным противником, вы постепенно отступаете, и в конце концов вы оказываетесь на краю обрыва. И в конце уже никакого другого выхода — только спрыгнуть самому или ждать, когда вас с него столкнут.

Мы многое узнали за эти 12 месяцев. Благодаря Следственному комитету, который собрал для нас эти материалы в нашем деле, мы впервые узнали про реальный масштаб давления на молодых людей в нашей стране. Мы увидели, что запугивают не просто в отдельно взятых университетах и школах, а что это уже государственная программа террора в адрес молодых людей. Профилактические беседы про митинги, пропагандистские лекции про войну, вызовы протестующих студентов на ковёр — это всё уже давно поставлено в российских университетах и школах на такой конвейер, масштабы которого мы не могли себе представить. Как мы и говорили в нашем ролике: «Власть объявила войну молодости».

Но также мы снова узнали, что мы не одни. Что это в интересах власти — внушать нам, что мы меньшинство, что есть некий «народ», от которого протестующие далеки. Это убеждение глубоко укоренилось среди многих, даже среди противников этой власти. Но в свидетелях — молодых людях, которых задерживали на акциях протеста в январе — мы видели обычных подростков из обычных семей. У кого-то мать работает на почте, у кого-то отец военный пенсионер, у кого-то — водитель автобуса. И на самом деле общество — это и есть мы, от лица общества говорят наши действия, а не результаты опросов, на которые отвечают под воображаемым дулом автомата.

Двенадцать месяцев преследования, домашний арест, десятки допросов, десятки судебных заседаний, 212 томов уголовного дела, которые мы были вынуждены читать — всё это было довольно суровым испытанием для нашей идеи солидарности, идеи про то, что вместе мы можем многое. Но я думаю, что мы справились — с первого нашего дня мы видели, как сотни тысяч людей нас поддерживают, как студенты и преподаватели российских вузов, несмотря на запугивания, выступают в нашу поддержку, как сотни людей продолжают приходить на наши суды спустя год после дела. Мы выжили, мы сохранили рассудок, мы не сдались.

Сейчас, когда наше государство развязало так называемую «спецоперацию», ставки очень сильно повысились. Наше государство — это теперь не просто бездельник-полицейский, который машет дубинкой направо и налево, это теперь самая настоящая диктатура, это военный преступник. У государства получилось запугать очень многих, заставить замолчать и никак не высказываться об этой войне. И в эти дни я думаю об одном: как противостоять настолько сильному страху. Как продолжать действовать и поддерживать других людей, когда всем нам хочется сбежать, спрятаться в кокон, сделать вид, что всего этого нет. Россияне не поддерживают войну — они настолько сильно против этой войны, что некоторые из них даже не могут поверить, что она происходит перед их глазами.

Конечно же, я могу рассказать, что я думаю по поводу нашего дела. Что это обвинение бессмысленно, что его в принципе невозможно доказать. Обвинение не нашло ни одного подростка, который увидел наш ролик, вышел на акцию, заразился коронавирусом и умер, потому что таких людей не существует. Но я уже слабо понимаю, какие слова должны прозвучать в этом суде, чтобы они были услышаны.

Поэтому, вне зависимости от приговора, я обращаюсь к молодым людям по всей стране с призывом — тем же самым призывом, который эксперт со стороны обвинения посчитал призывом пойти на конкретные митинги: «Не бойтесь и не оставайтесь в стороне». Страх — это единственное, что позволяет им нас разъединять. В последние недели мы видели много примеров героизма, когда молодые люди, часто девушки, продолжали выходить на акции и протестовать против войны, несмотря на десятки тысяч задержаний, обысков. Которых пытали в отделениях полиции, но которые не сдавались и продолжали борьбу. В эти дни у нас нет морального права остановиться, сдаться и испугаться. Сегодня каждое наше слово должно быть настолько сильным, чтобы останавливать пули.

Главный вопрос нашего поколения — это не просто вопрос о том, как нам оставаться достойными людьми при фашизме. Как совершить правильные поступки и не совершать неправильных. Это вопрос о том, как нам строить солидарность и объединяться в обществе, которое несколько десятилетий беспощадно уничтожалось. «Молодость — это мы, и мы обязательно победим», — такие слова звучат в конце нашего ролика. И правда — кто, если не мы.

Канск — очень маленький город, но в нём очень много проблем. Плохая экология из-за горящего леса, много мусора и грязи. Проблемы с бездомными животными, с огромной бедностью и разрухой, которая проявляется в городских пейзажах, в домах, дорогах и людях. Много людей, даже мои знакомые, живут в разваливающихся домах, которых государство оставило на произвол судьбы, которым на протяжении многих лет что-то обещают чиновники и депутаты. С медициной тоже очень много проблем, мало лекарств, оборудования и специалистов. Большой уровень криминала. Я в этом всём рос.

В классе пятом я очень увлёкся учебой в школе и стал очень прилежно учиться, преуспевал по всем предметам, лучше всех писал работы по истории. В какой-то момент, в классе шестом, я разочаровался в этой системе образования. По каким-то вопросам я мог даже возражать учителям, что тоже повлияло на то, что я разочаровался в школьной системе образования.

То есть я стал возражать взрослым и уже тогда пытался отстаивать своё мнение.

В школе оценки у меня стали хуже, но мне нравилось учиться, узнавать что-то новое, и особенный интерес к истории у меня сохранился. Хотя в школу я продолжал ходить, и мне ходить в неё более-менее нравилось, пока в классе восьмом у меня сильно не ухудшились отношения с администрацией, учителями и некоторыми учащимися. У классного руководителя была ко мне личная неприязнь, поэтому она вставала на сторону учащихся, с которыми у меня были конфликты. Даже когда я поступил в политехнический колледж, ко мне социальный педагог стала относиться предвзято, говорила, что у неё из-за меня проблемы.

Стремление узнавать что-то новое у меня было, мне нравилось узнавать что-то про физику, химию, про биологию, про разных знаменитых учёных, я также смотрел научно-познавательные программы. Из точных и технических наук я стал больше переходить на гуманитарные. Я предпочитал самообразование и искал информацию в интернете. Просматривал разные каналы с интересным подходом к изучению наук. Из более известных — это «Галилео».

Я уже много раз говорил, как мы с ребятами познакомились. С Д.[20] я был знаком ещё с детского сада, но дружить стали с начала 8-го класса. С Б. познакомился в феврале 2020 года на мероприятии. Мне нравилось с ними общаться, так как у нас было много схожих интересов, и они меня понимали.

Мне было больно от того, что у меня в стране репрессируют людей, гражданских активистов, которые желают стране добра, которые выступают за её благополучие. Об этом я узнавал из неофициальных СМИ, я в это верил. Теперь же, к сожалению, я на своём опыте испытал деспотизм недобросовестных сотрудников системы. Очень многие люди, столкнувшиеся с подобными случаями, а также те, кто просто устал так жить и хочет другого будущего для своих детей, стали поддерживать меня в СИЗО, а также мою маму. За что я им очень благодарен, ведь солидарность и поддержка очень важны людям, которых преследуют за политические взгляды в свободной стране.

Три дня после фактического задержания были очень трудными. У меня сбился сон, я очень устал. Мне угрожали, применяли физическую силу. Но я пытался им всё объяснить, что видно по моему объяснению. Я отвечал им на вопросы по переписке и объяснял им видеоролики. Мне туда, кстати, в объяснение приписали фразы.

Я на своём опыте убедился, как могут себя вести сотрудники спецслужб, следователи.

Я представляю, каково было Д. с Б. в то время.

Давление на меня продолжилось и после — в СИЗО. В СИЗО у меня сильно ухудшилось зрение. Появились проблемы с памятью, с весом, я стал быстро уставать. В целом моё физическое и психическое, моральное здоровье пострадало. Я стал больше нервничать и стал менее общительным. Мне было тяжело. Я понял, что тюрьма не исправляет людей, не уберегает их от рецидива. Она может просто окончательно испортить человека.

Наша переписка и «ВКонтакте», и в телеграме была очень объёмной, и мы обсуждали за всё время там очень много тем. И игры, и пиротехнику, и политику, и школу. Часто там проскальзывали разного рода шутки.

Помимо нас троих, темы для разговора задавали все, кто участвовал в переписке в беседе: Л., который скидывал инструкции по изготовлению светошумовых гранат, что видно по скриншотам, слитым в сеть; В., который выражался радикальней всех и писал призывы к партизанству; И., который призывал к насилию. Но за разговоры судят нас. Кстати, данные переписки не были, по сути, законспирированными, хотя опасения участники беседы высказывали насчёт конфиденциальности «ВКонтакте», но мы из него не уходили и продолжали в нём общаться, не думая, что наши фразы так воспримут впоследствии. Чётких последовательных планов к терактам мы не выражали в данных переписках. По работе с пиротехникой и взрывотехникой я тоже не разбирался в законности и в последствиях. Общаясь в личной переписке с П., я не знал, что когда-нибудь её увидит ещё кто-нибудь другой. Я просто выражал свои мысли и переживания, про оружие он меня спрашивал и рассказывал, я ему помогал искать информацию. Я вообще выступаю за облегчение оборота оружия в целях самозащиты, это моё личное мнение. Рассказывал я ему о взрывах и пиротехнике как о своём хобби, я делился с ним своими интересами, он тоже мне рассказывал о своей жизни. Я не помню, чтобы я хоть раз сообщал ему, что готовлю теракт в ФСБ или МВД, я так бы и не сделал, эти здания находятся в местах, где могут пострадать люди.

Той переписки, о которой рассказал в суде главный свидетель П., никогда не было. Он её выдумал, чтобы получить свой условный срок. У него просто не было выбора. На суде он сам сказал, что ничего не удалял из переписки. Но переписки не сохранилось.

Я никогда не писал П., что планирую и готовлю кого-либо взорвать, потому что ничего не планировал и никого не готовил.

А в той переписке, которая исследовалась, мы просто размышляли на тему: плохие люди там или всё-таки хорошие — и их можно как-то агитировать, доносить информацию, что они могут ошибаться, что анархисты плохие. Так я думал, и поэтому предложил Д. поклеить листовки об анархистах именно на здание ФСБ.

И я не думал, что из-за этого могут быть такие последствия. Я и сейчас не думаю, что там все плохие, хотя те, кто работал по моему делу, делали свою работу недобросовестно. Не разбираясь, облегчив себе работу, просто выбили у моих друзей явки под давлением. А когда они поняли, что я не признаюсь в том, что они хотят, появились все плохие характеристики, оговоры друзей, чтоб сломать меня морально, чтоб для стражи был мотив, что я плохой и должен сидеть.

Кто даёт мне характеристику по месту жительства, я долго не мог понять, ведь никто из соседей на меня никогда не жаловался, и я сам никогда не делал ничего противозаконного. Оказывается, это школьный инспектор ПДН. Но я никогда раньше его не видел ни в школе, ни у себя дома.

После моего задержания давили на маму, что у неё денег не хватит на платного адвоката. Они надеялись, что я не выдержу, постоянно приходили ко мне в СИЗО, говорили, что хотят мне помочь. Сразу же, пока у мамы не получалось прийти ко мне после ареста и передать что-либо, принесли мне канцелярские принадлежности, намекая мне на то, что она плохая и не ходит ко мне. Один из них даже предлагал, чтоб мы писали друг другу письма, а он относил.

А ещё специально не давали разрешения на звонки и свидание с мамой, наши многочисленные заявления оставались без ответа. Мне повезло, что апелляционный суд освободил меня из-под стражи.

По поводу свидетеля Л. хочу сказать, что ему просто повезло, что у него бабушка — Надежда Качан (о чём я узнал из материалов дела) — бывший мэр Канска.

Если мне дадут реальный срок, я буду отбывать его с чистой совестью и достоинством.

Я буду спокоен, потому что никогда не учил своих друзей плохому, я не был их лидером, мы были на равных и просто дружили. Я никого не оговорил. Мне не стыдно перед людьми, близкими и чужими, которые знают о нашей истории. Пусть кто-то верит не мне, а правоохранительным органам, мне нечего стыдиться. Я никого не собирался взрывать.

Мне очень важно, что меня и мою маму поддерживали чужие люди. Я даже не знал и не думал о том, что поклеенные листовки приведут к таким невероятным последствиям. Что из этого получилось, мы все знаем.

В последний раз на этом суде я хотел бы сказать: я не террорист, я не виновен в 205.3 УК РФ.

И я просто хотел бы доучиться, получить образование и уехать куда-нибудь далеко отсюда, чтобы никого здесь из спецслужб не нервировать и самому не нервничать и стать каким-нибудь фрилансером или ещё кем-нибудь по специальности. Прошу суд дать мне это сделать.

Ваша честь!

Во время судебного процесса я и мои адвокаты доказали, что уголовное дело несостоятельно. Никакой нежелательной иностранной «Открытой России» никогда не существовало. Ничего преступного в моих действиях не было. Дело на меня — это месть в чистом виде за мои взгляды и политическую деятельность. Даже по нормам абсолютно неконституционной, репрессивной статьи 284.1 УК РФ я должен быть оправдан. Следствие не смогло сфабриковать никаких доказательств моей вины. В материалах есть показания продажного пропагандиста с НТВ и заказная «экспертиза» от группы шарлатанов от науки, торгующих совестью и липовыми диссертациями. Вот и всё, что принесло следствие после почти полугода работы и многочасовой слежки. Этого дела бы не было, если бы не стояла политическая команда на мою изоляцию.

У российского общества власти годами отбивают желание следить за политикой, участвовать в политике — то есть в жизни своей страны. Народ осознанно, планомерно погружают в апатию, в тяжёлый летаргический сон. А на тех, кто не согласен засыпать, кто хочет оставаться гражданином, иметь своё мнение, возбуждают уголовные дела, сажают, выдавливают из страны, запугивают. Мечтающие о карьере и премиях люди в погонах уверены, что, подшивая дела, защищают страну, а на деле штопают саван, в который укладывают наше будущее.

Доходит до парадоксального. Недавно у меня состоялся диалог с одним из сотрудников СИЗО. Он был согласен со всем, о чём я говорю: о необходимости сменяемости власти, подотчётности, реальном разделении властей, борьбе с коррупцией. Но при этом считал, что от него ничего не зависит, и лучше бы я не лез в политику. А потом наш разговор перешёл на его жизнь. Он жаловался на зарплату в 32 тысячи рублей в месяц. Это здесь, в Краснодаре, достаточно крупном городе. Из которых ещё постоянно вычитают штрафы и не оплачивают переработки. А его мать трудится нянечкой в детском саду, получая 16 тысяч рублей в месяц.

Граждан за 20 лет отучили от понимания простых вещей, что участие в политике — это гарантия соблюдения их прав. И это нужно не каким-то людям в телевизоре или на митинге, а им самим, потому что:

Свободные выборы — самый эффективный метод борьбы с казнокрадством.

Свобода собраний, митингов — способ для людей объединяться, проявлять солидарность и отстаивать свои интересы.

Свободная пресса — гарантия прозрачности власти, отсутствия коррупции и защита людей от несправедливости.

Люди во власти не хотят, чтобы граждане осознавали: бесправие и нищета — это прямое следствие отсутствия в стране конкуренции, оппозиции, независимых СМИ, профсоюзов. Кто вступится за твои права? Кому вообще важно мнение людей, если выборов нет? Любой депутат или чиновник зависит не от эффективности своей работы, а от преданности начальнику.

Чтобы окончательно отбить у людей желание интересоваться политикой, на несогласных заводят уголовные дела. Хотя несколько тысяч политических заключённых в многомиллионной стране могут показаться несерьёзной цифрой. Какая разница, что говорит этот парень в клетке. Плюс-минус ещё один. «Сейчас быстренько осудим, следователь получит обещанные погоны — и забудем». Можно подумать даже, что государство борется с небольшой группой, маргиналами. Но на самом деле борьба идёт с будущим. Люди, которые сейчас выступают за прогресс, за сменяемость власти, за прекращение военных действий, хотят для нашей страны лучшей доли, достойного будущего. А именно его нас лишают. Чем выше уровень репрессий и больше запретов, тем больший кусок будущего у нас забирают.

Я легко докажу вам свою правоту на примере недавнего прошлого. Давайте мысленно вернёмся на десять лет назад. Тогда многим казалось, что хотя бы экономически россияне могут чувствовать себя комфортно. Десять лет назад многие в России не обращали внимания на нарастающую волну уголовных дел против оппозиционеров, на жестокие разгоны митингов, на увеличивающееся по экспоненте могущество спецслужб, на беспрецедентные фальсификации во время выборов. Разве это могло волновать жителей нефтегазового рая, существующего за счёт ренты? Вы помните этот яркий мир дешёвых авиабилетов к Средиземному морю, иномарок по доступным кредитам, шоппинга в «Икее», мировых премьер в кинотеатре на вашей улице? Вы помните эпоху, когда русские солдаты не умирали на чужбине?

Вам казалось, что этот бескрайний, богатый, наполненный удовольствиями мир незыблем. Вам казалось, что так будет всегда.

Уже тогда мы говорили: наша страна вступила на опасный путь. Мы говорили о том, что несменяемость и бесконтрольность власти ведут не просто к коррупции и разгильдяйству. Мы говорили о том, что авторитаризм — это путь в бездну. К нам домой приходили с обысками. Нас арестовывали. Нам затыкали рот. Но вот беда: история продемонстрировала, насколько мы были правы.

Вы видите, где оказалась наша страна в 2022 году. Вы все понимаете теперь, в какую бездну она летит.

А впереди нас ожидают только новые запреты, ограничения и автозаки. Правда, уже с туалетами[21]. Именно такие инициативы мы слышим от депутатов и чиновников. Так, может, как раз эти инициативы, эти запреты и дубинки нежелательны, если жизнь от них становится только хуже.

Именно об этом я и хотел говорить с трибуны. Только не судебной, а думской. Именно поэтому на меня возбудили уголовку, выдумав историю с «нежелательной» организацией.

Правда сильнее, именно её репрессивный аппарат боится. Именно поэтому я сейчас здесь, отсидев уже больше года в краснодарском СИЗО. И несмотря на это, я верю, что ситуация в нашей стране изменится.

«Открытая Россия» выступала за развитие конкуренции в обществе, политике, экономике. За сильное, но демократическое государство. Чтобы у страны было будущее не для верхушки и силовиков, а для всех, и это будущее было достижимо. Среди нас множество, да просто большинство честных и порядочных людей, которые хотят нашей стране лучшей доли. Хотят жить и работать на то, чтобы Россия была процветающей демократической страной, где власть меняется на выборах, а людям безопасно и комфортно жить. Где в мире нас не боятся, а уважают. И не за то, что мы грозим ядерным оружием и миллионной армией, а за достижения в науке, промышленности и технологиях. И мы можем это. Особенно в тех сферах, куда государство не вмешивается.

Я люблю свою страну и считаю, что она достойна будущего, идти вперёд, а не скатываться в прошлое. И пускай сейчас тех, кто выступает за будущее, топчут и сажают, я знаю, прогресс не остановить, перемены к лучшему неизбежны, и они не за горами. До встречи в нашей новой, желательной и открытой России. Прорвёмся!

«ВОЙНА — САМОЕ БЫСТРОЕ СРЕДСТВО РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЯ»

Последнее слово Алексея Горинова

7 июля 2022 года

Быть человеком — это непростая задача. Сохранять человечность в условиях боевых действий очень тяжело. Но как говорил Сергей Бодров-младший, все значительные сражения происходят внутри нас. Когда ты теряешь в условиях боевых действий своих подчинённых, своих близких по духу товарищей, в твоей душе копится темнота — злость, ненависть, гнев. Эти состояния в чём-то напоминают алкогольное опьянение. В порывах этих омрачений человек может совершать страшные поступки, не осознавая всю губительность своих деяний. Но как помочь пьяному человеку? Неужели нам необходимо поставить ему ещё несколько бутылок с алкогольными напитками? Либо нам необходимо исключить употребление алкоголя, чтобы спустя время организм мог восстановиться, и человек пришёл в трезвое состояние ума и мог задуматься над своими поступками. Но одно дело, когда мы убираем доступ к алкоголю — это лишь первый шаг на пути к улучшению. Второй, наиболее важный шаг — это готовность самого человека, его решительность, волевые качества и тяжелейшая внутренняя работа над самим собой.

Так же и я провёл много времени в своих размышлениях после возвращения с СВО. Я не могу знать ответы на все вопросы, да и я думаю, что это невозможно — знать всё. Но когда мне действительно понадобилась помощь, мне на выручку пришла религия, философия буддизма. Также мне помогают мои близкие друзья, мои близкие люди, а также другие люди, которые не остались в стороне.

Честно сказать, самую главную победу — победу над своим главным противником — своей ненавистью и злостью, гневом и непониманием — я уже одержал, я счастливый человек. Единственное, о чём я сейчас сожалею больше всего, так это о том, как мало хорошего я сделал в своей жизни. О чём я сейчас переживаю, так это о том, как минимизировать гнев и ненависть в сердцах других людей. Как сделать так, чтобы в будущем между Россией и Украиной появилась возможность прийти к миру и пониманию. Разве нам всем не нужно мирное небо над головой? Разве нам нужны провокации и теракты? Я хочу, чтобы мы и наше подрастающее поколение могли без опаски и страха гулять по своей земле.

Но, независимо от решения уважаемого суда, независимо от окружающих обстоятельств, я не перестану любить свою родину, свой народ и уважительно относиться к другим людям. В нашем мире истинно счастлив тот человек, который может жить без ненависти среди переполненных ненавистью людей. Любовь противостоит гневу, жестокости, своекорыстию и равнодушию и влечёт за собой сознательность и внутренний мир. Я благодарю уважаемый суд и всех его участников. Я верю, что даже если справедливость в моей стране для многих потеряла значимость, это не говорит о том, что я должен поступать несправедливо. «В тёмные времена хорошо видно светлых людей», — это цитата Эриха Марии Ремарка. Спасибо за то, что выслушали меня. Я верю, что это будет не последнее слово в моей жизни. Всё будет хорошо.

Граждане судьи! Я был уверен, что после двух десятилетий в российской политике, после всего, что я увидел и пережил, меня уже ничто не сможет удивить. Должен признаться, что я ошибался. Меня всё же удивило, что по степени закрытости и дискриминации стороны защиты мой процесс в 2023 году оставил позади «суды» над советскими диссидентами в 1960-70-е годы. Не говоря уже о запрошенном сроке и лексике про «врага»: это даже не 1970-е — это 1930-е. Для меня как для историка это — повод для рефлексии.

На стадии показаний подсудимого председательствующий напомнил мне, что одним из смягчающих обстоятельств является «раскаяние в содеянном». И хотя весёлого вокруг меня сейчас мало, я не смог сдержать улыбку. В содеянном должны раскаиваться преступники. Я же нахожусь в тюрьме за свои политические взгляды. За выступления против войны в Украине. За многолетнюю борьбу с диктатурой Путина. За содействие принятию персональных международных санкций по «закону Магнитского» против нарушителей прав человека. Я не только не раскаиваюсь ни в чём из этого — я этим горжусь. Горжусь тем, что в политику меня привел Борис Немцов. И хочу надеяться, что ему за меня не стыдно. Подписываюсь под каждым словом из тех, которые я говорил и которые вменяются мне в этом обвинении.

А виню я себя только в одном: что за годы своей политической деятельности не сумел убедить достаточно моих соотечественников и политиков демократических стран в том, какую опасность несёт для России и для мира нынешний режим в Кремле. Сегодня это очевидно всем, но страшной ценой — ценой войны.

В последнем слове обычно просят об оправдательном приговоре. Для человека, не совершавшего преступлений, единственно законным приговором был бы оправдательный. Но я ни о чём не прошу у этого суда. Я знаю свой приговор. Я знал его ещё год назад, когда увидел в зеркале бегущих за моей машиной людей в чёрной форме и чёрных масках. Такая сейчас в России цена за немолчание.

Но я знаю и то, что настанет день, когда мрак над нашей страной рассеется. Когда чёрное назовут чёрным, а белое — белым; когда на официальном уровне будет признано, что дважды два — это всё-таки четыре; когда войну назовут войной, а узурпатора — узурпатором; и когда преступниками признают тех, кто разжигал и развязывал эту войну, а не тех, кто пытался её остановить. Этот день настанет так же неизбежно, как весна приходит на смену даже самой морозной зиме. И тогда наше общество откроет глаза и ужаснётся тому, какие страшные преступления совершались от его имени. С этого осознания, с этого осмысления начнется долгий, трудный, но такой важный для всех нас путь выздоровления и восстановления России, её возвращения в сообщество цивилизованных стран.

Даже сегодня, даже в окружающей нас темноте, даже сидя в этой клетке, я люблю свою страну и верю в наших людей. Я верю, что мы сможем пройти этот путь. Открытое письмо Владимира Кара-Мурзы после вынесения приговора

В одном из моих любимых новогодних фильмов — «О чём ещё говорят мужчины» — есть сцена, где герой попадает на собственные поминки и, прячась под столом, слушает прочувственные речи в свой адрес. Все последние дни — после запроса прокурора, а теперь после приговора Мосгорсуда — я ощущаю себя этим героем из фильма, читая поток ваших писем с такими тёплыми, душевными, но как будто прощальными словами.

Друзья, спасибо вам за теплоту, за солидарность и поддержку — но не спешите со мной прощаться. В нашей стране реальность имеет обыкновение отличаться от того, что написано в формальных бумажках. Очень люблю историю, которую рассказывал директор Музея кино Наум Клейман о ссылке своей семьи в Сибирь в конце правления Сталина. Когда переселенцев вывели из теплушек на снег и комендант стал зачитывать приговор, одна женщина вдруг начала громко смеяться. Все подумали, что она сошла с ума. А когда комендант уехал, она подошла к ним и сказала: «Что вы плачете? Вот если бы он сказал „сосланы пожизненно“, я бы плакала вместе с вами. А он сказал: „сосланы навечно“. Они думают, что они хозяева вечности. Вот увидите: эта вечность скоро кончится».

Не сомневаюсь: впереди у всех нас ещё много работы.

А пока хочу сказать огромное спасибо всем, кто поддерживал меня весь этот год и особенно — последний месяц. Друзьям, родным, соратникам, хорошим неравнодушным людям — знакомым и незнакомым. Отдельное спасибо моим адвокатам Марии Эйсмонт, Вадиму Прохорову и Ольге Михайловой; моим свидетелям на «суде» Григорию Явлинскому, Дмитрию Муратову, Александру Подрабинеку и Олегу Орлову; моим поручителям — Наталии Солженицыной, Натану Щаранскому, Павлу Литвинову, Борису Акунину, Андрею Макаревичу, Юрию Шевчуку, Алексею Венедиктову и многим другим; всем, кто приходит поддержать меня к закрытым дверям Мосгорсуда. Спасибо всем друзьям и коллегам, кто поднимал голос на международном уровне — и в мою защиту, и в защиту всех политзаключённых России. Это очень важно.

Самая большая благодарность за поддержку — моей семье. Бабушке, маме, тёще и тестю. (Бабушке было четыре года, когда арестовали и расстреляли по 58-й статье её отца; её муж — мой дед — по той же 58-й сидел в ГУЛАГе; а недавно я поздравил её с 90-летием письмом из тюрьмы. Жизнь человека как отражение эпохи.) Хочу, чтобы мои дети — Екатерина, Софья и Даниил — знали, что я люблю их больше всего на свете. И хочу верить, что каждый из них — на своём уровне и для своего возраста — понимает, почему я не мог иначе.

Не хватит никаких слов, чтобы выразить мою благодарность моей жене, соратнице и лучшему другу — Евгении. Мы вместе больше двадцати лет — и я знаю, что не смог бы пройти весь этот путь без твоей поддержки. И понимаю, почему спустя два столетия жён декабристов вспоминают едва ли не чаще их самих.

Я люблю тебя. Всё будет хорошо. Мы обязательно увидимся.

Мое уголовное дело — политическое. Поэтому подсудимой я себя не чувствую. Я политик, женщина, которую преследуют оппоненты-мужчины. Их имена: Путин и Хабиров.

Политик — это тоже профессия. Поэтому признавать вину для меня — это всё равно что учительнице признать вину в том, что она — учительница, а врачу, что она — врач.

В политике я не одна. Как я сказала, есть оппоненты. Поэтому, чтобы сделать суждение о моей деятельности, важно знать контекст. И он вот какой.

Именно при Хабирове в Башкортостане стали нападать на гражданских активистов и защитников природы, региональную общественную организацию «Башкорт» признали экстремистской, посадили политика Дильмухаметова, председателя профсоюза медработников Орлова, адвоката Войцеха, арестовали депутата Чувилина. В Башкирии стало небезопасно жить всем, так как силовые методы борьбы Хабиров применил и к женщинам, которые выражают свою гражданскую позицию.

Сравните наши действия: петиции, огласка, жалобы, участие в мирных митингах и публичных слушаниях. А в ответ: слежка, обыски, похищения, аресты, тюрьма, силой выводят с публичных слушаний, краской обливают машину, подают миллионные иски для компенсации зарплат полицейских за работу на наших митингах.

При этом сам Хабиров то и дело пытается продать башкирские памятники природы олигархам, закрывает больницы и не доплачивает врачам, жульничает на госзакупках и заставляет жителей республики переплачивать за ЖКХ. Когда-то наш регион конкурировал с Татарстаном. Сейчас результат на табло: бедных в Башкортостане в два раза больше, чем в соседней республике.

Когда я готовилась к последнему слову, то прочитала последние слова десятерых человек. Вот их имена: Евгений Ройзман, Владимир Кара-Мурза, Дмитрий Иванов, Алексей Горинов, Андрей Пивоваров, Иван Сафронов, Владимир Воронцов, Юрий Жданов, Илья Яшин и, конечно, Алексей Навальный.

Это все сильные и умные мужчины, которых Путин успел осудить за те полтора года, что я нахожусь в заключении. Но Путин не пощадил и женщин: 6 лет колонии дали журналистке Пономаренко, ждёт суда художница Скочиленко, преследуют театральных деятелей Беркович и Петрийчук, несколько лет судили художницу Цветкову, нейтрализовали политика Галямину. И сколько ещё имен талантливых и смелых женщин, которых посадили за свою позицию, остаются неизвестными.

И после всего этого бывший премьер-министр Дмитрий Медведев сидит на юридическом форуме и смеётся над тем, что в правительстве России женщин меньше 25 процентов, в отличие от правительства Египта. Значит ли это, что женщинам в нашей стране нет места в политике? Или доступ в эту профессию зависит от политических взглядов? Не является ли это дискриминацией? И к нашему стеклянному потолку мужчины во власти решили добавить ещё и решётки на окнах?

Нарушение моих политических прав и прав моих сограждан носит последовательный характер. Это говорит о том, что Путин уже давно хочет искоренить любое инакомыслие и создать враждебную обстановку между людьми и правительством с единственной целью — удержать власть в 2024 году. Но Путин — это коррупция, низкие зарплаты и пенсии, падающая экономика и растущие цены. Путин — это война! И это уже коснулось каждого!

Ответьте на вопрос: живёте ли вы сейчас лучше, чем жили десять лет назад? Легче ли вам ходить в магазины, чем десять лет назад? Чувствуете ли вы себя более безопасно, чем десять лет назад? Если ваш ответ «нет» — действуйте! И вы сможете изменить жизнь к лучшему.

Ваша честь! Для меня вы — не только судья, но и мой избиратель. Во время процесса я рассказала вам о своих успехах. Поддержите меня как политика, как женщину, и я сделаю всё возможное, чтобы избавить вас от незаконного давления исполнительной власти. Я продолжу бороться с коррупцией и беззаконием в нашей республике.

Ваша честь! Вы не только судья и избиратель, но и, как показал процесс, человек со своей позицией. Если вы посадите меня на 12 лет, то я уже не успею родить ребёнка. Дайте мне шанс стать мамой.

Ваша честь! Многоуважаемый суд!

Моё уголовное дело такое странное и смешное, что оно было возбуждено аккурат 1 апреля. Моё дело такое странное и смешное, что иногда мне кажется: вот я зайду в зал на новое судебное заседание, и с неба внезапно посыплются конфетти, и все встанут и закричат: «Разыграли! Разыграли!». Моё дело такое странное и смешное, что когда я рассказываю о нем, сотрудники СИЗО-5 широко открывают глаза и восклицают: «Неужели за это теперь у нас сажают?». Моё дело такое, что даже сторонники СВО, которых я встречала, не считают, что я заслуживаю тюремного срока за своё деяние.

Моё дело такое, что мой следователь уволился, не дождавшись его закрытия. В личной беседе с моим адвокатом он сказал: «Я пришёл в следственный комитет не для того, чтобы заниматься такими делами, как у Саши Скочиленко».

И он бросил моё дело, которое сулило ему блестящий карьерный рост и уже принесло звёздочку на погоны. Он бросил следственный комитет и пошёл работать в магазин «Военторг». Я безмерно уважаю его поступок и считаю, что мы с ним похожи — мы оба поступили по совести.

Сама статья 207.3 УК в корне своём дискриминационна, ведь она карает только определённый круг людей — тех, кто не служит в государственных органах. Только вдумайтесь: информация, распространенная мной, получила такое широкое распространение лишь благодаря моим следователям. И эта информация для них, в отличие от меня, и была заведомо ложной. Они распространили эту информацию среди своего следственного отдела, среди прокуратуры, среди судебных органов, оскорбили этой информацией шесть военных комиссаров и создали такой повод для широкого общественного резонанса, что об этой информации узнали далеко за пределами России. Если бы меня не арестовали, об этой информации узнала бы одна бабушка, кассир и охранник магазина «Перекресток».

И на двоих из этих троих, как следует из материалов уголовного дела, эта информация не произвела ровным счетом никакого впечатления. Скажите, разве следователи распространяют наркотики среди своего отдела, чтобы доказать, что человек виновен по 228 УК? Таких сотрудников самих судили бы по той же статье. Так почему же по 207.3 УК не судят ни моих следователей, ни моего гособвинителя, а судят только меня?

Если эти пять бумажек действительно так опасны, как заявляет государственный обвинитель, то зачем вообще был затеян этот суд? Чтобы мы десятки раз обсосали и обсмаковали эти пять тезисов? Даже государственный обвинитель их произнёс и не покраснел. Давайте ещё мы устроим апелляцию, кассацию, чтобы ещё поговорить о Путине и о телевизоре… ну, не договорили мы ещё! Можно ещё дальше во все инстанции это рассылать и ещё говорить, говорить, говорить — может, даже многие годы. Ну вот, мы произнесли сотни раз эти пять текстов, и что произошло? Земля разверзлась? Настала революция в стране? Солдаты начали брататься на фронтах? Закончилась война? Нет. Ничего подобного не произошло. Так в чем же проблема?

Государственный обвинитель не раз упоминал, что эти пять бумажек исключительно опасны для нашего государства и общества. Но какой же слабой верой наш прокурор обладает в наше государство и общество, если считает, что наша государственность и общественная безопасность могут развалиться от пяти маленьких бумажек? Какой ущерб, кому я нанесла, кто потерпел от моего поступка? Об этом государственный обвинитель не обмолвился ни словом. На человека, который поднимает военный мятеж в нашей стране, который нанес огромный ущерб, уголовное дело возбуждают и тут же закрывают — через день. Так почему же я полтора года нахожусь в СИЗО вместе с ворами, убийцами, насильниками, совратителями несовершеннолетних? Неужели мой скромный поступок хоть на сотую долю процента сопоставим с означенными преступлениями?

Ваша честь, каждый судебный приговор — это послание, это своеобразный месседж для общества. Вы можете оценивать эту информацию иначе, чем мои адвокаты, иначе, чем я. Но вы согласитесь с тем, что у меня есть свои моральные ориентиры, и я не отступила от них ни на йоту. Вы наверняка согласились с тем, что я проявила храбрость, несгибаемость характера, бесстрашие.

На языке следователей посадить человека в СИЗО означает «взять в плен».

Так вот, я не сдалась под угрозой плена, давления, травли, 8-летнего запроса прокуратуры. Я не лицемерила, я не врала, я была честна перед собой и перед судом. И если вы вынесете обвинительный приговор, то какой месседж вы пошлёте нашим согражданам? Что нужно сдаваться под угрозой плена? Что нужно врать, лицемерить, менять свои убеждения, если на тебя чуть-чуть надавили? Что не нужно жалеть наших солдат? Что нельзя желать мирного неба над головой? Неужели именно это вы хотите сказать нашим согражданам во времена депрессии, нестабильности, кризиса и стресса?

Моё дело очень широко освещается в России и за рубежом. О нём делаются видеосюжеты, снимаются документальные фильмы, о нём пишутся даже книги. И какое бы решение вы ни выбрали, вы войдёте в историю. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который меня посадил. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который меня оправдал. Возможно, вы войдёте в историю как человек, который принял нейтральное решение — дал мне условный срок с учётом отсиженного или штраф. Всё в ваших руках. Но помните: все знают, все видят, что вы не судите террористку. Вы не судите экстремистку. Вы не судите даже политическую активистку. Вы судите музыкантшу, художницу, пацифистку. Да, я — пацифистка. Пацифисты существовали всегда. Это особый склад людей, которые считают жизнь наивысшей ценностью из всех возможных. Пацифисты считают, что любой, даже самый страшный конфликт можно решить миром. Я боюсь убить даже паука, мне страшно представить, что можно лишить кого-то жизни. Такой уж я выросла, такой воспитала меня моя мама. Войны заканчиваются не благодаря воинам. Они заканчиваются по инициативе пацифистов. И когда вы сажаете пацифистов в тюрьму, вы всё больше отдаляете желанный день мира.

Да, я пацифистка. Я считаю, что жизнь священна. О да, жизнь! Если отбросить всю мишуру этого мира типа машин, квартир, богатства, власти, успеха, социальных связей, социальных сетей, — в сухом остатке есть только она. О да, жизнь! Она невероятна. Она удивительна. Она уникальна. Она настырна, она сильна. Она зародилась на Земле, и пока ещё в далеком космосе мы не нашли её аналогов. Она пробивается сквозь асфальт, она разрушает камни, она из крохотного росточка превратится в исполинский баобаб, из микроскопической клетки — в гигантского кита. Она населяет вершины, прячется в Марианской впадине, она неистребимой силой простирается от арктических льдов до знойных пустынь.

Самой совершенной её формой является человек. Человек — очень разумная форма жизни. Это жизнь, которая может осознать сама себя. Жизнь, которая может осознать собственную смертность. Но чаще всего мы не помним об этом и живём так, будто мы будем жить вечно. Но это не так. Жизнь человека скоротечна. Жизнь человека ничтожно мала. И всё, что мы можем, — это только продлить краткий миг блаженства. Все живущие хотят жить. Даже на шеях у висельников находят царапины от их ногтей. Это значит, что в самый последний момент они цеплялись за жизнь. Они безумно, они очень сильно хотели жить.

Спросите, спросите у человека, которому только что вырезали раковую опухоль, что такое жизнь и насколько она ценна. Вот почему ученые и медики всего мира бьются над тем, чтобы увеличить продолжительность жизни человека и найти лекарства от смертельных болезней. Вот поэтому я всё не могла взять себе в толк: зачем боевые действия? Боевые действия укорачивают жизни. Боевые действия — это смерть. Мы пережили эпидемию коронавируса. Мы потеряли в ней своих дорогих пожилых близких — наших любимых бабушек, дедушек, ветеранов, наставников, учителей. Было горе, была боль. Был траур. И только-только мы стали вставать на ноги, стали оправляться от этих потерь, по чуть-чуть начали жить… Как вдруг боевые действия. Но только теперь мы теряем людей молодых. И опять боль, опять траур, опять горе. Поэтому я всё никак не могла взять себе в толк: зачем боевые действия?

Называйте это как хотите — я ошибалась, я заблуждалась, мне запудрили мозги… При любом раскладе я выйду отсюда и скажу: и всё-таки она вертится! И да, я не считаю, что к той или иной правде нужно законодательно принуждать. У государственного обвинителя своя правда. Если вы заметили, в своей обвинительной речи он никак не обосновал, никак не аргументировал, почему официальные государственные источники являются истиной в последней инстанции. Нет, никак не обосновал. Никак он не обосновал и то, почему, проанализировав разнообразные источники, я должна была прийти к выводу, что именно и только в официальных источниках печатается правда. А я объясню, почему. Вера не требует обоснований. Да, он в это верит. Он считает именно это правдой. Это его право. Он верит в то, что существуют так называемые «натовские прихлебатели». И в то, что не существует независимых СМИ, а все они финансируются из-за рубежа, и их цели — клевета и развал России. Пусть он верит в это, это его право. Но огромная разница между ним и мной заключается в том, что я бы никогда не посадила его в тюрьму за это. Тем более на 8 лет.

Я искренне сожалею, если я кого-то обидела своим поступком. Я правда этого не хотела. Заключение в СИЗО дало мне понять, что в мире существует очень много людей со своими уникальными, индивидуальными правдами. Их не переспоришь, их не переубедишь. То же самое касается и отношения к СВО. И это ведь огромная трагедия, что не все мы разделяем одну правду, а иные люди грызутся за неё, точно собаки за кость. Это порождает огромный раскол в обществе, разделяет семьи, ссорит любимых, коллег, друзей, повышает уровень агрессии, умножает вражду, ненависть на Земле. И всё больше отдаляет нас от этого сокровенного, от этого желанного дня мира.

Я не погрешу против истины, если скажу, что каждый, абсолютно каждый человек в этом зале желает только одного — мира. И если найдётся хоть кто-то, кто желает противоположного, то пусть он первым бросит в меня камень.

Зачем воевать, если мы — это всё, что есть друг у друга в этом страшном мире, полном катастроф, испытаний и слёз? Нет, никакая власть, никакое богатство, пусть даже всей Вселенной, не выкупят вашего ближнего из плена у смерти. Нет. Ни деньги, ни богатство, ни власть, ни успех, ни машины, ни квартиры, ни территории, ни дворцы, ни нефтяные скважины, ни электростанции, ни энергия атома, — ничего из этого! Только мы. Мы — это всё, что есть друг у друга.

И у меня есть дорогие, сокровенные моему сердцу, люди. Раз за разом они приходят в этот зал, они ждут, они верят. Они молятся о том, чтобы я вышла из этих дверей живая, здоровая, свободная, и как можно скорее. Меня дома ждёт пожилая мама, родная сестра, любимые очаровательные племяшки, любящая женщина, которой поставили страшный диагноз — рак. Я не знаю ни одного человека в этом зале, который бы взаправду хотел, чтобы меня посадили. Ну, кроме государственного обвинителя разве что.

Впрочем, мне кажется, что и сам государственный обвинитель в глубине души этого не хочет. Мне кажется, он пришёл в прокуратуру, чтобы сажать реальных злодеев — убийц, насильников, совратителей несовершеннолетних. Думаю, в свободное от нашего процесса время он именно этим и занимается. Спасибо ему за это. Но залог продвижения по этой карьерной лестнице заключается в том, что нужно посадить тех, кого надо посадить. Давайте хотя бы под занавес процесса не будем делать вид, что это не так. Но я вас не виню. Я знаю, что вы заботитесь о своём благосостоянии, о своём статусе, о своём месте в обществе. О том, чтобы не потерять это место. О том, чтобы, не дай бог, не оказаться на моем месте. Вы заботитесь о благе своей семьи. О том, чтобы у них был хлеб на столе, крыша над головой. Вы, возможно, заботитесь о будущем своих будущих детей. О том, чтобы дать им достойное образование, квалифицированную медицинскую помощь. Но что вы будете рассказывать этим детям? О том, что однажды посадили в тюрьму тяжело больную всеми любимую художницу за пять жалких бумажек? Нет, несомненно, вы будете рассказывать им о других кейсах. Я думаю, вы утешаете себя тем, что делаете свою работу, и у вас нет выбора поступить иначе. Но что вы будете делать тогда, когда маятник качнется в другую сторону?

Ведь это закон истории, такой же абсолютный и фундаментальный, как закон всемирного тяготения: консерваторы сменяют либералов, либералы — консерваторов. После естественной смерти одного лидера к власти приходит другой, с совершенно иным курсом. В такой момент последние становятся первыми, а первые — последними.

Знаете, это прозвучит очень странно, но я вам сочувствую.

Несмотря на то, что это я нахожусь в клетке, но, возможно, я во многом свободнее, чем вы. Я могу делать, что хочу, я могу говорить что хочу, могу уволиться с работы, если меня заставляют делать то, чего я не хочу. Я могу организовывать свой свободный график работы и отдыха, проводить со своими любимыми и близкими столько времени, сколько я захочу. Я могу одеваться как хочу. Я могу любить, кого хочу. У меня нет врагов, я не боюсь остаться нищей, не боюсь потерять крышу над головой.

Я не боюсь показаться странной, уязвимой, слабой, смешной. Я не боюсь быть непохожей на других. Возможно, именно поэтому моё государство так сильно боится меня и мне подобных, раз держит меня в клетке, словно опаснейшего зверя.

Но человек человеку не волк. Просто злиться друг на друга из-за разности позиций легко, а вот любить друг друга, понимать, принимать, выслушивать и приходить к компромиссам — ой как непросто. Так невыносимо трудно, что порой это кажется просто невозможным — в такие моменты насилие, давление, запугивание ощущается как единственный выход. Но это не так! Необходимо учиться любить друг друга, поступать друг с другом милосердно, прощать, садиться за стол переговоров, мириться друг с другом, приходить к компромиссам — это единственный способ выкарабкаться из того кризиса морали, в котором мы оказались.

Ваша честь! Вам дана уникальная возможность показать своим приговором пример нашему обществу. И я говорю даже не о том, чтобы сказать мировой общественности — эй, привет, у нас нет репрессий, мы не сажаем за пять колосков! У нас не тоталитарное, не авторитарное государство, мы ценим, что у людей есть своё мнение, что они могут доверять тем источникам, которым хотят, что у нас есть свобода слова. Я говорю даже не об этом. Я говорю больше о том, что вы можете показать пример того, как решать конфликты при помощи слова, милосердия, сочувствия, сострадания, а не при помощи принуждения к так называемой правде посредством уголовного срока.

В нашем процессе было много непривычного. В зале присутствовали не только мама и бабушка, как это бывает на рядовых процессах. В зале присутствовала огромная толпа, которая оставалась за дверями, приходили назойливые журналисты. И, наверное, они могли разозлить вас своим непослушанием или нарушением регламента. Пожалуйста, отнеситесь к ним снисходительно. Мы только недавно совсем заинтересовались тем, как работает наше государство и общество. Мы недавно заинтересовались тем, как работает избирательная система, как работает местное самоуправление. Мы вообще не интересовались этим всем. И теперь люди пришли в суд — разобраться, как работает судебная и пенитенциарная система. Это огромный шаг вперёд для нашего общества, для развития его самосознания, для понижения уровня преступности. Отнеситесь к ним снисходительно! Они в этом смысле, простите меня, немного дикари, они как малые дети — не знают, как вести себя на суде, в первый день вообще не знали, как обращаться к судье, что не надо, например, смеяться или шушукаться — или даже хлопать, как в театре. Пожалуйста, не злитесь на них, и не срывайтесь на мне из-за них.

Также в нашем процессе было необычно то, что доказательства со стороны защиты проходили не в два дня, как это обычно бывает, а в 22 дня. Моя защита защищала меня очень активно. Они перебивали участников процесса, они спорили, они высказывали возражения на действия председательствующего и, по вашему мнению, нарушали регламент. Не злитесь на них. Они просто делали всё возможное, чтобы меня защитить и выступить в моих интересах. Не срывайтесь на мне из-за них, я не несу ответственности за их действия. Не срывайтесь на мне из-за них. Я убеждена, что вы выше и мудрее этого. Да, я понимаю, это ваша работа. Это рядовое дело, безумное количество трудовых часов, полное бумажной волокиты. И, возможно, в этой рутине замыливается и забывается истинное. А истина заключается в том, что вам дана великая власть вершить человеческие судьбы. В данном случае вопрос моей судьбы, моей жизни, моего здоровья, моей свободы и счастья моих близких.

Я искренне верю, что вы распорядитесь этой властью мудро.

Илья Воронов

ГОСПОДЬ МОЙ ИНОАГЕНТ

Технический директор

Владимир Харитонов

ISBN 978-1-998265-62-6